Аналоговая Обработка

Найт Дэймон

Рассказы

 

 

Большой лепешечный бум

Длинный сверкающий автомобиль, сопровождаемый воем турбин и облаком летучей пыли, подкатил к придорожному ларьку с вывеской «КОРЗИНЫ. ДИКОВИНЫ». Поодаль еще одна вывеска на соседнем аляповатом домишке со стеклянной верандой гласила: «ЗАКУСОЧНАЯ СКВАЙРА КРОУФОРДА. ОТВЕДАЙТЕ НАШИХ ПОНЧИКОВ». За домом виднелся выгон с амбаром и силосной башней в стороне от дороги.

Двое пришельцев, с жесткой кожей лиловатого оттенка, мирно сидели в машине и шарили маленькими желтыми глазками по вывескам. Облаченные в серые твидовые костюмы, их тела, в общем-то, напоминали человеческие. Правда, нижняя часть лица у каждого скрывалась под оранжевым шарфом.

Марта Кроуфорд торопливо выскочила из дома и зашла в ларек, вытирая руки о передник. За ней, дожевывая кукурузные хлопья, последовал и Льюэллин Кроуфорд, ее супруг.

— Слушаю вас, сэр… мэм? — нервно спросила Марта. Она обернулась к Льюэллину за поддержкой, и тот ободряюще похлопал ее по плечу. Живых пришельцев они видели впервые.

Заметив появившихся за прилавком Кроуфордов, один из инопланетян неспешно выбрался из машины. Он или, скорее, оно дымило сигарой, торчавшей из щели в оранжевом шарфе.

— Доброе утро? — нервно проговорила миссис Кроуфорд. — Что угодно? Корзины? Диковины?

Пришелец важно моргнул желтыми глазками. В остальном лицо его ничуть не изменилось. Рот и подбородок, если таковые вообще имелись, закрывал шарф. Ходили слухи, что у пришельцев нет никаких подбородков — вероятно, там скрывалось нечто столь мерзкое и уродливое, что ни один нормальный человек и взглянуть бы на это не смог. Люди прозвали инопланетян «гурками», так как те прибыли невесть из какой дыры под названием Дзета Геркулеса.

Гурк оглядел развешанные над прилавком корзины, поизучал разные безделушки — и снова задымил сигарой. Затем несколько глуховатым, но все же достаточно внятным голосом поинтересовался:

— Что это? — И ткнул жесткой трехпалой ручонкой куда-то вниз.

— Что? Индейская котомка? — заискивающе пропищала Марта Кроуфорд. — Или берестяной календарик?

— Да нет, вон там, — сказал гурк, снова указывая вниз. На сей раз, перегнувшись через прилавок, Кроуфордам удалось выяснить, что пришелец воззрился на некую округлую сероватую блямбу, лежащую на земле.

— Это? — недоверчиво переспросил Льюэллин.

— Это.

Льюэллин Кроуфорд залился краской.

— Так… это ж просто коровья лепешка. Корова тут с фермы вчера отбилась — ну и плюхнула — а я, понимаешь, проморгал.

— Сколько стоит?

Кроуфорды недоуменно уставились на гостя.

— Что сколько стоит? — с ошалелым видом спросил Льюэллин.

— Сколько стоит коровья лепешка? — прорычал из-под шарфа пришелец.

Кроуфорды переглянулись.

— Слыханное ли дело… — вполголоса начала было Марта, но супруг сурово шикнул на нее. Затем, внушительно откашлявшись, взял инициативу в свои руки.

— Как насчет десяти це… э-э, не хотелось бы, понимаешь, запрашивать лишнего… как насчет четверти доллара?

Пришелец достал пухлый кошелек, положил четвертак на прилавок и что-то буркнул своему оставшемуся в автомобиле спутнику.

Второй пришелец вылез из машины с круглой фарфоровой коробочкой и совком с золоченой ручкой. С помощью совка он или, скорее, оно аккуратно подцепило коровью лепешку и поместило ее в коробочку.

После чего оба пришельца забрались в машину и укатили под вой турбин, оставив после себя густое облако пыли. Кроуфорды проводили их ошалелыми взглядами, а затем дружно посмотрели на прилавок, где лежал сияющий четвертак. Льюэллин взял монетку и подбросил на ладони.

— Скажи пожалуйста! — ухмыльнулся он.

Всю неделю дороги буквально ломились от пришельцев в длинных сверкающих автомобилях. Они сновали повсюду, разглядывали все подряд — и то и дело расплачивались сияющими новенькими монетками и хрустящими банкнотами.

В народе поговаривали, что зря, дескать, правительство пускает на планету всех без разбору, но инопланетяне порядком оживили торговлю и не доставляли особых хлопот. Некоторые из гостей объявили себя туристами, а другие утверждали, что проходят производственную практику по социологии.

Льюэллин Кроуфорд сходил на примыкающий к дому выгон и выбрал там четыре отборных коровьих лепешки, после чего разместил их у себя в ларьке. Когда подкатил очередной гурк, Льюэллин сразу предложил новый товар и выручил по доллару за штуку.

— Да зачем им лепешки? — взвыла Марта.

— А тебе не все равно? — резонно спросил супруг. — Им нужны — а у нас есть. Если Эд Лейси опять позвонит насчет просроченной закладной, скажи ему, чтоб не беспокоился! — Он очистил прилавок и любовно разместил там новый товар. Для начала цену решили поднять до двух, а затем и до пяти долларов.

На следующий день над ларьком уже сияла новая вывеска: «КОРОВЬИ ЛЕПЕШКИ».

Как-то осенним вечером два года спустя Льюэллин Кроуфорд вошел в гостиную, швырнул в угол шляпу и тяжело плюхнулся в кресло. Поверх очков он принялся разглядывать красовавшуюся на каминной доске большую округлую блямбу, со вкусом раскрашенную концентрическими голубыми, оранжевыми и желтыми кольцами. Блямба эта с первого взгляда вполне могла показаться настоящей лепешкой класса «Трофи», музейным экспонатом, оформленным на планете гурков; но на самом деле, подобно многим своим тонко чувствующим современницам, миссис Кроуфорд самолично раскрасила и установила этот шедевр.

— Что случилось, Лью? — спросила она, предчувствуя недоброе. Несмотря на новую прическу и модное нью-йоркское платье, выглядела она озабоченной и осунувшейся.

— Случилось! — проворчал Льюэллин. — Этот старый хрыч Томас просто форменная скотина — и больше ничего! Четыреста долларов за голову! Уже и коровы, понимаешь, по сходной цене не купить.

— А может, и ничего, Лью, — ведь у нас уже семь стад — может и…

— Нужно больше, Марта, если мы хотим удовлетворить спрос! — воскликнул Льюэллин, выпрямляясь в кресле. — Черт возьми, прикинь сама! Королевские лепешки подскочили до пятнадцати долларов — да и то на всех не хватает… А как тебе полторы тысячи за императорскую — если, понятное дело, пофартит?

— Вот забавно — раньше-то мы и ведать не ведали, что бывает столько всяких лепешек, — сонно пробормотала Марта. — А императорские — это такие… с двойным завитком?

Льюэллин хмыкнул и взял со столика журнал.

— Слушай, Лью, а нельзя ли ее как-нибудь…

Глаза Льюэллина снисходительно просияли.

— Подделать? — закончил он. — Дудки — уже пробовали. Я тут как раз вчера читал. — Он показал ей обложку последнего номера «Американского торговца лепешками», а затем принялся листать глянцевые страницы. — «Лепешкограммы», — начал он зачитывать заголовки. — «В заботе о ваших лепешках». «Молочное производство — выгодная побочная отрасль». Нет, не то. Ага, вот она. «Афера с фальшивыми лепешками». Послушай-ка! Здесь пишут, что один ловкач из Амарильо раздобыл где-то императорскую и сделал с нее гипсовый слепок. Дальше он взял пару бросовых лепешек и обработал их этим слепком. Получилось так здорово — пишут, просто не отличить. А гурки покупать не стали. Они усекли, что к чему.

Он бросил журнал на столик, затем повернулся и глянул в заднее окно в сторону сараев.

— Безмозглый щенок опять расселся там на дворе. Какого черта он не работает? — Льюэллин встал, отдернул жалюзи и заорал в окно? — Эй, ты! Дельберт! Дельберт! — Тишина. — Глухой вдобавок, — пробормотал Льюэллин.

— Пойду скажу ему, что тебе нужно… — начала Марта, снимая передник.

— Ладно-ладно — сам схожу. Вот черт — только и забот у меня, что следить за ним. — Льюэллин вышел из кухонной двери и направился через двор к тележке, на которой, размеренно жуя яблоко, рассиживался долговязый мальчуган.

— Дельберт! — с жаром воскликнул Льюэллин.

— A-а… здравствуйте, мистер Кроуфорд, — с беззубой ухмылкой отозвался мальчуган. Он в последний раз куснул яблоко и отшвырнул огрызок. Льюэллин проследил за полетом снаряда. Из-за недостающих передних зубов яблочные огрызки Дельберта всякий раз поражали своей неповторимостью.

— Почему не везешь лепешки к ларьку? — грозно вопросил Льюэллин. — Я тебе, Дельберт, понимаешь, плачу не за то, чтоб ты рассиживался на пустой тележке.

— Я утром отвозил, — ответил мальчуган. — А потом Фрэнк велел забирать.

— Что-что он велел?

— Ну да, — кивнул Дельберт, — он говорит — всего две и продал. Сами спросите — узнаете.

— Спрошу, не беспокойся, — проворчал Льюэллин. Круто развернувшись, он зашагал через двор.

А там, у лепешечного ларька, рядом с обшарпанным пикапом был припаркован длинный автомобиль. Пока Льюэллин шел к лавке, пришелец уже успел отовариться и укатить.

Теперь у ларька оставался всего один покупатель — заросший густыми бакенбардами фермер в клетчатой рубахе. Тут же, непринужденно облокотившись о прилавок, стоял Фрэнк, продавец. Полки у него за спиной ломились от лепешек.

— Доброе утро, Роджер, — с наигранной любезностью поздоровался Льюэллин. — Как жена? Как детишки? Ну что, самое время обзавестись лепешкой?

— Ох, не знаю, — отозвался мужчина с бакенбардами, потирая подбородок. — Жена положила глаз вон на ту, — он указал на крупную нарядную лепешку на средней полке, — только с такими ценами…

— Поверь, Роджер, лучше и не придумаешь. Это же, понимаешь, выгодное вложение капитала, — с жаром заверил Льюэллин. — Фрэнк, а последний гурк что купил?

— Ничего, — ответил Фрэнк. Из радиоприемника в его нагрудном кармане непрерывно гудела музыка. — Сфотографировали ларек и уехали.

Тут сзади с воем турбин подкатил длинный сверкающий автомобиль. Льюэллин обернулся. Все трое сидящих в машине пришельцев носили красные фетровые шляпы с множеством забавных пуговиц и держали в руках флажки Йельского университета. Их серые твидовые костюмы были густо усеяны конфетти.

Один гурк вылез из машины и подошел к ларьку, важно пуская клубы сигарного дыма из дырки в оранжевом шарфе.

— Слушаю, сэр? — тут же обратился к нему Льюэллин, сцепив руки перед грудью и слегка подавшись вперед. — Самое время купить чудную лепешечку, не правда ли?

Пришелец оглядел серые блямбы по другую сторону прилавка. Затем он или, скорее, оно моргнуло желтыми глазками и издало странное бульканье. Вскоре до Льюэллина дошло, что инопланетянин смеется.

— Что смешного? — поинтересовался торговец, улыбка сползла с его физиономии.

— Ничего, — ответил пришелец. — Я смеюсь от радости. Завтра мы отправляемся домой — производственная практика закончена. Можно фотографию на память? — Он поднял зажатый в пурпурной клешне небольшой аппаратик с линзами.

— Ну, пожалуй… — неуверенно пробормотал Льюэллин. — Значит, говорите, домой отправляетесь? В смысле — все-все? А когда вернетесь?

— Мы не вернемся, — ответил пришелец. Он или, скорее, оно щелкнуло кнопочкой фотоаппарата, затем извлекло фотографию и внимательно ее поизучало — и, наконец, с фырканьем спрятало карточку. — Большое спасибо за чрезвычайно занимательный опыт. Всего хорошего. — Пришелец отошел от прилавка и забрался в машину. Подняв густое облако пыли, автомобиль умчался.

— И так все утро, — пожаловался Фрэнк. — Ничего не покупают — только фотографируют.

По спине Льюэллина пробежали мурашки.

— Как думаешь, он это серьезно — насчет отъезда?

— По радио тоже так передали, — ответил Фрэнк. — И Эд Кун был тут рано утром проездом из Хортонвилля. Сказал, еще с позавчера ни лепешки не продал.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Льюэллин. — Не могут же они все так просто съехать… — Руки у него затряслись, и он поспешно сунул их в карманы. — Слушай-ка, Роджер, — обратился он к мужчине с бакенбардами, — а вообще-то — сколько бы ты выложил за ту лепешку?

— Ну-у…

— Учти, это десятидолларовая лепешка, — придвигаясь к нему поближе, предупредил Льюэллин. Голос его приобрел некую торжественность. — Лепешка что надо, Роджер.

— Понимаю — только вот…

— А если семь с полтиной?

— Ну, не знаю. Дал бы… скажем, пять.

— Продано, — подвел итог Льюэллин. — Фрэнк, заверни. Оба они наблюдали, как фермер с бакенбардами несет свой трофей к пикапу.

— Вот так и действуй, Фрэнк, — решительно приказал Льюэллин. — Возьми сколько сможешь.

Кошмар долгого дня почти завершился. Стоя в обнимку, Марта и Льюэллин Кроуфорды наблюдали, как последний покупатель отходит от лепешечного ларька. Фрэнк принялся за уборку. Дельберт, прислонившись к боковой стенке ларька, грыз яблоко.

— Марта, это же конец света, — со слезами на глазах пробормотал Льюэллин. — Первосортные лепешки… по пять центов за пару!

Тут в предвечернем сумраке ослепительно сверкнули фары, и к лепешечному ларьку подкатил длинный приземистый автомобиль. Там сидели два зеленых существа в плащах; из дырок в их мягких синих шляпах с загнутыми кверху полями торчали пушистые антенны. Одно из существ вылезло из машины и торопливо устремилось к лепешечному ларьку. Дельберт зевнул и выронил огрызок яблока.

— Змеи, — зашипел Фрэнк, наклоняясь через прилавок к Льюэллину. — Я по радио слыхал. Говорят, они с Гаммы Змеи.

Зеленое существо обозревало опустевшие полки. Маленькие светлые глазки то и дело закрывались жесткими веками.

— Лепешку, сэр… мэм? — нервно осведомился Льюэллин. — Осталось не так уж много, но для вас…

— Что это? — прошелестел змей, тыкая клешней куда-то вниз.

Кроуфорды глянули. Змей указывал на нечто бесформенное и бугристое, покоившееся рядом с ботинком Дельберта.

— Это? — немного оживившись, переспросил Дельберт. — Яблочный огрызок. — Он взглянул на Льюэллина, и глаза его хитро сверкнули. — Я увольняюсь, мистер Кроуфорд, — внятно произнес он. И повернулся к пришельцу. — Это яблочный огрызок Дельберта Смита, — отчеканил мальчуган.

Льюэллин оцепенело наблюдал, как змей доставал бумажник и торопливо семенил к Дельберту. Деньги перешли из рук в руки. Дельберт извлек на свет еще одно яблоко и с энтузиазмом принялся уменьшать его до огрызка.

— Слушай-ка, Дельберт, — отрываясь от Марты, начал Льюэллин. Тут голос ему изменил, и он вынужден был откашляться. — Похоже, у нас тут, понимаешь, назревает славное дельце. Раз ты такой, понимаешь, смышленый, ты ведь возьмешь теперь лепешечную лавку в аренду?

— He-а, мистер Кроуфорд, — с полным ртом пробубнил Дельберт. — Я лучше переберусь к дядюшке — у него там сад.

Змей тем временем топтался над дельбертовским шедевром и негромко повизгивал от восхищения.

— Надо, понимаешь, держаться поближе к источнику ресурсов, — вдруг выдал Дельберт, осведомленно покачивая головой.

Льюэллин лишился дара речи — и вдруг почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Он обернулся и увидел Эда Лейси, банкира.

— Слушай, Лью, весь день дозваниваюсь, а у тебя телефон не отвечает. Как там с обеспечением по нашим ссудам…

 

Человек в кувшине

Душно и тесно было в гостиничном номере на планете Менг. Голубоватый солнечный свет падал на грязный серый ковер, массивную пепельницу, забитую окурками, на стройные ряды пустых бутылок. Угол комнаты занимала груда багажа и разных диковин. Обитатель номера, некий мистер Р. К. Вейн с Земли, сидел неподалеку от двери: мужчина лет пятидесяти, чисто выбритый, с жесткой седой шевелюрой. Тихо, смертельно пьяный.

Раздался осторожный стук, и в комнату тихонько вошел коридорный — высокий смуглый абориген с иссиня-черными волосами, спадавшими ему на плечи. Лет девятнадцати на вид. Один глаз зеленый, другой голубой.

— Вон туда, — указал Вейн.

Коридорный опустил поднос.

— Слушаюсь, сэр. — Он переставил на стол непочатую бутылку «Десяти звездочек», ведерко со льдом и бутылку сельтерской, аккуратно разместив все это среди загромождавшего стол изобилия. Затем водрузил на поднос порожнюю посуду и ведерко из-подо льда. Большерукий и угловатый, он казался высоким и необычно узкоплечим в тесной зеленой униформе.

— Вот он какой, Менг-сити, — проговорил Вейн, пристально разглядывая коридорного. Вейн неподвижно и прямо сидел в кресле, облаченный в полосатый пиджак, с галстуком-веревочкой на шее. Он с успехом мог производить впечатление трезвого, если бы не убийственно неторопливая речь и налитые кровью глаза.

— Да, сэр, — отозвался коридорный, убирая со стола поднос. — А вы здесь впервые, сэр?

— Две недели как прибыл, — ответил Вейн. — Городишко мне сразу не понравился — и теперь не нравится. А еще мне не по душе этот номер.

— Администрация очень сожалеет, если вам не нравится номер, сэр. Вид отсюда замечательный.

— Номер тесный и грязный, — продолжил Вейн, — но мне теперь без разницы. После обеда — счет и… адью! Улетаю дневной ракетой. Убил две недели в глубинке — все изучал рассказы о мараках. Сплошное вранье — паршивые туземные сплетни. Жалкая планетка. — Он презрительно фыркнул, по-прежнему не сводя глаз с коридорного. — А тебя как зовут, парень?

— Джимми Олмауз, сэр.

— Ну вот что, Джимми мой Алмазный, глянь-ка на эту груду барахла. — Туристское снаряжение, шарфы и гобелены, ковры, одеяла и еще черт-те что громоздилось поверх сваленных в кучу чемоданов. Ни дать ни взять — магазин сувениров после бомбовой атаки. — Фунтов сорок всяческого хлама, на который у меня не хватило места — плюс еще этот паскудный кувшин. Есть предложения?

Коридорный не спеша обдумывал.

— Сэр, если позволите, я предложил бы сложить шарфы и другие вещи в кувшин.

— Может быть, может быть, — лениво пробормотал Вейн. — А ты знаешь, как сложить эту бандуру?

— Не уверен, сэр.

— Ладно, валяй — посмотрим, как у тебя получится.

Коридорный поставил поднос и направился в угол.

Большой пакет керамических обломков серого цвета, перевязанных бечевкой, покоился на крышке высоченного дорожного чемодана Вейна, чуть выше роста коридорного. Олмауз снял ботинки и смуглыми босыми ногами забрался на стул. Без видимого усилия он снял пакет, слез, положил пакет на стол и снова обулся.

Вейн тем временем потягивал тепловатый хайбол, явно вознамерившись опорожнить бокал. Он пил с закрытыми глазами, а затем ненадолго склонился над бокалом, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Ну-ну, — пробурчал он, вставая, — посмотрим-посмотрим.

Коридорный развязал бечевку. В пакете оказалось шесть длинных изогнутых кусков, очертаниями напоминавших гигантские рожки для обуви. И к ним два круглых. Один побольше — похоже, дно. К другому приделана ручка — не иначе, крышка. Коридорный принялся аккуратно раскладывать детали кувшина на ковре.

— Ну-ка, посмотрим, как ты их сложишь, — пробурчал Вейн, подходя ближе. — Надо же мне знать, как их потом разделить.

— Конечно, сэр.

— Древняя штукенция, нечего сказать. В глубинке оторвал. Обычно в таких хранят зерно или масло. Куски сами собой слепляются. Если верить аборигенам, мараки знали, как этого добиться. Слышал такое?

— В глубинке, сэр, много чего рассказывают, — ответил коридорный. Он уже подготовил шесть длинных обломков, разложив их наподобие лепестков вокруг широкого плоского дна. Детали кувшина заняли едва ли не все свободное пространство в комнате; собранный кувшин оказался бы по грудь долговязому коридорному.

Наконец парень поднял два длинных куска и аккуратно их состыковал. В самый последний миг перед соприкосновением они дернулись в руках парня будто намагниченные — и слились в один гладкий кусок. Вейн едва сумел различить линию стыка.

Схожим образом коридорный добавил к первым двум обломкам еще один. Половина стенки была готова. Парень осторожно состыковал ее с большим плоским дном: щелк — и готово! Затем нагнулся за следующей деталью стенки.

— Погоди-ка, — вдруг сказал Вейн. — У меня есть идея. Не лучше ли сперва сложить вещи — а уж потом закончить со стенкой.

— Вы правы, сэр, — согласился коридорный. Он положил обломок на место и перебросил на дно кувшина несколько легких одеял.

— Не так, дубина, — рявкнул Вейн. — Заберись туда и упакуй поплотнее.

Коридорный поначалу заколебался. Затем, со своим неизменным «да, сэр», осторожно переступил через оставшиеся детали кувшина и опустился на колени, скатывая и плотно укладывая одеяла на дне сосуда.

А тем временем у него за спиной Вейн, пританцовывая на цыпочках, неслышно сложил два продолговатых куска — р-раз! — присоединил третий — два! — поднял, и — три, готово! — вторая половина стенки стала на место. Кувшин был собран.

Коридорный оказался внутри.

Вейн тяжело дышал, раздувая ноздри. Из портсигара, обтянутого кожей зеленой ящерицы, он достал сигару, обрезал кончик прикрепленным к отвороту пиджака ножичком и закурил. Жадно затягиваясь, он наклонился и заглянул в кувшин.

Если не считать удивленного стона, когда кувшин оказался собран, коридорный так и не издал ни звука. В горловине кувшина Вейн увидел обращенное к нему смуглое лицо парня.

— Сэр, выпустите меня, пожалуйста, из кувшина, — попросил коридорный.

— Не могу, братец, — посетовал Вейн. — Там, в глубинке, мне не сказали, как это делается.

Коридорный провел языком по пересохшим губам.

— Есть особый древесный жир, — сказал он. — Если смазать им щели, куски распадутся.

— А мне ничего такого не давали, — безразлично отозвался Вейн.

— Тогда пожалуйста, сэр, разбейте кувшин и дайте мне выйти.

Вейн сковырнул с языка табачную крошку. С любопытством ее осмотрел, а затем сбил щелчком.

— Я узнал тебя утром в вестибюле, — сказал он. — Узнал сразу, как только вошел. Длинный и худощавый. Слишком крепкий для аборигена. Один глаз зеленый, другой синий. Я две недели рыскал в глубинке; а ты… вот где.

— Сэр?..

— Ты марак, — отрезал Вейн.

На некоторое время коридорный замолк.

— Но простите, сэр, — начал он наконец, — ведь мараки — всего лишь легенда, сэр. В них давно уже никто не верит.

— Ты снял кувшин как пушинку, — заметил Вейн. — А ставили его туда двое парней. У тебя впалые виски. Выступающий подбородок и сутулые плечи. — Хмурясь, он достал из кармана бумажник и вынул оттуда пожелтевшую фотографию. Повертел ее в руках и показал коридорному. — Вот, взгляни.

На фотографии был запечатлен скелет в музейном ящике. Странный скелет — очень длинный и узкий. Сутулые плечи. Вытянутый череп. Впалые виски. Внизу имелась табличка с надписью: «АБОРИГЕН НЬЮ-КЛИВЛЕНДА, ПЛАНЕТА МЕНГ (СИГМА ЛИРЫ II)» — и шрифтом помельче: «Антропологический музей Ньюболда, Тен Эйк, Квинсленд, С.Т.».

— Этот снимок мне попался в одной книге, — сообщил Вейн, аккуратно вкладывая карточку обратно в бумажник. — Ей двести лет. Отправлена как почтовая открытка моему предку. А через год мне случилось побывать на Нью-Земле. Теперь слушай внимательно. Музей на месте — а скелета нет. Нет — и точка. И говорят — никогда и не было. Хранитель музея считает, что карточка поддельная. Говорит, ни у одной из туземных рас на Менге нет таких скелетов.

— Наверняка поддельная, сэр, — согласился коридорный.

— И знаешь, что я сделал? — задушевно продолжал Вейн. — Я просмотрел все сообщения, касающиеся периода колонизации Менга. Все, какие удалось обнаружить. Так вот. Двести лет назад никто здесь не считал мараков всего лишь легендой. Они достаточно напоминали аборигенов, чтобы не привлекать внимания — и плюс к тому имели кое-какие особые таланты. Могли, например, превращать одно в другое. Если им не сопротивлялись, могли телепатически воздействовать на сознание. Интересно, да? А потом я просмотрел все отчеты по экспорту за двести лет. Проштудировал геологические карты в «Планетном атласе». И кое-что обнаружил. Выяснилось, что нигде на всем Менге нет ни единого месторождения природных алмазов.

— В самом деле, сэр? — нервно спросил коридорный.

— Ни единого. Никаких алмазов. И даже никакого намека на то, что они тут залегали. Но тогда, двести лет назад, Менг ежегодно экспортировал безупречные алмазы на миллиарды стелларов. Спрашивается: откуда они взялись? И почему вдруг иссякли?

— Не знаю, сэр.

— Их делали мараки, — заявил Вейн. — Для торговца по фамилии Сунг. После того, как он умер вместе со всем своим семейством, больше алмазов с Менга не поступало. — Он открыл один из чемоданов, немного порылся там и достал два предмета. Узкий овальный пакет, завернутый в плотную желтоватую ткань растительного происхождения. И блестящий темно-серый камень размером в полкулака.

— Знаешь, что это? — спросил Вейн, показывая коридорному овальный пакет.

— Нет, сэр.

— В глубинке эту штуку называют воздушным сорняком. Он был припрятан в хижине у одного старого чудака. Вместе с кувшином. И еще вот с чем. — Он показал коридорному черный камень. — Ну что — скажешь, ничего особенного? Просто кусок графита — скорее всего, из старой выработки в Бедлонге. Но ведь графит — это чистый углерод. Как и алмаз.

Он аккуратно пристроил оба предмета на столе и вытер руки. Графит оставил на коже черные пятна.

— Подумай хорошенько, — сказал Вейн. — У тебя ровно час — до трех. — Он легонько стукнул сигарой по горлышку кувшина. Хлопья пепла упали на обращенное вверх лицо коридорного.

Затем Вейн вернулся к креслу. Двигался он неторопливо и не совсем уверенно — но все же не спотыкался. Отколупнул фольгу с бутылки «Десяти звездочек». Налил славную порцию, добавил льда и плеснул сельтерской. Сделал долгий, медленный глоток.

— Сэр, — произнес наконец коридорный, — я и вправду не могу сделать алмаз из черного камня. А что будет, если через час этот камень так и останется черным?

— А будет то, — ответил Вейн, — что я просто сниму обертку с воздушного сорняка и брошу его в кувшин. Воздушный сорняк, как мне сказали, на воздухе в сотни раз увеличивается в объеме. Когда кувшин будет полон до краев, я закрою его крышкой. А когда мы окажемся на пешеходном мостике в космопорту, тебя запросто можно будет вытряхнуть из этого барахла в залив. Говорят, там на дне толстый слой ила. — Он сделал еще один долгий, неспешный глоток. — Подумай хорошенько, — добавил он, упираясь в кувшин налитыми кровью глазами.

Внутри кувшина царил влажный сумрак. Коридорному хватало места, чтобы вполне комфортно сидеть, скрестив ноги. Можно было встать на колени — тогда голова оказывалась у самого горлышка — узкого, слишком узкого. Парень весь взмок в своей тесной униформе и дрожал от страха. За девятнадцать лет ничего подобного он не переживал.

Снаружи донеслось позвякивание льда.

— Сэр? — позвал коридорный.

Скрипнули пружины кресла — и очень скоро в отверстии кувшина возникло лицо землянина. Ямка на подбородке. Седые волосы торчат из ноздрей, а в складках обвислой кожи на щеках прячется черная с проседью щетина. Глубоко посаженные красные глазки смотрят пьяно и нагло. Вейн молча упирался взглядом в лицо аборигена.

— Сэр, — серьезно произнес коридорный, — знаете, сколько мне платят в этой гостинице?

— Нет.

— Двенадцать стелларов в месяц, сэр, и харчи мои. Умей я делать алмазы, сэр, стал бы я здесь работать?

Вейн и бровью не повел.

— А я тебе отвечу, — процедил он. — Сунг, верно, тянул из вас, мараков, все жилы, чтобы иметь свои миллиарды стелларов в год. Раньше вас были тысячи только на этом материке. А теперь осталось так мало, что вам удалось раствориться среди аборигенов. Надо думать, алмазы дорого вам дались. Теперь вы близки к вымиранию. Напуганы. Ушли в подполье. Способности-то при вас остались — но пользоваться ими вы не рискуете. Разве что в крайнем случае — когда нет другого способа сохранить тайну. Раньше вы были хозяевами планеты — а теперь вам бы только выжить. Все это, конечно, одни догадки.

— Да, сэр, — потерянно пробормотал коридорный.

Зазвонил местный телефон. Вейн пересек комнату, краем глаза наблюдая за кувшином.

— Слушаю?

— Мистер Вейн, — послышался голос дежурного, — простите, пожалуйста, за беспокойство — закуска к вам прибыла?

— Бутылку принесли, — ответил Вейн. — А что?

Коридорный прислушивался, постукивая крепко сжатыми кулаками по коленям. На его смуглом лбу выступил обильный пот.

— О нет-нет, ничего серьезного, мистер Вейн, — ответил дежурный, — только вот бой не вернулся обратно.

Обычно он очень аккуратен, мистер Вейн. Пожалуйста, еще раз извините за беспокойство.

— Ладно, — холодно отозвался Вейн и отключил телефон. Затем вернулся к кувшину. Там он некоторое время покачался взад-вперед, с пяток на носки, сжимая бокал хайбола и поигрывая осмиридиевым ножичком. Отчаянно острым ножичком, что на растягивающейся цепочке свисал с отворота пиджака землянина. Потом Вейн спросил:

— Что же ты не позвал на помощь?

Коридорный не отвечал. Вейн негромко продолжил:

— Я же знаю, что по местному телефону тебя услышали бы из любого конца комнаты. Ты что, язык проглотил?

Коридорный тоскливо ответил:

— Если бы я крикнул, сэр, меня бы нашли в кувшине.

— И что?

Лицо парня исказила жалобная гримаса.

— Есть и другие, кто верит в мараков, сэр. С такими глазами, как у меня, надо остерегаться. Сразу ясно — может быть только одна причина, почему вы со мной так обращаетесь.

Вейн некоторое время пристально разглядывал его.

— Значит, ты готов выбрать воздушный сорняк и ил на дне залива, только бы сохранить все в тайне?

— У нас на планете давно уже не охотились на мараков, сэр.

Вейн негромко хмыкнул. Затем взглянул на стенные часы.

— Сорок минут, — напомнил он и снова отошел к креслу у двери.

Коридорный не ответил. В комнате стояла мертвая тишина, если не считать еле слышного тиканья часов. Некоторое время спустя Вейн двинулся к письменному столу. Он вставил в пишущую машинку бланк таможенной декларации и принялся неторопливо стучать по клавишам, вслух бормоча сложные межзвездные обозначения.

— Сэр, — тихо произнес коридорный, — сэр, вы ведь не сможете так просто убить собрата по разуму, а потом — взять и улететь. Те ужасные времена давно прошли.

— Ха! Прошли, говоришь? — стуча по клавишам, отозвался Вейн. Затем хлебнул хайбола и поставил бокал на место, звякнув льдом.

— Если выяснится, что вы дурно обошлись с тем вождем в глубинке, сэр, вы понесете строгое наказание.

— Никто ничего не выяснит, — заверил Вейн. — По крайней мере, у вождя.

— Послушайте, сэр, даже если бы я смог сделать вам алмаз — он стоил бы всего пару тысяч стелларов. Для такого человека, как вы, такая сумма — просто пшик.

Вейн оторвался от клавиш и сел вполоборота к кувшину.

— Ну, нет — если чистой воды, то потянет и сотню тысяч. Только я не собираюсь его продавать. — Он повернулся обратно к машинке, закончил строчку и начал другую.

— Не собираетесь, сэр?

— Нет. Я думаю оставить его себе. — Тут веки на глазах Вейна опустились; пальцы остались неподвижно лежать на клавишах. Несколько секунд спустя он вздрогнул, ткнул очередную клавишу — и вытащил листок из машинки. Затем взял конверт и встал, просматривая заполненный бланк.

— Просто держать у себя и время от времени разглядывать, сэр? — негромко спросил коридорный. Пот заливал ему глаза, но он не отрывал от коленей сжатых кулаков.

— Вот именно, — с тем же отсутствующим видом подтвердил Вейн. Неторопливо сложив листок, он вложил его в конверт и подошел к желобу для почты у двери. В самую последнюю секунду помедлил, опять развернул листок и еще раз внимательно его просмотрел. Лицо землянина вдруг начало багроветь. Медленно комкая бумагу, он пробормотал: — Чуть-чуть не сработало.

Затем аккуратно разорвал листок пополам — рвал его еще и еще — наконец, швырнул клочки на пол.

— Всего один значок не на месте, — процедил он. — И как раз тот, который нужно. Хочешь, скажу, парень, в чем твоя ошибка? — он подошел к кувшину.

— Не понимаю, сэр, — сказал коридорный.

— Тебе казалось — меня можно сбить с толку, если заставить думать об алмазе. Так вначале и получилось, но в итоге ты просчитался. Мне плевать на этот алмаз.

— Не понимаю, сэр, — в замешательстве повторил коридорный.

— Сейчас поймешь. Для тебя стеллар — это новые штаны. А для меня стеллар, сотня стелларов, тысяча стелларов — мелкая ставка в игре. Важна только игра. Ее азарт.

— Сэр, не понимаю, о чем вы.

Вейн усмехнулся.

— Прекрасно понимаешь. Тебя уже следует немного остерегаться, а? Время бежит, нервишки пошаливают. И вот ты рискнул. — Землянин нагнулся, выбрал один из клочков, развернул его и разгладил. — Вот тут, где должно стоять выражение лояльности к Архонту, я напечатал значок для слова «свинья». Отошли я конверт, через пятнадцать минут здесь была бы полиция нравов. — Он снова скатал бумажку в крошечный комочек и бросил на ковер. — Ну, а теперь я забуду сжечь это перед отъездом? — ласково осведомился землянин. — Валяй, попробуй.

Коридорный с трудом сглотнул слюну.

— Сэр, вы сами это сделали. Обычная описка.

Вейн впервые улыбнулся ему в лицо и возвратился к креслу.

Коридорный прислонился к стенке кувшина и уперся ногами в противоположную сторону. Он давил изо всех сил — мышцы у него на спине вздулись. Керамические стены казались тверды как скала.

Он совсем взмок. Потом расслабился, тяжело дыша, уткнулся лицом в колени и попробовал поразмыслить. Парню и раньше приходилось слышать о скверных землянах, но такого он еще никогда не встречал.

Коридорный поднял голову.

— Сэр, послушайте!

Кресло скрипнуло, и Вейн с бокалом в руке подошел к кувшину.

— Сэр, — серьезным тоном произнес коридорный. — А если я смогу доказать вам, что я не марак — тогда вы меня выпустите? Ведь тогда вы обязательно должны будете меня выпустить, разве не так?

— Ясное дело, — согласился Вейн. — Валяй, докажи.

— Тогда, сэр, может, вы слышали о мараках еще что-нибудь, на проверку?

Вейн, судя по всему, задумался: его подбородок опустился на грудь, а глаза словно покрылись пленкой.

— Насчет того, что могут и чего не могут мараки, — подсказал коридорный. — Если я вам скажу, сэр, вы, наверное, решите, что я сам все выдумал.

— Да погоди! — буркнул Вейн. С полузакрытыми глазами землянин слегка покачивался взад-вперед. Галстук-веревочка по-прежнему был аккуратнейшим образом повязан, а полосатый пиджак оставался в идеальном порядке. Наконец Вейн сказал: — Я кое-что припомнил. Кажется, охотники на мараков частенько этим пользовались. Мараки не переносят спиртного. Их сразу рвет.

— Вы уверены, сэр? — возбужденно спросил коридорный.

— Еще как. Для мараков это просто отрава.

— Тогда попробуем, сэр!

Вейн кивнул и отправился к столу за бутылкой «Десяти звездочек». Бренди в нем оставалось еще на две трети. Прихватив ее, землянин вернулся к кувшину и потребовал:

— Открой рот.

Коридорный широко разинул рот и зажмурился. Он страшно не любил спиртное землян, особенно бренди, но все же рассчитывал, что сможет его выпить. Только бы выбраться из кувшина.

Бренди плеснуло ему в рот одной плотной струей — полилось по щекам — затекло и в нос. Коридорный поперхнулся. Спиртное обожгло носоглотку и дыхательное горло — у парня перехватило дыхание — слезы ослепили его. Когда спазм отошел, коридорный с трудом выдавил:

— Сэр… сэр… это была нечестная проверка. Вам не следовало так лить в меня спиртное. Дайте мне немного в бокале, сэр.

— Ладно, теперь будет по-честному, — сказал Вейн. — Попробуем еще разок. — Он взял со стола пустой бокал, плеснул туда на два пальца бренди и вернулся к кувшину. — Потихоньку да полегоньку, — проговорил он и вылил бренди тонкой струйкой в рот коридорному.

Парень глотнул, голова его так и кружилась в коньячных парах.

— Еще малость, — сказал Вейн и наклонил бокал. Коридорный проглотил. Спиртное собралось у него в желудке раскаленным шариком. — Еще. — Парень глотнул и на этот раз.

Наконец Вейн отстал. Коридорный открыл глаза и блаженно посмотрел на землянина.

— Видите, сэр? Никакой тошноты. Я выпил, и меня не вытошнило!

Вейн озадаченно хмыкнул. Потом задумался на некоторое время.

— Ладно, тогда предположим следующее: мараки могут пить спиртное.

Победная улыбка коридорного медленно растаяла. Он недоверчиво посмотрел на Вейна.

— Сэр, не шутите так со мной, — попросил он.

Вейн презрительно фыркнул.

— Если ты думаешь, что это шутка… — с мрачным сарказмом проговорил он.

— Сэр, вы обещали.

— Дудки. Ни черта я тебе не обещал, — возразил Вейн. — Я сказал — если докажешь мне, что ты не марак. Ну так валяй, докажи. Вот тебе, между прочим, еще одна проверочка. Один мой знакомый анатом, увидев тот скелет, сказал мне, что он как-то стиснут в плечах. Марак не может поднять руку выше головы. Так что теперь мы начнем с того, зачем ты вставал на стул, когда снимал ту связку… а еще лучше — просто высунь руку из кувшина.

Ответом было молчание. Из портсигара, обтянутого кожей зеленой ящерицы, Вейн извлек еще одну сигару, обрезал кончик осмиридиевым ножичком и закурил, не сводя глаз с коридорного.

— Теперь тебя опять следует остерегаться, — заметил он. — Начинается самое интересное. Замышляешь. Ломаешь голову, как бы прикончить меня сидя в кувшине и не пользуясь способностями марака. Валяй. Думать не вредно.

Землянин затянулся едким дымом и наклонился к кувшину.

— У тебя еще пятнадцать минут.

Никуда не торопясь, Вейн закатал остальные сувениры в одеяла и перевязал. Затем забрал со столика туалетные принадлежности и упаковал их в саквояж. Напоследок окинув комнату взглядом, он заметил на полу клочки бумаги и подобрал тот крошечный бумажный шарик. Усмехнувшись, поднес его к горлышку кувшина и показал коридорному, а затем бросил в мусороприемник и сжег. Потом удобно расселся в кресле возле двери.

— Пять минут, — сообщил он.

— Четыре минуты.

Три минуты.

Две минуты.

— Ладно, — выдохнул коридорный.

— Что ладно? — Вейн встал и нагнулся над кувшином.

— Будь по-вашему — я сделаю алмаз.

— А-а, — с некоторым недоверием протянул Вейн. Затем взял кусок графита и хотел было бросить в кувшин.

— Мне не нужно до него дотрагиваться, — равнодушно произнес коридорный. — Положите на стол. Все займет около минуты.

Вейн хмыкнул и положил графит, не сводя глаз с горлышка кувшина. Коридорный опустил голову и закрыл глаза; землянин видел только блестящую черную макушку.

Голос парня звучал теперь приглушенно.

— Если бы не воздушный сорняк… — угрюмо произнес он.

Вейн усмехнулся.

— Кроме воздушного сорняка, есть еще дюжина способов разделаться с тобой. Вот это лезвие, — он поднес к горлышку осмиридиевый ножичек, — сработано из местной стали. Режет все подряд. А мелкие кусочки можно спустить в канализацию.

Бледное лицо коридорного с широко распахнутыми глазами обратилось вверх.

— Впрочем, нет времени, — успокоил его Вейн. — Так что в дело пойдет воздушный сорняк.

— И вы именно так собираетесь меня выпустить? — спросил коридорный. — Разрежете кувшин ножом?

— А? Ну, ясное дело, — ответил Вейн, наблюдая за куском графита. Меняется он или нет? — Все-таки я разочарован, — сказал затем землянин. — Думал, ты будешь биться. Видно, вас, мараков, переоценивают.

— Готово, — произнес коридорный. — Пожалуйста, возьмите алмаз и выпустите меня.

Вейн прищурился.

— По-моему, ничего не готово, — возразил он.

— Сэр, он только снаружи черный. Просто оботрите его.

Вейн не пошевелился.

— Давайте же, сэр, — настойчиво повторил коридорный. — Возьмите и посмотрите.

— Очень уж ты нетерпелив, — отозвался Вейн. Достав из кармана авторучку, он осторожно попробовал потыкать графит. Ничего не вышло — графит легко скользил по столешнице. Вейн опасливо ткнул пальцем черный комок, затем все же взял его.

— Без фокусов? — на всякий случай поинтересовался землянин. Сжал кусок в кулаке, прикинул на вес и положил назад. На ладони остались черные графитовые пятна.

Затем Вейн раскрыл прикрепленный к отвороту пиджака ножик и разрезал кусок пополам. Тот распался на две блестящие черные половинки.

— Графит, — констатировал Вейн и яростно всадил нож в столешницу.

Вытирая руки, он повернулся к коридорному.

— Не пойму я тебя, — процедил он, нашаривая на столе воздушный сорняк. Наконец рука его нащупала овальный пакет. — Не пойму. Ты только пачкал мне мозги. Биться как марак не желаешь — и сдаться как марак тоже не хочешь. Тогда ты просто загнешься как обычный парнишка с Менга, идет? — сухая обертка разошлась под пальцами. В разрыве ткани показалась грязно-белая масса.

Вейн замахнулся, намереваясь бросить пакет в кувшин, но вдруг застыл, увидев обращенное к нему лицо коридорного — белое от страха. И пока он мешкал, воздушный сорняк понемногу успел затянуть серо-белым пухом кисть землянина. Вейн почувствовал хватку растения и инстинктивно попытался отшвырнуть пакет. Не тут-то было. Растущий, разбухающий пух оказался липким — он намертво пристал к руке. Затем к рукаву. Клейкая масса разрасталась — медленно, зато с жутким постоянством.

Вейн лихорадочно тряс рукой, отчаянно пытаясь сбросить сорняк — лицо его посерело. Грязно-белая масса, подобная густой мыльной пене, комьями летела во все стороны, но отлипать не желала. Вот одна блямба упала на штанину и намертво пристала там. Еще одна, разбухая, плюхнулась на ковер. Белая груда обросла уже весь правый бок и руку Вейна. Наконец пух перестал разрастаться и начал, похоже, застывать.

А коридорный принялся раскачиваться в кувшине. Кувшин покачался-покачался — и упал. Парень удвоил усилия. Кувшин медленно покатился по ковру.

Вскоре коридорный сделал передышку: поднял лицо — посмотреть, как и что. Вейн, прикованный сорняком к ковру, тянулся за всаженным в столешницу ножиком. Ковер уже вздымался невысоким холмиком, но с другого края его держала тяжелая мебель.

Коридорный опустил голову и снова что было силы покатил кувшин. Когда он опять поднял лицо, то увидел, что Вейн все еще тянется к ножику — зажмурившись и побагровев от напряжения. Землянин тянулся как только мог, но пальцы его по-прежнему хватали воздух в дюйме от ножа. Коридорный предпринял последнее отчаянное усилие. Кувшин медленно двинулся вперед и со стуком уперся в стол, надежно пригвоздив к нему широкий рукав пиджака Вейна.

Только тогда коридорный расслабился и поднял лицо. Землянин, чувствуя, что попался, прекратил борьбу и ненавидящим взглядом пожирал кувшин. Затем Вейн попытался вырвать рукав, но ничего не вышло.

Какое-то время оба молчали.

— Ничья, — прохрипел наконец Вейн и оскалился в лицо коридорному. — Близок локоть, да не укусишь. Мне до тебя не добраться, и тебе из кувшина не выйти.

Коридорный опустил голову — будто бы в знак согласия. А мгновение спустя его длинная рука, словно змея, выползла из кувшина. Пальцы сомкнулись на ручке смертоносного ножика.

— Марак может поднять руку выше головы, сэр, — медленно проговорил парень.

 

Semper Fi

Дул там свежий ветерок — хлопал, будто белыми флагами, шелком штанин, ерошил волосы. В двух тысячах футов от устремленных вниз носков ботинок ему было видно, как за волной сверкающей зелени расстилаются горы. Дворец сейчас казался изящным резным кубиком из слоновой кости — столь крохотным, что поместился бы и на ладони. Он закрыл глаза, всем телом втягивая в себя воздух, чувствуя, как жизнь наполняет его до краев — от корней волос до кончиков пальцев.

Он зевнул и с удовольствием потянулся. Хорошо подниматься сюда время от времени — подальше от мрамора и красного бархата, фонтанов и девушек в просвечивающих панталонах… Было что-то невыразимо приятное в безмятежном плавании, в полном уединении и умиротворении.

Откуда-то со стороны подало голос насекомое. Извиняющимся тоном оно произнесло:

— Прошу прощения, сэр.

Он открыл глаза и огляделся. Вот тот, кого он называл «лакей-букашка» — три дюйма тонкого тела, лицо не то человека, не то насекомого, едва заметные крылья, трепещущие в воздухе, удерживая тело в одном положении.

— Рано ты что-то, — сказал он.

— Нет, сэр. Подошло время ваших процедур.

— От тебя только и слышу — время для процедур.

— Для вашего же блага, сэр.

— Конечно-конечно, ты прав.

— Уверен, что прав, сэр.

— Ладно. Исчезни.

Существо состроило почтительную физиономию и унеслось, подхваченное ветром, превратившись в плывущее светлое пятнышко. Гэри Митчелл смотрел ему вслед, пока насекомое окончательно не затерялось на залитом солнцем зеленом фоне. Затем лениво повернулся в воздухе и стал ждать.

Митчелл с точностью до секунды знал, когда это произойдет.

— Поехали, — лениво произнес он и внезапно ощутил, как мир вокруг него сжался. Ветер стих; исчезли горы и небо. Вдыхал он уже не столь живительный воздух. Даже темнота по ту сторону глаз изменила цвет.

Он осторожно повернулся, ощущая под собой пухлую кушетку. Затем открыл глаза. Перед ним была все та же комната — она казалась такой крохотной и причудливой, что он усмехнулся. Комната никогда не менялась — сколько туда ни возвращался. Не в силах сдержать веселья, он принялся кататься по кушетке, зажмурившись, сотрясаясь в беззвучном смехе.

Вскоре он снова лег на спину, с шумом опустошая легкие, а затем глубоко втягивая воздух. Чувствовал он себя превосходно, хотя тело слегка побаливало. Митчелл сел и удивленно уставился на собственные руки. Все те же руки!

Он зевнул во весь рот, едва не вывихнув челюсть, затем усмехнулся и поднялся из впадины кушетки, очертаниями напоминавшей половинку яйца. От нее во всех направлениях тянулись провода и трубки. Митчелл снял с головы шлем, отсоединив его от крохотных пластиковых гнездышек на черепе, и отбросил в сторону. Отстегнув аппаратуру контроля, расположенную на груди, он стянул с себя остатки одежды и голышом направился через комнату.

Щелкнули часы на пульте управления, и Митчелл услышал, как в ванной комнате зашипела вода.

— А что, если я не хочу принимать душ? — спросил он, обращаясь к часам. Но на самом деле он хотел его принять — все согласно распорядку.

Он потер ладонью щетину на щеках. Неплохо бы разработать какое-нибудь приспособление для бритья во время подключки. Значит, так. Механизм с кареткой, прикрепляемый к челюсти, обратная связь для регуляции давления… впрочем, подобная штуковина больше доставила бы беспокойства, чем пользы.

Разглядывая себя в зеркале, он отметил лукавый и радостный блеск в глазах. Все те же мысли! Митчелл достал бритву и приступил.

Когда он вышел из ванной комнаты, часы опять щелкнули, а из конвейера на столике для завтрака выскользнул поднос. Яичница-болтунья с беконом, апельсиновый сок, кофе. Митчелл подошел к стенному шкафу, вынул оттуда бледно-голубые брюки и рубашку, оделся, затем сел и не спеша принялся питаться. Еда как еда — питание для организма; вот и все, что о ней можно было сказать.

Закончив трапезу, он закурил сигарету и откинулся в кресле, с полузакрытыми глазами, выпуская дым из ноздрей двумя ровными струйками. Смутные образы проплывали в его голове; он не пытался задержать их.

Сигарета превратилась в окурок. Митчелл вздохнул и потушил его. По пути к дверям Митчеллу показалось, что кушетка и пульт управления укоризненно смотрят ему вслед. Что-то трогательное, покинутое было в этой пустой половинке яйца, в этом переплетении проводов.

— До вечера, — обнадежил их Митчелл. Затем открыл дверь и вышел из комнаты.

Бледный, желтоватый солнечный свет просачивался сквозь большое венецианское окно, выходящее на Ист-Ривер. Филодендрон в керамическом горшке развернул еще один листик. На противоположной от окна стене висела громадная абстракция Поллока, перевернутая вверх ногами. Бросив на нее взгляд, Митчелл иронически усмехнулся.

Отчеты в оранжевых пластиковых папках были сложены в стопку на одной стороне длинного стола из красного дерева, письма на другой. Между ними на листке зеленой промокательной бумаги лежала дощечка и раскрытый складной нож.

Красная лампочка на интеркоме равномерно мигала. Митчелл сел за стол и некоторое время отрешенно смотрел на нее, затем дотронулся до кнопки.

— Слушаю, мисс Куртис?

— Мистер Прайс спрашивает, когда вы сможете принять его. Пригласить?

— Да, пожалуйста.

Митчелл поднял первый отчет из стопки, пробежал глазами эскизы и диаграммы, затем положил обратно. Он крутанулся в винтовом кресле, откинулся на спинку и сонным взглядом уставился на окутанный желтоватой дымкой пейзаж. По реке медленно полз буксир, волоча за собой клубы желтовато-белого дыма. Кварталы со стороны Джерси напоминали детские кубики; солнечный свет поблескивал в узких полосках окон.

Странно: все по-прежнему на своем месте, да еще и растет, и ширится; там, на другой стороне, он давно уже сровнял все с землей, заполнил джунглями. Довольно трогательное зрелище, как пожелтевшая фотокарточка. И легкий налет раздражения: прошлое упрямо напоминало о себе при каждом возвращении. Возникало смутное чувство некоего несоответствия…

Он услышал, как щелкнула дверь, и, повернувшись, увидел входящего в комнату Джима Прайса. Митчелл ухмыльнулся и приветственно махнул ему рукой.

— Привет, старик — рад тебя видеть. Ну что, уморил ты их там, в Вашингтоне?

— Не очень. — Журавлиной походкой Прайс подошел к столу, согнувшись, сел в кресло, поерзал и сплел в узел тонкие пальцы.

— Жаль. Как там Мардж?

— Прекрасно. Вечером не виделись, но утром был звонок. Просила передать тебе…

— А детишки в порядке?

— Конечно. — Тонкие губы Прайса плотно сжались; карие глаза его серьезно разглядывали Митчелла. Он все еще казался двадцатилетним; посмотреть — так вроде бы и не изменился с тех пор, как «Митчелл-Прайс инкорпорейтед» существовала лишь в форме идеи. Вестбюри. Секретная лаборатория. Только одежда изменилась — двухсотдолларовый костюм, безукоризненно повязанный галстук. И еще ногти. Тогда — огрызки на пальцах чудака-ученого, нынче — ухоженные, точно лакированные. — Митч, давай-ка займемся делом. Как поживает наше устройство с глубоким зондом?

— Отчет Стивенсона у меня на столе — пока не смотрел.

Прайс моргнул и покачал головой.

— Ты помнишь, что проект затянулся уже на тридцать шесть месяцев?

— Время есть, — лениво ответил Митчелл и потянулся за ножом и деревянной дощечкой.

— Пятнадцать лет назад ты говорил другое.

— Тогда я пахал как вол, — согласился Митчелл. Он покрутил в руках дощечку, кончиками пальцев ощущая мелкие неприятные заусенцы на неотполированной стороне. Затем поставил лезвие на край дощечки и срезал длинную, красивую стружку.

— Черт побери, Митч, я начинаю беспокоиться о тебе — ты так изменился за последние годы.

— Что-нибудь неладное с финансовыми отчетами? — Митчелл провел большим пальцем по обработанной поверхности и повернулся, глядя в окно. «Забавно было бы, — рассеянно подумал он, — выплыть в это туманное голубое небо, зависая над крышами игрушечных зданий — и понестись вперед, над пустым океаном…»

— Деньги-то мы зарабатываем, — тонким голоском нетерпеливо произнес Прайс. — На ментиграфе и генераторах случайностей, да на прочей мелочи. Но за последние пять лет, Митч, мы не выставили на рынок ничего нового. Что ж, теперь так и будем гнать конвейер? И этого тебе достаточно?

Отвернувшись от окна, Митчелл взглянул на своего партнера.

— Эх, старина Джим, — ласково произнес он. — Не напрягайся так, дружище.

Дверь отворилась, и в комнате появилась темноволосая девушка — Луиза Бейнбридж, секретарша Прайса.

— Простите, что вмешиваюсь, мистер Прайс, но Долли не смогла связаться с вами по интеркому.

Прайс взглянул на Митчелла.

— Опять нажал не на ту кнопку?

Митчелл с легким недоумением воззрился на интерком.

— Похоже.

— Как бы там ни было, — сказала девушка, — пришел мистер Дайдрич, а вы просили меня известить вас, как только…

— Проклятье, — рявкнул Прайс, вставая. — Где он — в приемной?

— Нет. Мистер Торвард проводил его в первую лабораторию. С ним его врач и адвокат.

— Знаю, — пробормотал Прайс, нервно роясь в карманах. — Куда же я задевал эти проклятые… Ах, вот они. — Он вытащил из кармана карточки, исчирканные карандашом. — Луиза, позвоните туда и скажите, что я сейчас буду.

— Да, мистер Прайс. — Луиза улыбнулась и вышла.

Снисходительный взгляд Митчелла сопровождал ее до дверей. «Недурна», — подумал он, когда Луиза скрылась из виду. Митчелл припомнил, что три-четыре года назад он проводил ее на ту сторону, но тогда, конечно, он сделал массу изменений — талию потоньше, а бюст пополнее… Митчелл зевнул.

— Не хочешь присоединиться? — вдруг спросил Прайс.

— В самом деле. — Митчелл встал и обнял своего партнера за плечи. — Пойдем.

Они вместе прошли по коридору, в котором, как всегда, царило оживление.

— Слушай, — обернулся к нему Прайс, — а когда ты последний раз у нас обедал?

— Не помню. Месяц или два назад.

— Приходи сегодня вечером. Мардж велела привести тебя во что бы то ни стало.

Митчелл пожал плечами, затем кивнул.

— Хорошо, Джим. Спасибо.

Первая лаборатория была у них чем-то вроде витрины — сплошь обшитая кедровой фанерой и уставленная комнатными растениями — а на видном месте стояла яйцевидная кушетка ментиграфа, точно гроб в покойницкой. Несколько пестрых плакатов красовались на доске за кушеткой, рядом с пультом управления.

Все взгляды сразу обратились в их сторону. Митчелл узнал Дайдрича — грузного мужчину лет сорока с небольшим. Голубые, как лед, глаза разглядывали Митчелла. В скромной обстановке лаборатории этот мужчина смотрелся еще более впечатляюще, еще более завораживающе, чем по телевизору.

Торвальд, начальник лаборатории, представил присутствующих, в то время как сотрудники в белых халатах крутились где-то на заднем плане.

— Преподобный Дайдрич… мистер Эдмондс, его адвокат… и вам, разумеется, знакомо имя доктора Таубмана.

Они пожали друг другу руки. Дайдрич сказал:

— Надеюсь, все вы понимаете, почему я здесь. Я не ищу никаких компромиссов. — Блеклые глаза Дайдрича смотрели настойчиво и серьезно. — Ваши сотрудники сообщили, что я мог бы более эффективно критиковать ментиграф, если бы испытал его сам. Что я и намереваюсь сделать, предварительно ознакомившись с условиями.

— Конечно же, мы все понимаем, мистер Дайдрич, — сказал Прайс.

Дайдрич с любопытством посмотрел на Митчелла.

— Ведь это вы изобрели ментиграф?

Митчелл кивнул.

— Да, было дело.

— И что же вы сами думаете о его воздействии на общество?

— Мне нравится, — ответил Митчелл.

Лицо Дайдрича вновь стало холодным и бесстрастным; он отвернулся.

— Я как раз демонстрировал мистеру Дайдричу некоторые из проекций ментиграфа, — поспешно встрял Торвальд, указывая на плакаты. На первых двух были представлены причудливые пейзажи с оранжевыми деревьями и коричневой травой; еще один содержал сцену из городской жизни, четвертая картина изображала холм с силуэтами трех деревянных крестов на фоне неба. — Они выполнены художником Дэном Шелтоном. Он страстный любитель ментиграфии.

— Вы и вправду можете фотографировать то, что происходит в сознании субъекта? — спросил Эдмондс, удивленно приподнимая черные брови. — Ничего не знал об этом.

— Свежий товар, — ответил Прайс. — Мы надеемся представить его на рынок в сентябре.

— Итак, джентльмены, если вы готовы… — вступил Торвальд.

Дайдрич, судя по всему, был готов.

— Ладно. Что я должен делать? Снять пиджак?

— Не надо. Только лечь вот сюда, будьте так любезны, — ответил Торвальд, указывая на узкий операционный стол. — Ослабьте, пожалуйста, галстук, так вам будет удобнее.

Дайдрич забрался на стол и лег с застывшим лицом. К нему подошла лаборантка с чем-то вроде корзинки. Она аккуратно и умело приладила корзинку к черепу Дайдрича, проделав необходимые замеры, снова подогнала шлем, а затем один за другим втолкнула восемь штифтов.

После снятия шлема на голове Дайдрича остались восемь крохотных пурпурных точек.

— Краска безвредная, — пояснил Торвальд. — Все проделанное только что имело целью определить места расположения электродов.

— Да, все в порядке, — отозвался Таубман. — И вы гарантируете, что ни один из них не располагается в центре удовольствия?

— Определенно нет. Вы же знаете, доктор, — это запрещено законом.

Лаборантка снова подошла к столу. Маленькими ножничками она срезала волосы в местах, помеченных пурпурными точками. Затем она наложила мыльную пену и крошечной бритвочкой начисто выскребла эти места. Дайдрич лежал спокойно; он лишь вздрогнул от прикосновения холодной пены, а в остальном выражение его лица не менялось.

— С первой частью покончено, — сказал Торвальд. — Теперь, преподобный Дайдрич, если вы будете так любезны сесть вот сюда…

Дайдрич встал и подошел к креслу, на которое указывал Торвальд. Над спинкой кресла нависало сверкающее сплетение металла — увеличенная и усложненная копия шлема, который примеряла на Дайдрича лаборантка.

— Одну секунду, — обронил Таубман. Он подошел поближе, осматривая механизм. Некоторое время они с Торвальдом о чем-то разговаривали вполголоса, затем Таубман кивнул и отступил. Дайдрич сел в кресло.

— Это единственная неприятная процедура, — сказал Торвальд. — Относительно неприятная. На самом деле ничуть не больно. Теперь мы поместим вашу голову в фиксатор…

Лицо Дайдрича побледнело. Он уставился взглядом прямо перед собой, пока лаборантка закрепляла фиксатор с мягкой подкладкой, а затем опускала большой шлем. Стоя на возвышении за креслом, Торвальд самолично приладил восемь металлических цилиндров, точно устанавливая их напротив выбритых пурпурных точек на голове Дайдрича.

— Вроде небольшого укольчика, — предупредил Торвальд. Затем нажал какую-то кнопку. Дайдрич вздрогнул.

— Теперь опишите мне, пожалуйста, ваши ощущения, — сказал Торвальд, поворачиваясь к щитку управления.

Дайдрич сморгнул.

— Вижу вспышку света, — заявил он.

— Прекрасно, дальше.

— Какой-то шум.

— Так, а это?

Дайдрич, похоже, был удивлен; челюсти его на несколько секунд задвигались.

— Что-то сладкое, — сказал он.

— Хорошо. А как насчет этого?

Дайдрич вздрогнул.

— Что-то проползло по коже.

— Прекрасно. Дальше.

— Ффу! — скривился Дайдрич, отворачиваясь. — Какой мерзкий запах!

— Прошу прощения. А теперь.

— Тепло.

— Хорошо, теперь это.

Правая нога Дайдрича дернулась.

— Мне показалось, будто я на ней сижу, — пояснил он.

— Верно. И еще.

Дайдрич вдруг оцепенел.

— Я почувствовал… не знаю, как это описать. Удовлетворенность. — Он перевел холодные глаза с Митчелла на Торвальда. Лицо его изменилось.

— Превосходно! — воскликнул Торвальд, сходя с платформы. Он радостно ухмылялся. Митчелл взглянул на Прайса и увидел, как тот отирает вспотевшие ладони носовым платком.

Лаборантка освободила голову Дайдрича от шлема.

— Вы можете встать, — задушевно сказал Торвальд.

Дайдрич поднялся и стал ощупывать череп.

— Простите, — вмешался Таубман. Аккуратно разводя волосы Дайдрича, он принялся разглядывать пластиковую кнопочку, по виду напоминавшую родинку серого цвета, почти не выступавшую над скальпом.

Митчелл подобрался поближе к Прайсу.

— Нашему другу не понравилась встряска на восьмом номере, — прошептал он. — Осторожнее, старичок.

— Знаю, — вполголоса отозвался Прайс. Меж тем в дальнем углу комнаты Торвальд и лаборанты усаживали Дайдрича в другое кресло и одевали ему на голову шлем.

Один лаборант стал показывать Дайдричу большие куски цветного картона, в то время как другой, бледный молодой человек с непомерно большими ушами, снимал показания и бегал пальцами по клавиатуре пульта управления.

— Чертовски рискуешь, старик, — заметил Митчелл. — Ты же знаешь — если его взбесить, от нас и мокрого места не останется. Храбрый ты у нас, старикашечка. И как у тебя только духу хватает?

Прайс нахмурился и шаркнул ногой.

— Не хорони меня раньше времени, — пробормотал он.

Тем временем лаборант совал под нос Дайдричу пузырьки с различными запахами — один за другим.

— Ты что-то припас в рукаве? — спросил Митчелл; впрочем, он тут же отвлекся и не расслышал ответа Прайса. Лаборанты водили Дайдрича взад-вперед по комнате, просили его нагнуться, поднять руки, повернуть голову. Митчелл мечтательно раздумывал о том, как он мог бы использовать Дайдрича на другой стороне — сделать из него тевтонского рыцаря, благородного, остроумного и яростного. Только вот уменьшить его вдвое… было бы очень забавно.

— Итак, мистер Дайдрич, — произнес Торвальд. — Отныне вы располагаете всем необходимым, чтобы получить достаточно ясное представление о нашем аппарате.

Дайдрич поднял руку и потрогал шлем у себя на голове; из верхушки шлема тянулся пучок проводов.

— Ладно, — хмуро проговорил он. — Действуйте.

Торвальд казался слегка озабоченным. Он подал знак лаборанту за пультом.

— Ввод первый, Джерри. — Затем он попросил Дайдрича: — Будьте так любезны, закройте глаза и расслабьтесь.

Вскоре на лицо Дайдрича наползло удивленное выражение. Правая рука его судорожно дернулась, челюсти зашевелились, затем он открыл глаза.

— Потрясающе, — вымолвил наконец Дайдрич. — Банан… я чистил его, я ел его. Только… это были не мои руки.

— Разумеется — это была запись, сделанная другим человеком. Впрочем, мистер Дайдрич, в процессе изучения чужих циклов вы можете повторять запись несколько раз, пока не почувствуете эти руки как свои. Также можете вносить любые изменения по вашему усмотрению.

На лице Дайдрича появилась гримаса отвращения.

— Понимаю, — бросил он.

Наблюдая за ним, Митчелл подумал: «Похоже, он уже навострился домой, чтобы написать проповедь, в которой всем нам прищемит хвосты».

— Скоро вы поймете, что я хочу сказать, — говорил тем временем Торвальд. — На сей раз предварительной записи не будет — вы все сделаете сами. Откиньтесь на спинку кресла, закройте глаза и представьте себе какую-нибудь картину, сценку…

— То есть — вроде тех? — Дайдрич хмуро кивнул в сторону развешанных по стене плакатов.

— Нет-нет, ничего подобного. Любую сцену, по вашему усмотрению, а если она покажется вам слишком размытой или лишенной нужных пропорций, продолжайте изменять ее и добавлять детали… Пожалуйста, попробуйте.

Дайдрич откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Торвальд кивнул мужчине за пультом.

Прайс вдруг резко двинулся от Митчелла и подошел к креслу.

— Вот это, возможно, поможет вам, мистер Дайдрич, — сказал он, наклоняясь к клиенту. Глянув в записную книжку, он прочел вслух: — «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце, и завеса в храме разодралась посередине».

Дайдрич помрачнел. Затем наступило долгое молчание. Дайдрич вновь нахмурился. Вскоре руки его судорожно задергались на подлокотниках кресла. Мгновение — и он быстро и жадно задышал.

Таубман, хмурясь, приблизился к пастору и попытался измерить пульс, но Дайдрич оттолкнул его руку. Таубман бросил вопросительный взгляд на Прайса. Тот в ответ помотал головой и приложил палец к губам.

Лицо Дайдрича было сковано невыразимой печалью. Из-под опущенных век выступили слезы и заструились по щекам.

— Что случилось, мистер Дайдрич? — наклоняясь к нему, спросил Эдмондс.

Голос Дайдрича был низким и хриплым.

— Я видел… видел… — Лицо его перекосилось, и он начал всхлипывать.

Прайс отвернулся и взял Митчелла под руку.

— Пойдем отсюда, — пробормотал он. В коридоре он принялся насвистывать.

— А ты чертовски хитер, старик, — заметил Митчелл.

Прайс мальчишески ухмыльнулся.

— Я и сам это знаю, старина.

За обедом их сидело четверо — Прайс со своей миловидной рыжеволосой женой и Митчелл с девушкой, которую он раньше никогда не встречал. Звали ее Айлин Новотны. Стройная, сероглазая, сдержанная. Кроме того, как выяснил Митчелл, она была в разводе и жила с малышкой дочерью.

После обеда все сели играть в бридж. Айлин играла хорошо, куда лучше Митчелла. Когда раз-другой ему случилось оплошать, Айлин удостоила его лишь шутливым сочувствующим взглядом. Говорила она мало, голосом низким и приятным, и вскоре Митчелл обнаружил, что всякий раз ждет, чтобы она снова заговорила.

По завершении роббера Айлин встала.

— Рада была познакомиться, Митч, — сказала она и подала ему теплую ладошку. — Спасибо за превосходный обед и чудный вечер, — поблагодарила она Мардж Прайс.

— Уходите?

— Боюсь, я вынуждена… сиделка может оставаться только до девяти, а пока доберешься до Вашингтон-Хайтс, уйдет целый час.

У двери она помедлила, оглянувшись на Митчелла. Он ясно представил себе все последующее: долгие прогулки, уютные ресторанчики, рукопожатия, первый поцелуй… Прайс с женой выжидающе смотрели на него.

— Доброй ночи, Айлин, — сказал он.

Когда она ушла, Мардж принесла пива и, извинившись, оставила их вдвоем. Прайс поудобнее устроился в кресле-«расслабоне» и закурил трубку. Поглядывая поверх кружки на Митчелла, он негромко проговорил:

— Ты мог бы подвезти ее домой, старина.

— И начать все сначала? Нет уж, спасибо, старичок, — сыт по горло.

Прайс помахал горящей спичкой, затем бросил ее в пепельницу.

— Что ж, дело твое.

— Я тоже так считаю.

Прайс неловко заворочался в кресле.

— Итак, я уже выступаю в роли свата, — хмурясь, пробормотал он. — Проклятье, в последнее время мне совсем не нравится твое поведение. Ты все реже отключаешься от провода. Это крайне вредно сказывается на твоем здоровье.

Митчелл ухмыльнулся и протянул Прайсу руку.

— Что, поборемся?

Прайс вспыхнул.

— Ладно, ладно, я знаю, что ты каждую неделю занимаешься в гимнастическом зале. Я говорю о другом, и ты сам прекрасно знаешь о чем, черт побери.

Митчелл сделал изрядный глоток из кружки. Пиво, светлое и хмельное, приятно студило горло. А как насчет свежего пивка ко дню Святого Патрика? Может, добавить туда мяты — самую капельку…

— Скажи хоть что-нибудь, — буркнул Прайс.

Взгляд Митчелла медленно сосредоточился на нем.

— Гм. Думаешь, Дайдрич теперь перестанет докучать?

Прайс сделал кислую мину.

— Ладно, если хочешь — сменим тему. Думаю, с Дайдричем теперь проблем не будет. Мы отправили ему полный комплект — кушетку, пульт управления, набор кристаллов. Он на крючке.

— Это ты здорово придумал — поставить перед ним картинку с тремя крестами… А потом еще, на всякий случай, прочел ему отрывок из Евангелия от Матфея. Чертовски хитро, старичок. Поздравляю.

— От Луки, — хмуро поправил Прайс. — Ну да, придумано неплохо.

— Скажи-ка мне вот что, — попросил Митчелл. — Просто ради интереса — а когда ты сам последний раз был под проводом?

— Четыре года назад, — нехотя ответил Прайс.

— И почему?

— Провод на меня плохо действует. — Прайс сцепил руки перед собой, суставы его один за другим щелкнули.

— Провод принес тебе двадцать миллионов, — мягко сказал Митчелл.

— Ты же знаешь, я о другом. — Прайс расцепил руки и наклонился вперед. — Кстати, Пентагон отверг контракт на сорок тысяч учебных кристаллов. Им не понравились результаты повторных проб.

— Потому-то они и пашут как волы, — заметил Митчелл. — Мне от всей души жаль Пентагон.

— А контракта твоей душе не жаль?

— Знаешь, Джеймс, никак я тебя не пойму, — сказал Митчелл. — То ты твердишь, что ментиграф вреднее гашиша, героина, алкоголя и половых извращений. То жалуешься, что нам не удается сбагрить их числом побольше. Как ты это объяснишь?

Прайс даже не улыбнулся.

— Скажем так — я просто хлопотун. От природы. И хотя мне самому наш бизнес не по душе, я чувствую ответственность за корпорацию и делаю для нее все. Это работа. А когда я беспокоюсь о тебе, это — дружба.

— Знаю-знаю, старина.

— Порой мне, может быть, тревожно и за судьбы всего мира, — продолжил Прайс. — Что будет, если каждый заведет себе личный мир грез? Что тогда станет со старым добрым колониальным духом?

Митчелл фыркнул.

— А ты читал о колониальных временах? Я еще год назад увлекся этой темой. Они пили жуткую бурду под названием флип, состряпанную из рома и крепкого сидра, а помешивали ее горячей кочергой, чтобы все хорошенько вспенилось. Имения пьяниц узнавали издалека — по яблоням за забором.

Прайс сбросил ноги с «расслабона» и принял позу мыслителя.

— Хорошо, но как насчет семьи? Да, ты своего добился и можешь проводить основную часть жизни в мире, где все устроено по твоему усмотрению. Ты не нуждаешься в той милой крошке, что ушла отсюда полчаса назад — у тебя есть двадцать куда красивей ее. И они все время под рукой. Зачем жениться, зачем заводить семью? Скажи мне, Митчелл, что будет с миром, если лучшие из мужчин прекратят заниматься производством детей? Что будет с грядущими поколениями?

— Я и на это тебе отвечу.

— Так что?

Митчелл торжественно поднял кружку пива, глядя на Прайса поверх нее.

— А черт с ними со всеми! — провозгласил он.

 

Манипулятор

Когда пришел верзила, все на мгновение замерли — словно охотничьи псы в стойке. Пианист перестал барабанить по клавишам, двое пьянчуг бросили распевать на разные голоса, а все остальные милые леди и джентльмены с коктейлями в руках оборвали разговоры и смех.

— Пит! — завопила одна из женщин — и вот он вошел и крепко обнял сразу двух девушек.

— Как поживаешь, радость моя? Ух, так бы и съел тебя, Сюзи, — жаль, уже пообедал. Джордж, ах, старый бандит, — он отпустил девушек, ухватил лысого коротышку с краснеющей физиономией и хлопнул его по плечу, — ты был неподражаем, бесценный мой, — серьезно — просто неподражаем. А ТЕПЕРЬ СЛУШАЙТЕ ВСЕ! — прокричал он и мигом перекрыл голоса, что продолжали талдычить: Пит то, Пит се.

Кто-то протянул ему мартини — и он торжественно застыл с бокалом в руке — высокий, загорелый, в безупречном смокинге — зубы и манжеты так и светятся белизной!

— А у нас был концерт! — сообщил он всем.

Мгновенный пронзительный вопль одобрения — а дальше пошел галдеж: у-нас-был-концерт… черт возьми… Пит… да тише… канцэ-эрт…

Верзила поднял руку.

— Славный получился концерт!

Опять визг и базар.

— И спонсор вроде не кашлял — подписался еще и на осень!

Рев, визг: все хлопали в ладоши, подпрыгивали и пищали. Верзила попытался продолжить — но тут же сдался, ухмыляясь, — а гудящая толпа леди и джентльменов смыкалась вокруг него. Все-все хотели пожать руку, сказать что-то на ухо, обнять.

— Мы вместе! — выкрикнул верзила. — А теперь — как там говорится — давайте маленько оттянемся!

Снова галдеж — пока все разбредались. Из бара послышался энергичный звон бокалов.

— Черт возьми, Пит, — заходился, корчась от восторга, тощий пучеглазый парнишка, — ей-богу, чуть не обоссался, когда ты грохнул тот круглый аквариум…

Верзила так и залился счастливым смехом.

— Ну да, твоя фишка до сих пор у меня перед глазами. И рыба по всей сцене прыгает. Так что же мне оставалось — опускаюсь на колени, — верзила так и сделал, нагибаясь и высматривая на полу воображаемых рыбок, — и говорю: «А ну, ребята, давайте-ка обратно на стол!»

Под взрывы дикого смеха верзила выпрямился. Народ выстраивался вокруг него — задние ряды встали на диваны и пианино — только бы ничего не пропустить. Кто-то крикнул:

— Пит, спой песенку золотой рыбки!

Одобрительные возгласы: давай-Пит-песенку-золотой-рыбки.

— Ладно, ладно. — Ухмыляясь, верзила примостился на подлокотнике кресла и поднял бокал. — Айн, цвай — маэстро, музыку! — Перепалка у пианино. Кто-то бахнул пару-другую аккордов. Верзила состроил уморительную физиономию и затянул: — Ох-ох, как неплохо… быть маленькой рыбехой… лишь покажешь хвостик… девки тянут в гости.

Общий хохот — и громче всех смеялись девушки — алые ротики раскрывались с риском вывихнуть челюсти. Одна раскрасневшаяся блондинка положила руку верзиле на колено, а другая потеснее прижалась к нему грудью.

— А если серьезно… — прокричал верзила.

Новый взрыв смеха.

— Нет, серьезно, — звенящим голосом произнес он, когда стало потише. — Я хочу со всей серьезностью заявить вам, что никогда не сумел бы провернуть это в одиночку. А раз я вижу здесь сегодня вечером кое-кого из иностранцев, литераторов и прочих деятелей прессы, то хотел бы представить всех, кто готовил концерт. Прежде всего Джорджа — вот он, наш трехпалый дирижер, — никто на всем белом свете не смог бы проделать того, что он сегодня проделал — Джордж, я тебя люблю.

Он сжал в объятиях краснеющего лысого коротышку.

— Теперь — самая моя драгоценная. Рути, где же ты? Прелесть моя, ты была бесподобна, само совершенство — серьезно, детка…

Он поцеловал молодую брюнетку в алом платье — та всплакнула и спрятала лицо на его широкой груди.

— И Фрэнк… — Он потянулся и ухватил за рукав тощего пучеглазого парня. — Как мне тебя благодарить? Бесценный мой!

Тощий заморгал, вконец растерявшись; верзила хлопнул его по спине.

— Сол, Эрни и Мак, наши сценаристы — им позавидовал бы Шекспир…

Все они один за другим подходили, пока верзила называл их по именам; дамы целовались с ним и пускали слезу.

— Мой дублер, — продолжал перечислять верзила. — Мой посыльный. Ну а теперь, — торжественно произнес верзила — вокруг немного притихло, все охрипли и раскраснелись от воодушевления, — теперь я хочу, чтобы вы поприветствовали моего манипулятора.

Вдруг наступила мертвая тишина. На лице у верзилы появилось потрясенное, озабоченное выражение — словно от внезапной боли. Затем он застыл в неподвижности. Даже не моргая и не дыша. А мгновение спустя у него за спиной началось какое-то копошение. Сидевшая рядом на подлокотнике кресла девушка встала и отошла в сторону. Смокинг верзилы раскрылся на спине, и оттуда выбрался коротышка с потной смуглой физиономией под копной черных волос. Очень низкорослый, почти карлик, с сутулыми плечами и сгорбленной спиной; одет он был в мокрую от пота коричневую футболку и шорты. Выбравшись из полости в теле верзилы, коротышка аккуратно прикрыл за собой смокинг. Верзила сидел неподвижно, на лице у него застыло придурковатое выражение.

Коротышка слез с кресла, нервно покусывая губы.

— Привет, Гарри, — послышалось несколько одиноких голосов.

— Привет-привет, — отозвался Гарри и помахал всем рукой. На вид ему было лет сорок. Крупный нос, карие глаза. Надтреснутый, невнятный голос. — Ну что, концерт все-таки получился, правда?

— Конечно-конечно, Гарри, — тактично отозвались они.

Коротышка вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Жарко там, — пояснил он со сконфуженной улыбкой.

— Заметно, что жарко, Гарри, — ответили они. В задних рядах начали отворачиваться и обмениваться впечатлениями о концерте; галдеж нарастал.

— Слушай, Тим, можно мне чего-нибудь выпить? — робко спросил коротышка. — Не хотелось бы его оставлять… ты же знаешь… — Он кивнул в сторону безмолвного верзилы.

— Само собой, Гарри, — а чего тебе принести?

— Ну… чего-нибудь… может, пива?

Тим принес кружку пива, и коротышка принялся жадно глотать янтарный напиток, нервно шаря глазами по сторонам. Все уже разбрелись кто куда, а несколько человек собрались уходить.

— Рути, — обратился коротышка к проходившей мимо брюнетке, — послушай, Рути, здорово было, когда аквариум разбился, правда?

— А? Извини, солнышко, я не расслышала. — Она наклонилась к нему.

— Гм… да вот… а, не важно. Ничего.

Брюнетка положила руку ему на плечо — и тут же убрала.

— Извини, дружок, мне надо поймать Роббинса, пока он еще здесь. — Она направилась к двери.

Коротышка поставил кружку на столик и сел, нервно сплетая узловатые пальцы. Рядом с ним остались только лысый и пучеглазый. Неуверенная улыбка то и дело появлялась у него на лице; наконец он взглянул на лысого, затем на пучеглазого.

— Ну что, — начал он, — считайте этот концерт у нас в копилке, м-да, но знаете, ребята, думаю, нам пора уже задуматься о том, чтобы…

— Слушай, Гарри, — серьезным тоном произнес лысый, наклоняясь к его уху, — залез бы ты обратно.

Коротышка некоторое время смотрел на лысого виноватыми собачьими глазами, затем смущенно кивнул. Неуверенно поднялся, сглотнул слюну и пробормотал:

— Ну что ж… — Он забрался на стул позади верзилы, раскрыл смокинг у него на спине и поставил ногу внутрь. Лысый и пучеглазый заинтересованно наблюдали за ним. — Думал, еще немного потерплю, — вяло пробормотал он, — но, похоже… — Протянув руку, он ухватился за что-то внутри верзилы и залез туда.

Верзила вдруг заморгал и выпрямился.

— Эй вы, там! — воскликнул он. — Что стряслось? А ну-ка, давайте малость оттянемся, малость подвигаемся… — Леди и джентльмены с загоревшимися лицами снова начали обступать Пита. — Вот что, ребята, — а ну-ка, все послушали ритм!

Верзила принялся бить в ладоши. Пианино подхватило. Все остальные присоединились.

— Вы мне, ребята, вот что скажите — живые мы тут? Или ждем, пока пришлют носилки? А ну-ка еще разок — я вас не слышу! — Стоило ему приставить ладонь к уху, как в ответ раздался радостный рев. — А ну, давайте-ка еще разок — чтобы я вас хорошенько услышал! — Оглушительный рев. И возгласы: — Пит!.. Пит!..

— Ничего не имею против Гарри, — серьезно заявил лысый пучеглазому в самом эпицентре гвалта. — Я хочу сказать, для обывателя он просто клад.

— Понял тебя, — отозвался пучеглазый. — А по-моему, он не шутит.

— Пожалуй, — согласился лысый. — Но, черт возьми… эта потная футболка… и вообще…

Пучеглазый пожал плечами.

— И что ты намерен делать?

А потом оба они разразились смехом, когда верзила состроил уморительную физиономию — язык наружу, глаза в кучу — Пит-Пит-Пит — все ходило ходуном — и вправду, сногсшибательная вечеринка — и все было в полном порядке — все катилось дальше и дальше — в ночь.

 

Аутодафе

Властитель мира сидел на балконе высокой башни, прислушиваясь к завыванию ветра. Он был пьян. И непременно напьется еще сильнее — а когда станет плохо, собаки позаботятся о нем. А завтра после обеда все повторится вновь.

Пес Роланд лежал у самых ног хозяина — но недостаточно близко, чтобы пнуть. Для человека верный и терпеливый взгляд пса был чем-то сродни зуду — чем-то сродни струпу на незаживающей ране, который никак не почесать. «Вот мы тут сидим, — размышлял он с вялым сарказмом, — последний мужчина и последний пес. В этом мире сук».

Властитель взглянул на пса и увидел седую шерсть вокруг огромных, налитых кровью глаз, отвислый подгрудок, желтые клыки. «А ты тоже стар, приятель, — с горьким удовлетворением подумал он. — Следующее столетие ты не протянешь».

И люди и собаки — все в конце концов умирали. Собаки жили в лучшем случае лет пятьсот — никакие потуги их хозяев не могли дать им больше. Но все же раса собак была еще в силе — а раса людей подходила к концу.

Собак оставалось ровным счетом пятьдесят девять — пятьдесят восемь сук и один Роланд.

И оставался лишь один человек, который теперь мог называть себя властителем мира, или далай-ламой, или кем угодно по своему усмотрению, поскольку никто не мог оспорить этот титул. Не с кем было поговорить и некого вспомнить.

Властителю мира исполнилось девять тысяч и сколько-то там еще сотен лет. Когда-то в молодости он получал органические ингибиторы, замедлявшие процесс созревания и увядания почти до нуля… В возрасте одной тысячи лет он был мужчиной лет тридцати, а в возрасте двух тысяч — без малого сорока. Золотые годы зрелости и расцвета не завершались, казалось, вечность.

Но так же растягивались и годы увядания. Более тысячи лет он был дряхлым стариком. И тысячу лет он умирал.

Собаки поддерживали в нем жизнь. Они обслуживали его, заботились о машинах, выполняли работу, для которой сам он уже не годился. Умные собаки, верные собаки — они будут жить и после его смерти.

С горьким сожалением Властитель подумал о своей матери. Он едва помнил ее — она умерла четыре тысячелетия назад. Если бы она родила дочь, ему не пришлось бы коротать свои последние дни в тоскливом одиночестве.

Сам он так и не смог стать отцом — даже в лучшие свои годы.

«Не то что псы, — угрюмо подумал он. — Они-то совокуплялись с пользой. Не только для собственного удовольствия. В молодости я и думать не хотел о ребенке. А у собак только это на уме».

Он снова взглянул на Роланда, и хвост пса глухо застучал по каменному полу.

Сердце в старческой груди сдавила тоска. Он представил себе большеголовых щенков, собравшихся вечером у огня, слушающих рассказы старших псов о Человеке.

И так столетие за столетием… возможно, когда-нибудь они вообще забудут про древнюю расу хозяев. Возможно, тоска и чувство потери постепенно превратятся в смутную грусть по утраченному. И со временем постоянный поиск Человека сделает их великими.

А все труды Человека будут забыты, потеряны для вечности — окажутся лишь малозначащей прелюдией к владычеству Собаки.

Эта мысль невыносимо обостряла его боль. Он поднял высокую глиняную кружку, стоявшую рядом на столе, и отхлебнул пива. Поперхнулся. Спиртное теперь с трудом ложилось в грудь. Все меньше душа принимала из этого мира.

Он глотнул второй раз и с шумом втянул в себя воздух.

— Кружка пуста, — сказал он. — Принеси еще.

Роланд тут же вскочил, виляя своим дурацким хвостом.

— Есть, хозяин, — и убежал, зажав кружку в неуклюжих лапах.

Роланд торопился, стараясь не обращать внимания на боль в крестце и ломоту в конечностях. Несмотря на селекционную работу, собачье тело все же не было приспособлено для прямохождения. Дар был принят и стал предметом гордости — но за него приходилось платить. Преклонный возраст сказывался: самые старые собаки не выдерживали и позорно трусили на всех четырех. Роланд считал, что стыд при этом заметно сокращал их жизни.

Впрочем, подлинные мучения начинались, когда приходили сомнения. Делать то, что повелевает долг или следовать велениям хозяина, пусть даже злого, глупого, ревнивого и жестокого — но господина. Подчинение было радостью, абсолютной необходимостью; даже если хозяин скомандовал бы «Убей меня!», собака обязана была подчиниться — пусть ее сердце и разрывалось бы от жалости.

Какая радость послужить, наполнить кружку — и какая же боль, поскольку спиртное было ядом замедленного действия. И еще на границе долга и воли хозяина оставался насущный вопрос размножения. Необходимо было как можно скорее уладить его.

Остальные самцы погибли — одни из-за неловкости, другие из-за слишком длинного хвоста, еще кто-то из-за привычки пускать слюни или вследствие неудачного окраса — или просто потому, что хозяин был раздражен. Роланд знал, что смерти собак были не случайны.

Но срок семени уже подходил к концу, а приказа о размножении Роланд все еще не получал. Пищевая машина по-прежнему добавляла в собачью пищу химический препарат-стерилизатор.

Самая молодая сука из ныне живущих смогла бы прожить не более трех сотен лет. А хозяин, если его как следует обслуживать, протянет еще тысячу.

И в мыслях его вновь закрутились картины смерти хозяина — одинокой, жалкой смерти бесприютной дворняги…

Собаки должны размножаться. Хозяин должен отдать приказ.

Роланд нацедил кружку и, задыхаясь, стал карабкаться наверх. У двери стояла одна из самок. Она не заговорила с ним, но в ее выжидательном взгляде ясно читался немой вопрос.

Роланд сокрушенно покачал головой и направился дальше.

Он поставил кружку на столик. Хозяин, похоже, и не заметил его. Ссутулившись среди подушек, заполнявших его серебристо-эбеновый трон, он уставился куда-то в небо. Ожесточенное лицо Властителя было теперь расслабленным, почти мирным.

Может статься, он вспоминал о днях своей юности, когда он прошел весь свет и подчинил его своей воле. А может быть, размышлял о величии предков — об опоясывавших земной шар машинах, о громадных городах, о глубинах разума, сумевшего проникнуть в тайны вселенной.

Время было подходящее — Роланд решил не откладывать. Сердце его болезненно колотилось, а в горле совсем пересохло, когда он промямлил:

— Хозяин, можно мне сказать?

Человек повернул голову, и его воспаленные глаза удивленно сосредоточились на морде Роланда.

— Ты уже вернулся? — с трудом выговорил он. — А где кружка?

— Здесь, хозяин, — ответил Роланд, пододвигая кружку вперед. Подождав, пока Властитель пригубит чашу, он повторил вопрос: — Хозяин, можно мне сказать?

Человек рыгнул и вытер покрытые пеной губы.

— Ну что там еще?

Слова смущенно выскочили из горла пса.

— Хозяин, я последний пес, — смущенно заговорил Роланд. — И срок моего размножения подходит к концу. Если мы не размножимся, то за вами некому будет ухаживать, когда вымрет последнее поколение.

В направленных на пса человечьих глазах светилась откровенная враждебность.

— Так размножайся, — брезгливо сказал человек. — И можешь не обращаться ко мне за разрешением заняться своим собачьим блудом.

Лицо Роланда запылало от стыда.

— Хозяин, для того чтобы размножаться, я должен остановить поступление химикатов в пищу.

— Так останови.

Роланд понимал, что идет какая-то игра. У хозяина было плохо с памятью, но не настолько. Впрочем, хотя надежда и была слаба, настроение Роланда несколько улучшилось. Если это игра, значит, она доставляет хозяину удовольствие.

— Хозяин, это автоматическое устройство, — напомнил пес. — На контрольном барабане стоит ваша печать.

Некоторое время человек молча разглядывал его, костлявой рукой почесывая щетину на подбородке.

— A-а, так вот в чем дело, — протянул он. — Значит, тебе нужно, чтобы я распечатал барабан — тогда ты сможешь произвести на свет еще одно поколение грязных скулящих щенят?

— Да, хозяин.

— Ты хочешь, чтобы твои отродья пережили меня?

— Нет, хозяин!

Полчища неописуемых чувств сражались в сознании Роланда. Он ощущал и стыд, и ужас, и безграничное отчаяние; и в то же самое время понимал, что должен ощутить все это, и был рад. Ибо собака, как бы хороша она ни была, есть собака, а человек, как бы низок он ни был, есть человек.

Хозяин медленно проговорил:

— Так что же тебе в таком случае нужно, Роланд?

— Чтобы вы жили, — ответил пес, и голос его дрогнул. Медленные, редкие слезы его расы потекли у него по щекам.

Человек немного помолчал, затем отвернулся.

— Ладно, неси барабан сюда, — сказал он.

Самка ждала его на лестничной площадке; с ней были еще две. Когда Роланд приблизился, они сперва робко отпрянули, но чувство долга поддержало их.

— Уже?..

— Да! — ответил Роланд. Он поспешил вниз по спуску, а самки последовали за ним. На каждой площадке к ним присоединялись и другие — одни неслись впереди него, другие наседали сзади. Вскоре они заполнили весь коридор восторженным лаем и поскуливанием.

В пищевом помещении его поджидал еще десяток самок, сгрудившихся рядом со шкафчиком у дальней стены; когда Роланд приблизился, они почтительно разошлись. Осторожно, с благоговением, он вскрыл корпус и вытащил длинный барабан, обмотанный проволокой и запечатанный восковой хозяйской печатью.

Властитель мира сидел на троне из эбенового дерева и серебра, упираясь взглядом в пустую, бессмысленную физиономию неба. Из коридора, провонявшего псиной, доносилось отдаленное эхо собачьего ликования.

«Роланд уже все им рассказал», — подумал он, чувствуя себя совершенно измотанным и безвольным. Он понимал, что дать собакам плодиться просто необходимо — иначе пострадает он сам — умрет в мучении и одиночестве.

Властитель никак не мог продлить свою жизнь, не избавив от смерти и собак — вот что было для него горше желчи…

Роланд вбежал, запыхавшись, и осторожно положил барабан рядом с хозяином.

Человек взял его в руки — тонкую трубку из серебристого металла, усеянную каналами схемы и гнездами, обмотанную проволокой и запечатанную красным воском его личной печати.

Сколько лет назад он ее запечатал? Сто? Двести? Впрочем, и тогда он догадывался, что этот день однажды настанет.

Он взглянул на застывшего в ожидании пса — и к своему крайнему удивлению вспомнил, что в дни его юности предок Роланда — его точная копия — был его другом. Он много лет скорбел о смерти того пса.

Как же все могло так перемениться? Он снова взглянул на Роланда, увидел его широкие спутанные брови, полные преданности глаза. Здесь ничего не изменилось. Подумать только, насколько верной была эта раса. Тысячелетие за тысячелетием выдерживала она от рассвета истории человеческое иго. Чем заслужили люди подобную преданность? И чем могли за нее расплатиться?

Да, изменился именно Человек — и только он. Человек был безнадежным должником, испорченным и нецельным. Собаки куда ценнее…

И они выживут.

Но в следующий миг к нему вернулось прежнее видение: мир собак, забывших Человека, — и чувство вины рассеялось, подавленное тупым, ожесточенным гневом.

Он стиснул контрольный барабан в кулаке, словно это жалкое усилие могло сломать трубку.

— Хозяин… — неуверенно проговорил Роланд. — Что-нибудь не так?

— Не так? — переспросил человек. — Ну, не для тебя. Твои-то отродья унаследуют Землю. Кучка… грязных, паршивых, шелудивых псов.

Слова Властителя вылились в дрожащем, старческом вое. Он воздел руку с зажатым в ладони барабаном, сам не зная, что собирается делать.

— Хозяин? Вы снимете печать с барабана?

Слезы ярости брызнули из глаз человека.

— Вот твой проклятый барабан, — прохрипел Властитель. — Поймай — и делай с ним, что хочешь! — И со всей своей уходящей силой он взмахнул рукой — барабан закувыркался в воздухе за парапетом.

Роланд действовал не раздумывая. Лапы его заскребли по каменным плитам, мышцы напряглись древним, как его раса, узором; затем он на мгновение ощутил под собой гладкую слоновую кость балюстрады.

И в последнем тщетном прыжке бросился за барабаном, проносившимся над ним по широкой дуге. А потом уже не было ничего, кроме бешеного ветра.

Властитель мира сидел на троне, а в ушах его звенел неумолчный вой сук.

 

Четверо в одном

1

Джорджу Мейстеру однажды уже приходилось видеть нервную систему человека — на демонстрационном макете. Покров напыляется на тончайшие волокна и наращивается до различимой глазом толщины, а затем все нежелательные ткани растворяются и заменяются прозрачным пластиком. Изумительная работа; проделал ее один малый с третьей планеты системы Торкаса — как бишь его? Впрочем, не важно: главное — Мейстер имел представление о том, как он сам теперь должен выглядеть.

Следствие — естественные искажения зрительного восприятия: к примеру, он почти не сомневался, что нейроны между его глазами и зрительным центром растянулись по меньшей мере сантиметров на тридцать. Также, без всякого сомнения, вся система в целом была странным образом частично скручена, частично растянута, поскольку сдерживавших ее мышц уже не существовало. Отметил он и другие изменения, видимо — результат глобальных структурных различий. Впрочем, факт оставался фактом: Джордж Мейстер — а вернее, все, что он мог назвать собой — был теперь всего лишь парой глаз, головным и спинным мозгом — неким замысловатым узором нейронов.

Джордж на мгновение закрыл глаза, что освоил совсем недавно — и очень этим гордился. Тот первый длительный период, когда Джордж не мог контролировать ни движения, ни зрения, был крайне неприятен. Позднее он пришел к выводу, что беспомощность была результатам длительного действия какого-то обезболивающего средства, державшего мозг в бессознательном состоянии, пока тело… A-а, ладно.

Возможно, просто ветви нейронов еще не успели закрепиться в новых положениях. Возможно, в будущем он разберется в своих гипотезах. Но в самом начале — он мог только видеть, но не двигаться… и даже не догадывался о том, что произошло, когда он упал вниз головой в буро-зеленую с радужными разводами лужу студня… тогда все это просто приводило его в отчаяние.

Мейстер задумался, как к этому отнеслись другие. Да, там оказались еще и другие — он знал, поскольку время от времени приходилось испытывать резкую боль внизу, где должны были находиться его ноги, — двигавшийся перед глазами пейзаж в это мгновение замирал. Значит, рядом работал другой мозг, тоже угодивший в ловушку слизняка и пытавшийся двигать их общим телом в другом направлении.

Обычно боль немедленно прекращалась, и Джордж мог продолжать посылать команды вниз, тем нервным окончаниям, что раньше принадлежали пальцам его рук и ног — в результате желеобразное тело по-прежнему потихоньку ползло вперед. Когда же боль возобновлялась, Джорджу не оставалось ничего другого, как прекратить движение, пока другой мозг не откажется от своих претензий — Джордж при этом оказывался в положении пассажира в каком-то вяло ползущем транспорте, — или пытался согласовать свои движения с потугами чужого мозга.

Мейстер задумался, кто же еще мог сюда угодить… Вивьен Беллис? Майор Гамбс? Мисс Маккарти? Или все трое разом? Любой ценой он должен это выяснить.

Он еще раз попытался опустить глаза — и был вознагражден: будто в тумане, взгляд выхватил длинную, узкую ленту — пеструю, буро-зеленую — которая мучительно медленно двигалась вперед по сухому руслу реки. Уже примерно час — а то и больше они пересекали это бесконечное русло. Прутья и кусочки сухой растительности неизвестного происхождения налипли на пыльную, полупрозрачную поверхность.

Мейстер явно совершенствовался в созерцании мира — прежде удавалось разглядеть только краешек своего нового тела.

Когда он вновь поднял взгляд, дальний берег реки заметно приблизился. Сразу за берегом маячило скопление жестких темно-коричневых побегов, произраставших на скалистом выступе; Джордж взял немного влево. За таким вот побегом он и потянулся в тот раз, а потом потерял равновесие и оказался в своем теперешнем состоянии. И поделом — не распускай руки.

Тем более что растение это большого интереса из себя не представляет. Далеко не каждая новая форма жизни достойна внимания. Впрочем, Джордж был убежден, что успел вляпаться в самый интересный организм на этой планете.

Мейстерий такой-то, подумал он. Ему еще не удалось остановиться на каком-то определенном видовом названии — чтобы принять решение, требовалось еще многое узнать об этой твари — но то, что это должен был быть именно мейстерий, было несомненно. Это — его открытие, и никто не отнимет его у Мейстера. Или — как ни прискорбно — не отнимет Мейстера от его открытия.

Тем не менее мейстерий был организмом действительно замечательным. Простой, как медуза; только на планете с такой незначительной силой тяжести он смог бы выползти из моря. Мозга, скорее всего, никакого — и полное отсутствие нервной системы. Зато непревзойденный механизм приспособляемости и выживания. Не двигаясь с места (точно ворох листвы или другого сора), он запросто позволял своим противникам развивать высокоорганизованную нервную ткань, пока один из них не падал в него — а затем извлекал для себя пользу.

Впрочем, мейстерий не паразит, ни в коем случае — это подлинный симбиоз, причем симбиоз такого высокого уровня, какого Джордж еще не встречал ни на одной планете. Захватчик обеспечивал пленный мозг питанием; а тот, в свою очередь, служил интересам захватчика, доставляя его до пищи и оберегая от опасности. Ты меня ведешь, а я тебя кормлю. По крайней мере, честно.

Теперь они подползли к растению совсем близко, почти вплотную. С виду, как Джордж и предполагал, ничего интересного — сорняк, одним словом.

Тело его преодолевало невысокий холм, который под его углом зрения казался просто исполином. Джордж старательно вскарабкался на вершину. Его глазам открылась еще одна лощина. Ясное дело, так могло продолжаться до бесконечности.

Солнце находилось у самого горизонта. Он обратил внимание на тень, отбрасываемую телом. Избранный путь вел его куда-то на северо-запад, точнее — в противоположную сторону от лагеря. Пока что удалось одолеть несколько сотен метров; теперь даже ползком он легко мог бы покрыть это расстояние… если бы повернул назад.

От одной этой мысли Мейстеру стало не по себе, хотя странно — он сам толком не знал почему. И тут до него вдруг дошло — он и близко не напоминает попавшего в беду человека; скорее, он представляет из себя чудовище, в котором увязли полупереваренные останки одного или нескольких человек.

И если бы Мейстер в своем теперешнем состоянии приполз в лагерь, его наверняка пристрелили бы, не задавая лишних вопросов — вероятность того, что вместо автомата прибегнут к усыпляющему газу, была ничтожно мала.

Нет, решил Мейстер, курс взят верный. Требуется убраться от лагеря как можно дальше, пока его не обнаружила спасательная партия, которая уже, вероятно, пустилась по его следам. Остается одно — спрятаться где-нибудь в лесу и тщательно изучить свое новое тело: выяснить, как оно действует и что с ним делать, выяснить, действительно ли он здесь не один, и попытаться наладить сообщение с остальными.

Вяло, будто лужа каши, сползающая со скатерти, Джордж начал спуск в лощину.

Обстоятельства попадания Джорджа в мейстерий такой-то, вкратце заключались в следующем.

Вплоть до самой середины двадцать первого столетия миллионы людей в восточном полушарии Земли все еще забавлялись игрой, придуманной древними японцами. Игра называлась «го». Хотя правила ее просты и понятны даже детям, стратегия го включала в себя больше вариантов, чем в шахматах — и была сложнее для совершенствования.

На вершине развития го — пока геологическая катастрофа не унесла большинство приверженцев игры — в го играли на доске с девятью сотнями небольших углублений, используя маленькие чечевицеобразные фишки. Делая ход, один из игроков ставил фишку на доску, стараясь захватить как можно больше территории.

Никаких других правил не было; и все же у японцев ушло почти целое тысячелетие, пока они доработали ее до той самой доски тридцать на тридцать, добавляя, возможно, по одному ряду в столетие. Столетие оказалось не слишком долгим сроком, чтобы досконально исследовать все возможности, предоставляемые дополнительным рядом.

И вот, к тому времени, когда Джордж Мейстер рухнул в буро-зеленого студнеобразного монстра, к концу двадцать третьего столетия нашей эры, в некую разновидность го играли на трехмерном поле, содержавшем более десяти миллиардов позиций. Доской была галактика, позициями — планетные системы, а люди оказались фишками. Наказанием проигравшему стала аннигиляция.

Галактику колонизировали два противоборствующих союза. На ранних стадиях конфликта на планеты совершались нападения, сбрасывались бомбы и даже произошло несколько сражений между космическими флотилиями. Позднее столь неорганизованная стратегия стала невозможной. Началось производство триллионов солдат-роботов, вооружения которых хватало, чтобы стереть друг друга в порошок. Отныне боевые роботы наводняли пространства космоса точно стаи рыб.

Внутри подобного защитного экрана люди, населявшие планету, были полностью защищены от атак и любого другого вмешательства извне… до тех пор, пока враг не преуспевал в колонизации близлежащих планетных систем настолько, чтобы установить и удерживать там второй экран — снаружи первого. Это была настоящая игра го — здесь она игралась в немыслимых условиях, и ставки соответственно были бешеными.

Отсюда и спешка — торопились все как один, включая потомков каждого вплоть до седьмого колена. Образование давалось по сжатой, форсированной программе. Люди рано женились и бешено размножались. А если человек, как в случае с Джорджем, получал назначение в передовой экологический отряд, то там ему приходилось работать и вовсе без мало-мальски приличной подготовки.

Очевидно, самым благоразумным подходом к освоению новой планеты с неизвестными формами жизни могло стать лишь, на худой конец, десятилетнее иммунологическое исследование, проводимое на полностью загерметизированной станции. После уничтожения наиболее вредных бактерий и вирусов можно было бы отважиться на небольшие, предельно осторожные полевые работы и изыскания. Наконец, по прошествии, скажем, пятидесяти лет рискнуть и высадить колонистов.

Только вот времени на это не было.

Через пять часов после посадки отряд Мейстера разгрузил сборные конструкции и установил бараки, способные вместить две тысячи шестьсот двадцать восемь членов личного состава. Часом позже Мейстер, Гамбс, Беллис и Маккарти отправились в путь по ровной площадке пепла и золы, оставленной хвостовыми ракетами их транспортного корабля — следам близлежащей растительности на шестьсот метров вокруг. Им предстояло разведать извилистую тропу, что уводила от лагерной стоянки на расстояние тысячи метров, а затем вернуться с материалами для исследования — позаботившись, разумеется, о том, чтобы все слишком большое и голодное было уничтожено автоматным огнем до того, как успело бы употребить их в пищу.

Мейстер числился в экспедиции биологом, и его стройный торс полностью исчез из виду, обвешанный коробочками для сбора проб. Майор Гамбс нес на себе аптечку, бинокль и автомат. Вивьен Беллис, чьи познания в минералогии ограничивались предписанным для ее ранга трехмесячным курсом, прихватила с собой лучевое ружье, молоток и мешок для сбора образцов. Мисс Маккарти — имени ее не знал никто — не имела конкретного научного задания. Она присматривала за благонадежностью группы. У мисс имелись два короткоствольных пистолета и полностью загруженный патронташ. Единственной и первостепенной задачей Маккарти было разнести череп любому члену группы, замеченному в использовании недозволенного средства связи, или другом отклонении в поведении.

На каждом из членов экспедиции были тяжелые перчатки и грузные ботинки, а головы скрывались под шарообразными шлемами, соединенными с комбинезонами. Дышали они через респираторы. Сквозь их фильтры не могло проникнуть ничего крупнее молекул кислорода.

Совершая второй круг своего обхода вокруг лагеря, путешественники натолкнулись на невысокий кряж и несколько узких крутых лощин, большинство из которых были полны серовато-коричневых стеблей мертвой растительности. Когда они стали спускаться в одну из лощин, Джордж, который следовал третьим — Гамбс впереди, за ним Беллис, а Маккарти за спиной у Джорджа, — наступил на каменную плиту, желая осмотреть поближе некие стебли, укоренившиеся на ее дальней стороне.

На этой планете вес Мейстера составлял немногим более двадцати килограммов, а плита казалась надежно вросшей в склон. Однако он сразу почувствовал движение под ногами. Тут он понял, что падает, вскрикнул, перед глазами его мелькнули фигуры Гамбса и Беллис — будто в ускоренной киносъемке. Следом донеслось громыхание камней. Затем Мейстер увидел нечто, поначалу показавшееся ему потрепанным одеялом из грязи и листвы, наплывающим навстречу, и последней его мыслью было: «Посадка, похоже, предстоит мягкая…» Потом Мейстер очнулся, чувствуя себя похороненным заживо, и единственной живой его частью остались глаза.

Много минуло времени, пока бешеные усилия Мейстера сделать хоть какое-то движение не увенчались наконец относительным успехом. И с тех пор поле его зрения медленно, но верно продвигалось вперед примерно метр на каждые пятьдесят минут, учитывая, что потуги со стороны чинили препятствия его собственным.

Хотя печальный вывод о том, что от бывшего Джорджа Мейстера не осталось ничего, кроме нервной системы, никакими фактами не подкреплялся, основания для такого убеждения были прискорбно сильны. Во-первых, анестезия первых часов уже отошла, а тело ровным счетом ничего не сообщало ему о положении туловища, головы и четырех конечностей, которыми он обладал прежде. Казалось, будто его неким образом расплющили и размазали по необъятной поверхности. Когда Мейстер пытался пошевелить пальцами рук и ног, мышцы откликнулись со всех сторон разом, так что он почувствовал себя многоножкой. Кстати, он не дышал. Тем не менее мозг его обеспечивался необходимым питанием и кислородом — голова работала нормально, сознание оставалось незатуманенным.

Кроме того, он не проголодался, хотя постоянно тратил энергию. Для этого оставались две вероятные причины. Первая — он не чувствовал голода из-за отсутствия желудочной оболочки, а вторая — организм, в котором он перемещался, вполне насытился той излишней тканью, которой обеспечил его Джордж…

Два часа спустя, на закате солнца, пошел дождь. Джордж увидел крупные, медленно падавшие капли и почувствовал их тупые удары по его новой «коже». Джордж склонялся к мысли, что дождь ему не повредит — но на всякий случай заполз под раскидистый куст с крупными, окаймленными бахромой листьями. К тому времени, как дождь перестал, уже совсем стемнело, и Мейстер решил, что может остаться здесь до утра. Усталости, как ни странно, он не чувствовал. Джордж задумался, а нуждается ли он в самом деле во сне. Затем расслабился как мог, и стал ждать, что ответит его новое тело.

Прошло невесть сколько времени, а он по-прежнему бодрствовал и так и не принял решения, когда вдали высветилась пара медленно и неуклонно приближавшихся к нему тусклых огней.

Джордж наблюдал со вниманием, проистекавшим как из профессионального интереса, так и из дурных предчувствий. Со временем, когда огни приблизились, он выяснил, что крепятся они на длинных тонких стеблях, росших из фигуры неопределенных очертаний, волочившейся следом. Вполне вероятно, огни могли оказаться органами освещения, как у некоторых глубоководных рыб, или просто фосфоресцирующими глазами.

Сознание Джорджа напряженно заработало. Джордж отметил появившееся у него напряженное чувство. Похоже, где-то в системе его организма выделялся адреналин. Впрочем, для обдумывания времени не оставалось. Сейчас Джорджа гораздо больше волновал другой вопрос: был ли этот приближавшийся организм чем-то, чем мейстерий такой-то питается, или он относился к виду питающихся мейстерием таким-то? И что в последнем случае ему оставалось делать?

Хотя, как ни крути, оставаться там, где он сидел, представлялось целесообразным. Тело, которое он населял, в своем обычном, ненаселенном состоянии пользовалось мимикрией и не было приспособлено для скоростного передвижения. Так что Джордж сидел неподвижно и выжидал, полузакрыв глаза, размышляя о возможной природе приближавшегося животного.

Тот факт, что оно ведет ночной образ жизни, еще ничего не значил. Ночной образ жизни вели и мотыльки, и летучие мыши — нет, черт бы побрал этих летучих мышей — ведь они были плотоядными… Светящееся существо приблизилось, и Джордж разглядел тусклый блеск пары длинных узких глаз, нависавших над двумя стеблями.

Затем существо разинуло пасть.

Полную острых, как кинжалы, зубов.

Джордж вдруг оказался втиснутым в какую-то трещину в скале, сам не в силах припомнить, как он туда забрался. Он помнил только разлетавшиеся по сторонам ветки — хищная тварь набросилась на него — и мгновение отчаянной боли. А потом ничего, кроме мелькания освещенных звездами листьев и земли.

Просто невероятно. Как ему удалось сбежать?

Он ломал над этим голову, пока не забрезжил рассвет, а затем, оглядев себя, заметил нечто новое. Под гладким краем студнеобразной плоти обнаружились три или четыре каких-то выступа. Тут Джорджа осенило, что и камень, находившийся под ним, он тоже чувствовал по-другому; теперь Мейстеру стало казаться, что он не слизень, прилипший к каменной поверхности, а скорее сороконожка.

Он согнул на пробу один из выступов, затем высунул его прямо перед собой. Новая конечность оказалась неуклюжей карикатурой — нечто среднее между пальцем и ногой, и при этом всего с одним суставом.

Джордж долгое время лежал неподвижно, с максимальной сосредоточенностью размышляя о случившемся. Затем снова пошевелил своей культей. Она по-прежнему была на месте, столь же плотной и реальной, как и все тело Джорджа.

Для пробы он двинулся вперед, посылая нервным окончаниям на кончиках пальцев те же команды, что и раньше. Тело так проворно выскользнуло из трещины, что Мейстер чуть не сверзился с небольшого обрыва.

Если раньше Мейстер полз со скоростью улитки, то теперь он передвигался стремительно, словно насекомое.

Но как?.. Вне всякого сомнения, в страхе перед бросившейся на него зубастой тварью он бессознательно попытался удрать, как если бы у него по-прежнему были ноги. Не в этом ли причина трансформации?

Джордж снова подумал о той плотоядной твари и о ее жутких стебельчатых глазах. Мейстер зажмурился и представил себе, как его глаза выдвигаются вперед, как растут подвижные стебли, соединяющие их с телом. Он попытался внушить себе, что глаза у него именно такие и всегда были такими и что все мыслимые существа во все мыслимые времена носили глаза на стеблях.

Что-то, вне всякого сомнения, происходило.

Джордж снова открыл глаза и обнаружил, что упирается взглядом в землю, причем так близко, что все расплывается. Он устремил взгляд вверх. В результате поле его зрения переместилось лишь на десять — двенадцать сантиметров.

И в этот миг чей-то голос разорвал безмолвие. Звучал он так, будто кто-то пытался дозваться сквозь полуметровый слой жира.

— Уррхх! Лльюхх! Иирахх!

Джордж судорожно вскочил, выполнил искусный разворот и перекинул свои глаза на двести сорок градусов. И не увидел ничего, кроме скал и лишайников. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что мимо него движется крошечная оранжево-зеленая гусеница или личинка. Джордж долго и подозрительно разглядывал ее, пока снова не донесся тот голос:

— Илльфф! Илльффниии!

Голос, ставший на этот раз несколько выше тоном, доносился откуда-то сзади. Джордж крутанулся, перебросив свои подвижные глаза по…

По немыслимо широкой дуге. Глаза его действительно болтались на стеблях, они были подвижны — ведь всего секунду назад он упирался взглядом в землю не в силах взглянуть вверх. Мозг Джорджа просто раскалился от напряженных раздумий. Да, он вырастил стебли для глаз, но мягкие — без упрочняющей мышечной ткани. Однако, спешно поворачиваясь на голос, он обрел нужные мышцы.

Это проливало свет на события последней ночи. Испуг ускорил процесс воссоздания клеточной структуры. Очевидно, некий защитный механизм. Что же касается голоса…

Джордж еще раз повернулся, теперь уже медленно, внимательно оглядев все вокруг. Никаких сомнений: он здесь один. Голос, который, казалось, доносился от кого-то или от чего-то, стоявшего за ним, на самом деле должен исходить из его собственного тела.

Голос раздался снова, на сей раз потише. Невнятное бормотание, а затем отчетливый писк:

— Что происходит? Где я?

Джордж буквально тонул в море неразрешенных вопросов. Пребывая в полной растерянности. Рядом с куста сорвался крупный плод, беззвучно подпрыгнув в метре от Джорджа. Перископы Мейстера тревожно шевельнулись и уставились на незнакомый предмет.

Джордж бороздил взором его твердую скорлупу и мучительно медленно пробивал себе дорогу к логическому выводу. Высохший плод упал без звука. Вполне естественно, поскольку со времени своего превращения Джордж был совершенно глух. Но… он же слышал голос!

Следовательно, либо галлюцинация, либо телепатия.

Голос раздался снова:

— Помоги-ите. Ой, мамочка, да ответьте же хоть кто-нибудь!

Вивьен Беллис. Гамбс, если бы он и смог говорить таким высоким голосом, нипочем не сказал бы «ой, мамочка». Маккарти — тем более.

Трепещущие нервы Джорджа постепенно приходили в норму. Он напряженно размышлял: «Стоило мне перепугаться, как я отрастил ноги. Стоило перепугаться Беллис, как она обрела голос — телепатический голос. По-моему, все достаточно логично — ведь ее первым и единственным побуждением было бы завопить».

Джордж попытался привести себя в такое состояние, чтобы ему захотелось вопить. Он закрыл глаза и представил себе, что его наглухо заперли в чужом, чуждом теле. Он попытался крикнуть:

— Вивьен!

И так несколько раз. В перерывах между его собственными воплями до Джорджа доносился слабый женский голос. Наконец девушка затихла, оборвавшись на полуслове.

— Вы меня слышите? — спросил Джордж.

— Кто это… что вам нужно?

— Это я, Вивьен, Джордж Мейстер. Вы слышите, что я говорю?

— Что?..

Джордж не сдавался. Его псевдо-голос, решил он, был несколько искажен — как поначалу у Беллис. Наконец девушка выдохнула:

— Ох, Джордж… я хотела сказать, мистер Мейстер! Ох, я так перепугалась. Где вы?

Джордж стал было объяснять, но, по всей видимости, не слишком осторожно, поскольку вскоре Беллис завопила, и опять принялась бормотать что-то нечленораздельное. Тяжело вздохнув, Джордж спросил:

— Есть ли еще кто-нибудь в этом помещении? Майор Гамбс? Мисс Маккарти?

Несколько минут спустя послышались сразу два набора странных звуков — почти одновременно. Когда голоса обрели связность, распознать их труда не составило. Гамбс, здоровенный краснорожий вояка-профессионал, вопил:

— Какого дьявола вы не смотрите под ноги, Мейстер? Если бы черт не понес вас на тот скальный выступ, мы не попали бы в эту переделку!

Мисс Маккарти, у которой когда-то было бледное морщинистое лицо, выступающий подбородок и глаза цвета дерьма, холодно проговорила:

— Обо всем этом будет доложено, Мейстер. Решительно обо всем.

По-видимому, только Мейстер и Гамбс продолжали пользоваться глазами. Каким-то ограниченным контролем над мышцами обладали все четверо, хотя Гамбс оказался единственным, кто предпринял более-менее серьезную попытку вмешаться в передвижения Джорджа. Мисс Маккарти, естественно, сумела сохранить пару действующих ушей.

А вот Беллис оставалась слепой, глухой и немой в течение всего вечера и последующей ночи. Единственной доступной областью чувств для нее оставались тактильные ощущения. Она ничего не слышала, ничего не видела, но чувствовала каждый листок и стебель, которые задевало их общее тело, холодное прикосновение каждой дождевой капли и боль от укуса зубастого чудовища. Когда Джордж осознал это, Вивьен значительно выросла в его глазах. Конечно, она была жутко перепугана, но не впала в истерию и сохранила рассудок.

В дальнейшем выяснилось, что никто из постояльцев мейстерия не дышит и не чувствует сердцебиения.

Джорджу страстно хотелось продолжить обсуждение общей сферы чувств, но троих остальных больше интересовал вопрос, как выбраться из этой передряги.

— Никак, — заметил Джордж. — Во всяком случае, на нынешнем уровне наших знаний. Вот если бы мы…

— Но мы в любом случае должны выбраться отсюда! — перебила Вивьен.

— Мы вернемся в лагерь, — холодно заявила Маккарти. — Немедленно. И вам, Мейстер, еще предстоит объяснить Комитету по благонадежности, почему вы не повернули обратно сразу же, как только пришли в чувство.

— Верно, — тут же встрял Гамбс. — Если вы, Мейстер, в данном случае бессильны, найдутся другие технари, которые чего-нибудь да сообразят.

Джордж терпеливо изложил им свою теорию по поводу того, как к ним отнесутся охранники в лагере. Проницательный ум Маккарти мигом определил слабое место.

— Согласно вашим же показаниям, вы отрастили ноги и стебли для глаз. Если вы не вводите нас в заблуждение, то что мешает нам обзавестись ртом? Таким образом, когда мы приблизимся к лагерю, мы сможем доложить о себе.

— Задача не из легких, — заметил Джордж. — Один рот нам ничего не даст — чтобы провернуть все это дело, к нему нужны зубы, язык, твердое и мягкое небо, легкие или их эквивалент, голосовые связки и что-то наподобие диафрагмы. Я сомневаюсь, что подобная задача в принципе осуществима, поскольку раз уж мисс Беллис удалось обрести голос, она воспользовалась совсем иным методом. Она не…

— Слишком много болтаете, — отрезала Маккарти. — А теперь майор Гамбс, мисс Беллис и я вместе займемся отращиванием речевого аппарата. Первый, кто этого добьется, получит в своей характеристике отметку о доверии. Итак, приступим.

Джордж, которому по сути было отказано участвовать в конкурсе, решил использовать время, чтобы попытаться восстановить свой слух. Казалось вполне вероятным, что в мейстерии властвовал некий принцип разделения труда, поскольку Гамбс и сам Мейстер — первые из упавших в студень мейстерия — сохранили зрение, не предпринимая в этом направлении никаких особых усилий, в то время как слух и осязание были оставлены для прибывших позднее. В принципе Джордж одобрял такую систему распределения чувств, но позиция мисс Маккарти ставила ее в положение единственной хранительницы всей системы органов чувств.

Даже если бы Мейстеру удалось переманить Беллис и Гамбса на свою сторону — перспектива достаточно туманная, — Маккарти не переубедить. В то же время железная мисс безраздельно обладала их единственным органом слуха.

Поначалу Джорджа отвлекали бестолковые реплики Гамбса и Вивьен — «Что-нибудь получается?» — «Похоже, нет. А у вас?» — и прочее в этом роде, — перемежаемые пыхтением, кряхтением и прочими раздражающими звуками, которыми они сопровождали свои безуспешные попытки переключиться с мысленной коммуникации на речевую. Под конец Маккарти рявкнула:

— Тихо! Прекратить этот ослиный рев! Сосредоточьтесь.

Джордж с головой погрузился в свою работу, пользуясь испытанной методой. Закрыв глаза, он представил себе, что в темноте появляется та самая зубастая тварь — тук, шлеп; тук, щелк. Он отчаянно взывал об ушах, которые дали бы ему возможность различить слабые приближающиеся звуки. Прошло долгое время, пока ему наконец не показалось, что у него начинает получаться — или этот шум производили мозги его соратников?

Щелк. Шлеп. Щурр. Скрип.

Встревоженный не на шутку, Джордж открыл глаза. В ста метрах вверх по пологому склону каменистой земли лицом к Джорджу стоял человек в униформе, видимо, только что вышел из зарослей черных, похожих на бамбук, побегов. Когда Джордж ошарашенно вскинул глазные стебли, человек, чуть помедлив, издал вопль и вскинул оружие.

Джордж ринулся прочь. Мгновенно внутри него загомонили недоумевающие и возмущенные голоса, а мышцы его «ног» свели дикие судороги.

— Бежим, черт побери! — бешено вскрикнул он. — Там солдат с…

Оружие издало оглушительный рев, и Джордж вдруг почувствовал чудовищную боль в позвоночнике. Вивьен Беллис пронзительно вскрикнула. Борьба за обладание их общими ногами прекратилась, и они во весь дух помчались под прикрытие ближайшего валуна. Оружие взревело вновь, и Джордж услышал, как осколки камня просвистели в листве над ними. Мейстерий бросился вверх по краю лощины — затем по другому краю — через невысокий холмик — и в чащу, прячась за высокие деревья с голыми ветвями.

Джордж приметил невдалеке впадину, заполненную листвой, и повернул к ней, отчаянно борясь с посторонним желанием продолжать бег в прежнем направлении. Они плюхнулись в эту яму и оставались там еще час после того, как мимо пробежали три вооруженных до зубов человека.

Вивьен непрерывно стонала. Осторожно высунув глазные стебли, Джордж разглядел несколько зазубренных каменных осколков, проникших в желеобразную плоть мейстерия. Повезло. Солдат промахнулся по движущейся цели — и вдребезги расколотил валун позади них.

Вглядевшись повнимательнее, Джордж заметил нечто, возбудившее его профессиональный интерес. Тело монстра, словно заквашенное тесто, находилось в постоянном брожении: крошечные дырочки открывались и закрывались, производя впечатление медленно закипающего киселя… отличие было разве что в том, что пузырьки воздуха не пробивали себе путь наружу, а поглощались на поверхности и вдавливались вовнутрь.

Под крапчатой поверхностью своего громадного чечевицеобразного тела он разглядел четыре неясных темных сгустка — четыре головных мозга: Гамбса, Беллис, Маккарти и Мейстера.

Да, один из сгустков располагался как раз напротив его глазных стеблей. Странное чувство испытывал Джордж, рассматривая свой собственный мозг. Впрочем, со временем он привыкнет к этому зрелищу.

Эти четыре темных пятна были расположены близко друг к другу, составляя почти идеальный квадрат в центре чечевицы. Четыре спинных мозга, трудно различимые, пересекались между собой, в центре, расходясь на четыре стороны.

«Образцовая структура», — подумал Джордж. Эта тварь может использовать сразу несколько нервных систем. Она расположила их в определенном порядке, причем мозги — внутри, вероятно, для лучшей защиты. Возможно, здесь даже существовала некая матрица, которая непостижимым образом способствовала росту соединительных клеток между отдельными мозгами… Если так, их быстрый успех на поприще телепатического общения становился понятен. Джорджу еще предстояло докопаться до сути.

Боль Вивьен понемногу утихала. Ее мозг располагался напротив мозга Джорджа, и большую часть каменных осколков она приняла на себя. Инородные частицы медленно тонули в гелеподобном веществе тканей монстра. Когда они, движимые силой тяжести, пройдут сквозь тело слизня, то, без сомнения, будут выделены — точно так же, как были выделены нерастворимые части их одежды и снаряжения.

Джордж лениво размышлял, какой из двух оставшихся мозгов принадлежал Маккарти, а какой — Гамбсу. Ответ явно лежал на поверхности. Когда Джордж снова перевел взгляд к центру глыбы, то слева на поверхность вынырнула пара голубых глаз. Они были снабжены веками, выращенными, очевидно, из вещества монстра.

Справа же располагались два крохотных отверстия, уходящие на несколько сантиметров в глубь тела. Дырки эти, естественно, не могли быть ничем иным, как только ушами мисс Маккарти. Джордж прикинул, не удастся ли ему каким-либо образом, переползая с места на место, залепить их грязью.

Впрочем, вопрос о возвращении в лагерь был уже улажен — по крайней мере на ближайшее время. Маккарти больше и не заикалась о том, чтобы отрастить полный комплект органов речи, хотя явно оставалась на своих прежних позициях.

Однако он сильно сомневался, что ей это удастся. Органы речи у человека, как Джордж говорил Маккарти, были чрезвычайно сложны и многоплановы, и дилетанты вроде них, поверхностно освоившие новое тело, могли овладеть человеческой речью, видимо, лишь с помощью изрядной эмоциональной встряски.

Джорджу представлялось, что проблему можно решить, вырастив мембрану — тонкую пленку, нечто вроде диафрагмы, а за ней — небольшую воздушную камеру — конечно же с набором мышц и связок, чтобы создавать необходимые колебания воздуха и управлять ими. Но эту задумку он пока оставил при себе.

Возвращаться не хотелось. Джордж был настоящим ученым, то есть человеком, целиком и полностью преданным науке. И вот теперь ему представилась возможность занять командирское место в центре самого могучего исследовательского аппарата, с каким ему когда-либо приходилось сталкиваться: белкового организма с расположенным внутри него наблюдателем, способным упорядочивать его структуру и прослеживать результаты; способным разрабатывать теории и проверять их на тканях своего собственного тела! Способным создавать новые органы, на любой манер адаптируясь к окружающей среде!

Джордж увидел себя стоящим на самой вершине пирамиды нового знания; и некоторые из открывшихся ему возможностей просто ошеломляли и внушали настоящее благоговение.

Он не мог вернуться — даже если бы и представилась возможность сделать это и остаться в живых. Ох, если бы только он в единственном числе свалился в эту проклятую тварь… Впрочем, тогда остальные успели бы вытащить бренное тело Мейстера и уничтожить монстра.

Слишком много проблем, понял он, требовали немедленного решения. Трудно было сосредоточиться — мозг его все время предательски выскальзывал из фокуса.

Вивьен, уже было утихомирившаяся, теперь начала причитать с новой силой. Гамбс рявкнул на нее. Маккарти обругала обоих. Джордж почувствовал, что еще немного — и он не выдержит — запертый в одном теле с тремя идиотами, у которых мозгов хватало только на…

— Погодите минутку, — вмешался Джордж. — Все ли вы сейчас чувствуете одно и то же? Раздражение? Нервозность? Как после трех суток работы без сна и отдыха. Вы устали так, что не можете даже заснуть?

— Перестаньте изображать рекламу на видео, — сердито отозвалась Вивьен. Не время для шуток.

— Мы голодны, вот в чем все дело, — перебил Джордж. — Мы не поняли этого только потому, что у нас нет органов, которые обычно сигналят о голоде. Но последней добычей монстра стали наши останки, и эта трапеза произошла по меньшей мере двадцать часов назад. Мы должны отыскать что-нибудь съестное, что можно проглотить.

— Боже милостивый, а ведь вы правы, — сказал Гамбс. — Но если эта тварь питается только людьми… то есть, я хочу сказать…

— Пока мы не приземлились, никаких людей она не встречала, — отрезал Джордж. — Нам подойдет любой белок, но сначала надо проверить. И чем раньше мы начнем, тем лучше.

Он пустился в прежнем направлении — в противоположную сторону от лагеря. По крайней мере, подумал он, если зайти достаточно далеко, можно и заблудиться. Тогда вопрос о возвращении в лагерь отпадет сам собой.

2

Они вышли из рощи и по длинному склону спустились в долину — по гибкому ковру, сотканному из мертвых трав, — пока не достигли речного русла, где весело бежал тоненький ручеек. Вдали у берега, частично скрытого зарослями скелетообразных кустарников, чьи голые ветви сплетались, словно груда мертвых остовов, сцепившихся ребрами, Джордж заметил группу животных. Они отдаленно напоминали миниатюрных свиней. Мейстер оповестил остальных и осторожно тронулся навстречу добыче.

— Куда дует ветер, Вивьен? — спросил он. — Вы можете определить?

— Нет, — ответила она. — Раньше, когда мы спускались, я чувствовала, а теперь, наверное, он дует вам в лицо, а мне, видимо, в…

— Хорошо, — порадовался Джордж. — Пожалуй, нам удастся к ним подобраться.

— Но… мы же не собираемся есть этих симпатичных животных, ведь так?

— Да, Мейстер, — вставил Гамбс. — В еде я не особо привередлив, но, в конце концов…

Джордж и сам чувствовал некоторую брезгливость — как и все прочие, он был вскормлен на диете из дрожжей и синтетического белка.

— А что нам еще остается? — запальчиво спросил он. — У вас есть глаза — вы же видите, что здесь мертвый сезон. Осень после жаркого лета, заметьте. Деревья голые, ручьи пересохли. Итак, либо мы едим мясо, либо отправляемся восвояси — пока вам не захочется поохотиться за насекомыми.

Потрясенный до глубины души, Гамбс еще некоторое время сокрушенно бормотал что-то, но вскоре сдался.

При ближайшем рассмотрении животные выглядели не столь свиноподобными и еще менее аппетитными. У них были гибкие, дольчатые, розовато-серые тела, выпученные глаза и тупые рыла, на манер изогнутой сабли, которыми они ковырялись в земле, время от времени чавкая и хлопая ушами.

Джордж насчитал штук тридцать саблерылых хряков, довольно тесно сгрудившихся на небольшом лугу между кустарниками и рекой. Двигались они медленно, но их короткие ноги были на вид достаточно мощными; Джордж догадывался, что при необходимости они могли бы и дать деру.

Мейстер медленно двинулся вперед, опустив пониже глазные стебли и немедленно замирая всякий раз, когда кто-нибудь из зверей поднимал взгляд. Передвигаясь с осторожностью, возраставшей по мере приближения, он подобрался уже метров на десять к ближайшему поросенку, когда Маккарти вдруг задалась вопросом:

— Мейстер, а приходило ли вам в голову задуматься над тем, как мы собираемся есть этих животных?

— Не будьте наивны, — раздраженно ответил Джордж. — Мы… — Он запнулся.

Минутку-минутку — а не был ли утерян у мейстерия нормальный способ ассимиляции после того, как он обрел своих обитателей? И, кстати, быть может, сначала им следовало отрастить клыки, глотку и весь остальной аппарат? Но за это время они просто загнутся от голода. Хотя, с другой стороны — черт, проклятая муть в голове, — мейстерий вполне может переварить и то, что осталось от четырех членов экспедиции, то есть их мозги. Так сказать, реализуя отложенное на черный день.

Мысль, конечно, крайне неприятная. Или — хуже того — предположим, что всякая новая пища становится жильцом, а всякий прежний жилец — пищей?

Ближайшее к ним животное подняло голову, и четыре крохотных красных глазка уставились на Джорджа. Хлопающие уши встали торчком.

— Ну? — вопросила Маккарти.

Времени для размышлений уже не оставалось.

— Он нас заметил! — мысленно крикнул Джордж. — Вперед!

Немая сцена буквально взорвалась движением. Только что они лежали на колючей сухой траве, и вот уже в следующую секунду неслись со скоростью курьерского поезда, а стадо лихо удирало галопом. Ляжки ближайшего зверя мелькали все ближе и ближе, бешено подпрыгивая; наконец коллективный разум победил бессловесную тварь — они догнали и обрушились сверху.

Бросив взгляд назад, Джордж заметил, что животное неподвижно лежит в траве — мертвое или бесчувственное.

Догнали еще одно. «Анестезия, — сообразил Джордж. — Одно касание решает все дело. — Еще одно, и еще. — Ничего-ничего, все переварится, — успокаивал он себя. — Прежде всего, мейстерий должен действовать избирательно, иначе он просто не смог бы отделить наши нервные ткани».

Четыре готовы. Шесть готовы. Еще три разом — когда стадо сгрудилось между последним рядом зарослей и крутым речным берегом; затем четыре отставших — одно за другим.

Оставшаяся часть стада скрылась в высокой траве на склоне; но пятнадцать туш валялись позади, став их добычей.

Не желая больше рисковать, Джордж вернулся и стал вклинивать тело монстра под первую свинью.

— Надо скорчиться, Гамбс, — втолковывал он. — Мы должны проскользнуть под него… так, достаточно. Голову не заглатывать.

— Почему? — спросил военный.

— Вы же не хотите, чтобы мозг этой свиньи поселился рядом с нами. К тому же монстр может предпочесть новый мозг одному из наших. Если же мы не примем свиную голову, у нашего нового тела, вероятно, не появится желания сохранить остальную нервную систему животного.

— Ой! — слабо вскрикнула Вивьен.

— Прошу прощения, мисс Беллис, — сокрушенно проговорил Джордж. — И все же это не так уж страшно — главное, не принимайте близко к сердцу. Тем более у нас, собственно говоря, нет вкуса, то есть нет тех самых вкусовых сосочков, которые…

— Ладно, проехали, — прервала его Вивьен. — Только, пожалуйста, не будем об этом говорить.

— Я тоже думаю, что говорить не стоит, — вставил Гамбс. — Надо бы немного потактичнее — не так ли, Мейстер?

Принимая этот упрек, Джордж перевел внимание на труп, лежавший на гладкой поверхности монстра как раз на границе между ним и Гамбсом. Безжизненное тело прямо на глазах погружалось в студенистую плоть. А вокруг него между тем расплывалось непрозрачное облачко.

Когда хряк утонул окончательно, и саблерылая голова отсоединилась, они двинулись к следующему. На сей раз по предложению Джорджа приняли на борт сразу двоих. Постепенно раздражение улетучилось, и настроение сразу улучшилось, а Джорджу удалось наконец связно поразмыслить — так, что жизненно важные пункты их поведения не ускользали из его поля зрения.

Они шли уже на восьмой или десятый заход, а Джордж безмятежно погрузился в замысловатую цепочку размышлений относительно устройства кровеносной системы монстра, когда мисс Маккарти разорвала долгое молчание заявлением:

— Теперь я усовершенствовала метод, с помощью которого мы сможем безопасно вернуться в лагерь. И начнем мы немедленно.

Ошеломленный и встревоженный, Джордж перевел взгляд на тот квадрат монстра, что принадлежал Маккарти. А там над поверхностью выступало нечто вязкое, сочлененное, напоминавшее — да, в самом деле! — весьма гротескную, но вполне узнаваемую руку. Неуклюжие пальцы тут же нащупали клочок травы, потянули и вырвали его с корнем.

— Майор Гамбс! — заявила Маккарти. — Ваша задача — определить местоположение следующих предметов. Первое. Пригодная для письма поверхность. В качестве таковой я предлагаю крупный лист светлой окраски, сухой, но не ломкий. Или дерево, с которого легко можно содрать большой кусок коры. Второе. Краситель. Вам, без сомнения, удастся разыскать ягоды, выделяющие надлежащий сок. В крайнем случае подойдет и грязь. Третье. Прутик или тростинку, которые можно было бы использовать в качестве ручки. Когда вы укажете мне все эти существенно важные параграфы, я применю их для написания доклада, в общих чертах описывающего то затруднительное положение, в котором мы оказались. Затем вы прочтете то, что получится, и укажете на возможные ошибки, которые я незамедлительно исправлю. Когда доклад будет готов, мы возвратимся с ним в лагерь, причем ночью, и поместим его на видном месте. До восхода солнца мы удалимся, а когда доклад будет прочитан, появимся снова. Итак, приступайте, майор.

— Что ж, хорошо, — сказал Гамбс, — это должно сработать, если только… я полагаю, вы разработали какую-то систему, чтобы держать перо, мисс Маккарти?

— Дурак, — отозвалась она, — конечно, я уже сделала руку.

— A-а, ну тогда конечно, тогда обязательно. Так, посмотрим, мне кажется, мы сначала могли бы осмотреть ближайшие заросли… — Их общее тело неуверенно двинулось в указанном направлении.

Джордж потянул назад.

— Погодите минутку, — отчаянно пробормотал он. — Давайте все-таки не будем терять голову. Закончим нашу трапезу. Кто знает, когда нам удастся перекусить в следующий раз.

— Каков размер этих тварей, майор? — командирским тоном спросила Маккарти.

— Ну, я бы сказал — сантиметров шестьдесят в длину.

— И мы уже проглотили девять штук, не так ли?

— Скорее, восемь, — уточнил Джордж. — Последние две прошли только наполовину.

— Другими словами, — подытожила Маккарти, — на каждого пришлось по две. Я думаю, вполне достаточно. Вы согласны, майор?

— Ошибаетесь, мисс Маккарти, — произнес Джордж с предельной серьезностью. — Вы рассуждаете с точки зрения человеческих пищевых потребностей, тогда как наш организм имеет другую скорость обмена веществ и массу, по меньшей мере втрое превосходящую массу четырех человеческих существ. Рассудите сами — мы вчетвером обладаем массой порядка трехсот килограмм, и все же через двадцать часов после того, как данное существо нас поглотило, оно снова проголодалось. А эти животные никак не могут весить более двадцати килограммов при одном «же» — тем более, что, согласно вашему плану действий, нам придется держаться примерно до завтрашнего утра.

— А что? — поддержал его Гамбс. — Действительно, мисс Маккарти, я думаю, нам лучше бы запастись провизией, пока есть возможность. Это займет у нас не более полутора часов.

— Очень хорошо. Действуйте как можно быстрее.

Они двинулись к очередной паре жертв. Джордж лихорадочно шевелил мозгами. Спорить с Маккарти было делом крайне неблагодарным — как, впрочем, и с Гамбсом, — но он должен хотя бы попытаться. Если бы удалось убедить Гамбса, то Беллис, возможно, присоединилась бы к большинству. В этом состояла его единственная надежда.

— Гамбс, — сказал он, — а вы хоть задумывались о том, что с нами будет, когда мы вернемся?

— Ну, знаете, это не совсем мой профиль. Оставим это технарям вроде вас.

— Нет, я имею в виду другое. Допустим, вы были бы командиром нашей экспедиции — и вот четыре ваших человека упали в данный организм вместо нас…

— Что-что? Не понял.

Джордж терпеливо повторил.

— А, теперь ясно. И что…

— Какие бы вы отдали распоряжения?

— Ну, думаю, отправил бы эту штуковину в биосекцию.

А что же еще?

— Как что? А вы не думаете, что в целях безопасности, скорее всего, приказали бы ее уничтожить?

— Боже правый, думаю, да. Нет, но мы же будем предельно осторожны с нашей запиской. В ней мы непременно отметим, что представляем собой ценный образец и так далее. Обращаться с осторожностью.

— Ладно, — согласился Джордж, — ну, предположим, такой ход сработает — но что потом? Девять шансов из десяти, что биосекция классифицирует нас как возможное оружие врага. Значит, нам придется пройти все допросы в полном объеме — а вам не нужно объяснять, что это такое.

— Майор Гамбс, — проскрипела Маккарти, — при первой же возможности Мейстер будет предан полевому суду. Под угрозой аналогичного наказания вам запрещается с ним разговаривать.

— Но она не может запретить вам слушать меня, — настойчиво продолжал Джордж. — А после допросов, Гамбс, они возьмут пробы. Без анестезии. И в конце концов либо уничтожат нас, либо отошлют на ближайший контрольный пункт для дальнейшего изучения. Тогда мы станем собственностью Федерации, Гамбс, в категории высшей секретности, а поскольку никто во всей Разведслужбе не осмелится взять на себя ответственность освободить нас, то там мы и останемся. Навсегда.

И действительно, этому образцу цены нет, Гамбс, но возвращение в лагерь не принесет ничего хорошего. Что бы мы ни открыли — даже если такое знание поможет спасти миллиарды жизней, — все это также станет предметом высшей секретности и никогда не выйдет из стен Разведслужбы… Если вы по-прежнему надеетесь, что вас смогут извлечь отсюда, вы жестоко ошибаетесь. Это не пересадка органа, Гамбс — ведь все ваше тело было уничтожено — все, кроме нервной системы и глаз. Мы никогда не получим нового тела. Единственное, что нам осталось — сделать его самим. Наша судьба — в наших руках.

— Майор Гамбс, — произнесла Маккарти, — я полагаю, мы уже потратили достаточно времени. Начинайте поиск нужных мне материалов.

Некоторое время Гамбс безмолвствовал, а их общее тело не двигалось.

Затем он сказал:

— Да-да, кажется, речь шла о сухом листе, ветке и кучке ягод, не так ли? Или грязи. Знаете, мисс Маккарти, я бы хотел — неофициально, разумеется, — но хотел бы узнать ваше мнение по одному вопросу. До того, как мы приступим к вашему плану. Я, так сказать, осмелюсь спросить — а что, удастся им слепить для нас что-нибудь вроде тел, как вы думаете? Я имею в виду — один технарь говорит одно, другой — другое. Вы понимаете, куда я веду?

Джордж с тревогой наблюдал за новой конечностью Маккарти. Она ритмично изгибалась и, он был в этом уверен, росла с каждой минутой. Пальцы время от времени нащупывали сухую траву, вырывая сперва один стебелек, затем два вместе и наконец целый пучок. Вырвав его, она сказала:

— У меня нет никакого мнения, майор. Ваш вопрос неуместен. Возвратиться в лагерь — наша обязанность. Это все, что нам требуется знать.

— О, тут я с вами совершенно согласен, — подхватил Гамбс. — А кроме того — тут ведь и в самом деле нет никакой альтернативы, не так ли?

Джордж, упершись взглядом в один из пальцеобразных выступов, страстно пожелал, чтобы он превратился в руку. Но он уже подозревал, что начал слишком поздно.

— Альтернатива есть, — заметил Джордж. — Она состоит в том, чтобы продолжать двигаться в том же духе. Даже если Федерация еще столетие будет удерживать эту планету, здесь все равно останутся места, которые они так и не освоят. Нас не достанут.

— Я хочу сказать, — добавил Гамбс, словно выходя из глубокой задумчивости, — что человек не может отрезать себя от цивилизации — не так ли?

Джордж снова почувствовал движение в сторону зарослей — и снова воспротивился ему. Затем он понял, что его пересилили, когда к Гамбсу присоединился еще один набор мышц. Сотрясаясь, как-то по-крабьи, мейстерий такой-то продвинулся на полметра. Затем остановился, окоченев от напряжения.

И уже во второй раз за этот день Джордж вынужден был изменить свое мнение о Вивьен Беллис.

— Я верю вам, мистер Мейстер… Джордж, — сказала она. — Я не хочу возвращаться. Скажи мне, что я должна делать.

— Ты и теперь все делаешь замечательно, — после безмолвного мгновения выговорил Джордж. — Но если бы ты смогла вырастить руку, это, думаю, не повредило бы.

Борьба продолжалась.

— Итак, стороны определились, — заявила Маккарти, обращаясь к Гамбсу.

— Да. Совершенно верно.

— Майор Гамбс, — решительно сказала она, — насколько я понимаю, вы напротив меня.

— В самом деле? — с сомнением отозвался Гамбс.

— Не беспокойтесь. Я полагаю, что да. Так вот: Мейстер справа или слева от вас?

— Слева. Это я точно знаю. Уголком глаза я вижу его глазные стебли.

— Оч-чень хорошо. — Рука Маккарти поднялась с остроконечным каменным осколком, зажатым в неуклюжей, бесформенной руке.

Джордж с ужасом наблюдал, как рука тянется ему навстречу, огибая тело монстра. Длинный, острый край камня зондировал слизистую поверхность в каких-то трех сантиметрах от участка над его мозгом. Затем — резкое движение вверх-вниз — и острая боль пронзила Джорджа насквозь.

— По-моему, не хватает длины, — размышляла Маккарти. Она согнула руку, затем вернула ее почти к тому же месту и снова вонзила обломок.

— Нет, — задумчиво проговорила она. — Нужно немного дальше. Майор Гамбс, после следующей моей попытки скажете, заметили ли вы какую-либо реакцию глазных стеблей Мейстера.

Боль все еще пульсировала в нервах Джорджа. Одним наполовину ослепшим глазом он наблюдал, как медленно-медленно вырастает его недоразвитая рука; другим он, будто зачарованный, смотрел, как к нему неторопливо тянется рука Маккарти.

Она заметно росла, но от этого не становилась ближе. По сути дела — невероятно, но факт — она даже как будто сдавала позиции.

Плоть монстра растекалась под ней, расширяясь в обоих направлениях.

Маккарти снова со страшной силой ударила. Но на этот раз боль уже была не столь острой.

— Майор? — спросила она. — Как результаты?

— Никаких, — ответил Гамбс, — нет, думаю — никаких. Впрочем, кажется, мы немного продвигаемся вперед, мисс Маккарти.

— Возмутительная ошибка, — отозвалась она. — Нас тянут назад. Обратите внимание, майор.

— Нет-нет, вовсе нет, — запротестовал он. — Мы, так сказать, движемся к зарослям. Для меня — вперед, для вас — назад.

— Майор Гамбс, это я двигаюсь вперед, а вы — назад.

Правы были они оба, обнаружил Джордж: тело монстра уже не было шаровидным — оно расширялось по оси Гамбс-Маккарти. В середине был уже заметен некий намек на впадину. Под поверхностью тоже что-то происходило.

Четыре мозга теперь образовывали не квадрат, а прямоугольник.

Изменилось и расположение спинных мозгов. Его собственный спинной мозг и спинной мозг Вивьен как будто остались там, где и были, а вот Гамбсов мозг теперь проходил под головным мозгом Маккарти и наоборот.

Увеличив свою массу примерно на двести килограмм, мейстерий такой-то теперь делился на две самостоятельные части и аккуратно размежевал своих обитателей — по двое с каждой стороны. Гамбс и Мейстер оказывались в одной половине, Маккарти и Беллис — в другой.

В следующий раз, понял Джордж, каждый продукт деления будет уменьшен до одного мозга — а потом, соответственно, одна из новых самостоятельных частей станет монстром в его первичном, или ненаселенном, состоянии — неподвижным, закамуфлированным, ожидающим только, чтобы кто-нибудь в него плюхнулся.

Стало быть, этот поразительный организм, подобно обычной амебе, являлся бессмертным. Он никогда не умирал, за исключением несчастных случаев — он только рос и делился.

Однако обитатели его, к сожалению, бессмертными не были — их ткани износятся и отомрут.

Хотя… Нервная ткань человека не обладает способностью к размножению, и, тем не менее, Джордж смог отрастить глазные стебли, а Маккарти — руку.

Сомнений быть не могло: новая клеточная ткань не могла быть человеческой; она была целиком поддельной, созданной монстром из собственного вещества в соответствии со структурным строением ближайших аутентичных клеток. Идеальная имитация: новые ткани совмещались со старыми, аксоны соединялись с дендритами, мышцы сокращались по команде, поданной от мозга. Имитация работала превосходно.

Следовательно, когда нервные клетки изнашивались, они могли быть заменены. В конечном счете износятся и исчезнут все человеческие клетки, и человеческий жилец полностью превратится в монстра… но «разница, не дающая никакой разницы, не есть разница». Фактически, жилец остался бы человеком — и стал бы бессмертен.

Если не считать несчастных случаев.

Или убийства.

Тем временем мисс Маккарти наседала.

— Майор Гамбс, ваше поведение просто возмутительно. Объяснение совершенно очевидно. Если только вы сознательно не предаете меня по неизвестным причинам, значит, наши попытки двигаться в противоположных направлениях растягивают эту тварь.

Маккарти явно была недовольна своим геометрическим положением. Оно лишало ее равновесия, вплоть до окончания деления. Такой поворот событий ее явно не устраивал. Сам Джордж был уже вне ее досягаемости и отодвигался все дальше и дальше — но как же Беллис? Ее-то мозг, если уж на то пошло, приближался к мозгу Маккарти…

Что делать? Предупредить девушку? Но это только раньше времени привлечет к ней внимание Маккарти.

Джордж вдруг понял — осталось не так уж много времени. Если его теория относительно физической связи между мозгами была справедлива, то клеткам, образующим эту связь, оставалось держаться не так уж долго; впадина между двумя парами мозгов постоянно увеличивалась.

— Вивьен! — позвал он.

— Что, Джордж?

Вздохнув с облегчением, он быстро проговорил:

— Послушай, это не мы растаскиваем тело на части — оно само расщепляется. Таков способ его воспроизводства. Мы с тобой окажемся в одной половинке, а Гамбс и Маккарти — в другой. Если они не станут чинить нам препятствий, все мы сможем разойтись, кому куда хочется…

— О, я так рада!

Какой теплотой веяло от ее голоса…

— Да, — нервно продолжил Джордж, — но возможно нам еще предстоит сразиться за нашу независимость. Так что вырасти руку, Вивьен.

— Я попытаюсь, — неуверенно отвечала она. — Я не знаю…

Голос Маккарти перебил ее.

— Ага. Майор Гамбс, у вас есть глаза, и, следовательно, на вас ляжет задача проследить, чтобы эти двое не сбежали. Кстати, предлагаю и вам отрастить руку.

— Стараюсь, — отозвался Гамбс.

Озадаченный, Джордж глянул вниз: под его неуклюжей, наполовину сформированной рукой на гамбсовом участке поверхности взбухало нечто плотное и мускулистое! Оказывается, майор втихую работал над созданием руки, пряча ее… и она уже была развита лучше, чем у Джорджа.

— Ох-хо-хо, — подал голос Гамбс. — Нет, вы гляньте-ка, мисс Маккарти — а ведь Мейстер водил вас за нос. Гляньте-ка, я о чем говорю — мы с вами не окажемся в одной половине. Ведь мы находимся на противоположных сторонах этой проклятой штуковины. Получается так, что вы останетесь с Беллис, а я — с Мейстером.

У монстра развивалась отчетливая линия талии. Спинные хорды теперь развернулись так, что между ними возникло свободное пространство.

— Да, — откуда-то издалека отозвалась Маккарти. — Благодарю за предупреждение, майор Гамбс.

— Джордж! — донесся испуганный голос Вивьен, далекий и слабый. — Что мне делать?

— Отрасти руку! — выкрикнул он.

Ответа не было.

3

Похолодев от ужаса, Джордж наблюдал, как рука Маккарти с каменным обломком в кулаке поднялась и рванулась влево, вытягиваясь как можно дальше над пузырящейся поверхностью монстра. Джордж успел увидеть, как она подскакивает вверх и снова бешено опускается; успел подумать: «Слава Богу, короткая — это правая рука Маккарти, ей до мозга Вивьен дотянуться труднее, чем до моего». К сожалению, он ничем не мог помочь Вивьен. Деление было еще не закончено и Джордж не мог двигаться, куда ему захочется — как сиамский близнец не смог бы обойти вокруг своего брата.

Колыхание тела предупредило его о движении, и, оглянувшись, он увидел, как неуклюжая, корявая псевдорука тянется к его глазным стеблям.

Инстинктивно он выбросил вверх свою руку, схватил противника за кисть и отчаянно потянул. Чужая рука была в полтора раза больше его собственной и обладала такой сильной мускулатурой, что, хотя рычаг Джорджа и был выигрышнее, он не мог отвести ее назад или оттолкнуть в сторону; он мог лишь поддерживать всю систему в колебании взад-вперед, добавляя свою силу к Гамбсовой так, чтобы все время получался перелет.

Гамбс стал менять силу и ритм своих движений, пытаясь застать Джорджа врасплох. Раз толстый палец даже задел основание одного из глазных стеблей.

— Весьма сожалею об этом, Мейстер, — донесся голос Гамбса. — Со своей стороны я не в обиде. Между нами (уфф), мне тоже не очень-то по вкусу эта женщина Маккарти… но (ух! чуть было тебя не поймал) беднякам выбирать не приходится. Эх-ма. Как я понимаю, приходится самому заботиться о себе; в смысле, что (ух) если я не позабочусь, то кто за меня это сделает? Понимаете, о чем я?

Джордж не отвечал. Странное дело, но он больше не боялся ни за себя, ни за Вивьен — он просто был неодолимо, экстатически, маниакально озлоблен. Энергия стекалась откуда-то к нему в руку; яростно сосредоточиваясь, он думал: «Больше! Сильнее! Длиннее! Мощнее захват!»

Рука росла. Она заметно прибавила в объеме, она удлинялась, крепчала, вздувалась от мускулатуры. То же самое и у Гамбса.

Он начал отращивать вторую руку. То же и Гамбс.

Повсюду вокруг него яростно пучилась поверхность монстра. А кроме того, понял наконец Джордж, ее поверхность ощутимо сокращалась. Теперь прежней замысловатой дыхательной системы было недостаточно — тварь пожирала себя, разрушая свои собственные ткани, чтобы уладить ссору.

Интересно, до какого размера может она. уменьшиться, сохраняя в то же время двух человеческих жильцов?

И чей мозг она выдворит первым?

Задуматься об этом у Джорджа не было времени. Роясь второй рукой в траве, Гамбс никак не мог подыскать себе что-нибудь в качестве подручного оружия; и резким наклоном развернул их общее тело.

Деление было завершено.

Джордж на мгновение вспомнил о Вивьен и Маккарти. Он рискнул бросить взгляд назад и не увидел ничего, кроме невыразительной яйцевидной глыбы. Обернулся он как раз вовремя, чтобы увидеть, как недорослая правая длань Гамбса вытаскивает из травы длинную сухую ветку с острым концом. В следующий миг ветка хлестнула его по глазам.

Край речного берега располагался в каком-то метре слева. Джордж поравнялся с ним, скакнув всем телом в сторону. Они поскользнулись, зашатались, какое-то время еще покачались, яростно сжимая друг другу руки, и, опрокинувшись, полетели в облаке пыли и осыпи мелких камней — полетели по головокружительному склону, чтобы смачно шлепнуться на самом дне.

Целая вселенная сделала вокруг них один гигантский оборот и постепенно успокоилась. Джордж стал нащупывать утраченный захват, нашел запястье Гамбса и сдавил его.

— Ох, — послышался голос военного, — тут мне и конец. Я ранен, Мейстер. Валяй, парень, кончай с этим — ну? Не трать время.

Не ослабляя хватку, Джордж подозрительно уставился на него.

— Что с вами?

— Я же говорю, что уже готов, — обидчиво отозвался Гамбс. — Парализован. Не могу двинуться.

Оказывается, они упали на небольшой валун, которых множество было разбросано по руслу реки. Этот валун по форме слегка напоминал конус — они навалились на него, и тупой его хребет оказался как раз под спинным мозгом Гамбса, в нескольких сантиметрах от головного мозга.

— Гамбс, — обратился к нему Джордж, — все может оказаться не так плохо, как вам кажется. Если я смогу доказать вам это, вы станете подчиняться мне. Идет?

— Но как? Мой позвоночник сломан.

— Об этом не беспокойтесь. Так сдаетесь?

— Да, конечно, — откликнулся Гамбс. — Мейстер, это весьма порядочно с вашей стороны. Вот вам мое честное слово.

— Хорошо, — сказал Джордж. Напрягаясь изо всех сил, он сумел стащить их общее тело с валуна. Затем бросил взгляд вверх — на склон, с которого они скатились. Слишком круто — придется искать более легкий путь обратно. Джордж повернулся и направился на восток вдоль тонкого ручейка, бежавшего по пересохшему речному руслу.

— Так что теперь? — какое-то время спустя спросил Гамбс.

— Нам надо отыскать путь наверх, — нетерпеливо проговорил Джордж. — Быть может, я еще успею помочь Вивьен.

— Ах, да. Но, вообще-то, я в первую очередь думал о себе, Мейстер. Если вас не затруднит сказать мне…

Наверняка ее уже нет в живых, мрачно рассуждал Джордж, однако если есть хоть малейший шанс…

— С вами все будет в порядке, — сказал он. — Находись вы в своем старом теле, это означало бы смертельную травму или, во всяком случае, паралич — но у этой твари все по-иному. Вы сможете восстановить себя с той же легкостью, что и вырастить новую конечность.

— Боже милостивый, — пробормотал Гамбс. — Какой же я дурак, что сам об этом не догадался. Но слушайте, Мейстер, не означает ли это, что мы понапрасну тратили время, пытаясь убить друг друга? Я хочу сказать…

— Нет. Если бы вы разрушили мой мозг, то, думаю, организм переварил бы его и мне пришел бы конец. Но если исключить все столь радикальное, то, полагаю, мы бессмертны.

— Бессмертны, — пробормотал Гамбс. — Боже милостивый… Но тогда все предстает совсем в другом свете, а?

Берег слегка снижался — и в одном месте, где голая земля была густо усеяна валунами, обнаружился осыпавшийся склон, по которому, похоже, можно было выкарабкаться. Чем Джордж и занялся.

— Мейстер, — через некоторое время окликнул его Гамбс.

— Что вам?

— Знаете, вы правы… я уже начинаю как-то по-другому к этому относиться… Слушайте, Мейстер, разве есть что-то невозможное для такой зверюги? Я имею в виду, понимаете ли… ну что мы, может, снова могли бы сложиться вместе, как были, со всеми этими… придатками, и все такое, а?

— Возможно, — кратко ответил Джордж. Такая мысль уже мелькала где-то на задворках его сознания, но ему не хотелось обсуждать ее с Гамбсом, тем более сейчас.

Они находились уже на полпути вверх по склону.

— Ну, в таком случае… — задумчиво проговорил Гамбс. — Эта тварь, знаете ли, просто находка для армии. Человек, притащивший такую штуковину в Министерство обороны, смог бы сам выписать себе увольнение, не иначе.

— После того, как мы разделимся, — сказал Джордж, — вы сможете сделать все, что вам захочется.

— Но, черт побери, — раздраженно пробурчал Гамбс, — так не пойдет.

— Почему?

— Потому что они могут обнаружить вас, — проговорил Гамбс. Руки его вдруг потянулись, обхватили небольшой камень и вырвали его из углубления в земле прежде, чем Джордж смог остановить военного.

Нависавший над камнем здоровенный валун дрогнул и угрожающе качнулся. Стоявший как раз под ним Джордж обнаружил, что не может двинуться ни вперед, ни назад.

— Еще раз сожалею, — услышал он голос Гамбса, полный, казалось бы, искреннего сожаления. — Но вы же сами знаете, что такое этот Комитет по благонадежности. Я просто не могу рисковать.

Валун, казалось, целую вечность собирался упасть. Джордж, напрягая все силы, еще дважды попытался убраться с его дороги. А затем, чисто инстинктивно, положил руки прямо под него.

И, вероятно, в самый последний момент он сдвинул их влево — отклонив центр опрокидывающейся серой массы.

Валун рухнул.

Джордж почувствовал, что руки его ломаются как ветки и увидел угрожающую серую глыбу, почти заслонившую небо; он почувствовал сокрушительный удар — земля заходила ходуном.

До Джорджа донесся невнятный звук.

Он все еще был жив. Этот поразительный факт занимал все его мысли еще долгое время после того, как валун прогремел вниз по склону и затих. Наконец Джордж бросил взгляд вправо.

Сопротивления его оцепеневших рук, даже когда они сломались, вполне хватило, чтобы сдвинуть падавшую массу в сторону — на какие-нибудь тридцать сантиметров… И теперь вся правая половина монстра была размозжена и гладко размазана по земле. Он увидел несколько пятен пастообразного серого вещества, сплавлявшегося теперь в буро-зеленую полупрозрачную массу, которая вновь медленно собиралась в один ком.

Минут через двадцать последние остатки расплющенного спинного мозга рассосались, монстр снова принял свою обычную чечевицеобразную форму, а боль Джорджа значительно уменьшилась. Еще через пять минут его искалеченные руки снова обрели форму и набрали силу. Теперь их форма и цвет стали еще убедительнее — сухожилия, ногти и даже складки — как на самой настоящей коже. При обычных обстоятельствах это открытие увело бы Джорджа к многочасовым рассуждениям; но теперь, в спешке, он едва обратил на него внимание. Горя от нетерпения, он быстро выкарабкался на берег.

В тридцати метрах от него лежало сгорбленное буро-зеленое тело, так похожее на его собственное — лежало без движения в сухой траве.

Оно конечно же содержало только один мозг. Но чей?

Почти наверняка — мозг Маккарти; у Вивьен практически не было шансов. Но где же, в таком случае, рука Маккарти?

Расстроенный, Джордж обошел это существо кругом, чтобы повнимательнее его рассмотреть.

На дальней стороне он наткнулся на пару темно-карих глаз с каким-то странным отсутствующим взором. Спустя мгновение глаза сфокусировались на Джордже, и все тело слегка дрогнуло, потянувшись к нему.

У Вивьен были карие глаза — это он помнил четко. Карие глаза под густыми темными ресницами на тонком заостренном личике… Но что это доказывало? Какого цвета были глаза Маккарти? Этого он вспомнить не мог.

Для выяснения оставался лишь один способ. Джордж пододвинулся ближе, отчаянно надеясь, что мейстерий такой-то был достаточно развит, чтобы соединяться, а не пытаться сожрать представителя своего же собственного вида.

Два тела соприкоснулись, слиплись и начали сливаться. Наблюдая за этим, Джордж видел, как процесс деления повторяется, но уже в обратную сторону: из двух чечевицеобразных тел чуждая плоть сплавилась в какое-то подобие туфли, затем в овоид, а затем снова приобрела форму чечевицы. Мозг Джорджа и мозг его партнера сближались все больше, а спинные хорды образовали прямой угол.

И только тут он заметил, что соседний мозг светлее и больше, чем его собственный, и контуры его несколько острее.

— Вивьен? — неуверенно спросил он. — Это ты?

Никакого ответа. Он попробовал снова — и снова ничего.

Наконец:

— Джордж! Ох, милый… мне хочется плакать, но я, кажется, не могу.

— Нет слезных желез, — машинально отметил Джордж. — Уфф… Вивьен?

— Да, Джордж. — Снова этот теплый голос…

— Что случилось с Маккарти? Как тебе удалось… нет, я хочу сказать — что случилось?

— Не знаю. Ее нет, правда? Я уже давно ее не слышу.

— Да, — подтвердил Джордж, — ее нет. Но ты серьезно не знаешь? Расскажи мне, что ты сделала.

— Ну, я хотела сделать себе руку, как ты сказал, но, кажется, у меня уже не оставалось времени. Тогда я сделала череп. И такие штучки, чтобы скрыть мой…

— Позвоночник. — «А я-то, — потрясенно подумал Джордж, — я-то какого черта об этом не подумал?» — А дальше? — спросил он.

— По-моему, я уже плачу, — сказала Вивьен. — Да, точно. Ох, какое облегчение! А потом ничего. Она делала мне больно, а я лежала и думала, как было бы замечательно, если бы Маккарти здесь не было. Потом она куда-то пропала. Тогда я вырастила глаза, чтобы поискать тебя.

Объяснение, как показалось Джорджу, было еще более озадачивающим, чем сама загадка. В своем беспорядочном поиске какой-либо дополнительной информации он вдруг заметил нечто, до сих пор ускользавшее от его внимания. В двух метрах слева, едва заметный в траве, лежал сырой сероватый комок, от которого тянулись волокнистые нити.

Джордж вдруг понял — должен существовать некий механизм, с помощью которого мейстерий такой-то избавлялся бы от не сумевших приспособиться к нему обитателей — от мозгов, впавших в кататонию, истерию или суицидальное бешенство. Некое условие для выселения.

Так или иначе, Вивьен удалось запустить этот механизм — удалось убедить организм, что мозг Маккарти стал не только излишним, но и опасным — самым верным словом было бы, пожалуй, «ядовитым».

Мисс Маккарти — таково было последнее для нее унижение — оказалась не переварена, а извергнута, наподобие экскрементов.

Ближе к закату, двенадцать часов спустя, им удалось здорово продвинуться. Они достигли радостного взаимопонимания. Поохотились еще на одно стадо свиней, которые пошли им на полдник.

Вивьен напрочь отказывалась верить, что мужчина мог бы увлечься ею в ее нынешнем состоянии. По этим причинам они предприняли серьезные попытки восстановить свои формы.

Первые опыты оказались необычайно трудными, а последующие — на удивление простыми. Снова и снова им приходилось коллапсировать обратно в амебоподобные массы, вследствие того, что некоторые из органов забывались при воссоздании тела или же неправильно функционировали; но каждая неудача расчищала дорогу. Наконец они научились стоять — не нуждаясь при этом в дыхании, но дыша, покачиваясь, лицом к лицу — два изменчивых гиганта в счастливых сумерках, два наброска Человека — творения собственного разума.

Они позаботились и о том, чтобы между ними и лагерем Федерации пролегли как минимум тридцать километров. Стоя на гребне холма и глядя на юг в сторону неглубокой долины, Джордж видел слабое похоронное свечение — там работали врубовые машины, заглатывавшие в себя металлы, чтобы накормить заводы, которые породят миллиарды кораблей.

— Мы никогда не вернемся туда, правда? — спросила Вивьен.

— Нет, — серьезно ответил Джордж. — Когда-нибудь они к нам придут. Но у нас куча времени. Ведь мы — само будущее.

И еще одно наблюдение — вроде бы незначительное, но крайне важное для Джорджа; оно наполнило его чувством завершенности: Джордж ощутил, что закончилась одна фаза и началась другая. Он наконец составил полное имя для своего открытия — никакого, как выяснилось, мейстерия. Spes hominis:

Надежда человеческая.

 

Спроси о чем хочешь

Все началось с костыля. Затем — металлический крюк, затем — первые механические конечности. И наконец…

Дурдом. Взмахи тонких металлических ног — движущийся лес ножниц. Сверкающие маятники металлических рук. Металлические туловища — будто яркие панцири жуков, покрытые вмятинами. Круглые металлические черепа — что хранят в себе живые человеческие глаза — глаза, неуверенно моргающие, глаза пристальные и неподвижные.

Криш, внимательно наблюдая за аудиторией через настольный сканер, звука не включал. Стены блока полностью поглощали звук; дети же росли в атмосфере лязга и трескотни — и привыкли перекрикивать общий гам. Что к лучшему — будущие солдаты не найдут для себя ничего страшного в реве сражения. Но когда Криш — единственный человек из плоти и крови во всем блоке — общался с курсантами, ему приходилось вставлять в уши затычки.

Металлическая река разлилась по аудиториям — и застыла. Огоньки продолжали мелькать на сканерах — и на панели, что покрывала двадцатифутовую стену перед столом Крита. Занятия начались.

Криш включил табло и начал диктовать еженедельный отчет. Криш: невысокий худощавый мужчина с редеющими прядями седоватых волос, аккуратно зачесанных на веснушчатую загорелую лысину. Рот прямой как струна — похоже, это лицо никогда не посещала улыбка. Правда, порой какая-то сдержанная ирония все же мелькала в настороженных глазах.

Прозвенел звонок, и вспыхнула красная лампочка. Криш бросил взгляд на сканеры, заметил, над каким из них загорелся предупреждающий огонек — и перевел изображение на свой настольный экран. Добрых полтысячи пар глаз воззрились на Крита из битком забитого металлического амфитеатра.

Криш перевел воспроизводящий куб на минуту раньше. Роботы-инструкторы могли отвечать на все допустимые вопросы; значит, только что был задан недопустимый вопрос.

Металлический голос скрежетал:

— …по паховому каналу и попадает в брюшной отдел через внутреннее паховое кольцо. Понятно? Какие будут вопросы?

Пауза. Криш пробежал глазами по рядам, но так и не сумел разобрать, кто из курсантов подал сигнал. Затем заговорил необычно громкий, но явно детский голос — и тут же в левом нижнем углу экрана появился номер курсанта. Криш автоматически запомнил номер.

— Что такое поцелуй?! — воскликнул десятилетний мальчик.

Пятисекундная пауза. Затем ответ робота:

— Вопрос лишен смысла. О нем уже доложено директору. Будьте готовы поступить в его распоряжение. — И лекция продолжилась.

Криш переключил сканер в обычный режим работы. Робот уже рассказывал о предстательной железе. Криш подождал, пока машина закончит очередную фразу, а затем нажал на пульте кнопку ВНИМАНИЕ и отчетливо произнес:

— Курсант ЭР17235 должен немедленно прибыть в кабинет директора. — Затем он отключил панель и, хмурясь, откинулся в мягком директорском кресле.

Недопустимый вопрос! Само по себе весьма скверно. За шесть лет осуществления Проекта такого в старших классах вообще не случалось. Немыслимо! Ведь проверка проводилась всего неделю назад — и весь состав учащихся был признан вполне кондиционным.

Но и это еще не все. Робот-инструктор не солгал — разумеется, в меру его знания, — сказав, что вопрос курсанта лишен смысла. Предмет о любовных взаимоотношениях нормальных людей стоял в учебной программе двумя годами позже. Ввести его раньше, с достижением желаемого эффекта отвращения, значило серьезно повредить дисциплине.

Криш навел селектор на соответствующий список, хотя ответ знал заранее. В лексиконе курсантов не существовало слова «поцелуй».

Криш поднялся и подошел к прозрачной стене позади стола — к громадному окну, выходившему на широкий плац, за которым простиралась холодная поверхность безвоздушной планеты. Лишь звездный свет отражался от неровного ландшафта, навеки лишенного солнечного тепла; силовой экран, сохранявший атмосферу блока, действовал и как световая ловушка. В тысяче световых лет отсюда Криш видел холодное тусклое свечение сектора, частью которого была Динара — и все ужасающее могущество космоса меж ними. Но если бы даже предполагаемый вражеский разведчик решил пристальнее приглядеться к этой никчемной планетке, он не увидел бы ничего, кроме небольшого черного пятнышка, которое вполне могло сойти за гладкое плато или за кратер давно потухшего вулкана.

Уже больше десяти лет Криш перемещался со своим классом от одной базы к другой, оставляя должность следующему по рангу в иерархии. И каждый год новый директор отправлялся в полет с грузом эмбрионов и оборудования — так что в конце десятилетия Криш получил постоянную должность директора конечного Блока, став старшим должностным лицом Проекта. Вот и все, на что он мог рассчитывать. Дальше — только в могилу. Много кораблей прибывало сюда, но ни один не отбыл обратно — кроме, разумеется, заказанных военных эшелонов. Наградой Кришу были уединение, работа, власть и некоторое удовлетворение природного любопытства.

А наказание за срыв Проекта оказалось бы для Крита в высшей степени мучительным.

Громкоговоритель над дверью гаркнул:

— Сэр, курсант ЭР17235 по вашему приказанию прибыл.

Криш вернулся к столу.

— Входи, — сказал он.

Металлическое существо протопало в кабинет и замерло по стойке смирно перед столом директора. Органическим в курсанте оставался лишь необходимый минимум: голова, урезанная до функционального шара, голубые глаза, что напряженно выглядывали из-под металлического лба, сильно упрощенное туловище, обрубки конечностей. Казалось бы — не более, чем омерзительный, никчемный огрызок плоти. Однако, размещенный в стальном теле, этот огрызок представлял собой заготовку для создания идеального воина.

Курсанту, как и всем его одноклассникам, исполнилось десять лет; живую его часть уже не раз перемещали из одной сочлененной металлической оболочки в другую. Да и теперешнее его тело было еще незрелым. Достигни курсант своего полного роста, его снабдили бы окончательным телом — фантастически защищенным и почти неразрушимым — неслыханно мощным! Такое тело на пересеченной местности опережало любой наземный транспорт. Встроенное в руки оружие управлялось непосредственно нервной системой — и оружие это могло стереть в порошок целый город. Кроме того, курсант оказался бы полностью лишен страха.

Криш намеренно затягивал паузу, пока мальчик вытягивался перед ним по стойке смирно. Юный солдат еще не знал чувства страха. Этого требовала дисциплина. Подавленную враждебность по отношению к Кришу позднее перевели бы в полезную ненависть ко всем немеханическим людям. Воспитание болью — по сути, коренная идея всего Проекта.

Костыль знали еще в доисторические времена. Металлический крюк в замену утраченной руки появился на заре железного века. В двадцатом веке получили признание протезы, которые прекрасно выполняли все функции естественных конечностей. Но только галактической культуре и военизированной цивилизации — миру Крита — выпало открыть, что искусственные конечности могут быть не просто меньшим злом — что металлическая рука или металлический палец лучше плоти. Лучше! Их искусно сочлененные сегменты реагировали на изменение давления, температуры и положения тела так же, как и плоть. Но металлические органы оказывались несравнимо сильнее. И боли не чувствовали.

Человек так мягок, думал Криш. Так мягок и так раним. Каждый кубический дюйм плоти — за исключением мозга — содержит свой микроскопический предохранитель страдания. Но металл не чувствует боли. Эти парни завоюют галактику — и никакие человеческие войска не смогут им противостоять.

Тут Криш мысленно поправился. Пять минут назад это была почти уверенность. Теперь же — не более, чем вероятность. Директор спросил:

— Откуда ты узнал слово «поцелуй»?

Веки мальчика затрепетали под стальной маской.

— От… — Он заколебался. — От учебного аппарата, сэр, — неуверенно закончил курсант.

— Так ли? — резко спросил Криш.

Долгая пауза.

— Думаю… думаю, так оно и было, сэр.

— Значит, ты думаешь, что так оно и было, — проговорил Криш. — Опиши этот «учебный аппарат».

— Он… он вроде человека, сэр.

— Механизированный или целиком из плоти?

Молчание. Веки мальчика дрогнули, и Криш легко представил себе все лицо курсанта, искаженное мучительной неуверенностью.

— Отвечай на вопрос, — потребовал он.

— Ни то, ни другое, сэр, — выдавил мальчик. — Он…

— Ну? Так из чего же?

— Из…

— Ну?

— Из… просто из линий, сэр.

Криш некоторое время сидел, откинувшись на спинку кресла, и разглядывал курсанта в напряженном молчании. Неуверенные ответы мальчика указывали либо на его неискренность — что было совершенно немыслимо — либо на признание вины.

— Просто из линий, — скептически повторил директор. — Поясни.

— Это все, сэр, — с жаром ответил мальчик. — Весь из линий и почти как человек. И он заговорил со мной. — Курсант вдруг умолк.

Криш вцепился мертвой хваткой.

— И о чем же он говорил?

— О… о любви, сэр.

Еще одно слово, которому курсантов не учили.

— Дальше, — потребовал Криш. — Что он говорил о любви?

— Говорил… как люди встречаются… плоть к плоти… и как это хорошо. Еще — как один человек любит другого… он сказал… когда другой человек так же одинок и охвачен страхом, как ты… и ты даешь ему часть того, что сам чувствуешь, а не держишь все при себе… и… когда встречаешься плоть к плоти… очень хорошо себя чувствуешь… это вроде как убить кого-нибудь, только намного лучше. — Курсант замялся. — Но про поцелуи я не понял. Очень сложно.

Криш почувствовал, как в груди у него скатывается холодный шар. Мальчик безнадежно испорчен. Его придется сдать в утиль. Но скольких еще?

— Когда это произошло?

— Вчера, во время безвоздушных маневров, сэр.

Криш попытался представить: разбросанные в холодном мраке курсанты выполняют одну из плановых учебных игр под руководством командиров отрядов. Вот один отделился от остальных, ожидая сигнала. И пока он ждет, нечто приближается и заговаривает с ним… о любви.

— Больше никто не видел и не слышал?

— Никак нет, сэр.

— Почему ты не доложил сразу?

Пауза.

— Я… я подумал, это — часть учебной программы.

— Правду говори! — рявкнул Криш.

Курсант заморгал.

— Не знаю… не знаю, сэр! Не знаю!

Влага выступила из глаз — две слезинки побежали по блестящей маске — по лицу мальчика.

На главной панели мелькнул еще один сигнальный огонек. Затем еще один. Криш наконец понял, что испытание началось лет на десять раньше времени. Всему Проекту была объявлена война.

Криш забрался в скоростник, защелкнул ремень безопасности и направил машину в выходной тоннель. Перед этим директор подверг допросу и психологической проверке весь учебный состав и выявил еще пятьдесят три случая индуцированного отклонения. Пока что Криш оставил всех на свободе, но организовал тщательный присмотр — он надеялся, что неизвестный диверсант может попытаться еще раз войти с кем-то из них в контакт.

Тут впереди что-то тускло замерцало в звездном свете. Криш присмотрелся повнимательнее, а затем медленно двинул скоростник вверх.

Это оказался курсант — причем без космического снаряжения, которое наглухо закрывало отверстия в лицевой пластине и превращало металлическое тело в герметичную оболочку. Теперь тело безжизненно обмякло. Застывшие глаза слепо таращились — кроваво-красные от лопнувших капилляров.

Криш пригляделся сквозь прозрачный металл и прочел серийный номер, выбитый на лбу у курсанта. Тот самый мальчик, которого он допрашивал всего час назад.

Директор связался с ретранслятором и отдал распоряжение об уничтожении тела и о задержании пятидесяти трех остальных. Все. Больше он ничего не мог сделать.

Затем Криш набрал высоту и установил курс скоростника к Блоку-1 — в трехстах милях от его базы. После беседы с курсантом ЭР17235 он позвонил директорам остальных девяти баз и дал указание немедленно провести психологическую проверку. Результаты, полученные два часа спустя, показали: затронуты все блоки. А Виар, директор Блока-1 и новейший член персонала Проекта, сделал еще одно, не менее тревожное сообщение.

Криш наблюдал, как фон из черного бархата с вкраплениями белых искр тяжеловесно проплывает мимо. Даже если удастся устранить дестабилизирующий фактор, всю структуру в единое целое уже не соберешь. Старшие из курсантов еще не достигли той ступени, когда процесс их закалки и тренировки стал бы необратимым. Результат — безумие. Наплыв эмоций, которому не находилось выхода — неисполнимые желания. Классическая неразрешимая дилемма.

Криш вспомнил налитые кровью, застывшие глаза мертвого мальчика. Символ вполне подходящий. Других органов для выражения своих чувств у курсанта просто не осталось — и глаза он, надо признать, использовал достаточно эффектно.

Впервые за многие годы директор пожалел, что появился на свет. Влачить бы свои дни жалким педагогом — но в мирном мире. Зато не приходилось бы замуровывать мальчиков в металлические клетки.

По его требованию Виар встретил Криша на нижнем уровне Блока-1 — у шахты, вырытой конвертером в каменной оболочке планеты. Крупный моложавый мужчина с бледным лицом, на котором ясно читались добросовестность и неуверенность. Криш терпеть не мог Виара.

Виар нервно начал:

— Я сразу заподозрил неладное — как только проверил показания индикатора. В основном шел гранит, но временами попадались отклонения — чистый металл. Я заинтересовался и настроил конвертер на избирательное извлечение одной породы. А вчера я ненадолго остановил конвертер и послал вниз курсанта — посмотреть, что там осталось.

Криш взглянул на то, что принес Виар. Любопытный набор предметов, разложенных, на пластиковом полу. Три металлические пластины с выбитыми на них аккуратными рядами точек, овалов, квадратов и крестиков. Длинный изогнутый желоб с неким приспособлением на одном конце, которое, судя по всему, должно было подходить к ладони — или щупальцу. Набор концентрических эллипсов с бегающими по ним шариками — явно модель планетной системы. Шестифутовый металлический ящик, собранный из сложного набора пересекающихся плоскостей.

Криш знал, что туземные формы жизни могли существовать на этой планете самое позднее — десять миллионов лет назад. Но ни на одном из предметов — ни точечки ржавчины.

— А почему вы не доложили о находках, пока я сам не позвонил?

Виар стал оправдываться:

— Думал, подождет до еженедельного отчета. До сегодняшнего дня мне казалось, что предметы особой важности не представляют. А потом я заметил, что ящик открыт.

Криш взглянул на ящик. По трем сторонам виднелась узкая щель. Директор подергал крышку и выяснил, что ее нельзя ни открыть, ни закрыть. Впрочем, казалось немыслимым, чтобы оттуда могло выйти что-нибудь кроме газа.

Криш вспомнил слова мертвого курсанта: «Весь из линий…» Больше никто этой фразы не повторил — говорили только, что аппарат похож на человека. Директору пришла в голову странная мысль. Ведь если слово «линии» использовалось в истинном смысле, то даже миллиметровой щели могло не понадобиться.

— А кто-нибудь из курсантов не мог открыть ящик? — спросил он.

— Пожалуй, — признал Виар, — только это маловероятно. — Он махнул рукой в сторону ящика. — Хотя сначала он казался тяжелее. Кроме того, там явно имелся особый силовой замок, который я никак не мог открыть. Я заглянул внутрь с помощью микрощупа — и обнаружил в одном из углов небольшой механизм. Думаю, теперь удастся раскрыть ящик до конца, но все же решил подождать, пока вы его не осмотрите.

— Значит, вы считаете, — процедил Криш, — что в ящике находилось некое устройство, которое действовало вплоть до вчерашнего дня?

Виар с вызовом взглянул на начальника.

— Я считаю, что в ящике содержалось нечто, что действует в настоящий момент.

Сдержав раздражение, Криш промолчал. Виар проводил его к выходному тоннелю. Напоследок Криш приказал:

— Продолжайте работу в обычном режиме, но следите за каждым курсантом. И откройте ящик — но только вне блока. Докладывайте мне ежечасно. — Закрепив ремень безопасности, он направил скоростник обратно к Блоку-10.

Там директора ожидали еще три случая аномального поведения, а сообщения из других блоков были схожими и в равной степени тревожными. Криш разработал стандартную форму опроса курсантов и передал весь процесс в ведение роботов. Позднее в тот же день позвонил Виар и доложил, что ящик удалось открыть, но не удалось ничего выяснить о его содержимом.

Криш получил сравнительные отчеты от роботов и выработал пробное предположение. За двадцать шесть часов неизвестный агент — который, в числе прочих вариантов, мог выбраться из ящика, обнаруженного под землей Виаром — разложил сто пятьдесят три курсанта — примерно по одному на каждые десять минут. Если такое безобразие продолжится прежними темпами, то через триста часов десять процентов всего курсантского корпуса окажутся заражены. А через двенадцать с половиной стандартных галактических суток Проект будет провален полностью и окончательно.

Криш отдал приказ изолировать пораженных и впоследствии уничтожить.

Он сам выполнил эту обязанность в Блоке-10, а затем отправился ко сну.

Директор пробудился от кошмарного сна, в котором его окружали безмолвные металлические тела — тела десятилетних курсантов с открытыми шлемами и кровоточащими пятнами на месте лиц.

Криш резко сел на кровати, понимая, что его разбудило чье-то появление в комнате.

Невозможно. Просто немыслимо. Сон директора охранялся бронированными стенами и массивной дверью, которые могли выдержать натиск целого полка.

Криш поднял голову, глядя прямо в сводчатый проход, отделявший спальню от кабинета. От приборных панелей исходило тусклое свечение.

Там стоял странный человек.

Первое впечатление Криша оказалось столь яркое, что несколько долгих мгновений директор не мог избавиться от него.

Глаз видит не человека — он видит некую линейную структуру, способную к почти безграничному изменению. Затем зрительный центр анализирует форму этой структуры, сопоставляя ее с гештальтом, с представлением-о-форме — и только тогда разум говорит: «Человек».

С некоторым усилием Криш отбросил свои предубеждения и попытался осмыслить увиденное.

А увидел он некий набор линий, которые никакой единой формы не составляли. Свечение в кабинете исходило из промежутков между линиями. Вот ряд завитков, которые могли бы сойти за волосы; затем щель; затем две незавершенные спирали, отдаленно напоминавшие глаза; еще одна щель; прямая линия для носа; дальше вниз — линия для рта, изогнутого в идиотской улыбочке. И с каждой стороны — по одной линии для ушей, напоминавших дверные ручки.

Все остальное напоминало тело человечка из палочек, каких обычно рисуют дети — линия для туловища, две для рук, две для ног и три коряво завивающихся линии для каждой кисти.

Фигура произнесла:

— Спроси о чем хочешь.

Голос доносился без звука — слова сами собой проходили в сознание Криша — будто написанные фосфоресцирующим карандашом на куске черного стекла. Криш не удивился, но ненадолго задумался почему; затем он воскресил в памяти беседу с первым курсантом. Мальчик сказал тогда, что разговаривал с «учебным аппаратом» вне сферы блока, во время безвоздушных маневров.

Криш подумал:

— Кто ты?

Ответ пришел немедленно.

— Я — развлекательно-информационное устройство. Спроси о чем хочешь.

Рука Криша лежала на кнопке, которая управляла батареей силовых пучков, сфокусированных в пространство перед тахтой, но директор не спешил использовать силу. Слишком много причин было предполагать, что подобные методы не принесут результатов.

Он решил поймать тварь на слове:

— Как тебя уничтожить?

— Меня нельзя уничтожить.

— Тогда как тебя обездвижить?

— Путем… — Фигура продолжила без задержки, но слова сменились зрительными образами. Криш понял, что в его языке просто не находилось слов для этих образов. Каждый вспыхивал перед Кришем лишь на мгновение, и Криш даже не смог запомнить последовательности — не говоря уж о том, чтобы как-то ее истолковать.

— Повтори, — подумал директор.

Снова стали появляться и исчезать те же самые образы — пока Криш наконец не понял, что никогда в жизни не сможет уяснить из них что-нибудь мало-мальски полезное. То, за чем он наблюдал, относилось к самым последним звеньям многовековой цепочки развития технологии. Глупо ожидать, что он сможет постичь все это из одного простого объяснения — точно так же, как невозможно в двух словах обучить дикаря металлургии.

Тут Криш с ужасом вспомнил, что время на ответ в среднем составляет десять минут, и спросил:

— Сколько времени ты остаешься с одним и Тем же лицом?

— Если просят остаться, я остаюсь.

У Криша несколько отлегло от сердца. Если ответ правдив, победа не за горами.

— Я хочу задать тебе великое множество вопросов, — объяснил Криш. — Оставайся со мной, пока я сам не попрошу тебя уйти.

Никакого ответа. Директор снова спросил:

— Ты исполнишь мою просьбу?

— Да.

Уже окончательно проснувшись, Криш поднял изголовье. Мозг директора напряженно работал. Наконец родилась мысль, заставившая затрепетать все тело. Он спросил:

— Из какого вещества ты состоишь?

— Не из вещества, — ответила фигура. — Я некий Образ.

Криш подался вперед.

— Хочешь сказать, ты нематериален? — спросил он.

— Я нематериален. Я представляю собой определенную структуру сил, что приспосабливается к каждому индивидууму, которому я служу. Ты видишь во мне набросок человека; мои создатели видели бы нечто совсем иное.

— Ты разумен?

— Я неразумен. У меня нет свободной воли или независимого существования. Я всего лишь устройство для ответов на вопросы.

Криш немного подумал. Потом сказал:

— Ты только что описал себя как «некий Образ». Значит ли это, что было создано только одно такое устройство, как ты?

— Нет. Было много других, но тем, что пришли после моих создателей, мы не нравились. Мы их раздражали. Тогда они заперли нас, как джинна в одной из ваших легенд, так как уничтожить нас не могли.

— Ты способен лгать? — спросил Криш.

— Нет.

Ответ на этот главный вопрос, к сожалению, ничего не значил. Но Криш уже начинал подозревать, что первая его оценка оказалась ошибочной. Диверсией здесь и не пахло. С фактами гораздо удачнее и полнее согласовывался другой вариант. Образ был тем, за кого себя выдавал — «развлекательно-информационным устройством». Он явился курсанту, который пребывал в одиночестве и бездействии. (Возможно, Образ специально был задуман так, чтобы не мешать тому, кто занят чем-то важным.) Курсант задавал вопросы; Образ на них отвечал. Минут через десять — у курсанта редко бывает больше свободного времени — мальчик отпустил собеседника, и тот стал подыскивать себе очередного клиента.

А поскольку в сферу интереса курсантов входило именно то знание, которое неизбежно должно было их разрушить, то они и сходили с ума.

Образ уже упомянул, что «тем, что пришли после моих создателей, мы не нравились». Еще бы. Ничего удивительного. Каждая культура имеет свои области запретного знания и тактично игнорирует факты. Наверняка сам Образ блокирован в определенных сферах знания его создателей. Но для иной культуры ответы устройства могли стать взрывоопасными.

Криш спросил:

— Тебя предназначали для детей — или для взрослых?

— И для тех, и для других.

Значит, все знание, в котором нуждался Криш, находилось здесь, в Образе. И если задать нужное количество вопросов, можно узнать все, что угодно. Конечно, нельзя обучить дикаря металлургии в двух словах или даже за сутки — но в принципе-то обучить его можно!

Тем не менее, даже если допустить, что Образ был искренен до конца, оставался открытым еще один вопрос.

Абсолютно правдивый оракул мог оказаться опасной игрушкой; свидетельство тому — безумие курсантов и раздражение «тех, что пришли после моих создателей». Конечно, мозг Криша — не то, что искусственный, тщательно сбалансированный механизм, какой представляли из себя мозги курсантов — но и директор слишком хорошо знал, что и у него найдутся области нестабильности. Криш даже допускал, что там могут оказаться и совершенно неведомые области.

Но, с другой стороны, Криш и не собирался лезть во всякие психологические премудрости вроде тех, что связаны с эмоциональными побуждениями или со структурой «Я»; директору требовалась лишь техническая информация.

Оставался, наконец, вопрос, венчавший все остальные, а именно: как удавалось Образу поддерживать средний темп около десяти минут на каждого курсанта — считая время, затраченное на переброску от одного блока к другому в поисках подходящего клиента?

Ответ Образа подтвердил самые радужные надежды Криша: Образ движется путем мгновенного перемещения — вне обычной пространственно-временной структуры.

— Как? — тут же вопросил Криш. И снова получил ряд словесно невыразимых образов. — Объясни первую картинку, — потребовал Криш, и: — Здесь поподробнее, — и: — А вот эта фигура что означает? — И Образ мало-помалу начал учить директора.

Криша не на шутку беспокоила проблема, как ограничить деятельность Образа, пока сам он спит. В конце концов директор выделил группу курсантов, которых робот-диспетчер по одному запускал в кабинет, где Образ мог без перерыва с ними разговаривать. Как только курсант ломался и переставал задавать вопросы, его удаляли и запускали следующего. Криш выяснил, что, хотя Образ и умудрялся взращивать в курсанте семена безумия за неполных десять минут, в среднем самоходному справочному бюро требовалось часа два, чтобы довести клиента до состояния, в котором тот уже не в силах был задавать вопросы. Таким образом, за шесть часов директорского сна Образ успевал разобраться лишь с тремя курсантами. Оставшиеся восемнадцать часов каждые сутки уходили на вопросы самого Криша.

Все мыслимое знание есть сила, должным образом приложенная. Однако Кришу требовался определенный рычаг и особая точка опоры. Мучительно медленно он приближался к своей цели.

Штурм укрепленной планеты из космоса в нынешних условиях становился чудовищно дорог — и, вдобавок, просто не мог оказаться успешным. Атакующей стороне требовалось угробить двадцать кораблей — чтобы приземлился хоть один. Дальше война продолжалась на земле, под защитным зонтиком противника — продолжалась так, как всегда велись войны — врукопашную, за каждую улицу. А значит, превосходство в наземных войсках могло стать решающим фактором.

Теперь представим себе объект, который передвигается мгновенно. Такой объект, по определению, нельзя ни задержать во время перемещения, ни подвергнуть какому-либо иному воздействию. В итоге, человек, который доставил бы на Динару секрет такой транспортировки мог бы назначить любую цену за свой товар. Ибо власть, заключенная в этом секрете, дала бы возможность за короткий срок овладеть галактикой.

Задача оказалась чрезвычайно сложной. Познания Образа включали в себя скрупулезно и детально расписанные планы каждой операции, включая и все вспомогательные, с помощью которых производились составляющие для множества других вспомогательных операций, с помощью которых… и так далее. Кришу приходилось делать один мучительный шаг за другим — подобно дикарю, который плавит руду для возведения плавильни, где можно будет лучше выплавить руду и построить литейную мастерскую, где можно будет обрабатывать металл и делать орудия, с помощью которых можно будет сделать другие орудия, с помощью которых можно будет построить машину для построения другой машины, которая тянула бы проволоку, которую другая машина формовала бы и на которой еще одна машина нарезала бы резьбу — чтобы в результате получить болт.

Криш перестал отсылать еженедельные отчеты. Следующий корабль на Динару ожидался, самое раннее, месяцев через шесть. Должно пройти более двух лет после того, как перестанет прибывать почта Криша, чтобы до нерадивого директора добрался хоть какой-то корабль. Криш лишь дважды в день бросал взгляд на главную панель в своем кабинете — сразу после пробуждения и перед отходом ко сну; остальное время уходило на разговоры с Образом в машинных мастерских и лабораториях блока. Постоянно случались мелкие аварии, но Криш слишком дорожил временем, чтобы заниматься такой ерундой. Обслуживающие механизмы ломались, но не заменялись новыми со склада; директор оставлял без внимания даже такое событие, как выход из строя очередного робота-инструктора или диспетчера. Курсанты приходили в классные комнаты, но не слышали никаких лекций. Криш видел, как некоторые, пошустрее других, слоняются по коридорам. Директор не обращал на них внимания. Проект уже потерял всякое значение по сравнению с тем оружием, которое выковывалось под руководством Образа.

Еженедельные информационные кубики от девяти других директоров при полном попустительстве Криша стопками и грудами устилали стол. Когда на пятнадцатое утро директор вошел в кабинет, там мигал зеленый огонек межблокового коммуникатора. Криш щелкнул переключателем и увидел перед собой потную физиономию Виара. Тот торопливо заговорил:

— Директор Криш! Пытаюсь пробиться к вам еще со вчерашнего вечера, с шести часов. У вас в блоке что-то неладно?

— Все в порядке, — кратко ответил Криш. — Я занят. Что вам?

— Я только хотел выяснить, что вы решили предпринять в связи с тем рапортом, который я послал вам на прошлой неделе. Не подумайте, что я пытаюсь давить, но…

— Вопрос находится в стадии рассмотрения, — перебил Криш. — Как только решу, сразу дам знать. Что еще?

— Еще только один вопрос… как дела с тем диверсантом в блоке? У меня уже две недели ничего, и…

— У меня тоже, — опять перебил Криш. — Ждите, пока он снова не появится — если появится вообще.

Затем он прервал связь и стал разбирать у себя на столе стопки донесений, пока не обнаружил информационный кубик с пометой «Блок-1–1/17/09 — Особое». Криш опустил кубик в проектор и быстро просмотрел. Оказалось, что Виар по собственной инициативе провел дальнейшее археологическое исследование. Подавив очередной приступ раздражения, Криш продолжал читать. Виар расширил поле конвертера и увеличил его производительность, чтобы раскопать котлован двести футов в длину, двести в ширину и сто в глубину. Извлеченные находки, согласно докладу Виара, ясно свидетельствовали о существовании двух совершенно различных культур. Предметы, которые уже видел Криш — включая загадочный ящик, — принадлежали более поздней культуре. Среди них попались и такие, которые Виар расценил как оружие. Прочитав этот раздел, Криш нахмурился — никаких подробностей Виар не привел.

Основная идея Виара состояла в том, что, судя по пиктограммам и предметам, которые представлялись личными вещами, первая культура была настолько чужда человеческой как биологически, так и социологически, что казалась практически непостижимой. А вот пришедшие впоследствии были людьми. С трепетом, явственно проскальзывавшим за аккуратными фразами, Виар предположил, что данное открытие имеет громадное значение для галактической археологии и антропологии. Радиоактивные тесты подтвердили предварительные расчеты: планета мертва уже более десяти миллионов лет. Из чего следовало неизбежное заключение — человечество возникло изначально не на Земле — была некая предшествующая волна колонизации, столь древняя, что след ее доселе обнаружить не удавалось.

Криш с презрением подумал о Виаре, который, похоже, уже купался в лучах своей будущей академической славы. Этот недоносок метил в лидеры, он хотел, чтобы Криш наделил его полномочиями для незамедлительной высылки находок на Динару, а также предлагал учредить на планете Проекта исследовательскую группу — возглавить которую, без сомнения, должен был сам Виар.

Мысль о независимой эволюции, судя по всему, этому незаурядному научному светилу даже в голову не приходила.

Самой очевидной мерой представлялось ублажить недоноска, хотя Криш сильно сомневался, что все открытия Виара стоили хоть ничтожной доли его собственного. Впрочем, он тут же вспомнил о загадочных фразах Виара насчет оружия. Возникали два достаточно отдаленных, но крайне неприятных варианта: во-первых, Виар мог намекать, что в случае противодействия со стороны Криша у него найдется сила для подкрепления своих запросов; а во-вторых, среди оружия — чисто теоретически — может оказаться такое, стратегическое значение которого для Динары перевесит значение тайного оружия Криша.

Следовало принять это во внимание и в то же время постараться не расстраивать Виара — если получится. Криш некоторое время поразмышлял, а затем продиктовал записку: «Ваше предложение принято. Пришлите все найденные объекты и соответствующие данные в мою канцелярию для отправки. Одобряю ваш запрос об учреждении исследовательской группы и рекомендую вам возглавить ее лично. До тех пор, однако, я не могу дать вам полномочий на дальнейшее использование конвертера Блока-1, связанное с раскопками. Предлагаю временно прекратить исследовательскую деятельность и использовать болванки со склада вплоть до получения ответа с Динары».

Таким образом, руки у Виара оказывались связаны. Решение было не только разумно, но и несло в себе дух примирения — Виар не мог не подчиниться предписаниям, не проявляя открытой враждебности. Если он не подчинится, с ним можно будет разобраться; если же подчинится, то Криш легко предотвратит саму возможность возникновения будущих проблем, изъяв оружие из посылки.

Существовала, впрочем, еще одна альтернатива, которой Криш поначалу не принял во внимание. Разбирая содержимое ящиков, присланных Виаром, он обнаружил множество разнообразных предметов материальной культуры — но ни один из них, насколько понял Криш, явно не мог быть причислен к оружию.

В каком-то смысле такое даже казалось неправдоподобным. Не таким человеком был Виар, чтобы отважиться на столь открытое противостояние своему начальнику. Он стал бы интриговать, подкапываться — но никогда не рискнул бы своей головой в открытом конфликте.

Тут Криша внезапно осенила одна мысль. Он спросил у Образа:

— А Виару ты до меня показывался?

— Да.

— Почему же не сказал? — спросил Криш и тут же раздраженно махнул рукой. — Понял. Я же тебя не спрашивал. Сколько времени ты с ним провел и что вы обсуждали?

— Один час и двадцать минут. Я ответил на его вопросы о себе, о нем, о тех, что пришли после моих создателей и об их оружии. Я указал ему, где искать три единицы оружия, которые оказались в районе его раскопок.

Да, похоже на Виара, криво усмехнулся про себя Криш.

Теперь ему стала понятна внезапная агрессивность Виара. Недоноску показали тропу к власти — а, кроме того, Образ наверняка сообщил ему пару-другую невкусных истин о робости и безволии директора Блока-1. Теперь характер Виара претерпел изменения — и стал достаточно неустойчивым.

Конфликт был крайне нежелателен — особенно сейчас, когда напряженные труды Криша уже подходили к концу, — но все же директор достаточно здраво оценивал ситуацию, чтобы понять: дело требует немедленного разрешения. Криш обдумал все предполагаемые сложности, сделал необходимые приготовления: на перемещение всего громоздкого оборудования лаборатории и мастерской в другой конец тоннеля длиной в полмили потребовалось определенное время — а затем связался с Виаром.

На гнусной физиономии Виара выражалось почтительное внимание, под которым ясно просвечивали коварство и самоуверенность.

Криш не стал тратить время на приветствия:

— Виар, вы получили указание прислать все обнаруженные предметы. Где оружие, о котором упоминается в вашем рапорте?

Физиономия Виара немедленно перестроилась: на ней изобразилось крайнее удивление.

— Вы о чем? Все на месте, — забормотал он. — Я выслал все до болтика — в точном соответствии с вашими указаниями.

— Виар, — ледяным тоном произнес Криш, — ты, жалкий червь. Вся твоя ложь написана у тебя на роже. Чего ты добиваешься?

Белесые ресницы Виара вовсю заморгали, а вялый рот немного напрягся. Но ответил он тем же осторожно-вежливым тоном:

— Быть может, что-то по ошибке и осталось, директор Криш. Давайте поступим следующим образом: вышлите обратно отправленные мной предметы, и я еще раз все тщательно проверю. Тогда и отправим посылку на Динару.

— Ты хочешь сказать, — процедил Криш, — что мне лучше последовать твоим указаниям — иначе я и вправду познакомлюсь с твоим оружием, но только не так, как мне бы хотелось?

Глаза Виара засверкали.

— Если вам так будет угодно, директор.

Криш мгновенно разразился потоком брани. В подобном виде психологического воздействия практики у него было на девять лет больше, чем у Виара, и Криш по праву считался непревзойденным мастером этого искусства. Криш наградил Виара почти всеми бранными кличками из своего словаря, делая особый упор на мнимую мужеподобность недоноска. Виар сначала покраснел, затем побелел. Затем Криш обвинил Виара в саботаже и измене.

Тут недоносок взорвался.

— И это вы, вы говорите об измене? — завопил он. — Думаете, я не знаю, что вы там замышляете? Вы заполучили ту штуковину, что выбралась из моего ящика, и выкачиваете из нее всякие секреты, чтобы продать тому, кто больше заплатит!

— В самом деле? — тут же отозвался Криш. — А что же ты поставишь на кон?

Виар все ему выложил. Оказалось, недоносок уже предупредил восьмерку остальных директоров, что Криш подкапывается под Проект. Криш остался один против девяти — а в распоряжении Виара находилась лучевая установка, которая могла разрезать силовой экран Криша как бумагу.

Таким образом, Криш получил всю необходимую информацию. Теперь нужно было только заставить Виара выбраться из-под защитного экрана. В предельно грубых выражениях Криш предложил Виару самому явиться и попробовать его взять — а под завязку добавил предусмотрительно припасенный им самый меткий эпитет.

Круглая физиономия Виара побелела как смерть. Глаза полезли на лоб. Он открыл было рот, чтобы заговорить, но Криш, триумфально ухмыляясь, отключил связь.

На всю операцию ушло десять минут. Криш осторожно заглянул в комнату для допросов и убедился, что Образ по-прежнему занят с очередным курсантом; затем директор облачился в боевое снаряжение и зашагал по коридору в сторону лифта.

На полпути ему попалась группа курсантов. Один лежал на полу, металлическое тело выгибалось и корчилось. При появлении Криша мальчик принялся вопить как резаный. Криш вздрогнул. Затем взглянул на других курсантов и увидел у одного из них знаки различия командира отряда.

— Почему он не в хирургическом кабинете? — рявкнул директор.

После некоторого замешательства командир отряда ответил:

— Хирургический не работает, сэр. Робот-диспетчер вышел из строя. Что мы должны делать, сэр?

— Прикончите его, — приказал Криш и пошел дальше.

Вслед полетел недоумевающий голос командира отряда:

— Но, сэр, я не понимаю. Разве мы все должны испытывать боль подобно низшим животным?

Криш не ответил. В конце коридора он вошел в лифт и быстро спустился на нижний уровень. Скоростник стоял у выходного тоннеля. Директор забрался на сиденье, провел машину через тоннель — а затем направил ее в небо и прибавил газу.

В пяти тысячах футов над силовым экраном блока и на некотором расстоянии от периметра Криш выровнял скоростник и завис, внимательно оглядывая окрестности. Он ждал.

Наконец тот, кого он ждал, появился — небольшой изящный силуэт — металлическая стрела, летевшая прямиком от Блока-1 к Блоку-10. Да, видно, Виар совсем взбесился, подумал Криш. Затем, поймав очертания корабля на экране компьютера, он установил переключатель на «перехват». Скоростник мгновенно капотировал и пулей устремился вниз. Криш машинально считал секунды. При счете «три» корабль Виара оказался почти в центре переднего экрана. При счете «четыре» машина Виара вошла в зону действия силовой пушки, установленной на носу скоростника Криша. Директор нажал на гашетку и круто бросил корабль вверх.

Когда прошла временная слепота, Криш увидел обломки корабля Виара: они падали, бешено вращаясь в свете звезд. А снизу — оттуда, где прежде высился Блок-10 — поднималось бесформенное облако пыли и обломков. Силовой экран был смят, и все надземные строения разрушены.

Криш выровнял машину и включил сканер, наводя его на бункер в конце тоннеля. На сканеру немедленно появилось изображение мастерской, в центре которой стоял почти законченный аппарат. За ним располагались прозрачные камеры, где Образ обрабатывал личный состав Проекта. Криш обратил внимание, что снаружи ожидали своей очереди еще три курсанта. Вполне достаточно. Еще час — и на этой планете просто не останется голов, чтобы придумывать для Образа вопросы.

Ухмыльнувшись, Криш направил корабль к Блоку-2. Директор искренне порадовался, что Виару удалось уничтожить Блок-10 — теперь не нужно заниматься этим самому. Брошенные на произвол судьбы курсанты стали теперь не только отвратительны Кришу, но и потенциально опасны.

Криш осторожно снизился над Блоком-2, маневрируя, пока разрядный клапан корабля не оказался точно над центром силового экрана. В любом другом месте экран был полностью защищен от атаки космического корабля, а также и от радиоактивной пыли; но здесь, в центре, тот, кто знал, что именно требуется сделать, мог найти уязвимое место. Криш снял блокировку и выпустил смертоносный состав.

Ту же процедуру он повторил и над всеми остальными блоками — а закончил над виаровским Блоком-1. Криш имел все основания полагать, что Виар не стал дожидаться, пока другие директора согласятся принять участие в атаке. Если недоносок все же кого-то пригласил, то бравые ребята не найдут, что им атаковать, когда доберутся до Блока-10 — и не найдут, куда деться, когда разлетятся по домам.

А сам Криш вернулся к руинам Блока-10, провел тщательную разведку, желая убедиться, что нигде его не поджидает другой скоростник в пределах зоны атаки, затем опустился и стал пробираться через руины, пока не оказался у входа в бункер. Тогда Криш вылез из скоростника, открыл герметическую дверцу — первую из целого ряда — наглухо захлопнул ее за собой — и, несколько раз повторив ту же операцию, вошел в бункер.

Созданная Кришем неимоверно сложная структура еще не была конечной стадией процесса — она представляла собой лишь целевой производитель. Конечным же продуктом предстояло стать самому Кришу.

Вначале директор провел опыт с небольшим цилиндриком, в который он вмонтировал особый элемент сродства, настроенный на пластину-мишень в другом конце камеры. Все было выстроено таким образом, чтобы на своем пути к мишени цилиндрик прошел через поле машины Образа. Пришлось также собрать фотоэлектрическую ячейку, чтобы проследить за цилиндриком и точно зафиксировать момент, когда он исчезнет.

Дрожащими пальцами директор зафиксировал показания. Ни микросекунды разницы между временем, когда цилиндрик попал в поле машины, и временем, когда он впился в пластину-мишень!

Криш обследовал цилиндрик чувствительной аппаратурой, которая предварительно уже зафиксировала его линейные размеры, массу и структуру. Цилиндрик остался неизмененным.

Криш взглянул на Образ и улыбнулся. Конечно, директор понимал, что в загадочной силовой структуре таится опасность; но вот — он сумел ее избежать с помощью стратегии, безупречной в силу своей простоты. Криша переполняли миллионы вопросов; они так и бурлили в нем — но он не позволил себе задать ни одного. Запрашивал Криш только техническую информацию, необходимую для создания транспортного устройства — он даже не стал прослеживать ни одного любопытного философского и математического ответвления главной мысли, что попадались на некоторых ступенях процесса.

И Криш знал, что его уверенность в собственной безопасности — не самообман; директор ежедневно проверял себя с помощью проводимых под гипнозом психологических тестов. Его уверенность в себе согласно этим тестам повысилась на несколько единиц — что ж, ничего странного. Примерно на столько же понизился показатель его эмпатии; впрочем, показатель этот никогда и не был слишком высоким — иначе Криша никогда не назначили бы главой Проекта. И все. Ориентация — идеальная. Ни малейших признаков неврозов или психозов — включая и тот, которого Криш более всего опасался — комплекс вины в связи с уничтожением курсантов.

Теперь, как и всегда, Криш вспоминал погибших курсантов без сожаления. Все равно они были живы лишь отчасти. Поэтому лучше им сразу уйти в небытие.

Криш еще раз взглянул на законченный аппарат. Вот пустотелый каркас. Его обвивает металлическая лоза, обвешанная удивительными плодами: металлическими розами, форма каждого лепестка у которых рассчитана тщательнейшим образом; ромбиками из прозрачного металла — каждый заключает в себе крохотное пылающее сердечко. Вся конструкция походила на художественную композицию с какой-нибудь выставки инопланетного дизайна; но Криш с уважением и благоговением взирал на аппарат, памятуя, каких трудов стоила каждая деталь.

Внутри — в поле, создаваемом металлическими цветами, материя непрерывно достигала некоего нового состояния. Тут не было сходства с ускоряющей передачей двигателей обычных космических кораблей. Чтобы самому уяснить разницу, Криш провел следующую наглядную аналогию. Он представил себе нормальное пространство-время в виде сферы, наполненной вязкой жидкостью. Корабль, идущий на ускоряющей передаче, наполовину выходит из этой сферы и так ориентирует остальные свои молекулы, чтобы они оказывали жидкости наименьшее сопротивление. Но аппарат Образа как бы расширял материю, на которую воздействовал. Вроде аккордеона: раскрыто — наполовину вне сферы; закрыто — целиком снаружи. Материя, подвергнутая такому воздействию, уже не оказывалась на пороге аномального пространства нежданным гостем — она была там как дома. А потом, обработанную, ее уже можно было как угодно перемещать из одного пространства в другое.

Примерно как разница между летучей рыбой и амфибией, подумал Криш.

Пробный цилиндрик, хотя он и обладал свойствами обоих пространств, для транспорта оказывался бесполезен — им нельзя было управлять. Он обречен был покоиться на пластине-мишени — там же, где и сейчас. Если попытаться его убрать, то в тот самый миг, когда Криш преуспел бы в этом хоть на длину молекулы, цилиндрик вернулся бы через гиперпространство в прежнее положение. В итоге получалось, что такую фитюльку невозможно было сдвинуть с места. Всего лишь забавная игрушка, подумал Криш. Может статься, когда-нибудь ей найдут применение. Вот, к примеру, такая картинка: пластины-мишени, подброшенные в неприятельские города, и летящие к ним радиоактивные снаряды.

Но главное военное применение аппарата должно было включать человеческое управление. И главным рычагом здесь оказывался сам человек. Вы вбрасываетесь в гиперпространство, выбираете себе в нормальном пространстве мишень, и — щелк! — вы уже на месте. В гиперпространстве имелся необходимый интервал — достаточно длинный, чтобы выбрать; а вот в нормальном пространстве такого не оказывалось.

Криш еще раз проверил все оборудование. Вот переносной генератор поля, проецирующий вокруг себя силовой экран, а рядом реактивный двигатель, который можно использовать для перемещений на относительно небольшие расстояния. Сам аппарат получился слишком массивным и нескладным для военных действий, но необходимую защиту он обеспечивал. Случись что непредвиденное, Кришу вовсе не улыбалась перспектива задохнуться в межпланетном пространстве. Не хотелось ему устраивать и театральное появление в неприступной крепости на Динаре, где размещалась Ставка. Обалдевший офицер охраны запросто мог шлепнуть Криша раньше, чем у гастролера появилась бы возможность что-либо объяснить.

Директор решил было сначала установить заряд для уничтожения аппарата Образа после использования, но затем с сожалением отверг эту идею. Такой вариант хорошо застраховал бы Криша от любого нежелания принять его условия, но все же сама модель, как ни крути, оставалась тем единственным товаром, который директору предстояло продать. Во время работы Криш ничего не записывал, и не делал чертежей; все планы и конструкции находились в памяти Образа. Директор же старался выиграть время, строя модель только на основе живых представлений, которые давал ему Образ.

Криш отключил энергию, забрался в центр конструкции и положил руку на рычаг управления. Ну вот. Кажется, все. Он взглянул на Образ и подумал:

— Ты будешь здесь, когда я вернусь?

— Да.

Отлично. Штуковина не живая и не разумная — похоже, она просто не умеет скучать. Ее без конца носило от одних любопытствующих мозгов к другим — понятно, если таковые находились. А если нет, Образу приходилось ждать. Его создали на этой планете — и, судя по всему, самоходное справочное бюро не должно было покидать места своего рождения.

Образ слишком много знал и был опасен. Уничтожить его Криш не мог. Впрочем, директор знал, что по возвращении найдет его здесь — а тогда постарается устроить так, чтобы на этой планете больше никто не появлялся.

Криш произнес про себя: «Динара. Космопорт у Первой Крепости». Затем визуализировал космопорт и прочно удерживал его в голове. Наконец включил энергию.

Вот те на! Ошеломленный, Криш попытался сориентироваться, прикинуть, что же произошло. Он невесомо парил в сером пространстве — в окружении бесчисленных серых шаров — странных, пугающих — и белых пересекающихся линий. Все было таким недоступно далеким — и в то же время настолько близким, что, казалось — можно коснуться рукой. Окружение непрестанно менялось и смещалось — а Криш беспомощно пытался уследить, выявить какой-то смысл в этом перемещении, пока наконец не вспомнил: «Цинара. Космопорт у Первой Крепости».

Вот он, космопорт — внизу — будто бредовая четырехмерная карта — прямо под кончиками пальцев. Криш мысленно дал себе команду двигаться туда — вниз. И ничего.

Время шло — но без всякой меры. Ни крошечные фигурки людей, ни машины не двигались — для них время замерло в тот миг, когда Криш попал в поле аппарата. Путешественник вдруг понял, что голоден. Затем с испугом взглянул на циферблат воздухопроизводителя. Трудно было что-либо разглядеть — новое состояние сделало зрение каким-то странным и неверным; все же в конце концов Криш заключил, что уже использовал трехчасовой запас. Для него время не остановилось.

Криш отчаянно подумал: «Планета Проекта. Бункер».

И мгновение спустя оказался в бункере. Вот аппарат в центре мастерской, а рядом с ним — Образ. В следующий миг Образ исчез.

В голове у Криша раздался голос:

— Спроси о чем хочешь.

Криш изумленно огляделся. Не звучал ли этот ровный и вежливый мысленный голос чуть насмешливо? Директор хрипло спросил вслух:

— В чем ошибка?

— Никакой ошибки.

Криш уже достаточно хорошо овладел собой.

— Я не смог войти в нормальное пространство в месте назначения. Почему?

— Ты недостаточно долго ждал. Существует значительное несоответствие между временем в гиперпространстве и в нормальном; именно за счет этого путешествие и совершается со скоростью, которая при твоих методах измерения неотличима от бесконечно большой. Выражаясь субъективно, путешествие на Динару займет у тебя много времени.

— Сколько? — вопросил Криш. Путешественник чувствовал себя беспомощным, прикованным к самому центру серой безмерности, будто бабочка на булавке.

— Примерно одну тысячу ваших лет.

Лицо Криша исказилось, а рот округлился, словно в безмолвном вопле. В глазах у него потемнело. Он спросил:

— А сколько… чтобы обратно в бункер?

— Всего один год, если немедленно начнешь концентрироваться на цели. Если же, как теперь, позволишь себе смещаться, расстояние будет стремительно расти.

— Но у меня воздуха только на двенадцать часов! — возопил Криш. — Я погибну!

Ответа не последовало.

Неимоверным волевым усилием Криш отогнал подступающую истерику. Затем подавил в себе злобу, страх и неуверенность. В конце концов — на то здесь и Образ, чтобы отвечать на вопросы. Криш спросил:

— Что заставляло тебя лгать?

— Я не лгал.

— Ты сказал, — в бешенстве процедил Криш, — что между отправлением и прибытием — ничтожно малый временной интервал. Зачем?

— Для меня он ничтожно мал.

И Криш понял, что Образ не лгал. Значит, виноват он сам. Виноват в том, что не стал выяснять все смыслы и значения той науки, которую преподавал ему Образ. Ведь Образ, вспомнилось Кришу, не жив и не разумен — а значит, и неспособен проявлять инициативу.

Криш припомнил одно из приложений, смысл которого он выяснять не стал — и директору вдруг показалось, что ужасная возможность начала обретать очертания.

Он сказал:

— С самого начала ты описал себя как развлекательно-информационное устройство. Это вся правда о тебе?

— Нет.

— Какова же вся правда?

Образ исправно принялся пересказывать историю создавшей его расы. Криш, сгорая от нетерпения, понял, что задал слишком общий вопрос и собрался было задать более конкретный — но тут важность того, о чем говорил Образ, остановила директора.

Коренные жители этой планеты оказались совершенно чужды людям; их психология в человеческую голову просто не укладывалась. Они не воевали. Ничего не исследовали. Не правили и не эксплуатировали. В характере у них не было ничего даже отдаленно похожего на человеческое любопытство — на эту обезьянью черту, превратившую человечество в то, чем оно стало. И в то же время у них была великая наука. Криш так и не смог толком уяснить, зачем она им понадобилась. Собственно говоря, у них оказались лишь две понятные человеку характерные черты: во-первых, они любили друг друга, свои дома, свою планету; а во-вторых, обладали подлинным чувством юмора.

— Одиннадцать миллионов ваших лет тому назад, — рассказывал Образ, — здесь появились люди. Им понадобился мир моих создателей — и поэтому они убили моих создателей. Моим создателям знакомо было страдание духа и плоти — но они не могли воевать. Агрессия и борьба были для них просто непостижимы. Зато они знали толк в иронии. И прежде, чем погиб последний их них, они сделали нас. Сделали как подарок своим губителям. Мы оказались хорошим подарком. Мы содержим все, что знали они. Мы правдивы. Бессмертны. Мы созданы, чтобы служить. И не вина наших создателей, — продолжал Образ, — что люди используют знание, которое мы даем, чтобы уничтожать друг друга.

Власть Криша над своим рассудком держалась теперь на какой-то тончайшей нити. Едва слышно он спросил:

— А предвидели твои создатели положение, в котором я оказался?

— Да.

— Есть у меня хоть какой-то выход?

— Да, — ответил образ. — Это и есть последняя шутка моих создателей. Чтобы путешествовать в гиперпространстве, ты должен уподобиться мне. Стать лишь конфигурацией сил и памяти — неживым, неразумным и неспособным скучать. Я могу все устроить, если ты попросишь. Процедура предельно проста — все равно что вырастить один кристалл из другого или выстроить из живых клеток определенную структуру.

У Криша перехватило дыхание. Затем он спросил:

— А я буду… помнить?

— Да. У тебя сохранится личная память как добавление к той, которую я тебе дам. А вот человеческий характер не сохранится: ты не будешь ни агрессивен, ни зол, ни эгоистичен, ни любопытен. Ты станешь устройством для ответов на вопросы.

Разум Криша с негодованием отверг предложение Образа. Но стоило глазам бывшего директора натолкнуться на циферблат воздухопроизводителя — и он сразу понял, каким будет ответ. А затем, словно в пророческом озарении, Криш понял, что произойдет дальше. Он закончит путешествие на Динару. Он будет говорить правду — и правда эта окажется разрушительной.

Он будет преследовать людей — по всей вселенной и до скончания времен. Со временем найдутся и другие неосторожные искатели знания, которые последуют по избранному им пути. Криш принимал предложение — и становился палачом человечества.

Но где и когда люди колебались, решая: стоит ли рискнуть спасением своей расы ради личной выгоды?

Все, подумал Криш, программа ясна.

 

Око за что?

1

Как-то утром на пути по колесу доктор Вальтер Альварес изменил свой обычный маршрут, спустившись к платформе уровня «С». Как обычно, несколько человек стояли у окна, вглядываясь в необъятную сине-зеленую планету, светившуюся внизу. Одеты они были в одинаковые серые блестящие комбинезоны — одежду со съемными рукавицами и шлемами, которая при необходимости быстро превращалась в скафандр. Носить ее было достаточно неудобно, но ничего не попишешь: согласно протоколам Спутник Исследования и Пропаганды в любую секунду мог подвергнуться атаке.

Ничего примечательного, впрочем, не приключалось с СИИП 3107А, находившемся на орбите седьмой планеты системы звезды спектрального класса G в созвездии Змееносца. Они крутились там уже два с половиной года, и большинство из астронавтов еще даже не ступали на землю.

Там, в окне, она и плыла, сине-зеленая, пышная и сочная — кислородная планета, две трети суши, мягкий климат, почва буквально ломится от минералов и органики.

У Альвареса слюнки потекли при одном взгляде на планету. У него уже началась «колесная лихорадка» — впрочем, она уже овладела всем экипажем. Альварес просто жаждал спуститься туда — к естественной гравитации и естественным недугам.

Уже около месяца экипаж спутника испытывал явственное ощущение, что вот-вот намечается прорыв. Все время намечается — и никак не произойдет.

Мимо прошла пухленькая ортомашинистка по имени Лола — и несколько мужчин проводили ее взглядами, машинально присвистнув.

— Кстати, — заговорщически проговорил Олаф Маркс, положив руку на плечо Альваресу, — ты не слышал, что приключилось вчера на большом банкете?

— Нет, — раздраженно ответил Альварес, высвобождая плечо. — Я туда не ходил. Терпеть не могу банкеты. А что?

— Ну, как мне рассказывали, значит, жена коменданта сидела как раз напротив Джорджа…

Интерес Альвареса резко обострился.

— Ты имеешь в виду горгона? И что же он сделал?

— Я ж тебе и рассказываю. Он весь обед на нее пялился. Потом подоспел десерт — лимонная меренга. Тогда старина Джордж…

Зазвенел сигнал смены. Альварес нервно вздрогнул и взглянул на часы у себя на большом пальце. Все остальные растекались. Уходил и Олаф, хохотавший, как последний дурак.

— Умрешь со смеху, когда услышишь, — крикнул он. — Ей-богу, хотел бы я сам там оказаться! Пока, Уолт.

Альварес неохотно двинулся в противоположную сторону. В коридоре «В» кто-то крикнул ему вслед:

— Эй, Уолт! Слышал про банкет?

Он помотал головой. Обратившийся к нему пекарь по имени Педро ухмыльнулся и помахал рукой, исчезая в изгибе коридора. Альварес открыл дверь Отдела ксенологии и вошел туда.

За время его отсутствия кто-то начертил на стене новую схему. Она составляла десять футов в вышину и представляла из себя россыпь небольших прямоугольничков, соединенных сетью линий. Сначала Альварес принял этот замысловатый чертеж за новую организационную таблицу для Спутниковой Службы и невольно вздрогнул — но при ближайшем рассмотрении схема оказалась слишком запутанной, точнее, в ней царил полный хаос. Часть блоков была затерта мелом, а поверх них вырисовывались другие. Атмосферу запутанности и неразберихи удачно дополняла физиономия Элвиса Вомрата. Он стоял на стремянке и елозил тряпкой в правом верхнем углу схемы.

— Н-панга, — раздраженно пробормотал он. — Так вправо достаточно?

— Да, — неожиданно продудел голос откуда-то сбоку. Альварес огляделся, но никого не заметил. Голос продолжал: — Но при этом он Р-панга своим кузенам и всем их Н-пангам или больше, за исключением тех случаев, когда…

Заглянув за стол, Альварес разглядел на ковре обладателя голоса, розовато-белого сфероида с тянувшимися от него во все стороны разнообразными придатками, похожего на плавучую мину — горгона Джорджа.

— A-а, ты здесь, — протянул Альварес, доставая эхо-зонд и гумидометр. — И что значит вся эта чепуха, которую я тут услышал… — Он принялся тыкать в горгона разнообразной контрольной аппаратурой, производя свое обычное утреннее обследование. Единственный яркий момент в ежедневной рутине; амбулатория могла и подождать.

— Так-так, — перебил Вомрат, яростно стирая. — Р-панга кузенам… минутку-минутку, сейчас. — Он обернулся, нахмурившись: — Альварес, я сейчас закончу. Н-панга и больше, за исключением тех случаев, когда… — Он начертил с полдюжины блоков, пометил их и стал проводить соединительные линии. — Ну как, теперь верно? — спросил он у Джорджа.

— Да, только теперь тут неверный панга кузенам матери. Начертите снова — от Н-панг кузенов отца к О-пангам или больше кузенов матери… Да, и теперь от Р-панг дядьев отца к кузенам панг дядьев матери…

Рука Вомрата замерла. Он уставился на схему — в головоломном переплетении линий невозможно было разобраться, какой блок с каким соединяется.

— О Боже, — безнадежно вымолвил он. Затем спустился с лесенки и сунул стило в ладонь Альваресу. — Теперь твоя очередь сходить с ума. — Он нажал кнопку интеркома на столе и выпалил: — Шеф, я ухожу. Подальше отсюда.

— Вы привели в порядок схему? — раздался голос из интеркома.

— Нет, но…

— Наряд вне очереди. Примите таблетку. Альварес там?

— Так точно, — покорно ответил Вомрат.

— Тогда оба зайдите ко мне. Джорджа в кабинете не оставлять.

— Здравствуйте, доктор, — продудел сфероид. — Вы мне панга?

— Ох нет, давайте не будем, — простонал Вомрат и потянул Альвареса за рукав. Когда они вошли в кабинет руководителя отдела ксенологии Эдварда Х. Доминика, похожего на лысого медведя, тот сидел, сгорбившись, за широким столом, с жеваной сигарой в пальцах.

— Вомрат, — рявкнул он, — когда вы наконец сделаете схему?

— Не знаю. Быть может, никогда. — Доминик бросил в его сторону суровый взгляд, но Вомрат лишь пожал плечами и закурил сигарету.

Доминик перевел взгляд на Альвареса.

— А вы слыхали, — спросил он, — что случилось вчера на банкете в честь Джорджа?

— Нет, не слышал, — ответил Альварес. — Вы или расскажите или будьте любезны впредь об этом даже не заикаться.

Доминик потер бритый череп и молча проглотил оскорбление.

— Когда подали десерт, — начал он, — Джордж сидел в таком маленьком откидном креслице как раз напротив миссис Карвер. И когда она ткнула вилкой в пирог — а это была лимонная меренга — Джордж закатился на стол и сцапал у нее тарелку. Миссис Карвер завизжала, отшатнулась — видимо, решила, что на нее нападают — у нее… вылетел стул. М-да… это… была… сцена.

Альварес прервал наряженное молчание.

— А что горгон сделал с пирогом?

— Съел, — угрюмо пробормотал Доминик. — У него самого лежал превосходнейший кусочек, но он его даже не тронул. — Доминик бросил в рот таблетку.

Альварес покачал головой.

— Нетипично. Стиль его поведения — полное смирение. Мне это не нравится.

— Именно так я и сказал Карверу. Но он весь побагровел. И трясся. Все сидели там, пока он не отвел жену в ее комнату. Затем было дознание. Все, что мы смогли вытянуть из Джорджа, это «мне показалось, что я ей панга».

Альварес нетерпеливо заерзал в кресле, затем машинально потянувшись за гроздью винограда к стоявшей на столе чаше. Невысокий, хлипкого телосложения, он вечно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Так что же, в конце концов, с этими пангами? — вопросил он.

Вомрат фыркнул и принялся очищать банан.

— Нам представляется, — начал Доминик, — что панга — это нечто вроде весьма сложных отношений властного подчинения, принятых у горгонов. — Альварес сел прямее. — Раньше мы не интересовались этим вопросом, а теперь выясняется, что в данном обществе он — наиважнейший. — Доминик вздохнул. — Четырнадцать месяцев там, на планете, располагалась одна-единственная база с персоналом из трех человек. Еще семь месяцев нам потребовалось на то, чтобы получить разрешение старейшин доставить сюда горгона для исследований. Все в соответствии с протоколами. Мы подобрали самого крупного и яркого на вид, какого только смогли разыскать — это был Джордж. Казалось, дела с ним шли блестяще. И тут такое.

— Послушайте, шеф, — осторожно произнес Вомрат, — поверьте, никто не испытывает большей симпатии к миссис Карвер как к клиенту, чем я… но мне все же кажется, вопрос здесь в том, не причинен ли вред Джорджу…

Доминик замотал головой.

— Я еще не рассказал вам до конца. Загвоздка с пангой остановила Карвера, но ненадолго. Он связался по лучу с базой на планете и приказал Рубинсону запросить старейшин: «Панга ли Джордж жене коменданта?»

Альварес радостно ухмыльнулся и щелкнул языком.

— Ясное дело, — кивнул Доминик. — Кто знает, что мог значить для них подобный вопрос? Они, по существу, ответили «безусловно, нет» — и пожелали узнать детали. Карвер рассказал им.

— И что? — спросил Альварес.

— Они сказали, что Джордж вел себя как злостный хулиган и поэтому должен быть соответствующим образом наказан. Но не ими, понимаете ли — а нами, поскольку мы представляем собой оскорбленную сторону. Более того — теперь это должно как-то прояснить особенности их мировоззрения — если мы не накажем Джорджа к их полному удовлетворению, тогда они накажут Рубинсона и всю его команду.

— Как? — вопросил Альварес.

— Сделают с ними то, — сказал Доминик, — что мы должны были бы проделать с Джорджем — а это может быть все, что угодно.

Вомрат сложил губы в трубочку, словно желая свистнуть, но никакого звука не последовало. Он прожевал кусок банана и попробовал еще. Опять ничего.

— Вы поняли? — спросил Доминик, с трудом сдерживая эмоции. Все они одновременно взглянули в дверной проем — на Джорджа, терпеливо сидевшего на корточках в соседней комнате. — По поводу «наказания» нет никаких вопросов — мы знаем, что это значит — протоколы читали все. Но как можно наказать инопланетянина? Око за что?

— Теперь посмотрим, получится ли у нас, — сказал Доминик, перетасовывая какие-то бумаги. Вомрат и Альварес продолжали, каждый со своей стороны, пялиться на горгона. Джордж тоже попытался приглядеться, но радиус действия его фоторецепторов был слишком мал. Теперь все перешли в проходную комнату, где не было ничего, кроме голых стен. — Итак, во-первых. Мы знаем, что горгон меняет цвет в зависимости от своего эмоционального состояния. От удовольствия он розовеет. Когда неудовлетворен — становится синим.

— С тех пор как мы доставили его на Спутник, он все время был розовым, — сказал Вомрат, бросая очередной взгляд на горгона.

— Если не считать банкет, — задумчиво возразил Доминик. — Я помню, что он стал синим как раз перед тем, как… Эх, если бы выяснить, что именно вывело его из себя… Ладно, все по порядку. — Он загнул очередной палец. — Во-вторых, у нас нет никакой информации по поводу местной системы наказаний и поощрений. Может статься, они режут друг друга на куски за плевок на тротуар или просто хлопают друг друга по… гм, плечу… — Он с тоской взглянул на Джорджа, ушные раковины и фоторецепторы которого были выдвинуты наружу на стеблях.

— …за поджог, изнасилование и хандру, — закончил Доминик. — Итак, раз мы ничего не знаем — придется действовать по обстоятельствам.

— А что на этот счет скажет сам Джордж? — спросил Альварес. — Почему вы не спросите его?

— Об этом мы уже думали, — хмуро отозвался Вомрат. — Спросили, что с ним в подобном случае сделали бы старейшины, и он ответил, что они кобланули бы его инфаркты или что-то в этом роде.

— Тупик, — добавил Доминик. — На это у нас уйдут годы… — Он снова потер свой лысый череп. — В-третьих, мы вынесли отсюда всю мебель — теперь ею заставлены все остальные комнаты… да еще весь этот персонал, что работает у меня в отделе… ну да ладно… Значит, в-четвертых, вон его посуда с хлебом и водой. И в-пятых, эта дверь была приспособлена к тому, чтобы закрываться снаружи. Давайте сделаем пробу. — Он направился к двери; остальные, включая Джорджа, последовали за ним.

— Нет, ты останешься здесь, — сказал ему Вомрат. Джордж остановился, наливаясь счастливым румянцем.

Доминик торжественно затворил дверь и положил импровизированный ключ в карман. Сквозь прозрачную верхнюю раму им было видно, что Джордж с любопытством наблюдает.

Доминик снова открыл дверь.

— Итак, Джордж, — сказал он, — немного внимания. Это тюрьма. Ты наказан. Мы намерены держать тебя здесь, на хлебе и воде, пока не решим, что ты наказан достаточно. Понимаешь?

— Да, — неуверенно ответил Джордж.

— Вот и хорошо, — сказал Доминик и запер дверь.

Какое-то время они еще постояли, наблюдая, и Джордж тоже стоял, в свою очередь наблюдая за ними, но больше ничего не произошло.

— Давайте пройдем ко мне в кабинет и подождем, — со вздохом предложил Доминик. — Чудес ждать не приходится.

Все они протопали по коридору в соседнюю комнату и какое-то время сидели, грызя арахис.

— Горгон — существо социальное, — с надеждой заметил Вомрат. — Скоро он ощутит одиночество.

— И голод, — добавил Альварес. — От еды он никогда не отказывался.

Когда они заглянули в комнату через полчаса, Джордж вдумчиво жевал край ковра.

— Нет-нет-нет! Нет, Джордж! — запаниковал Доминик, врываясь в комнату. — Тебе нельзя есть ничего, кроме того, что тебе дали. Это тюрьма.

— Хороший ковер, — обиженно продудел Джордж.

— Не важно, хороший он или нет. Тебе нельзя его есть, понимаешь?

— Ладно, — радостно отозвался Джордж. Цвет его был отчетливо розовым.

Четыре часа спустя, когда Альварес уходил со смены, Джордж пристроился в углу и лежал, втянув в себя все свои придатки. Он спал. И, несмотря ни на что, выглядел еще розовее, чем когда-либо.

Когда Альварес снова заступил на смену, никаких сомнений не оставалось. Джордж сидел в центре комнаты, выпустив фоторецепторы, и ритмически раскачивался; цвет его был сияюще-розовым — розовее розового жемчуга. Доминик продержал его еще день — просто для верности; Джордж, похоже, немного сбавил в весе на строгом режиме, но постоянно так и светился розовым. Ему нравилось.

2

Гуз Келли, инструктор по физкультуре, внешне держался бодрячком, но в действительности у него был самый тяжелый случай колесной лихорадки на всем СИИП 3107А. Здоровяк Келли был рожден для жизни на открытом воздухе — он мучительно тосковал по естественному воздуху и почве под ногами. Чтобы хоть как-то возместить недостающее, он быстрее шагал, громче кричал, ярче багровел и сильнее выпучивал глаза; он еще яростнее ощетинивался. Чтобы утихомирить дрожь в руках, появлявшуюся время от времени, он глотал успокоительные таблетки. Ему постоянно снились сны о том, как он куда-то падает — сны, которыми он замучил сначала корабельную матушку Хаббард, а затем и падре Церкви Маркса.

— Это оно? — с неодобрением спросил он у Доминика. Раньше он никогда не видел горгона; Отделы семантики, медицины и ксенологии предпочитали держать его при себе.

Доминик ткнул розовый шар носком ботинка.

— Джордж, проснись.

Вскоре гладкая кожа на теле горгона пошла складками и комками. Комки медленно росли, превращаясь в длинные членистые стебли. Некоторые из них расширились на концах, образовав псевдоруки и квазиноги; другие распустились в замысловатые образчики ушных раковин и фоторецепторов. Вытянулся орган речи, напоминавший небольшую трубу.

— Привет, — радостно поздоровался Джордж.

— Он что, в любое время может втянуть их обратно? — потирая подбородок, спросил Келли.

— Да. Покажи ему, Джордж.

— Ага. — Пушистые стебли оголились на кончиках, затем стремительно сжались — сегмент за сегментом. За какие-нибудь две секунды Джордж снова стал гладким шаром.

— Будут некоторые сложности, — заметил Келли. — Понимаете, что я имею в виду? Если за него нельзя ухватиться, то как тогда можно наказать его?

— Мы перепробовали все, что смогли придумать, — сказал Доминик. — Запирали его, держали на голодном пайке, не разговаривали с ним… Зарплаты он не получает — так что оштрафовать его невозможно.

— Или вычеркнуть из списков на поощрение, — угрюмо заметил Вомрат.

— Да. И уже поздно применять к нему обработку Павлова-Моргенштерна, которую мы проходили в детстве. Мы не можем предотвратить преступление, которое он уже совершил. И тогда мы подумали — раз уж вы инструктор по физкультуре…

— Мы подумали, — дипломатично заметил Вомрат, — что вы могли бы подметить что-нибудь полезное. Болезненное что-нибудь.

Келли подумал.

— Что ж, есть кой-какие грубые приемчики, — сказал он наконец, — но только… — Он безнадежно махнул рукой в сторону Джорджа, который снова выпустил ушные раковины. — Что вы скажете насчет… — Келли закончил шепотом на ухо Доминику.

— Нет, об этом и речи быть не может, — с горечью проговорил Доминик. — Что ж, сожалею, Келли. Очень мило с вашей стороны, но…

— Нет-нет, подождите секунду, — сказал Келли. — Мне кое-что пришло в голову. — Он покусывал большой палец, внимательно разглядывая горгона. — Иногда в бассейне ребята начинают друг друга окунать. Под воду. Так вот что я подумал — он дышит воздухом, так ведь? Понимаете, что я имею в виду?

Доминик и Вомрат переглянулись.

— Звучит неплохо, — обронил Доминик.

— Исключено, — воспротивился Вомрат. — А вдруг Келли нанесет ему серьезный вред или даже… Страшно подумать.

— Ах, да, — спохватился Доминик. — Нет, вы правы — мы не можем рисковать.

— Я уже семьдесят три года инструктор физкультуры — прошел два омоложения… — ощетинившись, начал Келли.

— Нет, Келли, дело не в этом, — торопливо проговорил Вомрат. — Мы просто вспомнили, что Джордж — не человек. Откуда мы можем знать, как он отреагирует?

— Но, с другой стороны, — заметил Доминик, — горгоны действительно становятся синими, когда чем-то недовольны — на этот счет у нас есть уверение Рубинсона. Мне кажется, Джордж будет не слишком доволен, когда станет задыхаться; в этом-то все и дело, не так ли? Доктор Альварес, разумеется, будет внимательно за всем этим наблюдать. В самом деле, Альварес, я не вижу причины, почему бы нам не попытаться. Келли, если вы будете так любезны сказать, в какое время вам удобнее…

— Что ж, — произнес Келли, взглянув на часы, прикрепленные к большому пальцу, — черт возьми, бассейн сейчас пуст — сегодня женский день, но все девушки в Седьмом отделе болтаются возле миссис Карвер. Она все еще в истерике.

Озаренный какой-то внезапной мыслью, Альварес наклонился, обращаясь к горгону:

— Джордж, ты ведь дышишь через дыхальца, верно? Такие маленькие трубочки по всему телу?

— Да, — подтвердил Джордж.

— Ну, а под водой они действуют?

— Нет.

Доминик и Келли с интересом прислушивались.

— А если мы станем держать тебя под водой, тебе это повредит?

Джордж неуверенно замерцал — от розового до бледно-пурпурного.

— Не знаю. Немножко.

Трое мужчин наклонились поближе к горгону.

— Скажи, Джордж, — напряженно спросил Доминик, — а это будет наказанием?

Джордж снова замерцал, но этот раз куда активнее.

— Да. Нет. Возможно. Не знаю.

Разочарованные, они выпрямились; Доминик порывисто вздохнул.

— Он всегда дает такие неопределенные ответы. Давайте попробуем — что нам еще остается?

Келли оказался в одной паре с Джорджем, следуя за Домиником и доктором Альваресом перед Вомратом и дежурным по фамилии Джослинг, катившим один из амбулаторных аппаратов искусственной вентиляции легких. Изгибавшиеся впереди коридоры были безлюдны. Келли немного отставал, приспосабливая свою трусцу к походке шедшего вперевалку Джорджа. Некоторое время спустя он был крайне удивлен, ощутив, как что-то небольшое и мягкое сжало ему пальцы. Он опустил взгляд — оказалось, что горгон Джордж вложил ему в ладонь одну из своих семипалых «рук». Похожие на цветки фоторецепторы горгона были доверчиво обращены вверх.

Келли был захвачен врасплох. На спутнике никаких детей иметь не дозволялось, но до прошлого омоложения Келли успел стать отцом восьмерых. Доверительное прикосновение разбередило старые воспоминания.

— Все будет в порядке, — хрипло пробормотал Келли. — Иди рядом со мной и ничего не бойся.

Бассейн, как и предсказывал Келли, был пуст. Рябь отражалась на стенах смутными нитями света.

— Лучше на мелкой стороне, — сказал Келли. Его гулкий голос возвратился к нему, отразившись от стен. Помедлив, чтобы стащить с себя комбинезон, он осторожно провел Джорджа по ступенькам в бассейн. Наполовину погрузившись в воду, Джордж плавал. Келли нежно потянул его поглубже.

Доминик и все остальные расположились у края бассейна в позах, выражавших крайнюю заинтересованность. Келли откашлялся.

— Что ж, — начал он, — кто-нибудь из парней хватает другого примерно вот так… — Он положил ладони на гладкий шар и заколебался.

— Ну, давайте же, Келли, — подбодрил его Доминик. — Помните, это приказ.

— Да, конечно, — отозвался Келли. — Ну… — повернулся он к горгону, — теперь не дыши! — Он надавил вниз. Горгон оказался легче, чем ожидал Келли — вроде надутого шарика; погрузить его в воду целиком было делом нелегким.

Келли надавил сильнее. Джордж ненадолго погрузился и, выскользнув из рук Келли, выпрыгнул на поверхность. Речевая трубка горгона с фырканьем прочистилась от воды и сказала:

— Чудесно. Еще разок, Келли.

Келли перевел взгляд на Доминика. Тот буркнул:

— Да. Еще.

Доктор Альварес потрепал свою жидкую бороденку и ничего не сказал.

Келли сочувственно вздохнул и снова затолкал горгона под воду.

На поверхность пробились несколько пузырьков; из-под воды появилась и речевая трубка Джорджа, но не издала ни звука. Там, внизу, Келли были видны его собственные бледные руки, сжимавшие тело горгона; в воде они казались бескровными, однако Джордж сохранил чистейший, безупречно розовый цвет.

Когда горгон всплыл, в воздухе повисла унылая тишина.

— Послушайте, — сказал вдруг Доминик, — есть идея! Джордж, ты можешь дышать через речевую трубку?

— Да, — радостно отозвался Джордж.

Раздался дружный хор разочарованных «ну вот». Лица у всех заметно прояснились.

— Давайте, Келли, — сказал Доминик. — И на этот раз окуните его поглубже.

Джордж погрузился в третий раз. Вода вокруг него так и закипела пузырьками воздуха. Речевая трубка горгона снова устремилась к поверхности, но Келли наклонился чуть дальше и закрыл ей путь предплечьем. Мгновение спустя все придатки горгона принялись сокращаться. Келли встревоженно вытянул шею, вглядываясь вниз. Был ли на теле Джорджа хоть намек на синеву?

— Держите его! — выкрикнул Альварес.

Джордж снова превратился в гладкий шар. Затем несколько конечностей опять стали высовываться; теперь они, однако, изменили форму.

— И что дальше? — спросил Келли.

— Дайте ему еще время, — рискованно наклоняясь вперед, пробормотал Доминик. — Мне кажется, что…

От напряжения на спине у Келли буграми вздулись мышцы. Ему совсем не нравился вид вяло болтавшихся новых конечностей Джорджа.

— Все, отпускаю, — прохрипел он наконец.

К ужасу Келли, Джордж остался под водой. Келли снова схватил его, но горгон выскользнул. Новые конечности вдруг отвердели, сделались жесткими и энергично загребли; Джордж рванулся прочь — глубоко под воду.

Наклоняясь с разинутым ртом у самого края бассейна, Доминик поскользнулся и плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг. Он забарахтался и встал на дно; вода стекала с него, как с морского льва. Завотделом смотрел вниз. Между ним и Келли плавал Джордж, то мчась стрелой, то медленно дрейфуя — он явно чувствовал себя в воде не хуже пятнистой форели.

— Плавники! — разинув рот, воскликнул Доминик. — И жабры!

Вообще говоря, доктора Альвареса вполне можно было назвать мизантропом. Люди ему не нравились — ему нравились болезни. А поскольку там, внизу, на Седьмой планете, учредили торговое представительство, Альварес втайне надеялся, что, благодаря новым и удивительным недугам, он еще долгие годы будет парить орлом в бескрайних просторах медицины. Но здесь, на спутнике, в его распоряжении оказывались лишь растянутые голеностопы, психосоматические простуды, крапивницы и нарушения пищеварения. Оставался, правда, один из помощников повара, по фамилии Самуэльс, приходивший каждую среду с одним и тем же фурункулом на загривке. Дошло до того, что Альварес, сам того не желая, проводил всю неделю в трепетном ожидании среды. Стоило ему увидеть серьезную физиономию входящего к нему Самуэльса, внутри у него все так и сжималось.

В один прекрасный день, когда Самуэльс уже открыл рот, чтобы сказать свое обычное «эй, док…» — а Самуэльс всегда называл его «доком», — как Альварес почувствовал, что терпение его достигло предела. Что могло произойти вслед за этим, доктор Альварес боялся даже представить.

Когда на спутник доставили горгона, случились две-три восхитительные грибковые инфекции, а затем — ничего. Тяжкое разочарование. Альварес выделил и вырастил в питательной среде едва ли не сотню различных микроорганизмов, обнаруженных им в мазках, взятых у Джорджа, но все они оказались нежизнеспособны в человеческой ткани. Жизнеспособные же бактерии, вирусы, паразиты — непременные обитатели всех населенных планет, таились, очевидно, в других организмах — но не в горгонах. По ночам они проплывали в поле зрения спящего разума доктора Альвареса — палочкообразные, чечевицеобразные, извивающиеся, с многочисленными ногами и зубами.

Однажды утром доктор Альварес проснулся с какой-то отчаянной решимостью. Произошло это во вторник. Альварес отправился в амбулаторию, отпустил дежурную сестру Трамбл и, открыв запертый шкафчик, наполнил шприц для внутривенных вливаний из ампулы с прозрачной жидкостью светло-желтого цвета. Торговая марка этого вещества носила название «Бац-офф»: оно представляло собой антибактериальный препарат, отключавший цензурные области переднего мозга, более всего затронутого обработкой Павлова-Моргенштерна. (По странному стечению обстоятельств автором патента был некий доктор Джекил.) Альварес ввел себе два кубика в яремную вену и стал ждать.

Несколько минут спустя его постоянная хандра развеялась. Альварес почувствовал приятное возбуждение; окружавшие его предметы стали, казалось, отчетливее и ярче — мир наполнился красками. «Ха!» — выдохнул Альварес. Он резко встал и подошел к небольшому холодильничку, где, после некоторых поисков, обнаружил с полдюжины культур, почерпнутых из мазка горгона. Они, разумеется, стояли на предохранителе — в глубоко замороженном состоянии. Альварес осторожно отогрел их и добавил питательную среду. Все утро, пока обыденная череда лиц со своими наскучившими жалобами парадом шествовала через амбулаторию, культуры росли и размножались. В этот день Альварес был необыкновенно мил с пациентами; он отпускал шутку за шуткой и раздавал всем безвредные пилюли-плацебо.

К полудню четыре культуры буйно разрослись. Альварес аккуратно соединил их и наполнил полученным составом шприц. Возбуждение разума прояснило мозг Альвареса: никакой организм — человека, свиньи или горгона — не может быть всецело защищен от микробов, постоянно пребывающих в его теле. И нарушив равновесие путем массивной инъекции колонии вирусов и бактерий, можно получить больного горгона — а следовательно, думал Альварес, наказанного горгона.

Правда, подобная обработка могла вызвать летальный исход, но Альварес с легким сердцем отвел данный аргумент как софизм (или фосизм?). Вооружившись шприцем, он отправился на поиски Джорджа.

Альварес обнаружил его в малом конференц-зале в компании с Домиником, Вомратом и механиком по имени Боб Ритнер. Все они стояли вокруг какого-то любопытного приспособления, сооруженного из алюминиевых реек и напоминавшего скульптуру эпохи авангарда.

— Это дыба, — гордо пояснил Ритнер. — Я сделал ее по рисунку из детской книжки.

Главной частью «дыбы» являлся узкий длинный стол с лебедкой. Выглядела она как не слишком продуманное приспособление для растягивания.

— Мы пришли к выводу, что настало время для решительных мер, — сказал Доминик, вытирая лысину.

— В старые времена, — вставил Ритнер, — такие аппараты применяли к пленникам, которые не желали говорить.

— Я говорю, — неожиданно продудел Джордж.

— Понимаешь, Джордж, это еще одно наказание, — любезно пояснил Доминик. — Ну что ж, Альварес, перед тем как мы приступим, вы, вероятно, захотите осмотреть вашего пациента.

— Ну да, ясное дело, ха-ха! — прогремел Альварес. Затем опустился на колени и впился взглядом в Джорджа, который тут же заинтересованно завертел своими фоторецепторами. Горгон был безупречно розового цвета; замысловатые складки его ушных раковин, казалось, выражали только бодрость и бдительность.

Доктор достал из чемоданчика ручные весы, настроенные для A-уровня гравитации.

— Забирайся сюда, Джордж.

Горгон послушно устроился на чашке весов, и Альварес приподнял их.

— Хм, — произнес Альварес. — Он изрядно сбросил.

— В самом деле? — с надеждой спросил Доминик.

— Тем не менее он как будто находится в необыкновенно хорошем состоянии — по сравнению с прошлой неделей. Пожалуй, немного раствора глюкозы, для бодрости… — Альварес вынул из чемоданчика шприц-пистолет, нацелил его на гладкую кожу горгона и пустил в ход.

Доминик вздохнул.

— Что ж, думаю, можно продолжить. А теперь, Джордж, забирайся сюда, а Ритнер затянет на тебе эти ремешки.

Джордж послушно вскарабкался на стол. Ритнер зацепил ремешками четыре его конечности, а затем принялся крутить барабан.

— Не очень-то, — озабоченно заметил Джордж.

— Я буду осторожен, — заверил его Ритнер. Он продолжал крутить барабан. — Ну как?

«Ноги» и «руки» Джорджа были уже в полтора раза длиннее обычного и продолжали растягиваться.

— Щекотно, — заворочался Джордж.

Ритнер продолжал крутить ручку. Потом все дружно зашикали на нервно кашлянувшего Вомрата. Конечности Джорджа по-прежнему удлинялись; затем стало заметно удлиняться и его тело.

— Джордж, с тобой все в порядке? — спросил Доминик.

— Ага.

Ритнер в последний раз отчаянно крутанул ручку. Растянутое тело Джорджа с комфортом простиралось от одного конца дыбы к другому, занимая весь стол.

— Чудесно, — продудел Джордж. — Давайте еще. — Он так и светился счастливым розовым цветом.

Ритнер, чуть не плача от досады, раздраженно пнул свой аппарат. Альварес фыркнул и вышел из зала. В коридоре, где его уже никто не видел, он подпрыгнул козлом и хлопнул в ладоши. Он превосходно проводил время; жаль только, что впереди еще сутки. Хотя, если подумать — зачем, собственно, ждать до среды?

Комендант Чарльз Уотсон Карвер привык принимать быстрые и смелые решения. Как только допускаешь малейшее сомнение в собственной правоте, начинаешь сверх меры колебаться, перепроверять себя, становишься добычей суеверий и ненужных тревог — и в конечном счете не можешь решить ничего.

Сложность состояла лишь в том, что все время оказываться правым просто невозможно. Следуя букве протоколов или блестяще импровизируя — и так, и эдак — ты обречен на ошибки. Суть же состояла в том, что все следовало отбрасывать и продолжать в том же духе.

Карвер поиграл желваками и выпрямил спину, взирая на больного горгона сверху вниз. Горгон занемог: конечности его поникли и слабо шевелились. Кожа горгона была сухой и горячей на ощупь.

— И давно он в таком состоянии? — вопросил Карвер, немного запнувшись на слове «он»; для коменданта инопланетянин всегда был «оно».

— Примерно двадцать минут, — сказал доктор Несельрод. — Я сам пришел сюда… — он подавил зевок —…около десяти минут назад.

— Кстати, что вы тут делаете? — спросил его Карвер. — Сейчас смена Альвареса.

— Знаю, — ответил Несельрод с видом несколько смущенным. — Но Альварес находится в лазарете — в качестве пациента. Насколько мне известно, он напал на помощника повара Самуэльса — вылил ему на голову суп. Он кричал, что хочет вскипятить фурункул на шее Самуэльса. Мы вынуждены были ввести ему успокоительное — для этого потребовалось трое человек.

Карвер заиграл желваками.

— Скажите, Несельрод, трам-тарарам, что происходит на вашем колесе? Сначала эта тварь набрасывается на мою жену… теперь Альварес… — Он сверкнул глазами в сторону Джорджа. — Вы можете привести в чувство, это… чем бы оно ни было?

Вопрос коменданта застал Несельрода врасплох.

— Сложная задача. Мы ничего не знаем о горгонской медицине… Может, попробовать связаться по лучу с базой и спросить у самих горгонов?

Вне всякого сомнения, решение Несельрода представлялось разумным: единственной загвоздкой оставался вопрос интерпретации. Была эта болезнь следствием их небрежения или же Тем самым необходимым и соответствующим наказанием, которое они искали? Карвер взглянул на часы — оставалось как раз три часа до окончания крайнего срока, назначенного старейшинами.

— Как по-вашему, какого он сейчас цвета? — спросил Карвер у Несельрода. — Не розового, бьюсь об заклад.

— Не-е. Но и не синего. Я бы сказал — что-то близкое к фиолетовому.

— Гм. Ну, так или иначе — он уменьшился, не так ли? Причем заметно.

Несельрод согласился.

Карвер принял решение.

— Сделайте все, что в ваших силах, — сказал он Несельроду. Связавшись по браслету — интеркому, Карвер запросил: — Есть у нас линия видимости с базой на планете?

— Так точно, сэр, — послышался голос оператора.

— Хорошо, дайте мне Рубинсона.

Прошло несколько секунд.

— База слушает.

— Рубинсон, говорит Карвер. Сообщите старейшинам, что у нас тут есть оч-чень недовольный горгон. Мы сами точно не знаем, как это случилось — может быть все, что угодно — но он здорово похудел, а его цвет… — Карвер поколебался, — …синеватый. Да, определенно синеватый. Понимаете?

— Так точно, шеф. Слава Богу! Немедленно отправлю уведомление, а затем снова свяжусь с вами.

— Ладно. — Карвер закрыл наручный переговорник с убедительным щелчком. Вид у горгона был, что и говорить, совсем неважнецкий. Впрочем, ничего, ничего страшного. Случившееся с горгоном — дело самого горгона; у Карвера хватало и своих забот.

3

Альварес проснулся с жуткой головной болью и острым чувством вины. Находился он не в своей каюте, а на одной из лазаретных коек, облаченный в больничную пижаму с неизменным шлемом-капюшоном и перчатками, пригодную для превращения в скафандр. На дальней стене комнаты, как раз напротив него, висели стенные часы. Одиннадцать вечера — время его вахты. Охая и ахая, Альварес выскочил из постели и застыл взглядом на карте, прикрепленной к спинке кровати. «Мания, галлюцинации. Полный покой. Назначено Несельродом».

Галлюцинации: да, вот и сейчас — одна из них. Альварес припомнил разом все — и громадную супницу с отваром из черепашьего суррогата над изумленным лицом Самуэльса — и дымящуюся зеленую струю.

Боже милостивый! Неужели это и в самом деле было — Самуэльс! И горгон!

Стеная и пошатываясь, Альварес рванулся из комнаты мимо дневального Мюнха, который держал на коленях видеокнигу и поэтому не сумел вскочить вовремя.

— Доктор Альварес! Доктор Несельрод сказал…

— К черту Несельрода! — прорычал Альварес, роясь в холодильничке. Он ясно помнил, что культуры были здесь!

— …не выпускать вас, пока вы не придете в норму. Кстати, как вы себя чувствуете, доктор?

— Превосходно! Как он?

Мюнх, похоже, был озадачен и встревожен.

— Самуэльс? Только поверхностные ожоги. Мы уложили его в каюте, поскольку…

— Да при чем тут Самуэльс! — зашипел Альварес, хватая Мюнха за грудки. — Горгон!

— Ах, да, он тоже болен. Но откуда вы знаете, доктор? Вы же вовсю храпели, когда это произошло. Послушайте, отпустите мою одежду — вы меня нервируете.

— Где? — вопросил Альварес, приближая свою костлявую физиономию вплотную к лицу Мюнха.

— Что «где»? Ах, вы имеете в виду горгона? Там, наверху, в малом конференц-зале, когда я в последний раз…

Альварес оттолкнул дневального, выскочил за дверь и полетел по коридору подобно маленькой бородатой комете. Наверху он обнаружил встревоженную толпу: коменданта вместе с миссис Карвер, Доминика со всем его персоналом, Урбана и двух ассистентов из Отдела семантики, санитаров, дежурных — и доктора Несельрода. Несельрод бессмысленно хлопал усталыми воспаленными глазами и производил впечатление человека, сидевшего несколько ночей на одних психостимуляторах. Увидев Альвареса, он вздрогнул.

— Что происходит? — вопросил Альварес, хватая коллегу за рукав. — Где горгон? Что…

— Не шумите, — оборвал его Несельрод. — Джордж вон в том углу за Карвером. Мы ожидаем делегацию с планеты. Рубинсон сообщил, что они прибывают — трое с каким-то ящиком…

Из громкоговорителя донеслось:

— Посыльное судно состыковано. Контакт. Есть контакт. Шлюз открывается; будьте готовы — идут.

Альварес ничего не мог разглядеть за глыбой Карвера; он попытался отойти чуть в сторону, но на его пути встал Несельрод.

— Мне нужно видеть, — раздраженно заметил Альварес.

— Послушайте, — зашептал Несельрод. — Я знаю, что вы сделали. Я проверил по описи Бац-офф и те культуры. Горгон, похоже, превосходно восстанавливается, хотя вас тут благодарить не за что. А теперь скажите — выветрился из вас тот состав или нет? Потому что в противном случае…

По всей группе внезапно пронесся шелест. Альварес и Несельрод повернулись как раз вовремя — и увидели, как в открывшуюся дверь вразвалку проковыляли два внушительных на вид горгона; на себе они волокли металлический ящик.

— Куях! — приветственно произнес первый. — Где горгон Джордж?

— Со мной все в порядке, — пробормотал Альварес. — Иначе я давно уже проделал бы с вами что-нибудь этакое… нецивилизованное, разве не ясно?

— Да, пожалуй, — отозвался Несельрод. Они плотнее прижались друг к другу локтями, пока группа перемещалась, освобождая пространство для трех инопланетян. Встав на цыпочки и внимательно приглядевшись, Альварес увидел наконец Джорджа, неуверенно маячившего меж двух других горгонов.

— Вид у него просто жуткий. А те двое, они ведь гораздо больше, не так ли?

— Ну, Джордж, когда мы его взяли, был покрупнее, — пробормотал Несельрод. — Послушайте, Уолт, если выяснится, что вы загубили все дело, я сам приму дозу Бац-оффа — и тогда…

— Тихо! — прорычал Альварес.

Один из горгонов объяснял:

— Это панга-ящик. Что вы говорите? Вы знаете, что такое панга?

— В общем-то — уфф — и да, и нет, — сконфуженно ответил Доминик. — Но как насчет наказания? Насколько мы поняли…

— Наказание потом. Ты, Джордж, давай в ящик.

Джордж послушно потопал к ящику и присел на корточки у отверстия. Затем неуверенно подпрыгнул; всем присутствующим он напомнил дородную женщину, пытающуюся забраться в маленький спортивный вертолет. Раздался легкий всплеск нервного смеха, быстро подавленный.

Джордж наклонился, втянув большинство своих внешних придатков. Его округлое тело стало приобретать квадратную форму, вклиниваясь в ящик.

Остальные горгоны напряженно наблюдали за действиями Джорджа, их фоторецепторы вытянулись до предела. Среди присутствующих людей воцарилась мертвая тишина.

Джордж вздрогнул и втянулся в ящик глубже. На мгновение он застрял. Горгон вспыхнул синим, затем снова розовым. Его «ноги», почти втянутые, вяло заскребли по дну ящика. Затем он оказался внутри целиком.

Один из двух его сородичей торжественно закрыл крышку ящика и запер ее для верности — и затем снова открыл и помог Джорджу выбраться. Все три горгона стали ритмично покачивать конечностями и прочими придатками. Джордж, как показалось Альваресу, выглядел несколько натянуто. Доктору стало несколько не по себе. Что же он наделал?

— В чем дело? — поинтересовался Несельрод. — Они что, примеряют его к гробу или…

Случайно услышавший его Доминик повернулся к ним и сказал:

— Не думаю. Помните, они сказали, что это панга-ящик. Видимо, у них есть стандарты для размеров. Понимаете, что я имею в виду — они измеряют Джорджа, чтобы узнать, уменьшился ли он ниже минимального стандарта… гм… панга-отношений.

— О Господи, — раздался другой голос. Подал его Урбан из Отдела семантики. Последнее время на Урбана внимания уже не обращали — в нем не нуждались с тех пор, как Джордж выучил английский. Лингвист выглядывал из-за плеча Доминика с видом совершенно огорошенным. Он растерянно сообщил:

— Между прочим, слово, которое мы переводили как «старейшины», буквально переводится: «меньшие по размеру». Боже милостивый…

— Не понимаю… — начал было Доминик, но голос коменданта оборвал его.

— Тише! Тише, пожалуйста! — трубил Карвер. — Наши друзья с Седьмой планеты желают сделать заявление. Прошу вас.

К всеобщему удивлению заговорил Джордж — причем на своем шепелявом горгонском языке. Никто из присутствовавших людей не понимал ни слова — за исключением Урбана. Бледнея сквозь искусственный загар, он что-то неслышно бормотал себе под нос.

Когда Джордж остановился, один из горгонов покрупнее стал переводить:

— Старейшая персона, известная вам под именем Джорджа, желает, чтобы я поблагодарил вас всех за доброту, которую вы проявляли к нему, пока он был незрелым юношей.

— Юношей, — пробормотал Урбан. — Но на самом деле это значит «неуклюжий» — или «жирный мальчик»!

— Теперь, когда он стал старейшиной, высшим удовольствием для него будет отплатить вам за всю доброту в соответствующей, законной форме, — продолжал горгон.

— Что все это значит? — встревоженно спросил Альварес. — Почему он наконец не скажет сам?

— Видимо, теперь это ниже его достоинства, — предположил Несельрод.

— …в том случае, если, — продолжал горгон, — вы сумеете назначить старейшей персоне, известной под именем Джорджа, соответствующее наказание, как было сказано выше.

Пока все остальные разевали рты в немом изумлении, Карвер проворно щелкнул наручным интеркомом.

— Сколько у нас осталось времени до истечения срока горгонов? — запросил он.

Наступила пауза — все так и растопырили уши, чтобы расслышать ответ.

— Чуть менее получаса.

— Призываю собрание к порядку! — барабаня по столу, прогудел Карвер.

Джордж и два других горгона сидели напротив Карвера, а между ними возвышалась орнаментальная ваза с настурциями и папоротником. Вокруг Карвера сгрудились Доминик, Урбан, Вомрат, Альварес, Несельрод, Келли и Ритнер.

— Вот, значит, какая ситуация, — напористо произнес Карвер. — Данный горгон оказался членом их правящего совета — честно говоря, не понимаю, каким образом, но не об этом речь — суть в том, что он весьма дружелюбно настроен по отношению к нам. Можно считать, что мы преуспели в нашей миссии — если только сумеем найти наказание для горгона — иначе мы оказываемся в большом затруднении. Какие будут предложения?

(Доминик вытянул шею, приближая свою лысую голову к Альваресу.

— Доктор, меня тут посетила одна мысль, — прошептал он. — Скажите… есть ли что-нибудь специфическое в строении тела горгона по сравнению, скажем, с нашим?

— Ясное дело, — угрюмо подтвердил Альварес. — Сколько угодно. К примеру, они…)

Бросив на них грозный взгляд, Карвер кивнул Ритнеру:

— Слушаю вас.

— Я вот что подумал. С дыбой, конечно, не вышло, но была в свое время одна интересная штуковина — ее называли Железной Девой. Значит, дверца — или что-то вроде — а на ней такие шипы…

(— Мне кажется, главное, — заметил Доминик, — это выяснить, отчего горгоны уменьшаются.

Альварес нахмурился и обменялся взглядом с Несельродом, который тут же придвинул свой стул поближе.

— Давление… — попытался предположить Несельрод. Они одновременно потерли подбородки и снова переглянулись. В глазах докторов загорелся неподдельный научный интерес.

— Так как насчет давления? — с жаром напомнил Доминик.)

— А сколько времени уйдет на то, чтобы соорудить такую штуковину? — спрашивал тем временем Карвер у Ритнера.

— Ну… часов десять… одиннадцать.

— Слишком долго. Отставить. Дальше!

(— Они действительно одноклеточные, — развивал идею Альварес, — сплошная коллоидная жидкость, при высоком осмотическом давлении. Чем больше они растут, тем большее давление требуется, чтобы поддерживать форму. Когда горгоны становятся слишком большими, вполне можно предположить, что они…

Альварес в ужасе щелкнул пальцами.

— Они лопаются!)

Карвер повернулся к ним, пылая негодованием.

— Джентльмены, было бы желательно получить от вас наконец хоть какую-то помощь вместо постоянных распрей… Итак, Вомрат?

— Сэр, я тут как раз думал: а если мы позволим ему превратиться в рыбу — как он сделал тогда в бассейне, — а затем поймаем его в сеть и быстро-быстро вытащим из воды. Таким путем, возможно…

— Не сработает, — отрубил Келли. — Он изменится обратно за одну секунду.

Тем временем один из больших горгонов, до той поры сидевший неподвижно, внимательно разглядывая цветы в центре стола, внезапно схватил их и стал запихивать в пасть. Джордж произнес что-то резкое на горгонском языке и, вырвав у товарища цветы, потянулся поставить их обратно. Горгон выглядел сконфуженным, но заливался розовым.

А вот Джордж был отчетливо синим.

Его «рука», сжимавшая помятые цветы, зависла в воздухе. Медленно, будто с усилием, Джордж запихнул их обратно в чашу.

Двое других горгонов сочувственно обвили его «руками». Вскоре Джордж стал больше похож на себя, но некоторая примесь синего все же оставалась.

— Ну? — рявкнул Карвер. — К чему же мы пришли? — Он сверился с наручным интеркомом. — До истечения крайнего срока осталось десять минут, так что…

— Джордж, ты потому посинел, что мы тебя наказали? — спросил Вомрат.

— Нет, — неожиданно продудел Джордж. — Мне трудно быть старейшиной. — Он добавил еще несколько слов на своем языке, адресуясь к горгонам, и их «руки» снова обвились вокруг него. — Раньше они были мне панги, — добавил Джордж.

(— Так вот почему он отобрал пирог у жены коменданта! — воскликнул Доминик, хлопая себя по лбу.

— Разумеется. Они…)

— Что такое? Что такое? — заранее ощетинившись, обернулся к ним Карвер.

— Это объясняет историю с пирогом, — торопливо заговорил Доминик. — Видите ли, горгон чувствовал себя покровительственно по отношению к вашей жене… именно это и означает «панга». Горгоны с трудом контролируют свой аппетит — поэтому им приходится охранять друг друга. Когда же горгоны взрослеют и обретают самоконтроль, они естественным образом уменьшаются. Джордж испытывал замешательство по поводу панговых отношений с нами, но что касается вашей жены, то он был уверен: стоит ей съесть еще немного, и она… лопнет.

Карвер покраснел до кончиков ушей.

— Чушь! — завопил он. — Доминик, вы ведете себя непочтительно, оскорбительно и непатриотично!

Джордж, с интересом приглядываясь к ним, продудел несколько слов на языке горгонов. Один из других горгонов немедленно отозвался:

— Старейшая персона говорит, что вы, который с гладкой головой, мудрый человек. Старейшая персона также говорит, что другой, большой, который говорит слишком много, ошибается.

Командирские желваки Карвера яростно заиграли. Он полоснул взглядом по горгонам, затем — по всем сидевшим за столом. Все напряженно молчали.

Карвер героическим усилием утихомирил свою челюсть.

— Ну что, джентльмены, — начал он, — мы, безусловно, старались, но…

— Минутку-минутку! — перебил его Альварес. Где-то в глубинах его узкого черепа забрезжил яркий свет озарения. — Джордж, я тебе панга?

Ушные раковины Джорджа напряженно закачались.

— Да, — ответил он. — Вы очень маленький.

— Хорошо, — обрадовался Альварес, потирая костлявые ладони. — И ты по-прежнему должен быть наказан за ту ошибку, которую допустил на банкете?

Речевая трубка Джорджа расстроенно зажужжала.

— Да, — подтвердил он.

— Превосходно, — сказал Альварес. Все следили за ним с выражениями лиц, разнившимися от недоумения до тревоги. — Тогда слушай, — продолжил он. — Делай, что хочешь!

Раздался свист воздуха — испустил тревожный вздох Урбан. Остальные посмотрели на Альвареса так, будто у него вместо волос выросли змеи.

— Доктор, — с подозрением проговорил Карвер, — у вас уже прошло ваше…

Громкий хор восклицаний оборвал его. Вскочив на стол и попеременно вспыхивая то синим, то ярко-розовым, подобно какому-то небесному знамению, Джордж вовсю чавкал, прожевывая цветы из орнаментальной вазы. Покончив с цветами, он стрескал и саму вазу. Затем, взмахнув одной из своих конечностей, он загреб блокнот для записей, который вертел в руках Урбан. Съел и его.

А в следующее мгновение Джордж уже спрыгнул на пол, заставив попавшегося ему по дороге Ритнера бешено отскочить в сторону. Часть съемного шлема Доминика отправилась ему в утробу под хриплое утробное урчание. Затем Джордж принялся за ковер. Все это он проделывал в каком-то алчном неистовстве. Двое других горгонов крутились вокруг него с истошными горгонскими воплями, но Джордж продолжал жевать, не обращая на них ни малейшего внимания. Теперь он стал ярко-синим и раздувшимся, но есть не переставал.

— Прекрати! — завопил Альварес. — Джордж, прекрати!

Джордж немедленно застыл. Постепенно его синева исчезла. Другие горгоны с тревогой ощупывали и похлопывали его. Джордж выглядел в полном порядке, но было совершенно очевидно, что в панга-ящик ему уже не влезть ни за какие коврижки.

Теперь Джордж был примерно того же размера, что и двое других — а может, и побольше.

— Альварес, — грозно вопросил Карвер, — а зачем вы…

— Он уже готов был лопнуть, — ответил Альварес, дрожа от возбуждения. — Еще пара кусков и…

Карвер пришел в себя. Он одернул комбинезон и выдвинул подбородок вперед.

— Так или иначе, — сказал он, — горгон был безусловно синим. Вы все это видели — не так ли? И с Божьей помощью это произошло до истечения крайнего срока. Итак, если я правильно понял…

Один из двух горгонов-сопроводителей поднял фоторецепторы. Другой произнес две краткие фразы на своем языке, а затем все трое заковыляли прочь, направляясь к выходу.

— Что он сказал? — вопросил Карвер.

Урбан откашлялся; он снова был бледен.

— Сказал, что посыльный корабль должен быть в готовности, они отправляются домой.

— Посыльный корабль на месте, — негодующе заявил Карвер, — они могут лететь в любую минуту. Но что он сказал насчет наказания?

Урбан снова откашлялся с озадаченным видом.

— Они сказали, что наказание хорошее. Очень суровое — настолько суровое, что за последние двадцать тысяч лет у них никто о таком и не помышлял. Они сказали, что теперь им не придется наказывать Рубинсона и остальных, поскольку вы проделали все необходимое.

— Что? — изумился Карвер. — В чем же тут подвох? Они что — намерены после всего этого отказаться от вступления в Союз?

— Нет, — покачал головой Урбан. — Они говорят, что все мы теперь им панги. Они сделают все, что мы велим — позволят высадиться, позволят построить распределительные центры и заставить их потреблять в огромных количествах…

— Но ведь это уничтожит их! — ужаснулся кто-то.

— О да, — согласился Урбан.

Карвер вздохнул. Почти вся его жизнь была посвящена службе на СИИП, и он гордился своей репутацией. Он словно вел партию в игре, где новые, девственные планеты были призами, а счет он поддерживал с помощью связки крошечных иридиевых пуговок, хранившейся у него в нагрудном кармане.

— Дайте мне знать, когда будут возвращаться Рубинсон и его команда, — пробормотал Карвер в интерком.

Затем было долгое ожидание. Тишина становилась все напряженнее. По всей длине стенного экрана, озаренного светом Седьмой планеты, скользил одинокий серп, сине-зеленый и загадочный в окружающей тени. С ночной стороны выплыла серебряная искорка.

— Они возвращаются, — донеслось из переговорника.

Карвер опять вздохнул.

— Когда пристыкуются, — сказал он, — закрепите посыльный корабль, а затем дайте сигнал постам ускорения. Мы покидаем Седьмую — передайте мистеру Фруману, чтобы он установил первое приближение для нашей следующей по счету планетной системы.

Альварес, дергаясь и неистово гримасничая, треснул себя кулаком в грудь.

— Вы их отпускаете? — возопил он. — Посадки на Седьмую не будет… после всех наших трудов?

Карвер не сводил взгляда с экрана обзора.

— Есть вещи, — медленно и неохотно проговорил он, — которые использованию не подлежат.

 

Забота о человеке

Наружность канамитов, что и говорить, глаз не радовала. Напоминали они помесь американца со свиньей, а доверия подобная комбинация никак не внушает. Поначалу они просто шокировали — тут-то и крылось их главное затруднение. Если тварь с таким сатанинским обликом явится к вам со звезд и предложит дар, вряд ли вы захотите его принять.

Понятия не имею, какими мы ожидали увидеть пришельцев из другой планетной системы. В смысле, те из нас, кто вообще задумывался на эту тему. Может, ангелочками. Или, по крайней мере, существами, слишком непохожими на нас, чтобы вызывать какое-то отвращение. Наверное, потому-то нами так и овладели оторопь и брезгливость, когда приземлились огромные канамитские корабли, и мы воочию увидели, на что эти твари похожи.

Росту они оказались невысокого. Страшно заросшие — густая серо-бурая щетина с головы до пят покрывала омерзительно пухлые тела. Носы больше походили на рыла. Маленькие глазки. Толстые трехпалые лапы. На себе они носили какие-то доспехи из зеленой кожи и такие же зеленые шорты. Догадываюсь, впрочем, что шорты были всего-навсего данью нашим понятиям о приличиях в обществе. Вообще говоря, эти одеяния с прорезными кармашками и хлястиками смотрелись достаточно стильно. Чего-чего, а чувства юмора у канамитов хватало.

Трое из них присутствовали на очередной сессии ООН — и черт возьми, сказать не могу, до чего нелепо они выглядели, восседая в центре зала на пленарном заседании — три жирных кабана в зеленых доспехах и шортах располагались за длинным столом, окруженные плотными группками делегатов от всевозможных наций. Сидели они подчеркнуто прямо, свесив уши поверх наушников — и с одинаковым радушием взирали на всех ораторов. Впоследствии, насколько мне известно, они выучили все человеческие языки, но тогда еще владели лишь французским и английским.

Чувствовали они себя, казалось, совсем как дома — это, да еще их расположение к людям, заставило меня проникнуться симпатией к пришельцам. Тут я, впрочем, оказался в меньшинстве; но так или иначе, я не ждал от них никакого подвоха.

Делегат от Аргентины забрался на трибуну первым и заявил, что правительство его страны проявило интерес к новому источнику дешевой энергии, продемонстрированному канамитами на предыдущей сессии. Однако без дальнейших детальных исследований правительство Аргентины не могло рассматривать упомянутый источник как основу будущей политики.

Примерно то же самое говорили и все остальные делегаты, но сеньору Вальдесу мне пришлось уделить особое внимание из-за его отвратительной дикции и привычки брызгать слюной. Все же я неплохо управился с переводом, допустив лишь одну-две секундные заминки, а затем переключился на польско-английскую линию, желая послушать, как Грегори справляется с Янкевичем. Янкевич был сущим наказанием для Грегори; так же, как для меня — Вальдес.

Янкевич повторил замечания предыдущих ораторов с небольшими идеологическими поправками, а затем Генеральный Секретарь предоставил слово делегату от Франции. Тот, в свою очередь, представил присутствующим доктора Дени Левека, криминалиста, а в зал тем времени вкатили вагон и маленькую тележку всякой хитрой аппаратуры.

Доктор Левек прежде всего заметил, что вопрос, возникший в головах у многих, наиболее точно сумел сформулировать на предыдущей сессии делегат от России, когда поинтересовался: «Какими мотивами руководствуются канамиты? Какие цели они преследуют, предлагая нам неслыханные дары и ничего не требуя взамен?»

Затем доктор объявил:

— По требованию некоторых делегатов и при полном одобрении наших гостей, мы с коллегами провели серию тестов для канамитов, используя оборудование, которое вы видите перед собой. Сейчас мы повторим эти тесты.

По залу пробежал шепоток. Фотовспышки выдали почти артиллерийский залп, а одну из телекамер сосредоточили на аппаратуре доктора Левека. Тут же за подиумом вспыхнул громадный телеэкран.

Тем временем ассистенты доктора прикрепили, к голове одного из канамитов провода, перетянули его руки резиновыми трубками и что-то прилепили лентой к его правой ладони.

На экране одна из стрелок задергалась, а вторая перескочила на другую сторону и застыла там, слегка покачиваясь.

— Вы видите перед собой обычную аппаратуру для проверки правдивости высказывания, — пояснил доктор Левек. — Поскольку данных о психологии канамитов у нас нет, нашей первой задачей было выяснить, реагируют ли они на эти тесты так же, как и человеческие существа. Теперь мы повторим один из экспериментов.

Он указал на первый индикатор.

— Данный прибор регистрирует сердечный ритм испытуемого. Следующий измеряет электропроводность кожи на его ладони и оценивает таким образом ее влажность, которая, как известно, усиливается при стрессе. Следующий прибор, — Левек указал на устройство с лентой и самописцем, — демонстрирует форму и интенсивность электромагнитных волн, испускаемых мозгом испытуемого. Эксперименты с людьми показали, что все указанные факторы существенно зависят от того, говорит ли испытуемый правду.

Доктор взял два больших куска картона — красный и черный. Красный представлял собой квадрат со стороной около трех футов, а черный — прямоугольник трех с половиной футов в длину. Затем он обратился к канамиту:

— Какой из них длиннее?

— Красный, — ответил канамит.

Обе стрелки бешено дернулись, то же самое произошло и с самописцем, выводившим на ленте зигзаг.

— Я повторю вопрос, — сказал доктор. — Какой из них длиннее?

— Черный, — ответил пришелец.

На сей раз приборы работали в нормальном режиме.

— Как вы попали на нашу планету? — спросил доктор.

— Пешком, — ответил канамит.

Приборы снова откликнулись, а по залу пронеслась волна приглушенных смешков.

— Еще раз, — сказал доктор. — Как вы попали на эту планету?

— На космическом корабле, — ответил канамит, и на сей раз приборы не отреагировали.

Доктор снова обратился к делегатам.

— Мы с коллегами проделали множество подобных экспериментов, — заявил он. — А теперь, — он повернулся к канамиту, — я попрошу нашего уважаемого гостя ответить на вопрос, поставленный на прошлой сессии делегатом от России, а именно: какими мотивами руководствовались канамиты, предлагая столь богатые дары людям Земли?

Канамит встал. На сей раз он заговорил по-английски:

— У нас на планете есть поговорка: «В камне больше загадок, чем в голове философа». Мотивы поведения разумных существ, хотя порой кажутся неясными, на самом деле чрезвычайно просты. Особенно в сравнении со сложной работой живой вселенной. Поэтому я надеюсь, что люди Земли поймут меня и поверят, если я объявлю, что наша миссия на планете Земля заключается лишь в том, чтобы принести вам мир и изобилие, желанные для нас самих и дарованные нами множеству рас по всей галактике. Если в вашем мире исчезнут войны, голод, бессмысленные страдания, это и станет нам наградой.

Стрелки не дернулись ни разу.

Делегат от Украины вскочил со своего места, требуя, чтобы ему предоставили слово, но время уже вышло, и Генеральный Секретарь закрыл заседание.

На выходе из зала я столкнулся с Грегори. Лицо его пылало от возбуждения.

— Кто устроил весь этот цирк? — гневно вопросил он.

— Лично мне тесты показались убедительными, — возразил я.

— Цирк! — решительно повторил он. — Второсортный фарс! Послушай, Питер, если с тестами все было в порядке, почему тогда замяли обсуждение?

— Завтра обязательно дадут время для обсуждения.

— Завтра доктор вместе со своей аппаратурой уже отчалит в Париж. До завтра еще много чего может произойти. Имей хоть каплю здравого смысла, приятель, — как можно доверять твари, у которой на рыле написано, что она только что сожрала младенца и закусила венком с могилы твоего дедушки?

Начиная раздражаться, я заметил:

— По-моему, тебя больше волнует их внешность, чем их политика.

— Вот еще! — буркнул Грегори и отошел.

На следующий день начали поступать отчеты из лабораторий, в которых испытывался канамитский источник энергии. Все отчеты оказались патетически-восторженными. Сам-то я, по правде говоря, в физике ничего не смыслю, но похоже, металлические коробочки канамитов должны были выдавать энергии больше любого ядерного реактора — причем без всякого сырья и чуть ли не вечно. Заверяли также, что они дешевле грязи и что буквально каждый сможет обзавестись такой коробкой по цене зажигалки. А вскоре после полудня появились сообщения, что в семнадцати странах уже начали возводиться фабрики для их производства.

На следующий день канамиты предоставили схемы и рабочие образцы устройства для увеличения плодородия почвы. Оно ускоряло образование в почве нитратов или еще какой-то ерунды. В выпусках новостей не содержалось никакой другой информации, кроме сообщений о канамитах. А еще через день пришельцы выложили на стол свою бомбу.

— Теперь вы располагаете потенциально неограниченной энергией и возросшим запасом пищи, — заявил один из них. Трехпалой лапой он указал на стоявший перед ним на столе прибор. Прибор представлял из себя ящик на треноге, с параболическим рефлектором спереди. — Сегодня мы предлагаем вам третий дар, который важнее двух первых.

Он подал знак телевизионщикам перевести камеры на крупный план и выставил перед собой большой кусок картона, покрытый рисунками и буквами. Вскоре мы увидели этот картон на большом экране над подиумом; текст и рисунки без труда можно было разобрать.

— Данное устройство, — пояснил он, — генерирует поле, в котором взрывчатые вещества любой природы взрываться не могут.

Повисла гробовая тишина.

Канамит продолжил:

— Его воздействие подавить невозможно. Каждая нация должна располагать подобным прибором. — Никто, похоже, так толком ничего и не понял — и пришелец объяснил напрямик: — Войны больше не будет.

Так родилась самая грандиозная новость тысячелетия, причем на проверку все оказалось сущей правдой. Выяснилось, что в число взрывчатых веществ, которые имел в виду канамит, входят даже бензин и дизельное топливо. В результате никто уже не мог ни собрать, ни вооружить современную армию.

Конечно, можно было бы вернуться к лукам и стрелам, но это никак не устроило бы военных. А кроме того, теперь не было никакого смысла затевать войну. Скоро каждая нация могла бы располагать всем необходимым.

Никто даже и не вспомнил об экспериментах с детектором лжи и не поинтересовался у канамитов, какова их политика. Грегори сел в лужу — его подозрений ничто не подтверждало.

Несколько месяцев спустя я оставил работу в ООН, так как сердцем чуял — это место все равно уплывает из-под меня. Пока еще дела ООН процветали, но максимум через год делать там, судя по всему, будет нечего. Все нации на Земле семимильными шагами двигались к полной самостоятельности; скоро им уже не понадобились бы войны, вооруженные конфликты и всяческие арбитры и доброхоты при них.

Я устроился переводчиком при канамитском посольстве и вскорости снова столкнулся с Грегори. Я обрадовался ему, как родному, хотя представить себе не мог, чем он там занимался.

— А я думал, ты в оппозиции, — сказал я. — Только не говори мне, что убедился в чистоте канамитских помыслов.

На секунду он явно смутился.

— Во всяком случае, они не те, какими выглядят, — проворчал он.

Именно такую уступку требовалось сделать для приличия, и я пригласил его в бар посольства хлопнуть по рюмочке. После второго дайкири в уютной кабинке Грегори разоткровенничался.

— Я не на шутку заинтересовался ими, — заявил он. — Я по-прежнему ненавижу этих свинопотамов — тут ничего не переменилось, — но теперь я хоть могу спокойно все взвесить. Похоже, ты оказался прав — они в самом деле желают нам только добра. Но понимаешь, какая штука, — он наклонился поближе, — ведь на вопрос российского делегата они так и не ответили.

Тут я поперхнулся.

— Нет, правда, — настаивал он. — Они сказали только, что хотят «принести вам мир и изобилие, желанные для нас самих». Но так и не объяснили, почему они хотят.

— А почему миссионеры…

— К черту миссионеров! — сердито оборвал он. — Миссионерами движет религия. Будь у этих тварей религия, они бы хоть раз упомянули о ней. К тому же они послали не миссионеров, а дипломатов, проводящих политику, выражающую волю всего их свинского племени. Так что же теперь канамиты должны иметь с нашего благосостояния?

— Культурную… — начал я.

— Культурную лапшу на уши! — яростно перебил меня Грегори. — Знать бы только, где здесь собака зарыта… Поверь мне, Питер — такого вещества, как чистый альтруизм, в природе просто не существует. Что-то они в любом случае должны получить взамен.

— Значит, это ты сейчас и выясняешь, — заметил я.

— Точно. Я хотел попасть в одну из групп, отправлявшихся на десять лет по обмену к ним на планету, но не вышло — квоту набрали уже через неделю после того, как появилось объявление. Оставалось последнее — место в посольстве. Теперь я изучаю их язык, а тебе не надо объяснять, что всякий язык отражает характер народа. Я уже прилично овладел их жаргоном. Не так уж он и сложен, к тому же много схожего. Уверен, в конце концов я докопаюсь до правды.

— Желаю удачи, — сказал я напоследок, и мы разбежались.

С тех пор я частенько виделся с Грегори, и он сообщал мне о своих достижениях. Примерно через месяц после нашей первой встречи Грегори заметно приободрился — ему удалось раздобыть канамитскую книгу. Канамиты пользовались иероглифами — посложнее китайских — но Грегори твердо настроен был разобраться — даже если бы на это ушли годы. Ему требовалась моя помощь.

За несколько недель мы разобрались с названием. Оно переводилось как «Забота о человеке». Очевидно, книга представляла собой пособие для новых сотрудников канамитского посольства. А новые сотрудники теперь все прибывали и прибывали — на приземлявшемся примерно раз в месяц грузовом корабле; пришельцы открывали всевозможные исследовательские лаборатории, клиники и тому подобное. Если на Земле и оставался кто-нибудь, кроме Грегори, кто все еще не доверял канамитам, то разве что где-нибудь в самом сердце Тибета.

Произошедшие почти за год перемены просто поражали. Не было больше ни армий, ни лишений, безработицы. С газетных страниц больше не бросались в глаза заголовки типа «ВОДОРОДНАЯ БОМБА ИЛИ СПУТНИК?»; остались только хорошие новости. Канамиты уже вовсю занимались исследованием биохимии человека, и даже последней уборщице в посольстве было известно, что они вот-вот готовы представить правительству биологическую программу, способную сделать нашу расу выше, сильнее и здоровее — короче говоря, превратить ее в расу суперменов, практически незнакомых с телесными немощами, включая сердечные болезни и рак.

Мы с Грегори не виделись две недели после расшифровки названия книги — я проводил долгожданный отпуск в Канаде. По возвращении я был поражен произошедшей с Грегори переменой.

— Черт возьми, Грегори, что стряслось? — поинтересовался я. — Ты точно в аду побывал.

— Пойдем выпьем.

Мы спустились в бар, и он залпом выпил бокал доброго скотча — причем с таким видом, будто принимал лекарство.

— Ну, давай, приятель, рассказывай, в чем там дело, — дружелюбно ткнул я его локтем в бок.

— Канамиты внесли меня в список пассажиров следующего корабля по обмену, — произнес Грегори. — Тебя тоже — иначе я бы и разговаривать с тобой не стал.

— Хорошо, — отозвался я, — но…

— Никакие они не альтруисты.

Я попытался возразить. Напомнил, что канамиты сделали Землю настоящим раем в сравнении с тем, что творилось здесь прежде. Грегори лишь покачал головой.

Тогда я спросил:

— Ну, а что ты скажешь насчет тех тестов на детекторе лжи?

— Фарс, — хладнокровно ответил он. — Глупец, я же тебе еще тогда говорил. Хотя в каком-то смысле они не врали.

— А книга? — раздраженно поинтересовался я. — Как насчет «Заботы о человеке»? Она ведь не затем там лежала, чтобы ты ее прочитал. У них вполне искренние намерения. Как ты это объяснишь?

— Я прочел первый параграф этой книги, — сообщил он. — Почему я по-твоему целую неделю не спал?

— Ну, и что? — спросил я, и тогда его губы растянулись в неприятной кривой усмешке.

— Это поваренная книга, — ответил Грегори.

 

Роды с сюрпризом

Лен и Мойра Коннингтоны снимали коттедж с маленьким двориком и еще меньшим садиком, где явно ощущался некоторый излишек елей. Лужайка, которую Лен выкашивал чрезвычайно редко, изобиловала сорняком, а садик зарос дикими кустиками ежевики. Сам их домик выглядел опрятным, в нем царили запахи куда более приятные, чем в большинстве городских квартир, и Мойра держала на подоконниках герань; правда, в комнатах было несколько темновато из-за обилия елей и неудачного расположения. Приближаясь ранним весенним вечером к дому, Лен споткнулся о каменную плитку дорожки и, падая, разбросал экзаменационные работы аж до самой веранды.

Когда он поднялся, Мойра хихикала в дверях.

— Забавно.

— Будь оно все проклято, — отозвался Лен. — Я расквасил себе нос. — В напряженном молчании он подобрал работы по химии — класса Б; на последнюю упала красная капелька. — Черт подери!

Мойра отворила перед Леном дверь, а затем, с видом сокрушенным и слегка удивленным, последовала за ним в ванную.

— Лен, честно, я не хотела смеяться. Очень больно?

— Нет, ни капельки, — проворчал Лен, разглядывая в зеркале расквашенный нос. Боль пульсировала отбойным молотком.

— Вот и хорошо. Это было так забавно… я хочу сказать, так странно, — торопливо добавила она.

Лен воззрился на нее; Мойра спрятала глаза.

— Что с тобой? — вопросил он.

— Не знаю, — отвечала Мойра несколько взвинченным голосом. — Раньше со мной такого не случалось. Ведь я беспокоилась за тебя… Сама не знаю, откуда взялся этот дурацкий смех… — Тут она снова расхохоталась, уже слегка истерически. — Может, я с ума схожу?

С Мойрой, здравомыслящей молодой брюнеткой нрава общительного и дружелюбного, Лен познакомился на последнем курсе Колумбийского университета, причем с весьма прискорбными последствиями. И теперь, на седьмом месяце их рокового знакомства, Мойра походила со стороны на упитанного грудастого пупса.

Лен вспомнил, что у женщин в подобной ситуации нередко случаются эмоциональные срывы. Он наклонился, огибая Мойрин живот, и снисходительно поцеловал жену.

— Устала, наверное. Приляг, я принесу тебе кофе.

…Но ведь у Мойры до сих пор не было ни истерик, ни утренней тошноты — правда, она рыгала… и вообще, интересно, есть в литературе что-нибудь насчет приступов хихиканья?

После ужина Лен как попало просмотрел с красным карандашом семнадцать работ, а затем встал, чтобы поискать книжку для будущих родителей. Четыре потрепанных томика с улыбающимися детскими личиками на обложках оказались на месте, однако поиски Лена не увенчались успехом. Он пошарил за книжной полкой и на плетеном столике, под газетами.

— Мойра!

— Мм?

— Слушай, а где еще одна книжка про ребенка, будь она трижды неладна?

— У меня.

Лен подошел, заглянул за плечо жены. Мойра разглядывала несколько неприличный рисунок, изображавший зародыша, который скрючился вверх тормашками, будто йог, внутри обрубка женского тела.

— Так вот он какой, — пробормотала Мойра. — Мама…

Зародыш на рисунке смотрелся вполне сформировавшимся человеком.

— А что насчет матери? — поинтересовался Лен.

— Не валяй дурака, — рассеянно ответила Мойра.

Лен подождал, но она не отрывалась от страницы с зародышем. Вскоре Лен вернулся к своим тетрадкам.

Одновременно он посматривал на Мойру. Наконец, пролистав всю книжку, она бросила ее. Закурила сигарету, но тут же ткнула ее в пепельницу. Затем оглушительно рыгнула.

— Вот это да! — восхитился Лен. Мойрины отрыжки далеко превосходили даже те, что доводилось ему слышать в мужских раздевалках Колумбийского университета — от них сотрясались двери и стекла.

Мойра вздохнула.

Испытывая некоторую неловкость, Лен взял свою кофейную чашечку и направился к кухне. Возле кресла Мойры он притормозил. На столике сбоку стояла ее нетронутая чашка с остывшим кофе.

— Разве ты не хочешь кофе?

Мойра бросила взгляд на чашечку.

— Я хотела, но… — Она запнулась и растерянно покачала головой. — Не знаю.

— Ну хорошо, может, налить чашечку горячего?

— Да, пожалуйста… Нет, не надо!

Лен, уже направившийся было на кухню, круто осадил и развернулся.

— Так что же, черт возьми?

Все Мойрино лицо как-то надулось.

— Ах, Лен, я совсем запуталась, — выговорила она дрожащим голосом.

Лен почувствовал, как его раздражение частично сменяется нежностью.

— Я знаю, что тебе нужно, — твердо заявил он, — глоток спиртного.

Лен вскарабкался на стремянку, чтобы добраться до верхней полки шкафа, где размещались запасы спиртного, когда таковые имелись в наличии; педагогические советы в провинциальных городках оставались в этом вопросе на незыблемых позициях — и поэтому приходилось соблюдать меры предосторожности.

Пристально изучая скорбные остатки виски на дне бутылки, Лен выругался сквозь зубы. Они не могли позволить себе ни приличного запаса спиртного, ни новых платьев для Мойры, ни… Первоначальная идея Лена состояла в том, чтобы год проучительствовать, пока они не накопят деньжат. После чего Лен, конечно же, вернется к своей магистерской. Позднее они ограничили свои мечтания скромной суммой, достаточной для оплаты курса лекций в университете во время летних каникул, но теперь даже от такого варианта разило диким оптимизмом.

Учителям средней школы без степени жениться не следовало. Тем более физикам — выпускникам университета.

Лен приготовил два крепких хайбола и вернулся в гостиную.

— Вот, пожалуйста. Твое здоровье!

— Ага, — понимающе отозвалась Мойра. — Что ж, на вкус… Тьфу! — Она поставила бокал и воззрилась на него, так и не закрыв рта.

— А теперь в чем дело?

Мойра осторожно повернула голову, словно опасаясь, что от неосторожного движения она слетит с плеч.

— Лен, я не знаю. Мама…

— Ты уже это говорила. Что, в самом деле…

— Что говорила?

— Мама. Послушай, детка, если ты…

— Я не говорила «мама», — взволнованно отозвалась Мойра.

— Нет, говорила, — веско возразил Лен. — Первый раз, когда смотрела книжку, и второй — только что — после того, как плюнула в хайбол. Который, кстати сказать…

— Мама пьет молоко, — раздельно произнесла Мойра.

Мойра терпеть не могла молока. В полном молчании Лен глотнул сразу полбокала, повернулся и молча отправился на кухню.

Когда он вернулся с молоком, Мойра посмотрела на бокал так, будто на дне его притаилась змея.

— Лен, я этого не говорила.

— Ладно.

— Не говорила. Я не говорила «мама» и не говорила про молоко. — Голос ее дрожал. — И не смеялась над тобой, когда ты упал.

— Конечно-конечно, это был кто-то другой.

— Лен, правда. — Мойра уставилась на свой выпуклый живот, обтянутый льняной материей. — Ты просто не поверишь. Положи руку вот сюда. Чуть ниже.

Тело под тканью было теплым и твердым на ощупь.

— Схватки? — поинтересовался Лен.

— Нет еще. Слушай, — напряженно произнесла Мойра. — Эй ты, там, внутри. Если хочешь молока, стукни три раза.

На секунду челюсть у Лена отвалилась. Ладонью он отчетливо ощутил три неловких толчка.

Мойра зажмурила глаза, задержала дыхание и одним долгим глотком с омерзением выпила молоко.

— В чрезвычайно редких случаях, — читала вслух Мойра, — деление клетки не следует по обычному пути, в результате которого получается нормальный ребенок. В таких редких случаях одни части тела зародыша развиваются чрезмерно, тогда как другие — не развиваются совсем. Подобный аномальный клеточный рост поразительно схож с бурным ростом клетки, известной нам под названием раковой… — Плечи Мойры судорожно задергались. Она всхлипнула.

— Зачем ты треплешь себе нервы этой макулатурой?

— Так надо, — рассеянно ответила Мойра. Затем достала другую книгу из стопки. — Здесь не хватает страницы.

Лен уклончиво кромсал остаток яичницы.

— Странно, что она вообще до сих пор не развалилась, — заметил он. Лен говорил истинную правду: с заляпанной обложкой и расклеившимся переплетом, книга явно приближалась к последней стадии распада. Правдой, впрочем, было и то, что четыре дня назад Лен с умыслом вырвал нужную Мойре страницу после того как ознакомился с ее содержанием: глава называлась «Психозы при беременности».

Мойра неоднократно заявляла, что у них будет мальчик, что звать его будут Леонардо (не в честь Лена, а в честь да Винчи), что он сообщил ей все это наряду с многим прочим, что он не дает ей есть ее любимую пищу, а заставляет есть то, чего она терпеть не может, вроде печенки и рубца, и что она должна весь день напролет читать книжки — только чтобы он не донимал ее пинками в мочевой пузырь.

Стояла ужасающая жара; с актового дня минуло лишь две недели; у половины учеников Лена мозги уже спеклись всмятку. У остальных же они просто атрофировались. Помимо прочего, в голове у Лена крутился вопрос о контракте на будущий год, и возможная вакансия в средней школе, по соседству, а также запланированное на вечер учительско-родительское мероприятие, которое почтят своим присутствием директор Греер с супругой…

Мойра с головой погрузилась в первый том «Der Untergang des Abendlandes», старательно шевеля губами; время от времени из нее вырывался очередной гортанный звук.

Лен откашлялся.

— Мойрочка!

— …und also des tragichen — Господи, что он хочет этим сказать… Да, Лен?

Он раздраженно фыркнул.

— Почему ты не возьмешь английское издание?

— Лео хочет выучить немецкий. Так что ты хотел, дорогой?

Лен на секунду зажмурился.

— Ты уверена, что хочешь пойти со мной?

— Еще бы. Конечно, если только ты не считаешь, что я выгляжу слишком…

— Нет. Нет, черт возьми. Но сама-то ты в состоянии туда идти?

Под глазами у Мойры виднелись тусклые фиолетовые круги; последнее время ее мучила бессонница.

— Конечно в состоянии, — бодро ответила она.

— А ты ничего не сболтнешь насчет Лео? Миссис Греер или еще кому-нибудь…

Похоже, Мойра оказалась в легком замешательстве.

— Нет. Думаю, пока он не родится, не стоит. Тем более все равно никто не поверит.

Эксперимент с ощупыванием живота больше не повторяли, хотя Лен частенько просил об этом; малыш Лео, по словам Мойры, хотел установить сообщение только с матерью; к Лену, похоже, он никакого интереса не проявлял.

— Мал еще, — пояснила она.

И все же… Лен вспомнил лягушек, которых прошлым семестром анатомировал его биологический класс. У одной оказалось два сердца. А тут еще беспорядочный рост клеток… как при раке. Непредсказуемо: лишние пальцы на руках или ногах — или избыточный вес головного мозга?

— А рыгать я постараюсь как леди, если такое вообще случится, — радостно заверила Мойра.

К прибытию Коннингтонов зал еще пустовал, если не считать скромной кучки дам из родительского комитета, двух нервно улыбающихся учителей и впечатляющей туши директора Греера. Ножки карточных столиков заунывно скрежетали на голом полу; в воздухе висел тяжелый смрад мастики и мускуса.

Греер выступил вперед, в упор сияя лучезарной улыбкой.

— Ну, чудненько. А как вы, молодежь, чувствуете себя таким теплым вечерком?

— Ах, мы надеялись прибыть раньше вас, мистер Греер, — мило подосадовала Мойра. Выглядела она удивительно похожей на школьницу и эффектной; даже такой ее грандиозный живот, в котором до поры до времени хранился Лео, не особенно выпячивался, пока она не поворачивалась боком. — Я сейчас же пойду помогать дамам. Способна же я еще хоть на что-то.

— Ни Боже мой — и слышать не желаем. Хотя я скажу, что вы можете сделать — вы можете пойти во-он туда и сказать: «Здравствуйте, миссис Греер». Я-то знаю, что ей до смерти хочется поболтать с вами. Идите-идите, не беспокойтесь о супруге — я за ним присмотрю.

Мойра удалилась в ту сторону, где ее приветствовал целый оркестр радостных охов и ахов, добрую половину из которых составляли возгласы, явно выгибавшиеся над пропастью взаимной неприязни.

Греер тем временем сиял во все стороны превосходными зубными протезами и веял одеколоном. Розовая кожа его производила впечатление не просто чистой, но и специально продезинфицированной; очки в золотой оправе, казалось, минуту назад были сняты с витрины оптометриста, а тропический костюм явно только что получен из химчистки. Немыслимо было представить себе Греера небритым, Греера с сигарой в зубах, Греера с пятном машинного масла на лбу, Греера, занимающимся любовью со своей женой.

— Не правда ли, сэр, погода…

— Когда я вспоминаю, каким было это захолустье лет двадцать назад…

— С нынешними ценами…

Лен слушал всю эту белиберду с растущим восхищением, вставляя требуемые замечания; раньше он и не представлял себе, что существует так много абсолютно нейтральных тем для разговора.

Подошла очередная партия людей, подняв температуру зала примерно на полградуса на душу населения. Но Греер не вспотел, а лишь порозовел.

В дальнем углу просторного зала Мойра вовсю трещала с миссис Греер, большегрудой женщиной с вопиюще старомодной шляпкой на голове. Мойра, судя по всему, рассказывала анекдот; Лен напряженно прислушивался, пока наконец не услышал, как миссис Греер разразилась смехом. Голос ее был слышен за километр:

— Ах, это бесподобно! Ах, милочка, вот бы мне это запомнить!

Лен, который не таил особых надежд насчет разговора о вакансии, снова замер, поняв, что Греер незаметно переключился на школьные темы. Сердце Лена затрепыхалось; в шутливой, но деловой манере Греер вызывал подчиненного на откровенность, даже не стараясь проявлять при этом особой дипломатии.

Лен отвечал по мере возможности чистосердечно, ориентируясь на то, что хотел бы услышать директор; временами приходилось отчаянно лгать.

Миссис Греер раньше времени вытребовала себе чашку чая; и, не обращая внимания на жаждущие взгляды прочих присутствовавших учителей, поглощала ароматный напиток вместе с Мойрой. Они увлеченно обсуждали нечто крайне важное: то ли план государственного переворота, то ли ценные кулинарные рецепты.

Греер внимательно выслушал последнюю реплику Лена, высказанную с таким глубоким чувством, будто Лен был бойскаутом, присягающим на уставе организации; но, поскольку вопрос гласил: «Собираетесь ли вы сделать преподавание вашей карьерой?», ни слова правды в ответе не содержалось.

Затем директор внимательно оглядел свое аккуратно задрапированное брюхо и несколько театрально нахмурился. Лен, с помощью того светского шестого чувства, которое всегда действует безошибочно, понял, что следующими словами Греера станут: «Полагаю, вы слышали, что средней школе Остера осенью потребуется новый учитель естественных наук…»

И в этот самый момент Мойра рявкнула как тюлениха.

В гробовое молчание почти тут же ворвался отчаянный вопль, за которым последовал жуткий грохот.

Миссис Греер сидела на полу; ноги ее раскинулись в разные стороны, шляпка сползла на один глаз — выглядело все так, будто она попыталась удариться в какой-то разнузданный пляс.

— Это все Лео, — невпопад брякнула Мойра. — Знаешь, директорша ведь англичанка. Она сказала, что чашка чая мне не повредит, и все время требовала, чтобы я пила, а я… не могла пить горячий чай.

В конце концов Лео пнул меня и заставил выпустить отрыжку, которую я сдерживала. И…

— О Боже.

— А потом он пнул еще раз, — всхлипнула Мойра, — и чашка упала ей на колени, и… мне хотелось провалиться сквозь зеемлюууу…

На следующий день Лен повел Мойру к доктору, где они битый час читали затрепанные копии «Ротарианца» и «Поля и Потока».

Доктор Берри был кругленьким человечком с предельно душевными глазами и манерами больничной сиделки. На стенах его кабинета, где доктора обычно развешивают по меньшей мере семнадцать дипломов и членских свидетельств, у Берри висело всего три; остальное пространство заполняли крупные цветные фотографии очаровательных — и еще раз очаровательных — детишек.

Когда Лен решительно последовал за Мойрой в смотровой кабинет, доктор Берри какое-то мгновение взирал на него в легком шоке, но затем, судя по всему, решил сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Он не то чтобы говорил — или даже шептал, — он как бы шелестел.

— Ну-с, миссис Коннингтон, мы сегодня выглядим чудненько, просто чудненько. А как мы себя чувствовали?

— Прекрасно. Мой муж думает, Что я спятила.

— Вот их… Ну-у, странно ему так думать, не правда ли? — Берри взглянул на стену как раз посередине между дверью и Леном, затем некоторое время довольно нервно пошуршал какими-то карточками. — Так-с. А не чувствуем ли мы какого-нибудь жжения, когда писаем?

— Нет. По крайней мере пока я… Нет.

— А тяжесть в животе?

— Да. Он пинает меня чуть не каждую минуту. — Берри неверно истолковал задумчивый взгляд Мойры, обращенный к Лену, и брови его невольно подскочили.

— Ребенок, — пояснил Лен. — Ее пинает ребенок.

Берри кашлянул.

— А головные боли? Головокружение? Тошноту? Ножки у нас не припухают?

— Нет.

— Чудненько. А теперь выясним-ка мы, сколько мы прибавили, а потом сядем в кресло и обследуемся.

Берри набросил на Мойру простыню так осторожно, будто в животе у нее скрывалось исключительно хрупкое яйцо. Он деликатно ощупал живот толстыми пальчиками, после чего приложился стетоскопом.

— А те рентгеновские снимки, — начал Лен. — Они еще не готовы?

— М-да, — отозвался Берри. — Как же, готовы. — Он передвинул стетоскоп и снова прислушался.

— Нет ли на них чего-либо необычного?

Брови Берри поднялись в вежливом недоумении.

— Мы тут немного поспорили, — напряженно произнесла Мойра, — насчет того, обычный это ребенок или нет.

Берри вынул из ушей трубочки стетоскопа. Затем уставился на Мойру, глазами встревоженного спаниеля.

— Ну, об этом-то нам нечего беспокоиться. Мы обязательно родим абсолютно здоровенького, чудного ребеночка, а если нам станут говорить другое, что ж, мы просто пошлем их всех подальше, ведь правда пошлем?

— Так ребенок абсолютно нормален? — настойчиво допытывался Лен.

— Абсолютно. — Берри снова взялся за стетоскоп. Тут лицо его побелело.

— Что случилось? — сразу же спросил Лен. Взгляд доктора остекленел и сделался неподвижным.

— Вагитус утеринус, — пробормотал Берри. Он стащил с себя стетоскоп и уперся в него взглядом. — Конечно же нет — этого просто не может быть. Вот ведь какая неприятность: нам кажется, что мы нашим стетоскопчиком принимаем оттуда радиопередачу. Пойду возьму другой инструмент.

Лен с Мойрой обменялись взглядами. Взгляд Мойры был как-то уж чересчур вкрадчив.

Берри уверенно вошел с новым стетоскопом, приставил мембрану к Мойриному животу, прислушался на мгновение и вздрогнул всем телом, словно у него внутри лопнула какая-то ходовая пружина. Явно не в своей тарелке, он отошел от кресла. Нижняя челюсть доктора сделала несколько холостых движений вверх-вниз, прежде чем он смог заговорить.

— Извините, — наконец выговорил он и по кривой вышел из кабинета.

Лен схватил выроненный доктором инструмент.

Приглушенный, но ясный, будто колокольчик из-под воды, тоненький голосок выкрикивал:

— Ты, почетный сфинктер костоправия! Ты, выжимка из прямой кишки! Ты, безмозглый хирург по деревьям! Ты, клизма, надутая через задницу! — Пауза. — A-а, это ты, Коннингтон? Отвали, придурок, я еще не закончил с доктором Катетером.

Мойра, похожая на Будду с бомбой в животе, улыбалась.

— Ну как? — спросила она.

— Мы должны подумать, — снова и снова повторял Лен.

— Ты должен подумать. — Мойра расчесывала волосы, всякий раз резко дергая гребень. — С тех пор как все это началось, у меня было много времени для размышлений. Когда начинаешь думать…

Лен набросил свой галстук на резной деревянный ананас у края полки для обуви.

— Мойрочка, веди себя разумно.

Мойра фыркнула и на мгновение застыла. Затем склонила голову набок, явно прислушиваясь; новые манеры поведения жены начали действовать на Лена убийственно. Он вновь ощутил, как вдоль позвоночника скользнула очередная змея.

— Что еще? — резко спросил он.

— Лео говорит, чтобы мы вели себя потише — он думает.

Кулаки Лена судорожно сжались; его натянувшаяся рубашка отстрелила пуговицу.

— Послушай. Я хочу наконец выяснить. Ты ведь не слышишь его голоса. Как же…

— Сам прекрасно знаешь. Он читает мои мысли.

— Но это тоже не… — Лен глубоко вздохнул. — Ладно, не будем отвлекаться. Я только хочу узнать твои ощущения — тебе кажется, что ты слышишь голос, или просто знаешь, что он тебе говорит, или…

Мойра задумчиво отложила гребень.

— Это не похоже на голос.

— О Боже. — Лен рассеянно подобрал галстук и принялся завязывать его на голой груди. — Так он видит твоими глазами, знает твои мысли и может слышать, когда с тобой кто-то разговаривает?

— Конечно.

— Потрясающе! — Лен принялся расхаживать по спальне, не разбирая дороги. — А считается, Маколей был гением. Этот ребенок даже еще не родился. Трам-тарарам! Я же слышал его. Он крыл Берри на манер Монти Вулли.

— Два дня назад он заставил меня читать «Человека, который пришел к обеду».

Путем проб и ошибок Лен обогнул-таки маленький прикроватный столик.

— Кстати. Можешь ты что-нибудь сказать о его… личности? Я имею в виду, сознает ли он, что делает? — Он помедлил. — Ты вообще уверена, что он разумен?

— Предельно глупый… — Мойра запнулась. — Определи, что такое разумность, — неуверенно выговорила она.

— Ладно, я имею в виду… Ч-черт, откуда взялась эта веревка? — Лен сорвал галстук и швырнул его на абажур.

— А в своей разумности ты уверен?

— Хорошо-хорошо. Ты пошутила, я посмеялся — ха-ха. Я вот что пытаюсь у тебя спросить: замечала ли ты присутствие какой-либо созидательной мысли, организованной мысли — или он просто… интегрирует по контуру… по контуру из инстинктивных реакций? Ты не…

— Дай подумать. Заткнись на минутку… Я не знаю.

— Он бодрствует или спит и видит сны про нас, как Черный Король?

— Не знаю.

— А если так, то что будет, когда он проснется?

Мойра сняла халат, аккуратно его сложила и путем непростых маневров устроилась между простынями.

— Давай спать.

Лен успел снять носок, прежде чем ему пришла в голову еще одна мысль.

— Он читает твои мысли. А мои? — ошарашенно пробормотал Лен.

— По-моему, на твои мысли ему просто наплевать.

Лен наполовину стащил другой носок и произнес изменившимся тоном:

— А по-моему, на что ему точно наплевать, так это на мою работу.

С предельной осторожностью двигая локтями, Лен забрался на кровать и занял место рядом с Мойрой.

— Ну что, порядок?

— Мм… Угу. — Мойра резко приподнялась и возмущенно произнесла: — Ну уж, дудки!

Лен ошарашенно взглянул на нее в сумраке спальни.

— Что?

Она опять фыркнула.

— Лен, вставай. Быстрее, Лен!

Лен судорожно отбился от предательской простыни и выскочил из постели.

— Что еще?

— Тебе придется спать на кушетке. Простыни в нижнем…

— На кушетке? Ты спятила?

— Ничего не могу поделать, — слабым голосом произнесла Мойра.

— Но почему?

— Мы не можем спать в одной постели, — простонала она. — Лео говорит, что это — ох! — негигиенично!

Контракт Лена возобновлен не был. Пришлось подыскать место официанта в курортной гостинице — такая работа приносила больший доход, чем преподавание будущим гражданам основ трех важнейших наук, но радости доставляла значительно меньше. Лен честно отработал три дня, а затем полторы недели бездельничал, пока четыре года физики в университете не обеспечили ему место продавца в магазине электротоваров. Хозяином оказался радостно-агрессивный тип, заверявший Лена, что в радиотелевидении заложены громадные возможности, и твердо веривший, что плохая погода вызвана испытаниями атомных бомб.

Мойра, уже на восьмом месяце, каждый Божий день ходила в местную библиотеку и прикатывала домой кучу книг в детской коляске. Малыш Лео, судя по всему, продирался одновременно через биологию, астрофизику, френологию, химическую технологию, архитектуру, «Христианскую науку», психосоматическую медицину, морское право, делопроизводство, йогу, кристаллографию, метафизику и современную литературу.

Его господство над жизнью Мойры сделалось полным, а эксперименты с диетой продолжились. Одну неделю она ела исключительно орехи и фрукты, вымытые в дистиллированной воде; всю следующую сидела на диете из говяжьего филе, зелени одуванчика и особого сорта минеральной воды.

К счастью, в разгар лета мало кто из персонала средней школы остался в городке. Однажды Лен встретил на 360 улице доктора Берри. Берри вздрогнул и стремительно пустился в противоположном от Лена направлении.

Дьявольское событие, которому суждено было произойти в их жизни, ожидалось где-то около 29-го июля. Лен выразительно вычеркивал каждый день в их настенном календаре жирным черным фломастером. Он догадывался, что стать отцом сверходаренного человека — задача, мягко говоря, нелегкая — ведь Лео, вне всякого сомнения, годам к пятнадцати станет мировым диктатором, если только его раньше не прикончат — но за то, чтобы выдворить Лео из его материнской крепости, Лен был готов заплатить любую цену.

Затем наступил день, когда Лен, придя домой, обнаружил Мойру за пишущей машинкой. Рядом лежала полудюймовая стопка рукописей. Мойра тихо всхлипывала.

— Ничего, Лен, я просто устала. Он взялся за это после ленча. Взгляни.

Лен перевернул стопку.

Дуромоняя. Облаживая демиурга. Вота аскается сказка: Зраки нешмонны, гривляют и смотрят, сдирая уздетые, ломные паки. Обутый! Гробаем беднягу! Штяк, значит жиды мы. Еще сатинеры! Трусы и сами себя на выю оденут. Мыло ищи в середине дыры; соколы нам и орлами. Свежеванная до жива круглая шмать кошатины…

Первые три листа были целиком в таком духе. На четвертом Лен обнаружил превосходный петраркианский сонет, в пух и прах разносящий нынешнюю администрацию и партию, согласительным членом которой был Лен.

На пятом находился написанный от руки кириллический алфавит, проиллюстрированный геометрическими диаграммами. Лен отложил бумаги и неуверенно взглянул на Мойру.

— Нет, давай дальше, — сказала она. — Прочти остальное.

На шестом и седьмом содержались непристойные лимерики, а дальше и до конца стопки шли первые главы очень неплохого авантюрно-исторического романа.

Главными персонажами романа были Кир Великий, его необъятногрудая дочь Лигея, о которой Лен прежде никогда не слыхал, и однорукий греко-мидийский авантюрист по имени Ксанф; хватало там также и куртизанок, шпионов, привидений, галерных рабов, оракулов, головорезов, прокаженных, содержателей публичных домов и тяжеловооруженных всадников — просто невероятное изобилие.

— Лео уже решил, — заявила Мойра, — кем он хочет стать, когда родится.

Лео отказался обременять себя мирскими деталями. Когда объем рукописи достиг восьмидесяти страниц, Мойра изобрела для нее название и подпись — «Дева Персеполя», сочинение Леона Ленна — и отправила ее почтой литературному агенту в Нью-Йорк. Последовавший неделю спустя отклик литагента был осторожновосторженным и несколько подобострастным. Он запросил общий план оставшейся части романа.

За автора Мойра ответила, что это невозможно, стараясь произвести впечатление нелюдимой и непостижимо-артистичной натуры. К письму она приложила еще тридцать с чем-то страниц, которые тем временем произвел на свет Лео.

Две недели от агента не было ни слуху, ни духу. А под конец этого срока Мойра получила потрясающий документ, изысканно отпечатанный и оплетенный искусственной кожей, содержавший тридцать две страницы, включая указатель. Документ насчитывал в три раза больше пунктов, чем договор об аренде.

Выяснилось, что это контракт на книгу. Вместе с ним пришел чек от агента на девятьсот долларов.

Лен прислонил швабру к стене и осторожно выпрямился, чувствуя, как скрипит каждый сустав. И как женщины умудряются заниматься домашней работой каждый Божий день — семь дней в неделю — пятьдесят две поганые недели в год?

Жуткий треск печатной машинки вдруг прекратился, оставив слабое гудение в ушах. Лен приволокся в гостиную и рухнул мешком на подлокотник кресла. Одетая в цветастый халат Мойра, посверкивая капельками пота на лбу, закуривала сигарету.

— Как дела?

С усталым видом Мойра отключила машинку.

— Страница двести восемьдесят девятая. Ксанф убил Анаксандера.

— Так я и думал. А как насчет Ганеша и Зевксиаса?

— Не знаю. — Она нахмурилась. — Не могу понять. Знаешь, кто изнасиловал Мариам в саду?

— Нет, а кто?

— Ганеш.

— Шутишь.

— Не-а. — Она указала на стопку машинописного текста. — Убедись сам.

Лен не шевельнулся.

— Но ведь Ганеш выкупал сапфир в Лидии. Он не вернулся, пока…

— Знаю, знаю. Только его там не было. Там был Зевксиас с накладным носом и крашеной бородой. Все абсолютно логично — по мнению Лео. Зевксиас подслушал разговор Ганеша с тремя монголами — помнишь, Ганеш еще подумал, что кто-то стоит за портьерой, но тут раздался крик Лигеи — и когда они стояли, отвернувшись…

— Пусть так, но видит Бог, путаницы от этого не убавляется. Если Ганеш так и не побывал в Лидии, ему просто делать нечего с умопомрачающими доспехами Кира. И Зевксиасу тоже, потому что…

— Сама знаю. Кошмар какой-то. Чувствую, он собирается достать из шляпы еще одного кролика и все прояснить — но, убей Бог, не понимаю как.

Лен размышлял.

— Это выше моего понимания. Там должен был быть либо Ганеш, либо Зевксиас. Или Филомен. Но слушай — если Зевксиас, будь он проклят, всю дорогу знал о сапфире, то это раз и навсегда исключает Филомена. Разве что… Н-нет, черт. Я забыл о той заварухе в храме. Уфф. Слушай, а как по-твоему, Лео вообще-то знает, что делает?

— Уверена. В последнее время я стала как-то разбираться в том, о чем он думает, даже когда он ко мне и не обращается, особенно когда он над чем-то ломает голову или чувствует себя неважно. Должно получиться нечто потрясающее — и он знает, что именно, но мне не скажет. Нам просто придется подождать.

— Догадываюсь. — Лен, кряхтя, встал. — Кофе?

— Да, пожалуйста.

Лен забрел на кухню, включил огонь под кофейником, окинул взглядом ожидающие его в раковине тарелки и потопал обратно. После того, как на него обрушился роман, Лео оставил свою опеку над Мойрой, и она опять баловалась кофе. Мелочь, а приятно…

Закрыв глаза, Мойра откинулась на спинку кресла; вид у нее был очень утомленный.

— Как там с деньгами? — не пошевелившись, спросила она.

— Погано. У нас в активе двадцать один бакс.

Она подняла голову и широко распахнула глаза.

— Лен, не может быть. Как можно так быстро спустить девятьсот долларов?

— Пишущая машинка. И диктофон, который так нужен был Лео, пока не прошло полчаса после покупки. Около пятидесяти мы потратили на себя. Рента. Бакалея. Так бывает, когда нет никаких новых доходов.

Мойра вздохнула.

— Мне казалось, хватит подольше.

— Мне тоже… Если он в ближайшие несколько дней не закончит свой шедевр, мне снова придется искать работу.

— Ах. Как скверно.

— Знаю, но…

— Ладно, если получится, прекрасно — а если нет… Теперь он, должно быть, уже совсем недалеко от концовки. — Она вдруг погасила сигарету и села, положив руки на клавиатуру. — Лео, похоже, опять навострился. Посмотри, как там кофе, ладно?

Лен нацедил две чашечки и принес их в гостиную. Мойра по-прежнему сидела перед пишущей машинкой с каким-то странным выражением на лице.

Затем каретка рванулась; машинка коротко протарахтела и дважды дернула вверх бумагу. Затем остановилась. Мойрины глаза вдруг стали большими и круглыми.

— Что случилось? — спросил Лен. Он подошел к ней и заглянул через плечо.

Последняя строчка гласила:

ПРОДОЛЖЕНИЕ В ДРУГОЙ РАЗ

Мойра сжала маленькие, беспомощные кулачки. Мгновение спустя она отключила машинку.

— Что такое? — недоверчиво поинтересовался Лен. — Продолжение… О чем идет речь?

— Лео говорит, что роман ему надоел, — пробормотала Мойра. — Концовку он знает — так что художественно вещь закончена; а что по этому поводу думают остальные, значения не имеет. — Она помолчала. — Но Лео считает, что истинная правда в другом.

— В чем?

— У него их две. Первая — он не хочет заканчивать книгу, пока не убедится, что обладает полным контролем над тем, куда уходят деньги.

— Что ж, — отозвался Лен, проглатывая комок злости, — тут определенно есть смысл. Это его книга. Если ему нужны гарантии…

— Ты еще не знаешь другой причины.

— Ладно, говори.

— Он хочет проучить нас, чтобы мы никогда не забывали, кто у нас в семье главный… Лен, я страшно устала.

— Давай еще раз все обдумаем; должен же быть какой-то выход…. Он все еще говорит с тобой?

— Последние двадцать минут я ничего не чувствовала. По-моему, он спит.

Лен издал какой-то бессвязный возглас.

— Ну хорошо. Почему бы нам самим не написать последнюю главу — несколько страничек…

— Кому-кому?

— Ну, положим, мне это не по силам, но ведь ты уже немного писала — и получалось чертовски хорошо. Раз ты уверена, что все ключи к разгадке там есть… Или наймем профессионального писателя. Так частенько случается. Вот, последний роман Торна Смита…

— Брось.

— Пойми, роман продан. Если один писатель начал, другой может закончить.

— «Тайну Эдвина Друда» так никто и не закончил.

— Мойрочка, а ты не помнишь, когда нас стал беспокоить закон противоположностей?

— Мм?

— Закон противоположностей. Когда мы начали опасаться, что ребенок окажется мясником с головой интеллектуала?

— 0x!

Лен обернулся. Мойра стояла, положив одну руку на живот, а другую заложив за спину. Глаза у нее были как у гимнастки, которая решила поупражняться в низком поклоне, но сомневалась, что у нее получится.

— Что случилось? — спросил Лен.

— Болит в пояснице.

— Сильно?

— Нет…

— Живот тоже?

Она нахмурилась.

— Не будь идиотом. Я чувствую сжатие. Начинается…

— Сжа… но ведь ты сказала — в пояснице.

— А где, по-твоему, обычно начинаются родовые схватки?

Схватки продолжались с двадцатиминутными перерывами, а заказанное такси никак не прибывало. Мойра уже приготовилась. Лен старался подавать ей хороший пример, по мере сил сохраняя спокойствие. Он шагнул к настенному календарю, вскользь глянул в него и нарочито небрежно отвернулся.

— Я знаю, Лен — еще только пятнадцатое июля.

— А? Я ничего такого не говорил.

— Сядь — ты мне на нервы действуешь.

Лен пристроился на краешке стола, сложил руки — и тут же встал, чтобы выглянуть в окно. Возвращаясь на место, он бесцельно закружил вокруг стола, взял баночку чернил и потряс ее, проверяя, надежно ли завинчена крышка, затем споткнулся о мусорную корзину, подчеркнуто аккуратно поставил баночку на место и сел с видом «J’y suis, j’y reste».

— Беспокоиться не о чем, — бодро заявил он. — Женщины испокон веков занимаются этой работой.

— Конечно.

— А зачем? — яростно вопросил Лен.

Мойра хихикнула, затем вздрогнула и застонала.

Когда Мойра расслабилась, Лен сунул в рот сигарету и закурил ее всего с двух попыток.

— А как себя чувствует Лео?

— Не говорит. — Она сосредоточилась. — По-моему, он не совсем проснулся. Странно.

— Я рад, что дело близится к концу, — объявил Лен.

— Я тоже, но…

— Послушай, — сказал Лен, энергично направляясь к ее креслу, — ведь раньше у нас все шло чудесно, правда? Временами приходилось туговато, но… ты же знаешь.

— Знаю.

— Так вот, меня не волнует, какие у него там супермозги — пусть только родится — понимаешь, к чему я веду? Пока Лео все время одерживал над нами верх только потому, что он мог нас достать, а мы его — нет. Если у него разум взрослого, он должен научиться вести себя соответственно. Все очень просто.

Мойра заколебалась.

— Но ты же не сможешь выпороть младенца.

— Нет, конечно, но есть множество других способов поставить его на место. Если он ведет себя хорошо, ему читают книжки. Вроде того.

— Верно, только… я тут вот о чем подумала. Помнишь, ты как-то сказал — предположим, он спит и видит сны… а что будет, когда он проснется?

— Ну да.

— Помнишь, мы читали — плод в матке получает кислорода в два раза меньше, чем новорожденный?

Лен озадаченно нахмурился.

— Забыл. Ну что ж, еще один талант Лео.

— Должно быть, он использует Кислород более эффективно… И если так, то что произойдет, когда он получит его вдвое больше?

Мойру, помимо других унижений, вымыли, выбрили и продезинфицировали — и теперь она могла видеть свое отражение в рефлекторе над большим родильным столом — образ яркий и чистый, как и все здесь — но слишком уж лучистый и плывущий, похожий на статую Ситы. Она понятия не имела, сколько там лежала — вероятно, из-за скополамина — но уже начала страшно уставать.

— Тужься, — ласково сказал врач, и прежде чем Мойра смогла ответить, боль нахлынула на нее, будто завывания сотен скрипок, и ей пришлось втянуть в себя звонкую прохладу веселящего газа. Когда маску отняли, Мойра выговорила:

— Я и так тужусь, — но врач уже ушел куда-то к другому концу ее тела и не слушал.

Во всяком случае, у нее оставался Лео.

— Как ты себя чувствуешь?

Ответ был путаным — из-за анестезии? — но Мойра и так отчетливо ощущала: темнота и давление, раздражение, закипающая сатанинская ярость… и что-то еще. Неуверенность? Опасение?

— Еще разок-другой — и порядок. Тужься.

Страх. Теперь точно. И отчаянная решимость.

— Доктор, он не хочет выходить!

— Бывает. Это кажется. Тужься покрепче, как можешь.

«Пусть он прекратит мутттттт слишком опасссссс прекратить мне плохххх прекратить я говорррр стоп».

— Что, Лео, что?

— Тужься.

Едва слышно, как из-под толщи воды: «Быстрее ненавижу скажи ему… герметичный инкубатор… одна десятая кислород девять десятых инертный газ… Скорее».

Боль и давление — все исчезло в одно мгновение.

Лео родился.

Врач держал его за пяточки — красного, окровавленного, пятнистого, волочащего за собой мягкую комковатую змею. Голос еще доносился — едва слышно — совсем издалека: «Слишком поздно. Все равно что смерть». Затем с примесью былого холодного высокомерия: «Теперь вы никогда не узнаете… кто убил Кира».

Врач ловко шлепнул его по крохотным ягодицам. Сморщенное злорадное личико, рот, будто в судороге, распахнулся; но наружу вырвался рассерженный визг обычного ребенка. Подобно свету, погасшему где-то под безбрежным океаном, Лео ушел.

Мойра с трудом подняла голову.

— Дайте ему разок за меня, — попросила она.

 

Наобум

Все о нем знали; все хотели помочь Росси, путешественнику во времени. Они сбежались со всего алого пляжа, нагие и золотистые, как дети, заливаясь радостным смехом.

— Предание не лжет! — кричали они. — Он здесь — как и говорили наши предки!

— Какой это год? — спросил Росси, нелепо и одиноко стоявший в рубашке без пиджака под солнечным светом — вокруг ни громадных машин, ни прочих приспособлений — ничего, кроме его собственного долговязого тела.

— Три тысячи пятьсот двадцать шестой, миста Росси! — хором прокричали они.

— Спасибо. До свидания.

— До свида-ания!

Щелк. Щелк. Щелк. Так проскакивали дни. Брякэтоб-рякэтобряк — недели, месяцы, годы. Вжжжжж… Столетия, тысячелетия летели мимо, будто мокрый снег на ветру.

Теперь пляж замерз, и люди до подбородков были затянуты в жесткие черные одеяния. Двигаясь неловко, словно целиком составленные из палок, они развернули громадный транспарант: «К САЖАЛЕНИЮ МЫ НЕ ГАВАРИТЬ ТВОЙ ЕЗЫК. ЭТА ГОТ 5199 ТВАЕГО КАЛИНДАРЯ. ПРЕВЕТ МИСТИР РОСИ».

Все они поклонились будто марионетки — и мистер Росси поклонился в ответ. Щелк. Щелк. Брякэтобрякэто ВЖЖЖЖЖ…

Пляж исчез. Росси оказался под сводом высотой до неба — внутри необъятного здания вроде Эмпайр-Стейт-Билдинг, превращенного в один зал. Два плывущих в воздухе яйца подлетели к Росси и проворно завертелись рядом, разглядывая его вываренными глазами. За ними высилась наклонная неоновая плита с горевшими на ней диаграммами и символами, ни один из которых ему не удалось узнать, прежде чем щелк-ВЖЖЖЖЖ…

На сей раз перед ним лежала влажная каменная равнина, а за ней — соленые болота. Росси не особенно заинтересовался пейзажем и провел время, разглядывая пометки, нацарапанные им в записной книжке. 1956, 1958, 1965 — и так далее — интервалы остановились все длиннее, кривая поднималась все круче, пока не пошла почти вертикально вверх. Эх, если б он лучше учил в школе математику… щелкВЖЖЖ…

Теперь перед ним лежала ночная белая пустыня, зверски холодная — там, где должны были выситься небоскребы Манхэттена. Что-то удручающе тощее прохлопало крыльями в небе и — щелкВЖЖЖ…

Чернота и туман — все, что он смог… екВЖЖЖ…

Теперь светлые и темные вспышки на сером фоне то редели, то учащались, мигая все быстрей и быстрей — пока Росси не стало казаться, что он смотрит на голый скачущий ландшафт как сквозь намыленные очки — континенты сжимались и расширялись, ледники скользили вверх-вниз, планета погружалась в свою холодную смерть — а Росси в одиночестве все стоял и наблюдал — застывший и изможденный, с тоскливым, осуждающим блеском в глазах.

Полное имя его было Альберт Юстас Росси. Родом из Сиэтла, костлявый отчаянный юноша с поэтическим челом и диким глазами типа «атас». За двенадцать лет учебы в школе он научился лишь получать проходные баллы; не обладая никакими талантами, он без конца о чем-то мечтал.

А в Нью-Йорк он приехал потому, что предчувствовал: с ним может случиться нечто удивительное.

На каждой должности Росси проводил в среднем месяца по два. Работал поваром по мелким заказам (яйца у него получались сальными, а гамбургеры подгоревшими), помощником печатника в офсетной мастерской, набивал цены в аукционной галерее. Три недели Росси провел в качестве критика у литературного агента — писал письма за подписью своего хозяина, объясняя злополучным клиентам, что их рассказы смердят. Некоторое время он писал плохие стихи, с надеждой рассылая их в лучшие журналы, но очень скоро пришел к выводу, что литературная мафия действительно сильна.

Росси ни с кем не сдружился. Люди, попадавшиеся на его жизненном пути, похоже, не интересовались ничем, кроме бейсбола, немыслимо скучных служебных дел и заколачивания денег. Натянув хлопчатобумажные штаны и цветастую футболку, он попробовал поболтаться в Вилледже, но обнаружил, что никто его не замечает.

Росси ошибся столетием. Ему нужна была вилла в Афинах; или какой-нибудь остров, где аборигены доверчивы и дружелюбны, а над голубым горизонтом никогда не поднималось ни одной мачты; или просторные стерильные апартаменты в какой-нибудь подземной Утопии будущего.

Росси покупал исключительно научно-фантастические журналы и демонстративно читал их в кафетериях. Затем приносил журналы домой, делал выразительные пометки большим синим, красным и зеленым карандашами, и складывал их стопками под кроватью.

Мысль о создании машины времени долго вызревала у него в голове. Иногда по утрам, направляясь на работу и поднимая взгляд на голубую, испещренную пятнышками облаков беспредельность неба — или разглядывая переплетение линий и завитков на уникальных кончиках собственных пальцев — или пытаясь заглянуть в неисследованные глубины кирпича в стене — или просто лежа ночью в своей постели и перебирая все озадачивающие виды, звуки и запахи, вихрем промчавшиеся мимо за двадцать с лишним лет его жизни, Росси говорил себе: «А почему бы и нет?»

Почему бы и нет? Как-то ему попался подержанный экземпляр «Опыта со временем» Дж. У. Данна, и Росси на неделю лишился сна. Он скопировал оттуда схемы и приклеил их липкой лентой к стене; каждое утро по пробуждении он записывал свои потрясающие сны. Данн утверждал, что существовало время вне времени, в котором отсчитывалось время; а также время вне того времени, в котором отсчитывалось время, в котором также отсчитывалось время; и время вне того времени… Почему бы и нет?

Прочитанная в парикмахерской статья об Эйнштейне воодушевила его; Росси отправился в библиотеку и прочел в энциклопедии статьи на предмет относительности и пространства-времени; яростно морща лоб, снова и снова возвращаясь назад, к параграфам, которые так и не понял, он упрямо продолжал набивать себя информацией, при этом, чувствуя приближение какого-то порога.

Что одному казалось временем, другому могло показаться пространством, утверждал Эйнштейн. Чем быстрее часы двигались, тем медленнее они шли. Замечательно, превосходно. Почему бы и нет? Но разгадку Росси подсказал не Эйнштейн, не Минковский и не Вель — а астроном по фамилии Милн.

Время можно рассматривать двояко, утверждал Милн. Если вы измерили время с помощью движущихся предметов — вроде часовых стрелок или вращающейся вокруг собственной оси и вокруг Солнца Земли — это один его вид, который Милн назвал динамическим временем и обозначил как «[tau]». Но если вы измерили время с помощью процессов, происходящих на атомарном уровне — вроде радиоактивности или светового излучения — это совсем другое; Милн назвал его кинематическим временем, или «t». А формула, связывавшая два вида времени, показывала, что от того, какой вид использован, зависел ответ на вопрос, имела ли вселенная начало и должна ли она иметь конец — «да» для времени [tau] и «нет» для времени t.

Затем все для Росси сложилось воедино: Данн, утверждающий, что совсем не обязательно мчать по временной линии подобно скорому поезду — достаточно просто представить себе — так и происходит во сне — и со временем можно научиться видеть пророческие сны. И Эддингтон, заявлявший: все великие законы физики, какие нам удалось открыть, представляют собой нечто вроде паутины — и меж ее нитями достаточно места для проявления невообразимой сложности вещей.

Росси мгновенно поверил в это; ведь всю свою жизнь он сознавал, хотя и безотчетно, что данная реальность — еще далеко не все. Чеки под оплату, грязные подоконники, прогорклый жир, гвозди в ботинках — как это могло составлять всю реальность?

Главное — как посмотреть. Именно так говорили все ученые — Эйнштейн, Эддингтон, Милн, Данн — все в один голос. Остальное зависит от силы желания и удачи. Росси всегда, со смутной обидой чувствовал, что прошли те времена, когда можно что-то открыть, глядя на кипящий чайник или уронив какую-нибудь дрянь на горячую печь; но здесь, как ни удивительно, обнаружилась еще одна дорога к славе — дорога, которую все просмотрели.

Между кончиком пальца Росси и краем заляпанной клеенчатой скатерти, что уродливо покрывала уродливый стол, кратчайшим расстоянием являлась прямая линия, содержавшая бесконечное множество точек. Собственное тело Росси, насколько он знал, по большей части составляло пустое пространство. А в призрачных сферах атома, используя время t, можно было описать стремительное движение электрона, или же его местонахождение — но никогда и то, и другое одновременно; нельзя решить окончательно, является он волной или частицей и даже существует ли он вообще — он представлялся лишь тенью собственного отражения.

Почему бы и нет?

Стояло лето, и город задыхался от духоты. У Росси оказалось две свободных недели, но деться ему было некуда; улицы опустели за счет уехавших на отдых в Колорадо; нанимателей горных хижин, пассажиров заказных рейсов в Ирландию, канадские Скалистые горы, Данию, Новую Шотландию. Весь день душные подземки медленно выталкивали на Кони-Айленд, Фар-Рокэ-вей и обратно потоки натруженной плоти, хорошо просоленной, провяленной, оглушенной до какой-то рыбьей апатии.

Остров теперь застыл — гладкий и пышущий паром, будто камбала на сковородке — все окна были раскрыты в тщетном расчете на легкое дуновение ветерка — кругом царило безмолвие, словно город накрыли гигантским стаканом. Обмякшие тела разлагались в темных комнатах, будто трапеза каннибала — бессонные и неподвижные, ожидающие щелчка Времени.

Росси голодал уже сутки, помня о впечатляющих результатах на этой почве, приписываемых йогам, раннехристианским святым и истинным американцам; он ничего не пил, за исключением стакана воды утром и еще одного в пылающий полдень. Простаивая в плотном полумраке комнаты, Росси ощущал океан Времени, тяжелый и инертный, простирающийся в вечность. Галактики висели там, будто морские водоросли, а внизу, до невообразимой глубины, дно устилали трупы. (Шепот раковины: я здесь.)

Вот оно — временное и вечное, t и тау — все, что было, и все, что будет. Электрон, пляшущий на своей воображаемой орбите, краткий взлет мухи-однодневки, глубокая дрема секвойи, расхождение материков, одинокое плавание звезд; все нейтрализовывалось относительно друг друга — и результатом оказывалась неподвижность.

От истинности секвойи муха-однодневка не становилась ложной. Если человек мог осознать хоть какие-то фрагменты этой общности, почувствовать ее, поверить в нее — тогда другое отношение времени тау к времени t…

Росси мелом вычертил на полу схему — вовсе не магическую фигуру, а первое, что пришло в голову — разделенный на четыре равные части круг из опыта Майкельсона. По окружности он начертал формулы: «е = тс^2», «Z^2/n^2», «М = М_0 + 3K+2V». А сверху, закрывая единственную лампочку, приколол листок бумаги с бессмысленными для постороннего взгляда виршами:

t, [tau], t, [tau], t, [tau], t

c/R[sqrt]3

Картезианские координаты x,y,z

— с^21^2=me

В голове у Росси, гипнотически повторяясь, сидело: t тау, t тау, t тау t…

Пока он стоял там, линии на бумаге стали ритмически расплываться и разбухать. Росси чувствовал тяжелое и мерное дыхание. Это дышала вселенная, вся — от малейшего атома до самой дальней звезды.

«С», деленное на «R», умноженное на квадратный корень из трех…

У него было странное бредовое ощущение, будто он стоял снаружи — будто он мог потянуться внутрь и каким-то образом толкнуть себя или повернуть — впрочем, нет, не так… Но что-то происходило; Росси ощущал это — с ужасом и восторгом.

Минус «с» в квадрате, умноженное на «t» в квадрате, равняется…

Невыносимое напряжение охватило Росси. А в дальнем углу комнаты, у лампочки, захрустела и вспыхнула бумага. Последнее, что увидел Росси, до первого «щелк», стал дневной свет, меж тем как комната начала заполняться влажным пеплом и головешками — кто-то двигался в ней, слишком быстрый по отношению к «щелк». Щелк. Щелк. Щелк, щелк, брякэто-брякэто…

И вот, пожалуйста! Самое невероятное заключалось в том, что правдоподобное действительно оказалось правдой: экстатическим волевым усилием Росси перевел себя на другую временную скорость, другое отношение t к [tau] — изменяемое отношение, подобное громадному хороводу, который кружился, останавливался и снова кружился.

Росси попал туда — как же он теперь собирался выбраться?

И — самый жуткий вопрос — где происходил этот хоровод? Кружился ли на пути к угасанию и холодной смерти — на пути туда, где кончалась вселенная — или все шло по кругу, чтобы дать Росси еще один шанс?

Неясное пятно внезапно взорвалось белым светом. Остолбеневший, но невредимый внутри своей передвижной аномалии, Росси наблюдал, как охлаждается пылающая земля, видел, как покрываются зеленью возникающие материки, видел калейдоскопическую смену ураганного ливня и буйства вулканов, неистовое оледенение, цунами, землетрясение, огонь!

Затем он оказался в лесу и наблюдал, как смыкаются ветви за невиданным исполинским зверем.

Он оказался на поляне и увидел, как мужчина в набедренной повязке убил топором другого меднокожего мужчину.

Он оказался в комнате с бревенчатыми стенами и увидел, как мужчина в широком ошейнике вскочил, опрокинув стол с глиняной посудой; глаза у мужчины полезли на лоб.

Он оказался в церкви, и старик за кафедрой швырнул в него книгой.

Снова церковь, под вечер — две одинокие женщины заметили его и завизжали.

Он оказался в узкой голой комнате. Воняло дегтем. Снаружи бешено залаяла собака. Дверь отворилась, и в комнату сунулась озверелая физиономия с бакенбардами; за ней влетела рука, швырнула пылающую палку, и пламя охватило все вокруг…

Он оказался на просторной зеленой лужайке, рядом с маленьким мальчиком, гонявшимся за белой уткой.

— Доброе утро, сэр! Помогите поймать эту противную…

Он оказался в небольшом павильончике. Сидевший за столом седобородый мужчина повернулся к нему, выхватывая серебряный крест, и яростно зашептал сидевшему рядом молодому человеку: «Я же тебе говорил!» Весь дрожа, он указал на крест и обратился к Росси:

— Ну, скорее! Будет ли Нью-Йорк и дальше расти?

Росси проявил беспечность.

— Разумеется. Он станет самым большим городом…

Павильончик исчез; Росси очутился в маленьком благоухающем гнездышке; за ограждением простиралась длинная комната. Дремавший у огня рыжеволосый юнец выпрямился, вздрогнул. Затем нервно сглотнул и спросил:

— Кто… кто победит на выборах?

— На каких выборах? — не понял Росси. — Я не…

— Кто победит? — Побледневший юнец подошел к нему вплотную. — Гувер или Рузвельт? Кто?

— Ах, на этих выборах. Рузвельт..

— Уф, будет ли в нашей стране…

Та же комната. Звенел звонок; белый свет резал Росси глаза. Звонок умолк. Усиленный динамиком голос задал вопрос:

— Когда капитулирует Германия?

— Гм, в 1945-м, — щурясь, ответил Росси. — В мае 1945-го. Послушайте, как там вас…

— Когда капитулирует Япония?

— В том же году. В сентябре. Послушайте, как вас там…

В ослепительном свете возник взъерошенный мужчина, который, моргая, застегивал халат на своем разбухшем брюхе. Он разглядывал Росси, а механический голос тем временем говорил у него за спиной.

— Пожалуйста, назовите крупнейшую новую промышленную отрасль за последние десять лет.

— Гм, полагаю, телевидение. Послушайте, вы, там — вы не могли бы…

Та же комната, звонит тот же звонок. Все идет не так, с раздражением понял Росси. Тысяча девятьсот тридцать второй, 1944(?) — следующий во всяком случае должен оказаться ближе. Скорее всего, там окажется доходный квартал с меблированными комнатами — в том числе и с его комнатой, а вот…

— …выборах, Стивенсон или Эйзенхауэр?

— Стивенсон. В смысле, Эйзенхауэр. Ну, вот что — может, наконец, хоть кто-нибудь…

— Когда прекратятся военные действия в Корее?

— В прошлом году. В следующем году. Вы мне голову заморочили. Выключите эту треклятую…

— Где и когда в следующий раз будут использованы атомные бомбы с целью…

— Послушайте! — завопил Росси. — Я сейчас с ума сойду! Если хотите, чтобы я отвечал на вопросы, дайте и мне кое о чем спросить! Помогите мне немного! Дайте мне…

— Какое место в Соединенных Штатах будет наиболее безопасным, когда…

— Эйнштейн! — завопил Росси.

Но седой человечек с собачьими глазами ничем не смог ему помочь; не смог и другой, лысый и усатый, оказавшийся там в следующий раз. Стены теперь опоясывал замысловатый узор из серебристого металла. Голос начал задавать вопросы, ответить на которые Росси не мог.

Когда это произошло во второй раз, послышался «пуфф», и сильная вонь тухлятины ударила в нос. Росси поперхнулся.

— Прекратите!

— Отвечай! — проорал голос. — Что означают те сигналы из космоса?

— Я не знаю! — Пуфф. Яростно: — Но здесь уже нет никакого Нью-Йорка! Он пропал — ничего не осталось, кроме…

Пуфф!

Затем он стоял, окруженный широким озером вулканического стекла — как и в самом начале.

Затем снова джунгли, и Росси автоматически произнес:

— Моя фамилия Росси. В каком году… — Но на самом деле это были уже не джунгли. Сплошные вырубки, а вместо веранд со стеклянным верхом меж деревьями виднелись ровные ряды бетонных домов, похожих на громадные надолбы.

Затем появилась саванна, и там тоже все изменилось: вырисовывались заостренные безобразные черты города, уходившего в небо на добрых полмили. А где же кочевники, где всадники?

И дальше…

Пляж: но он уже был грязно-серый, а не алый. На фоне блеска, вглядываясь в море, ссутулилась одинокая темная фигура; люди с золотистой кожей пропали.

Росси совсем растерялся. Что же приключилось с Нью-Йорком — а вероятно, и со всем остальным миром? Вероятно, в судьбе старого мира не последнюю роль сыграли ответы самого Росси. Похоже, каким-то образом спаслась часть старой — подлой и суетливой — цивилизации, и ей удалось продлить свое существование достаточно надолго — чтобы погубить все новое и свежее, что должно было прийти ей на смену.

На холодном пляже его уже не ждали люди, с вихлявшимися, как палки, конечностями.

Росси затаил дыхание. Он снова оказался в необъятном здании, та же наклонная плита излучала свет, те же плавающие яйца таращили глаза. Они не изменились — и никакие его действия не могли их изменить. Росси понял, это здание не было творением человеческих рук.

Но затем появилась белая пустыня, а после нее туман. Картинки, которые Росси выхватывал из ночи, стали сливаться, мельтешить, быстрее и быстрее…

Вот и все. Не осталось ничего, кроме головокружительного верчения к концу-и-началу — а затем колесо замедлилось — и он снова пришел в себя.

Росси начал закипать. Это почище мытья тарелок — его постоянного кошмара, самой паскудной работы на свете. Он болтался, будто драная тряпка на лице у времени, пока появлявшиеся и исчезавшие люди донимали его вопросами — вещь, инструмент, захватанный-залапанный справочник.

Росси поднажал — в голове медленно нарастало напряжение — но ничего не случилось. Он чувствовал себя малышом, забытым на карусели, букашкой, попавшейся в ловушку между рам, мотыльком, что кружит у лампы…

Наконец до Росси дошло, в чем заключалась его беда. Требовалось сильное желание — то предельное духовное сосредоточение, что являлось единственной движущей силой; а все остальное — голодание, покой, рифмы — служило лишь каналом и направляющей.

Ему придется сойти только в одном-единственном месте на всей бесконечной кривой времени — там, где он действительно хотел бы остаться. А местом этим, понял Росси без тени удивления, был алый пляж.

Которого больше не существует — нигде во всей вселенной.

Пока Росси висел, держась за эту мысль как за ниточку, мелькание задержалось на доисторических джунглях — на поляне с меднокожим мертвецом — на пустой бревенчатой комнате — на церкви, тоже пустой.

И на пылающей комнате — огонь пожирал ее так неистово, что волоски на руках у Росси задымились и стали скручиваться.

И на прохладной лужайке, где маленький мальчик стоял, разинув рот.

И на павильончике — седобородый и молодой склонились друг к другу, будто пораженные молнией деревья, губы их посинели.

Вот в чем была беда: на первом круге они поверили ему, и, действуя в соответствии с его словами, изменили мир.

Теперь оставалось одно — разрушить эту веру, дурачить их, молоть чепуху, подобно призраку, вызванному на спиритическом сеансе!

— Значит, ты советуешь мне вложить все в землю, — спросил седобородый, сжимая распятие, — и ждать повышения?

— Конечно! — тут же подтвердил коварный Росси. — Нью-Йорк станет самым большим городом… во всем штате Мэн.

Павильончик исчез. Росси с удовлетворением отметил, что пришедшая на смену комната была запущенной, просторной, с высокими потолками, и явно предваряла появление в 1955-м году его собственной облюбованной тараканами комнатенки. Длинная, обшитая панелями комната с дремлющим у очага юнцом исчезла, испарилась как «бывшее-в-возможности».

Когда беременная женщина с трудом потянулась из кресла-качалки, чтобы получше его разглядеть, Росси уже знал, что ему делать.

Он приложил палец к губам.

— Потерянный подсвечник лежит в погребе под лестницей! — прошипел он и исчез.

Комната несколько постарела и стала еще более запущенной. Добавилась новая перегородка, которая довела ее размеры до знакомых Росси; появилась кровать и старый оловянный тазик в углу. На кровати, раскинувшись, лежала пухлая молодая женщина, раскрыв рот и оглушительно всхрапывая; Росси почувствовал неловкость, смешанную с отвращением, отвернулся и стал ждать.

Та же комната — почти совсем как у него; толстомясый небритый мужчина курил, сидя в кресле и опустив ноги в тазик с водой. Трубка выпала из его разинутого рта.

— Я — фамильное привидение, — заявил Росси. — Остерегайтесь, ибо маленький человек с длинным ножом преследует вас по пятам. — Он сощурился и показал клыки; поспешно вскочивший мужчина наступил на край тазика и полкомнаты пропахал носом вперед, пока не обрел равновесия и вихрем не метнулся к двери, вопя во весь голос. Он пулей вылетел из комнаты, оставив за собой жирные влажные следы и гробовую тишину.

Ну вот; наконец-то… Была ночь, и вокруг Росси все приливало и приливало застойное тепло города. Он стоял в центре комнаты меж меловых отметок, сделанных им сотню миллиардов лет назад. Лампочка без абажура все еще горела; вокруг нее первые язычки пламени лизали краешек стола, готовя на пластиковой столешнице комковатые шипящие пузыри.

Росси — судовой грузчик; Росси — лифтер; Росси — мойщик тарелок.

Он все это пропустил. Комната калейдоскопически меняла цвет от коричневого до зеленого; молодой человек, склонившийся над тазиком, наливал в стакан какую-то янтарную жидкость, булькая и позвякивая стеклом.

— Ку-ку! — хлопнув в ладоши, гаркнул Росси.

Молодой человек судорожно вскочил, а в воздухе на мгновение повисла длинная дуга коричневых капелек. Дверь с грохотом захлопнулась, и Росси остался в одиночестве, наблюдая, как стакан катится по полу, считая мгновения, пока…

Стены снова стали коричневыми; висевший на противоположной стене календарь отмечал 1965-й год — еще точнее, май 1965-го. Похожий на паука старик, сидевший на краешке кровати, нацеплял дужки очков на заросшие гребни ушей.

— Ты реален, — торжественно произнес он.

— Ничего подобного, — возмущенно возразил Росси. Потом добавил: — Редиски. Лимоны. Виноградины. Мура-а-а!

— Тебе от меня не отделаться, — сказал старик. Вид у него был крайне неважный — землистого цвета лицо с запавшими, как у птицы, висками, рот вроде пианино с выпавшими клавишами — зато похожие на устриц глаза так и посверкивали. — Я как только тебя увидел, сразу понял — ты Росси — тот, что исчез. Если ты такое можешь, — зубы его щелкнули, — то наверняка знаешь… и должен мне сказать. Эти корабли, которые приземлились на Луне — что они там строят? Что им нужно?

— Не знаю. Ничего.

— Пожалуйста, — вкрадчиво попросил старик. — Не будь так жесток. Я пытался предостеречь людей, но они забыли, кто я такой. Если ты знаешь, можешь мне сказать…

Росси подумал о всплеске пламени, о катастрофе, в которой громадный город сгорит точно крыло мотылька, пролетевшего над свечкой. Но в конце концов, вспомнив о подлинной реальности, Росси заявил:

— Фикция. Ты сам меня выдумал. Я тебе снюсь.

А затем, когда напряжение сконцентрировалось, вновь возникло озеро вулканического стекла.

И джунгли — все именно так, как и должно быть — и смуглые люди, возглашавшие:

— Здравствуйте, мистер Росси, еще раз здравствуйте, здравствуйте…

И саванна — и подгоняемые ветром черноволосые — и сверкание зубов:

— Здрассе, миссер Росси!

И пляж.

Алый пляж, полный золотистых смеющихся людей.

— Миста Росси, миста Росси! — Преддверие рая под ясным небом — а дальше, за бурунами, чистые, берущие за душу отблески солнца в море; и напряжение от страстной жажды освобождения (стоп), и не нужны уже никакие символы (стоп), квинтэссенция «хочу» за все время жизни… желание, бьющее струей — ведомое по каналу — вышло.

И вот он стоит там, где страстно желал оказаться, с тем же умиленным выражением на лице, навечно пойманный в начале слова «привет» — Росси, первый человек, путешествовавший во Времени, первый человек, пришедший к Остановке.

Не стоит смеяться над ним — не стоит его и оплакивать. Росси родился чужаком; подобных ему тысячи — тысячи неучтенных песчинок на шестеренках истории, растяп, лишних людей, пригодных для какого-то другого мира, открыть который им так и не удалось. Им не нашлось места в утопиях с кондиционерами; они были бы плохими рабами и еще худшими хозяевами в Афинах. А что касается тропических островов — Маркизских в 1800-м году или Манхэттена в 3256-м — то разве смог бы Росси проплыть милю, нырнуть на шесть саженей, забраться на сорокафутовую пальму? Если бы он вышел живым на тот алый берег, разве стали бы его терпеть молодые люди в каноэ или девушки в беседках? Но вот он стоит теперь, твердокаменно-бессмертный, символ того удивительного, что с ним приключилось. Наивные золотистые люди навещают его каждый день — если только не забывают. Они украшают его твердокаменную плоть гирляндами и кладут к его ногам небольшие приношения; когда же он насылает дождь, его колотят.

 

А прошлым не живи

1

У Бернара Франсуа Пия Фу-Цзе Варгаса было ясное и устойчивое ощущение, что таких дней в природе просто не должно существовать. Для начала четверо кузенов его жены с Каллисто навалились на него в те злополучные десять часов утра (они были толсты до безобразия и требовали спецпайка); к тому же вчера вечером за обедом у верховного комиссара Варгас был посажен ниже второго помощника министра финансов — явное пренебрежение; и в довершение всех зол на пути в канцелярию энергетический луч дважды срывался — один раз над Санциско и еще раз над Калифорнийской площадкой переработки отходов; не говоря уже о том, что у Варгаса жутко раскалывалась голова.

Варгас был моложавым мужчиной с крупными, багровыми чертами лица, в данный момент угрюмо нахмуренного. Он сгорбился над своим рабочим столом и уныло запихивал листки металлической пленки в автоматический письмооткрыватель.

Внезапно свет с потолка потускнел и что-то в темпе пулеметной очереди трижды треснуло Варгаса по крестцу, отчего весь его позвоночник отозвался гудением. Варгас упал головой в цветочный горшок. Свет вспыхнул снова, и Варгас получил четвертый удар, куда солидней трех предыдущих, переместивший его голову со стола на толстый термоковер.

Варгас медленно поднялся, теряя дар речи от ярости. Как раз в этот момент в комнату решил ворваться его помощник, Кнут Эверетт Року Ласаль Чунг. Запнувшись за священный приступок у двери, он отчаянно зашатался и, потеряв равновесие, налетел на варгасовский тотемный столб, спасая себя тем, что намертво ухватился за белое шелковое знамя с именами и почестями двухсот пятидесяти девяти наиболее выдающихся предков Варгаса.

Эффектно повиснув на знамени, Чунг проблеял:

— Ше-еф! Трубопроводы вышли из строя!

Лицо Варгаса, только что пылавшее, пошло пятнами.

— Что, все трубопроводы? — прошептал он.

— Все, — подтвердил Чунг. — Только что произошла авария. Землетрясение. Трубы растрескались как… как соломинки.

Варгас с трудом встал на ноги и схватил своего помощника за складку мантии цвета подсолнуха.

— Стоп-кран включили? — вопросил он.

— Да, но с опозданием.

— Сколько прошло времени до устранения утечки?

— Примерно две секунды, шеф. Может, немножко побольше. Я не стал задерживаться, чтобы снять показания счетчика…

— Не сметь перебивать! — сдавленно выкрикнул Варгас. Он покрепче схватил Чунга и, зверски выпучив глаза, спросил: — А что шло по трубам?

— Фланги, — еле слышно выговорил помощник. — Шалтайболтаи. Свертывающийся пол. Паста арго. Роззеры. И… и…

Варгас шумно пыхтел, пока наконец на мгновение не затаил дыхание.

— Ну?! — пользуясь паузой, рявкнул Варгас.

— И мангелы, — с ужасом сказал Чунг. — Три трубки мангелов.

Варгас повалился на пол и, спрятав лицо в ладони, в благоговейном ужасе воззрился на Чунга.

— О нет, великий Бладжетт, нет!

— Да.

— Мангелы!

В соседних кабинетах нарастал бедлам: топот бегущих ног, возгласы, растерянные вопли.

— Мы будем отлучены, — простонал Варгас. — Наши тотемы перевернут вверх ногами.

В дверях появился цветущий мужчина с багровой физиономией. Выражение его лица приятностью не отличалось. Варгас с трудом встал на ноги; они с Чунгом застыли, напряженно внимая.

— Две целых и пять седьмых секунды, — заметил краснолицый. — Не слишком хорошая реакция для тренированных наблюдателей, не так ли? Может быть, слишком много рейнского пива на ночь? Или кассеты… стишки? А?.. Или там слегка вздремнули? Или они… — Тут он остановился, вздрогнув, и взглянул на металлический бублик, прикрепленный к его правому запястью над кружевным рукавом. Тоненький голосок зазвенел откуда-то издалека; из всей речи Варгас сумел разобрать только «осел» и «кретин».

— Есть, сэр, — откликнулся краснолицый, которого, кстати говоря, звали не иначе как Уоллес Гиацинт Мануэль Чианг Льюэллин. — Включи трехмерку! — рявкнул он Варгасу.

Варгас послушно проковылял к столу. Пятифутовый диск, стоявший на низкой подставке справа, слабо засветился, заискрил, а затем выплюнул вертикальную цветовую полосу. Вскоре изображение стабилизировалось и оказалось более чем убедительной трехмерной копией тучного мужчины с носом картошкой и длинными седыми волосами.

— Увеличьте ваше изображение! — потребовал он.

Трясущимися пальцами Варгас подрегулировал ручки управления. Тучный мужчина нахмурился и заговорил:

— Так получилось, что я, депутат Джон Ши Брайтфизер Уилсон Вудкок, оказался председателем комиссии по расследованию обстоятельств катастрофы в Сан-Хоакине, образованной на чрезвычайной сессии пять минут тому назад. Итак, передо мной находятся разгильдяи, допустившие на рабочем месте утечку материала? Собрать всех остальных. Мы доберемся до самой подноготной.

Глава исполнительной власти, его честь Ибрагим Л. Бтанду Эрикссон Дикки хмурился, как и подобает ответственному лицу.

— Теперь объясните мне все толком, — сказал он. — Товары помещаются в один конец трубки, а там они преобразуются в нечто вроде темпорального потока?

— Приблизительно так, ваша честь, — ответил депутат Роуленд Мокаи Дейонг Барух Щемков, председатель расширенной комиссии, заменившей чрезвычайную комиссию депутата Вудкока (Вудкоку вскоре был объявлен вотум недоверия), и сверился с какими-то записями у себя в руке. Он тщательно подготовился к этой беседе.

— При пересылке, ваша честь, товары находятся в особом состоянии материи, в котором они частично выпадают из нашей системы пространственно-временных отношений и переправляются дальше с помощью универсального сдвига, не подпадая, таким образом, под действие законов инерции и сохранения энергии. Вот почему трубочный транспорт чрезвычайно дешев и эффективен.

Более того, размер и форма подлежащих пересылке товаров значения не имеют, поскольку их пространственные координаты не зафиксированы относительно обычного пространства.

В то же время пересылаемый материал не может просочиться через твердое вещество любой плотности. Иными словами, можно направить партию товара куда угодно через трубку — даже очень тонкую — а мы используем трубки на три восьмых дюйма в диаметре. На другом конце трубки материал выходит наружу в своем первоначальном виде, готовый к обработке, хранению, потреблению и так далее.

— Понятно, — отозвался Председатель. — Очень хорошо, депутат, но хотелось бы получить ответ вот на какой вопрос. Почему же аварийная ситуация застала нас с задранными мантиями?

Щемков откашлялся.

— Судя по всему, — признал он, — теоретически угроза подобной аварии все же присутствовала. Несколько резюме статей и научных докладов, где упоминается о такой возможности, будут представлены мной в вашу канцелярию.

Председатель сосредоточил взгляд на кончике своего длинного носа, демонстрируя этим, что он испытывает чувство неловкости от неполноценности депутата. Медленно и раздельно он спросил:

— Стало быть, возможность аварии не принималась во внимание при разработке проекта трубопровода? А?

Депутат Щемков был членом подкомиссии Трубостроя и поэтому испуг на его лице был совершенно искренним.

— Ваша честь, не было ни малейшей возможности установить какие-либо предохранительные устройства, — стуча зубами, отвечал Щемков. — К тому же авария произошла в тот момент, когда наш участок планеты вращался в сторону, прямо противоположную направлению универсального сдвига — событие, которое, как уверили меня астрономы, случается чрезвычайно редко — а кроме того, темпоральное смещение было в этот момент исключительно велико. В таких условиях высвободившийся на конце трубки материал не реформировался, как обычно, а отправился назад по темпоральной линии…

— Как далеко? Только точные данные, а не догадки.

— Ваша честь, над этим еще работают математики, и все, что можно сказать на данный момент — примерно между серединой двадцатого столетия и концом двадцать первого.

— А что включали в себя эти материалы? — угрюмо спросил Председатель.

— Фланги, — отвечал депутат Щемков, — шалтай-болтаи, свертывающийся пол, пасту арго…

— И мангелы, — прозорливо добавил Председатель. — Верно?

— Так точно, ваша честь.

— И возможно, все эти вещи внезапно появятся в родном времени самого Бладжетта, — Председатель приложил руку ко лбу, и Щемков механически повторил его жест, — и только один Бладжетт знает сколько неврозов, сколько психозов, сколько разорванных контрактов, сколько разрушенных семей…

— Но ваша честь…

— Вот что, депутат, ответственные за катастрофу лица пожалеют о том, что вообще родились для государственной службы. Мы еще доберемся до самой подноготной, и тогда…

— Ничто не остается без последствий, — резонно заметил плотный мужчина в серой, усыпанной алмазным порошком мантии. Он сложил руки на крышке стола. — Волна головомоек прокатилась до самого верха и теперь снова спускается вниз. Во всех пятнадцати эшелонах каждому прищемили хвост, ответственность была распределена поровну, и теперь все зависит только от тебя. Вот такие дела.

На обычно неунывающем курносом лице Рональда Мао Жан-Жака фон Гольбейна Мазурина застыло несколько ошеломленное выражение. До сих пор он считал свое лицо удачей — благодаря отдаленному сходству с лицом самого великого Бладжетта, Отца Мира, каким оно выглядело на ранних фотографиях и рисунках. Мазурин научился подчеркивать сходство с Вождем, напуская на себя одухотворенность, как только уяснил, что его физиономия приносит ему более прибыльную и менее пыльную работу в Бюро.

— Минутку, — сказал он. — А почему они уверены, что смогут доставить меня на нужную временную линию с помощью этой штуковины? И нет ли здесь расхождения в терминах? Ведь если я окажусь там, это будет уже новая линия, разве нет? Я хочу сказать…

— Знаю, что ты хочешь сказать, — прервал его розовощекий здоровяк. — Каждое перемещение сдвигает наблюдателя на новую временную линию. Помни только, что от тебя не требуется ничего делать, когда ты туда попадешь; твоя задача — наблюдать. Тем более у тебя не будет никакой возможности повлиять на происходящее. С математической точки зрения, тебя там вообще не будет. Зато увидишь ты все, поскольку кванты света имеют связное протяжение по обе стороны линии раздела.

Мазурин почувствовал себя довольно неуютно.

— А как я вернусь?

— Об этом не беспокойся, — сказал здоровяк. — Ты постоянно будешь находиться в луче темпоральной энергии, в состоянии «частичной тамости». Через несколько дней туда будет направлен импульс, чтобы вернуть тебя.

— Что-то вроде глубоководного погружения на леске, — пробормотал Мазурин. — А что, если отключится энергия, или контакт какой-нибудь отомкнется?

— Тогда, полагаю, ты застрянешь там. Кстати, в таком случае тебе даже повезет. Это был чрезвычайно интересный период истории, даже цивилизованный. Ты станешь очевидцем множества исторических событий.

Мазурин задумчиво хмыкнул. Он быстро прикинул свои шансы на получение другой работы в случае, если его уволят и внесут в черный список Разведывательного Бюро КВБ. Полный ноль.

— Ладно, я к вашим услугам.

Обойдя стол, здоровяк подошел к Мазурину и похлопал его по плечу рукой, напоминавшей связку сосисок с нанизанными на них драгоценностями.

— Молодчина, — бурно поздравил он Мазурина. — Я знал, что ты согласишься. Значит, в Бюро знают толк в кадрах. Готовься. Пиши завещание. Завтра в двенадцать встречаемся в Физическом Бюро.

Мазурин явился в облицованную белым кафелем лабораторию с десятиминутным опозданием, на правом ухе у него все еще стыдливо таял след губной помады, а вокруг себя он распространял заманчивый аромат хорошего рисового вина. Справедливости ради следует заметить, что Мазурин лишь вполуха внимал инструкциям перед отправкой, и сам не заметил, как без лишних церемоний оказался засунут в машину темпоральной проекции.

У него сохранилось вполне определенное впечатление о самой машине. Хронотрон был с виду довольно невзрачен: пустотелый куб, испускавший резкий аромат озона и беспокойное гудение. Мазурин вспомнил, что по прибытии к месту назначения, он не сможет не только перемещать предметов, но даже войти в контакт с тамошними обитателями.

Дыхательный аппарат напоминал Мазурину о том, что он автономен и чужд времени, в которое его десантировали. Он воскресил в памяти унизительную процедуру тестирования по чтению с губ и английскому двадцатого столетия, — и еще пуще покраснел, вспомнив, как бесцеремонно его впихнули в машину времени.

Впрочем, обычное дело для лысенкорожденных. Кто с ними, в самом деле, станет церемониться. Но теперь он находился в ином мире.

Теперь Мазурин, казалось, не сидел ни на чем конкретном — просто висел в ясно-голубом небе с белыми облачками — в то время как явно ирреальный пейзаж (ровный, с древними кубическими домиками и множеством пальм) потихоньку приближался к нему. Наконец картинка выросла до натурального масштаба, и Мазурин мягко плюхнулся на тротуар, напоминавший на ощупь губчатую резину.

Затем он встал и, воспарив футов на двадцать над землей, огляделся. Голова его постепенно прояснилась, и то, что несколько мгновений назад казалось пустым вздором, теперь обрело вид невероятной реальности. Окружавшие его строения, массивные и угловатые, имели невероятное количество предельно уродливых украшений в виде стеклянных кирпичей, хромовых статуй, сплошных стен необъятных окон. Люди проходили мимо этих жутких хижин или проезжали в древних четырехколесных аппаратах, — одетые в цилиндрические наряды, также излишне угловатые в формах.

Мазурин вспомнил: эпоха «функционального» дизайна. Никакой криволинейности.

Довольно унылая эпоха в культурном отношении — и все же Мазурин испытывал священный трепет. Ведь в этот самый момент был жив сам Бладжетт!

Улица перед Мазуриным расширялась, образуя нечто вроде площади для сельского схода. В центре высилась деревянная трибуна. Ее занял мужчина в черном, судя по всему, выступавший с речью. Мазурин стал наблюдать за губами говорившего и разобрал несколько фраз: «…принципы преданности и послушания, которым все мы приверженны… один мир, один народ, один вождь, один идеал…»

Мазурин заинтересованно подлетел поближе.

— И вот теперь, в этот ранний, но благословенный день мы должны всем сердцем посвятить себя тем вечным принципам, за которые отдали свои жизни наши отважные сограждане. Ибо этим мы подтвердим, что наши сограждане не погибли десять лет назад, а триумфально живут в вечном дыхании нашей истины. И, стало быть, жизнь не прекратилась для них в тот страшный день, на заре нового тысячелетия. Жизнь никогда не прекратится — для них и для нас самих!

Стоявший справа от трибуны мужчина в пятнистой зеленой униформе, поднес к губам какой-то латунный инструмент. Мазурин проворно подпрыгнул, когда граждане, над которыми он стоял, сняли головные уборы и склонили головы. Музыкант покончил наконец с мелодией, и шеренга мужчин в одинаковой одежде приставила к плечам приклады древних скорострельных ружей, целясь вверх и вперед.

Оказавшийся на линии огня Мазурин машинально попытался броситься вниз, но так как он еще не успел привыкнуть к своим новым условиям, его рывок оказался смазан и замедлен.

Ружья выпалили разом. Примерно у половины из них на концах появились выплески огня; у остальных появилось нечто совершенно иное. На конце ружейных стволов вспухли темно-синие пузыри. Пузыри эти стремительно раздувались и вылетали из стволов, пока они не приобретали формы овальных тел размером с древний огурец, снабженных короткими щупальцами. Вскоре овальные пузыри выпали из поля зрения Мазурина, но об их активности он мог судить по тому, как быстро рассеивалась толпа.

Мазурин подпрыгнул и стал сверху наблюдать, как пустеет площадь. Мужчины в форме нарушили строй и кинулись врассыпную, некоторые — побросав ружья. Толпа разбегалась настолько стремительно, насколько находившимся в середине удавалось растолкать остальных. На очистившемся пятачке темно-синие и фиолетовые пузыри прыгали точно лягушки, разевая беззубые пасти, из которых в редкие периоды затишья, казалось Мазурину, доносилось знакомое «Урк!».

У трибуны остался лишь оратор. Он неправильно рассчитал прыжок через ограждение и запутался в большом красно-черном полотнище, обмотанном вокруг трибуны. На глазах у Мазурина один из синих овоидов оседлал спину оратора, устроился там поудобнее и принялся со вкусом пережевывать его куртку.

Опустившись вниз, Мазурин достал из кармана блокнот и записал: «Шалтайболтаи: скорее всего, ананасовые; весьма недозрелые и активные; появились без демпферного контроля и разогнали большое религиозное собрание, напугав приблиз. 500 человек».

2

Мазурин в одиночестве сидел на омытой солнцем пустой площади и медленно проникался только что увиденным кошмаром. Вытащив блокнот, он попытался подсчитать вероятное число потомков тех пятисот людей, которые только что познакомились с шалтайболтаями. Добравшись до пятого поколения и получив совершенно обескураживающую цифру, он сдался и бросил это занятие.

Его трясло. По натуре Мазурин не был слишком набожным человеком, но в детстве он прошел обычную подготовку, и одна мысль о возможности неуважения к предкам заставила его испытать отвращение, будто он коснулся чего-то нечистого.

А ведь предстояло отчитаться и за многое другое: за роззеры, свертывающийся пол, пасту арго и…

Нет. Об этом лучше не думать.

Он хмуро наблюдал, как на площадь ворвалась колонна архаичных наземных аппаратов. Из аппаратов выбрались мужчины в зеленом и стали разбегаться во все стороны. Вскоре одна группа возвратилась к машинам, утаскивая с собой шалтайболтай, который отчаянно пытался вырваться. Некоторое время спустя им удалось сцапать еще один.

«Хорошо бы они переловили их всех», — подумал Мазурин; впрочем, подобный исход вызывал у него сомнения. Живой шалтайболтай был самым энергичным и неуловимым из всех когда-либо изобретенных искусственных продуктов питания. Шалтайболтай составлял одно из любимейших мазуринских блюд — но теперь, сглатывая слюну, Мазурин подозревал, что, возможно, ему больше никогда не удастся вкусить шалтайболтая.

Между тем на площади, похоже, что-то происходило. Мазурин добросовестно последовал туда для наблюдения. У дверей в одно из прямоугольных зданий собралась большая толпа людей в зеленом. Для лучшего обзора Мазурин прыгнул им на головы и, подобравшись к середине толпы, обнаружил, что жертвами на сей раз оказались не шалтайболтаи, а люди. Точнее — молодой человек и девушка. Пошатываясь, они шли вперед с опущенными головами, а множество рук подталкивали и тянули их. На глазах у Мазурина кто-то ударил девушку по лицу.

Сначала Мазурина пробил озноб ужаса; затем им овладело замешательство. Вот она — «интересная эпоха»! А ведь все эти люди могли оказаться предками!

И почему эти должностные лица, возможные предки, так дурно обращались с двумя молодыми предками вместо того, чтобы гоняться за шалтайболтаями, для чего их, судя по всему, и послали? Неужели в них углядели виновников катастрофы?

Нелепо — но другого объяснения он не находил. Когда машина с арестованной парочкой укатила с площади, Мазурин направился следом, паря над крышами зданий.

Несмотря на то, что машина двигалась намного быстрее его, Мазурину удалось не упустить ее из виду — и он увидел, как арестованных втащили по ступенькам в большое черное здание.

Пробравшись внутрь здания, он тут же заблудился в лабиринте коридоров, по которым взад-вперед сновали озабоченные люди. Здание возвышалось на три этажа над землей, а вглубь уходило на десять. Пришлось осмотреть сотни кабинетов и только через час Мазурину удалось обнаружить арестованных в ярко освещенной камере, выходящей в белый коридор на нижнем этаже.

«Если бы не эти синяки и ссадины, — подумал Мазурин, — они смотрелись бы прелестной парочкой». Парень был высок и строен, со смуглым, задумчивым лицом; у девушки были плавные линии фигуры и очаровательная головка с почти серебристыми волосами.

Они сидели бок о бок на жесткой и узкой скамье, освещенные ярким светом, склонив головы друг к другу, и держась за руки.

Надев светозащитные очки, Мазурин следил за их губами. Девушка говорила:

— Наверное, мы и правда виновны…

— Иначе бы нас не арестовали, — после небольшой паузы закончил молодой человек.

— Да, — согласилась девушка. — Они всегда правы. Всегда. Но все же трудно понять…

— Тише, дорогая. Не наше дело задавать им вопросы. Возможно, мы совершили какое-то преступление, сами того не сознавая. Или…

— Что?

— Может, нас просто проверяют?

Девушка на мгновение распахнула глаза.

— Ой, Роб, неужели дело зашло так далеко?

— Возможно. Во всяком случае, не мы виноваты в срыве патриотического митинга.

— Не нам судить, Роб.

— Не нам, — согласился парень.

Наблюдая за их разговором, Мазурин стал понимать, что двое молодых людей занимаются чем-то странным. Перестав следить за их губами, он опустил взор вниз, на их руки.

Их пальцы так и порхали в складках цветастой юбки девушки. Вне сомнения, они делали какие-то сигналы друг другу.

«Весьма интересно», — подумал Мазурин. Пленники поддерживали общение при помощи древнего пальцевого кода, который Мазурину довелось изучать еще зеленым курсантом в Комитете Внутренней Безопасности. Он был уверен, что сможет разобрать их код — только бы подобраться поближе…

Из коридора донеслись мерные шаги. Появился смотритель в белом халате, сопровождаемый двумя слугами в зеленых одеяниях. Каждый из них держал в руках опущенное метательное орудие. Смотритель нес что-то на эмалированном подносе, вероятно пищу, а в другой руке у него было нечто напоминавшее ключ от старомодного механического замка.

Они явно собирались открыть камеру! Скорее всего, чтобы покормить молодых людей. Вот бы Мазурину прокрасться внутрь, пока они будут этим заниматься. Осторожность тянула его назад, а любопытство влекло вперед. «Нет никакой опасности», — сказал он себе. Если камера могла открыться один раз, то откроется и в другой. Наконец он решился.

Двое охранников отступили назад, с оружием наготове — а смотритель внес поднос в камеру. Когда он выходил обратно, Мазурин юрким роззером протиснулся внутрь. Вслед за этим почти одновременно произошли три события.

Дверь с лязгом защелкнулась.

Под действием неожиданного обретения своего веса Мазурин шлепнулся на пол.

Двое пленников, смотритель и охранники повернулись и уставились на него округлившимися глазами.

Пока Мазурин тупо сидел на полу камеры, еще не собравшись с мыслями, тройка надзирателей буквально взорвалась энергией. Смотритель, издавая хриплые крики, опрометью бросился по коридору, а двое охранников плашмя растянулись на полу, наставив свое диковинное оружие на Мазурина. Сокамерники отодвинулись от Мазурина как можно дальше и хранили напряженное молчание.

— Камрад. Товаришч. Амиго, — вяло пробормотал Мазурин. Затем до него наконец дошло, что все эти люди говорят по-английски и стрелять как будто не собираются. Во всяком случае, пока он сидит смирно. Но что, именем Бладжетта, произошло?

Мазурин взглянул на дверь. Она представляла собой решетку из прочных хромированных полос с интервалом около трех сантиметров между полосами. В голове у него закрутилась какая-то бессмысленная фраза «дожри шоткой» — совершеннейшая тарабарщина. Дожри шоткой. Какой еще «шоткой»? Дожри шоткой. Дожри шоткой. Дожришоткой…

Даже решеткой.

Мазурин зажмурился и простонал. Когда один из охранников издал какой-то предупреждающий звук, он снова открыл глаза и страдальчески воззрился на ограниченную перспективу перед собой. «А самое главное, — сказал ему тогда один из специалистов, — нельзя, чтобы вы со всех сторон оказались окружены металлом, даже решеткой. Это оборвет темпоральный луч, и вы останетесь в безвыходном положении…»

В коридоре послышался топот бегущих ног, и в поле зрения ворвалась целая группа мужчин в зеленом. Двое из них волокли странную штуковину на колесной треноге, которая, похоже, способна была снести целую стену здания. Остальные выставили вперед ружья с шишками на стволах. Двое лежавших на полу встали, и, отдав честь, присоединились к группе, образовавшей полукруг.

— Встать! — скомандовал один из зеленых предков.

Мазурин охотно повиновался.

— Снять маску! Руки за голову! Лицом к стене!

Когда он все это выполнил, дверь камеры открылась, послышались быстрые шаги, а потом в голове Мазурина взорвались разноцветные огни.

Вряд ли Мазурин совсем потерял сознание, поскольку, придя в себя, он уже продолжал думать: «Весьма эффективные полицейские методы. Рисковать они не стали. Примерно так поступил бы и сотрудник КВБ…»

Голова тошнотворно раскалывалась, руки и ноги отказывались повиноваться. Перед глазами, будто лезвия ножниц, мелькали зеленые брюки, а серый бетонный пол под ним стремительно улетал прочь. Насколько Мазурин понял, его связали, как роззера, и волокли по коридору.

Когда сознание несколько прояснилось, Мазурин огляделся по сторонам. Парня с девушкой волокли рядом — примерно в том же положении, что и его.

Лифт. Коридор. Еще один коридор, на этот раз облицованный черным кафелем. Несколько поворотов. Затем дверной проем.

Наконец, его приковали наручниками к тонкому металлическому столбу. Парня и девушку аналогичным образом поставили справа.

Пузатый мужчина в зеленом кителе подскочил к ним и воззрился на Мазурина. Его маленькие голубые глазки быстро и цепко перебежали с серебристой мантии Мазурина на его лицо, а затем на висевшее на поясе снаряжение.

— Ну, — нетерпеливо произнес пузатый, — кто ты такой?

Мазурин открыл было рот, но тут же снова захлопнул его.

Краткий курс юриспруденции — достаточная подготовка, чтобы сразу уяснить, что тебя в таком случае ожидает. Но какой ложью мог он спастись от Мучений на допросах? Тем более что допросы в этой эпохе наверняка были достаточно болезненны, несмотря на несовершенство общей методики.

«Самое лучшее, — решил Мазурин, — вообще ничего не говорить». Так он и поступил.

Пузатый решительно кивнул.

— Ладно, посмотрим, — проговорил он. Когда внутрь вошли еще двое его коллег, толстяк в зеленом повернулся к ним. Все трое уставились на Мазурина, затем отвернулись и отошли в дальний конец комнаты. Мазурин легко мог читать у них по губам.

— Ну и ну. Мы знали, что они готовят нам сюрприз, но в донесениях не было даже намека на что-то подобное.

— Похоже, пахнет жареным. Зачем им понадобилось материализовывать его в камере, а потом позволять отдать в наши руки? По-моему, лучше всего — как можно быстрее вывезти его из города. Вдруг это бомба.

Тут пузатый заслонил губы говорившего, и Мазурин пропустил какую-то часть сказанного. Затем все трое повернулись, и он уловил еще одну фразу:

— Посадим их в одну камеру — может, что-нибудь и выясним.

Затем их отстегнули от столов, снова надежно связали и потащили в продолговатую утробу тюремного фургона.

Поездка оказалась долгой и весьма неуютной. Мазурин получил массу времени для размышлений и по прошествии часа впал в уныние.

Он оторвался от своих мыслей, когда машина вдруг подпрыгнула над дорогой — опустилась и подпрыгнула снова. Сквозь зарешеченное окошко Мазурин смог разглядеть, что они оставили позади гладкое бетонное шоссе и теперь мчались по какой-то коровьей тропе.

Опустив взгляд, Мазурин обратил внимание, что двое ребят снова заняты беседой на пальцах. Сначала он с удрученным видом отвернулся, затем снова стал приглядываться.

Все верно, знакомый код — пять стандартных положений для каждого из пяти пальцев давали двадцать пять букв, а сжатый кулак был буквой «х», если она требовалась. Вскоре Мазурин без труда мог понять, что говорил парень.

— …у меня в ботинке. Если появится возможность…

— Чарли, я боюсь!

— Другого выхода нет. Иначе они все из нас вытянут. Они знают как. Надо было сделать это раньше. А теперь еще этот тип свалился на голову.

— Думаешь, он из наших?

— Быть не может. Рисковать не стану. Вдруг он стукач.

Снова девушка.

— Ладно. Давай.

Мазурин испытал непередаваемый шок, когда до него вдруг дошло, что в ботинке у Чарли, скорее всего, яд… Они собирались покончить с собой, чтобы избежать допроса. Очевидно, сектанты или революционеры. Но даже в таком случае он не мог позволить им самоубийство! Подобный поступок лег бы несмываемым пятном на тотемы тысяч их потомков. Хуже того, они могли оказаться его собственными прапрапрапрапрародителями.

Конечно, Мазурин мог бы предупредить охранников, но, подумав как следует, отказался от своей идеи.

Допрос в этой отдаленной исторической эпохе наверняка был не слишком приятной процедурой. Поэтому даже весьма разумно для них было бы предпочесть пыткам яд. Если бы только машина хоть на минутку прекратила подпрыгивать, чтобы он мог все хорошенько обдумать…

Вдруг что-то бешено треснуло Мазурина по лбу, машина еще дважды подпрыгнула и утихомирилась — а громовые раскаты еще долго затихали у него в голове.

3

Машина навернулась в кювет. Навалившиеся на переднюю стенку охранники не шевелились. Чарли с девушкой были слегка оглушены, но в сознании. Мазурин тщетно старался стащить наручники — они сидели слишком плотно. Тут не могли помочь даже его тренированные руки.

Сквозь рваное отверстие в кузов заползал едкий дым. Мазурин принюхался и почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу.

— Ой, что это? — слабым голосом спросила девушка.

— Паста арго, — объяснил Мазурин. — Должно быть, она натекла из выхлопной трубы. О, свято имя…

— Что за паста? — неуверенно поинтересовалась девушка. — Никогда о такой не слышала.

— Еще бы вам слышать о ней, — пробормотал Мазурин. — Ее используют для прожигания металла. Если ее не остановить…

Смрад становился все нестерпимее. Мазурин посмотрел в зарешеченное заднее окно. Затем повернулся к парню:

— Вы можете дотянуться до них? — спросил он, кивнув на двух бесчувственных охранников.

Парень покачал головой.

— Ключи у того охранника, что рядом с водителем. А он явно свое отъездил — иначе давно был бы здесь.

Машина накренилась и осела. Настил кузова задымился и стал таять. Сквозь дыру виднелось озерцо медленно поднимающейся серой пасты.

— Не могли бы вы снять ботинок? — вдруг спросил Мазурин.

Чарли бросил на него подозрительный взгляд.

— Ботинок, — с отчаянной настойчивостью повторил Мазурин. — Любой — это не важно. — Он снял с левой ноги свой эластичный сандалий и показал.

— Видите, мой не подходит. А ваш сделан из толстой кожи.

— Не понял, — озадаченно произнес Чарли. Еще более густой клок удушливого тумана вырвался из озерца. — Хотя… — Озадачено хмыкнув, парень сбросил ботинок с ноги и отфутболил его Мазурину. — Держи.

Машина оседала. Серая слизь неотвратимо приближалась. Мазурин ступнями схватил ботинок, передвигая его, чтобы сделать захват как можно крепче. Затем он мертвой хваткой вцепился в перекладину и через отверстие в полу опустил ботинок прямо в слизь и тут же выдернул его обратно.

На подошве остался комок пасты — и комок этот яростно дымился.

Мазурин поднял ботинок над горизонтальной штангой, к которой они были прикованы и, как только кожа была прожжена, сбросил пасту на штангу. Металл едко задымился и растаял.

Вскоре они оказались на свободе — пока условно, потому что для полной свободы Мазурину понадобилось еще раз зачерпнуть пасты и растворить замок на дверях кузова.

— Порядок! — крикнул он, распахнув дверь, — выходите побыстрее!

— Замечательно, — хмуро произнес парень, — мы благодарны тебе. Но что все это значит? Паста арго и те штуковины на площади Благоденствия?

— Шалтайболтаи, — услужливо подсказал Мазурин. — Ананасовые, кажется.

— Шалтайболтаи, — повторил парень. — И ты. Ты-то кто такой — Безумный Шляпник? Если так, то что ты в следующий раз вытащишь из своей шляпы?

— Еще много всего, — уныло отозвался Мазурин. — Мы еще не видели ни фланги, ни свертывающийся пол, ни роззеры, ни…

— Погоди минутку, — перебил Чарли. — Минутку. Теперь давай по порядку. Что такое фланги?

Мазурин задумался, подыскивая какое-нибудь схожее старое понятие. Заливной крем? Что-то в этом роде. Запасной, закладной, заводной…

— Заварной крем, — сказал он. — От французского «flan», хотя лично я считаю, что здесь имеет место влияние Раннеголливудской эпохи. Фланги подвижны — но не так, как шалтайболтаи. Они только ползают повсюду и любят заползать в темное замкнутое пространство. Так что их можно просто высыпать рядом с набором пустых кондитерских формочек, и…

Чарли снова перебил его.

— Чудесно, я так и знал. Даже и спрашивать не стану, что такое роззеры.

— Это вроде свиньи, — охотно сообщил Мазурин. — Быстры как молнии. Некоторые любят на них кататься.

Чарли взглянул на него, тяжело дыша.

— А теперь все, что я хочу узнать, — сказал он, — это откуда взялись эти неслыханные вещи.

— Вы все равно не поверите, — нехотя сказал Мазурин.

Он присел на корточки и стал рыться в карманах охранника, чье тело в бессознательном состоянии валялось неподалеку от машины.

— Нет, — сказал Чарли и пнул Мазурина босой ногой, отчего тот растянулся на траве. Чарли резво нагнулся и выхватил из кобуры охранника странной формы пистолет. Выпрямившись, он передал оружие девушке, а затем вновь нагнулся к охраннику. — Извини, но я еще не знаю, стоит ли тебе доверять.

Парень нашел у охранника ключи, выпрямился и не сводил пистолета с Мазурина, пока девушка снимала с него наручники; затем они поменялись, и он снял наручники с нее.

«Похоже, — грустно подумал Мазурин, — меня они расковывать не собираются».

— Можно встать? — смиренно спросил он.

— Да, — разрешил Чарли. Стволом пистолета он указал влево, в сторону открытого поля, которое заканчивалось лесистым хребтом. — Пора сматываться. — Он взглянул на оружие у себя в руке, а затем оглянулся на дымящийся тюремный фургон. — Как думаешь, Ева?

— Хорошо бы оставить его себе, — с сожалением произнесла девушка, — но опасно.

— Ты права. — Чарли вернул оружие в кобуру охранника. Затем вынул из кармана ключи и тоже положил их на место.

— Эй, — запротестовал Мазурин, — а я?

— Потом… возможно, — ответил Чарли.

Они направились через поле, Мазурин выступал первым. Ему стало несколько не по себе. В его родном времени Мазурину приходилось видеть, как людей убивали по довольно сходным причинам. Но — это время принадлежало его Священным Предкам, и четверо из них были оставлены умирать в пасте арго.

Казалось, они часами продирались сквозь заросли молодых деревьев и кустов, пока наконец не добрались до небольшого ручейка. Ева, тяжело дыша, опустилась на землю, а двое спутников последовали ее примеру.

— Идти дальше все равно уже слишком поздно, — сказал Чарли. Он хмуро осмотрел свои босые ноги, затем повернулся к Мазурину. — Ну что ж, — проговорил он. — Давай послушаем твою историю и посмотрим, невероятная она или нет.

Мазурин рассказал им все с самого начала. Они слушали в растерянном молчании.

— Это все? — спросил наконец Чарли.

— Все, — подтвердил Мазурин. — Что случится дальше, я не знаю. Мы можем натолкнуться на роззеров, учинивших дебош в здании муниципалитета, или на какого-нибудь парня, приводящего в движение участок свертывающегося пола и вылетающего в соседний округ, или…

— А что навело тебя на мысль о здании муниципалитета? — зловеще поинтересовался Чарли.

— Осквернение общественного здания представляет собой одно из немногих величайших преступлений, которые пока еще не лежат на моей совести.

— А это как понять? — недоуменно спросил Чарли.

— Разве ты не помнишь, что он говорил насчет поклонения предкам? — вмешалась Ева. — Тут есть смысл. Он чувствует свою прямую ответственность за все то, что произошло с людьми, которые, насколько ему известно, могут оказаться его собственными предками.

Затем Ева обратилась к Мазурину:

— Ты явился из времени, отстоящего от нашего на четыре столетия, то есть из эпохи Мирового Государства. И никогда не было никаких более-менее успешных попыток его разрушить. Верно?

Мазурин кивнул.

Чарли озадаченно разглядывал Мазурина.

— Так ты явился сюда, чтобы убедить нас, что победы нам не видать?

Мазурин покачал головой.

— Вы не совсем поняли, — сказал он. — Это другая временная линия по отношению к той, с которой я прибыл. Она другая именно потому, что я нахожусь на ней — нахожусь здесь. Теперь может случиться все, что угодно.

Чарли, похоже, совсем запутался.

— Слушай, — сказала ему Ева, — предположим хоть на секунду, что он говорит чистую правду. Если бы в распоряжении говнюков были все эти штучки — материализация в нашей камере и те зеленые попрыгунчики на площади, зачем им разыгрывать такие дурацкие номера?

— Ну ладно, — согласился Чарли. — И что тогда?

— Тогда он, возможно, поможет нам победить, — ответила Ева.

— Ну, разве что попробовать… слушай, Мазурин, хочешь помочь нам сбросить говнюков?

— Кого сбросить?

— Говнюков — ну, государственников, сторонников Мирового Государства. Бладжетта вместе с его бандой. Ты же видел, что это за команда. Так поможешь нам?

— Э-э, нет, — честно признался Мазурин.

— Почему?

— Я не могу помочь ни одной из сторон, потому что так нанесу вред другой. Это было бы антирелигиозно.

Чарли презрительно смотрел на него, и Мазурин почувствовал, как уши его заливаются краской.

— Есть еще одна веская причина, — добавил он, защищаясь. — Вы, кажется, забыли, что я пришел из мира будущего, выросшего из вашего мира настоящего. Видите ли, это очень хороший мир — уже более трех столетий у нас не было никаких войн. Нет никаких расовых или национальных проблем — все настолько перемешались, что теперь существует только одна раса. Зачем мне желать, чтобы все это изменилось?

— Причин для этого, может, и нет, — заметила девушка, — но ведь ты понимаешь, почему мы хотим изменить наш мир?

Мазурин немного подумал.

— Нет, — признался Мазурин.

— Тогда послушай, что я тебе скажу, — сказала девушка. — Десять лет назад произошла мировая война, девятая за шестьдесят лет. Все армии в Южной Америке послали делегатов на конференцию — Конференцию в Акапулько — и там говнюки выдвинули свою программу. Все армии вернулись домой, скинули свои правительства, объявили всеобщие выборы — и десять месяцев спустя у нас уже было Мировое Государство.

— Ну, — вмешался Мазурин, — а что плохого в…

— Погоди. Пять месяцев все шло прекрасно. У нас была замечательная Конституция, и разоружались мы просто со страшной силой. А затем произошел государственный переворот. Бладжетт и его банда захватили ключевые позиции, похитили временного президента Карреса, накачали его наркотиками и заставили подписать приказы, согласно которым на руководящие посты назначались люди из бладжеттовской шайки.

Все было продумано неплохо; между прочим, сам Бладжетт считался вторым человеком в движении говнюков. К тому времени, как все поняли, что произошло, эта клика так твердо закрепилась у власти, что могла подавить любое выступление против себя. У них лучшая пропаганда со времен Сталина. Так что в результате все мы оказались при диктатуре. Теперь понимаешь?

— Минутку-минутку, — пробормотал Мазурин. Он с растущим ужасом прислушивался к тому, как Ева употребляла Священное Имя. — Этот Бладжетт, о котором вы говорите… не может ли он быть Эрнестом Элвудом Верноном Кроуфордом Бладжеттом?

— Его имя Эрнест, а девичья фамилия его матери Кроуфорд, — ответила Ева. — Понятия не имею, откуда ты взял остальные прозвища.

— Мы сами его так зовем, — объяснил Мазурин. — Твое собственное имя, имена двух твоих выдающихся предков, по одному от каждой линии, затем родовые имена твоей матери и отца. Итак, вы заблуждаетесь. Бладжетт, — он приложил руку ко лбу, — был основателем и первым Президентом Мирового Государства. Дети изучают его в первом классе. Отец Мира и все такое. Диктатором он не был никогда и до него не существовало никакого Президента.

— Бладжетт сейчас как раз занят переписыванием истории, — хмуро заметила Ева. — Могу поспорить, что на фотографиях, которые тебе показывали, клыки у этого проходимца не видны.

— Конечно нет, — согласился Мазурин. — А вы когда-нибудь встречались с ним лично?

Ева покраснела.

— Нет. Но я видела его фотографии еще до того, как он впился своими протезами в…

— Тогда, — триумфально заключил Мазурин, — откуда вы знаете, что на фотографиях был сам Бладжетт?

Так, пререкаясь, они проспорили еще битый час, пока наконец Чарли не велел им заткнуться и дать немного поспать.

4

Мазурин проснулся, чувствуя себя так, будто всю ночь он провисел на кончиках пальцев над пропастью. Его руки совершенно онемели, а все остальное тело так болело и было таким застывшим, что ему понадобилось минут десять, чтобы встать.

Двое его спутников чувствовали себя немного лучше, но и они замерзли и проголодались. Они напились воды из ручья, пожевали каких-то диких ягод, а затем снова стали пробираться через лес. Когда Мазурин спросил Чарли, куда они направляются, тот вежливо попросил все вопросы в письменной форме адресовать самому себе.

Примерно через час, когда ходьба разогрела их тела, а солнце поднялось повыше, им несколько полегчало. Они обнаружили тропу под какими-то неизвестными Мазурину ароматными деревьями. На фоне неба ветви образовывали уютный узор, повсюду радостно пели птички. Мазурин приблизился к Еве и некоторое время молча шел рядом с ней.

— Если я вернусь, — наконец заговорил Мазурин, — мне дадут год отсидки в Черном Доме, а мой тотем перевернут вверх ногами и понизят меня в должности до контролера за чистотой помещений.

— Но ведь ты сделал все, что мог?

— Думаю, да — но это ничего не значит, — ответил Мазурин, мысленно перебрав свои поступки за предыдущий день. — Они судят по результатам.

— М-да, — хмыкнула Ева. — Как и Клыкастый Бладжетт. А как тебя угораздило устроиться на работу в… как там его?

— Комитет Внутренней Безопасности, — подсказал Мазурин.

— Пусть будет так. Милое название для тайной полиции. Так как же тебя угораздило туда попасть?

— Меня выбрали. Когда мне было пятнадцать. Такие решения нельзя оставлять на усмотрение самих индивидуумов.

Ева остановилась и, сделав большие глаза, уставилась на Мазурина.

— И ты считаешь, что это лучший из возможных миров? Да ведь сам Бладжетт не придумал пока ничего более отвратительного. Впрочем, у него еще все впереди.

Ева двинулась дальше, и озадаченный Мазурин последовал за ней.

Они остановились, добравшись до небольшого ручейка. Чарли умыл руки и лицо, ругнулся насчет того, что у него нет бритвы, и подозрительно покосился на розовый и гладкий подбородок Мазурина.

— Депиляторный крем, — тут же сообщил Мазурин. — Подавляет фолликулы на месяц. Изобретен, по-моему, где-то около 2050-го года.

Чарли хмыкнул, но, похоже, не очень поверил.

— Дай-ка мне эти сандалии, — сказал он. Надев сандалии Мазурина, он начал взбираться на очередной кряж. Оттуда он с опаской выглянул на другую сторону, затем помахал Еве и скрылся из вида.

— Что теперь? — спросил Мазурин.

— Мы подождем здесь, — кратко ответила Ева. — Впереди находится городок, в котором живет наш связной. Чарли проверит, все ли там в порядке.

Чарли вернулся через час, одетый, в ботинках, но без радостных вестей.

— Черт-те что, — буркнул он Еве, затем повернулся к Мазурину. — Похоже, ты говорил правду. Говнюки просто с ума сходят. Все вокруг так и кишит солдатами и нагаями.

— Национальными гвардейцами, — пояснила Ева, заметив недоуменный взгляд Мазурина. — Н.Г. — на-гай. Это свора отборных засранцев — что-то вроде твоего КВБ.

Чарли нетерпеливо махнул рукой, не дав Мазурину ответить.

— Значит, вот какие дела, — сказал он. — Бауэрнфайнд связался со штабом, за нами пришлют вертолет. Но в лесах полно патрулей — наше счастье, что мы до сих пор не попались. Единственное место, где мы будем в безопасности — это подвал Бауэрнфайнда.

Он бросил взгляд на хламиду Мазурина.

С Мазурином будут сложности. Между тем Бауэрнфайнд говорит, что иновременец понадобится Центральному Комитету.

Он развернул пакет и достал оттуда балахон с длинными рукавами, ножницы и нитку с иголкой.

— Здесь на холмах обитают секты, — пояснил он. — Бауэрнфайнд раздобыл этот костюмчик в театре. Цвет не совсем тот, что надо, но, в общем, сойдет.

В результате балахон стал похож на что-то, никогда уже не способное стать предметом одежды, но Ева надела его на Мазурина через голову, закинула болтавшуюся верхнюю часть за плечи и, ловко орудуя иголкой, зашила его до первоначального вида. С грехом пополам, методом многочисленных проб и ошибок, балахон наконец водрузили на Мазурина.

— Будет держаться, — сказала Ева, — только не маши руками. Помни, твои руки сцеплены в медитации, и все время держи глаза опущенными. Как насчет этих сандалий, Чарли?

— В Калифорнии половина шизанутых такие носят, — отозвался тот. — И его длинные волосы прокатят при таком наряде. Давайте двигаться.

Они взобрались на вершину кряжа, огляделись и спустились на другую сторону — туда, где за деревьями виднелась пыльная дорога. Вскоре они добрались до небольшого захолустного городишки, где, благополучно смешавшись с толпой, следовали порознь в одном направлении..

Трое спутников на какое-то время сошлись у светофора на перекрестке, ожидая смены сигнала, и Чарли прошептал:

— Еще два квартала, а потом полквартала направо. Там будет заведение под названием «Стильное шитье».

Внезапно со всех сторон послышались изумленные крики. Мгновение спустя что-то мягкое забралось в раскрывшийся от удивления рот Мазурина. Задыхаясь, Мазурин проглотил, сколько смог — масса на вкус казалась лимонной — и выплюнул остальное.

Он поднял глаза как раз вовремя — чтобы разглядеть еще один шар, несущийся навстречу. Инстинктивно взметнув руки, Мазурин тут же услышал, как трещат швы балахона.

Желтые шары летели с неба — если точнее, с висящего в нем допотопного геликоптера архаичной модели. По бокам старинного вертолета висели исполинские громкоговорители— колокола. Из них и сыпались в потрясающем количестве лимонные шары.

Они скапливались под ногами, карабкались по штанинам прохожих, извиваясь, катились кремовой волной к полумраку дверных проемов.

Мазурин отчаянно отбил очередную желтую блямбу, перепрыгнул через корчившегося на мостовой толстого гражданина, у которого были полные штаны флангов, а затем и сам потерял равновесие, заскользив к середине улицы и врезавшись в солдата. Он увидел, как солдат выпучил глаза, заметив наручники. Потом был чей-то крик, все закружилось, и что-то твердое увесисто шмякнуло его по затылку.

Свет привел его в чувство — слепящий, обжигающий свет, от которого слезились глаза. Мазурин попытался отвернуться и выяснил, что не может. Вероятно, его пытали — но за что?

Когда память полностью возвратилась к нему, Мазурин застонал. Он снова оказался в лапах говнюков, этих предков, странным образом оказавшихся основателями его родного государства.

Со стороны донесся стон, а затем сдавленный вскрик. Что-то острое, наподобие иглы, вонзилось в его левую ягодицу. Вопль Мазурина добавился к двум первым.

— Они готовы, господин Президент.

— Приступайте, — приказал слегка шепелявый голос. — Начните с девушки.

— Гертруда Мейер?

Мазурин услышал прерывистое дыхание девушки.

— Да, — ответила она.

— Член конспиративной организации мародеров и убийц, известной как Партия Свободы, подпольная кличка Ева?

Снова тяжелый вздох и утвердительный ответ.

— Известно ли вам о плане покушения на Президента?

Вздох, пауза, еще вздох.

— Да!

— В чем состоит этот план?

На этот раз Ева всхлипнула.

— Ох, не надо… ох!

— В чем состоит этот план?

— Ох! Я не знаю… — Она пронзительно завизжала, а затем Мазурин услышал ее рыдания. — Ничего я вам не скажу… ой!.. ничего. Ой!

Мазурин вдруг обнаружил, что борется как бешеный со своими оковами. Ему показалось — он знает, что они проделывают с Евой; это был традиционный метод допроса женщин, и они, вероятно, уже овладели им. Метод был практически безотказен, и одна мысль о нем приводила в уныние.

Ева кричала все громче и чаще, а потом на время наступила тишина. Затем допрос продолжился. Минут через двадцать Ева начала рассказывать все, что знала.

План был достаточно примитивен, и, как показалось Мазурину, шансы на успех в этом случае даже в столь варварскую эпоху были очень малы. В его родном времени убийством главы государства нельзя было добиться ровным счетом ничего — на его место просто пришел бы другой представитель Правящих Фамилий.

Судя по тому, что говорила Ева, Бладжетт был одержим мыслью, что кто-то из его приближенных может сбросить его, как сам он сбросил Карреса, а Партия Свободы лелеяла надежды, что его преемник окажется не столь кровожаден.

Для покушения они выбрали время ежегодного праздника, на котором Бладжетт традиционно появлялся перед народом. Эти торжества всегда проводились на большой открытой арене, в присутствии тысяч зрителей. У Бладжетта, разумеется, была бы хорошая охрана, но все же обыскать каждого, кто придет на эту арену, оказалось бы делом невозможным. Все, что требовалось революционерам — это неприметное оружие — и судя по всему, около восьми месяцев назад подпольные ученые разработали такое оружие и стали в больших количествах производить его на тайной фабрике. Где находилась фабрика, Ева не знала. Они с Чарли были агентами-связниками, в задачу которых входило взять готовое оружие у других агентов и доставить его в пункты распределения.

Оружие представляло собой миниатюрную базуку. Длиной всего в два дюйма, она могла быть спрятана надежно на теле, а радиус поражения у нее был довольно впечатляющим. Огонь нескольких сотен единиц оружия стер бы Бладжетта с лица земли вместе со всеми его охранниками.

Затем палачи взялись за Чарли. Через несколько минут он тоже раскололся. Но знал он не больше Евы.

Затем наступила очередь Мазурина.

Первый вопрос был «Ваше имя?» — и его тут же сопроводило прикосновение теплого металла к ладони.

Он ответил на вопрос, назвав свое полное имя. Следующим был вопрос: «Откуда вы?» Даже не надеясь, что ему поверят, он сказал правду — просто не смог придумать какую-нибудь ложь, которая выглядела бы более правдоподобной.

После небольшого совещания был задан вопрос: «Утверждаете ли вы, что можете рассказать о событиях будущего?»

— Да, но… — начал было Мазурин.

Шепелявый голос перебил его.

— Достаточно. Генерал, эта информация для узкого круга. Доставьте их в мой кабинет. Всех троих. Я лично продолжу допрос.

— Ну вот, — раздался голос Бладжетта из полумрака кабинета. — Мы здесь наедине. Расскажите мне о будущем моего режима, мистер Мазурин… и, предупреждаю вас, только правду.

Зрение Мазурина быстро прояснялось. Прямо перед ним, по другую сторону огромного полированного стола, восседал сам Бладжетт. Ничуть не похожий на собственные портреты в учебниках истории. Низкорослый и толстый, с хитрыми и хищными глазками. Мазурин взглянул правее. В двух соседних креслах, скованные, как и он, наручниками, сидели Ева и Чарли. Ева согнулась, уткнув лицо в колени, а Чарли неподвижно сидел с каменным лицом.

Ладно, пусть в книжках внешность Бладжетта идеализировалась. Это не имело значения. Мазурин находился в Высочайшем Присутствии и испытывал благоговение.

— Если кто-то из вас умышляет применить против меня насилие, — заметил Бладжетт, — не советую. — Он указал на небольшой пулемет на колесной раме, стоявший у него на столе. — Вы слишком далеко, а из этих комфортабельных кресел вырваться очень непросто. Теперь слово вам, мистер Мазурин. Вам не следует бояться говорить правду — даже если вам покажется, что мне она может не понравиться. Вы просто кладезь информации, и я рассчитываю еще долгое время вас использовать. Так что говорите чистую правду.

Мазурин рассказал ему все.

В конце его рассказа Бладжетт улыбнулся.

— Вот еще что, мистер Мазурин. В каком возрасте я умру?

— Точно не помню, ваша честь. По-моему, что-то около восьмидесяти.

— Хорошо, хорошо, — потер руки Бладжетт. — Просто превосходно. — Он взял из стоявшей перед ним на столе вазы с фруктами виноградину и сунул ее в рот. — А вы уверены, мистер Мазурин, что, в угоду мне, не приукрасили эту сказочку? Хотя нет, вижу, что вы искренни; вам нет смысла лгать.

Улыбаясь, Бладжетт съел еще виноградину, оттолкнул вазу в сторону и доверительно перегнулся через стол.

— Вот если бы вы предсказали мне полный крах, — сказал он, — я бы ни за что не поверил. А знаете почему? — последовала пауза. — Потому что я принадлежу вечности. Я еще в молодости это почувствовал. Что рожден править миром. Поверите ли — тогда мне еще не было двадцати.

Почему? Да потому что я начал с того, чего все остальные завоеватели безуспешно пытались достичь — с мирового господства. Это значит — весь мир или ничего, мистер Мазурин. Это знал Наполеон. Гитлер. Сталин. Это был неумолимый закон, смирявший каждого. Они пытались достичь мира через войну — и это было гибельно, гибельно. Они тоже были рождены править, но в неподходящее время.

Бладжетт все говорил и говорил без конца, лицо его раскраснелось, а глаза заблестели. Он энергично жестикулировал, улыбался, хмурился, с серьезным видом нависая над столом. Наконец, довольный собой, Бладжетт сел в кресло и бросил в рот несколько виноградин. Затем с загадочным видом уставился в потолок.

Как раз в это время Мазурин, ошеломленный непрерывным разглагольствованием, внезапно очнулся. Из ствола стоявшего на столе Бладжетта приземистого орудия вдруг выдулся крошечный зеленый пузырек. Прямо на глазах у Мазурина пузырек вырос до полдюйма в диаметре, упал на стол и покатился, пока не наткнулся на край вазы с фруктами.

Мазурин так и похолодел. Он кинул взгляд вправо. Ева сидела с отсутствующим видом, уставившись в пол, но Чарли вздернул бровь. На лице его был написан вопрос.

Мазурин вновь перевел взгляд на Президента. Бладжетт душевно улыбнулся, вздохнул и посуровел.

— Что же касается вас, сэр, — сказал он, — то ваша судьба связана с моей. И этой милости вы должны с благодарностью подчиниться. Я не прошу — я даю. Я даю вам живого бога — как вы сами только что описали меня — которому надо поклоняться и преданно следовать всю жизнь. Я даю вам нечто неизмеримо более ценное, чем история из школьных учебников — я даю вам место рядом с собой в той истории, которую еще предстоит написать!

На какое-то мгновение эта идея захватила воображение Мазурина. Какая фантастическая концовка могла бы получиться у его жизни — и глава государства, и шеф разведки КВБ, и толпа родственников, каждый праздник преклоняющих колена у его усыпальницы.

Но невзирая на все эти мысли, проносившиеся в голове, Мазурин продолжал завороженно наблюдать за крохотным зеленым шариком. Если Бладжетт примет его за виноградину, произойдет страшное и непоправимое.

Рука Бладжетта опустилась на стол. Но ближайшим к ладони Бладжетта оказался тот шарик, который вовсе не был виноградиной.

— Что скажете, сэр? — вопросил Бладжетт. — Слава или смерть?

Его рука зависла в воздухе. Он впился взглядом в Мазурина.

Мазурин глубоко вздохнул.

— Я выбираю славу, ваша честь.

Черты лица Бладжетта смягчились. Рука его тихо опустилась на стол, пухлые пальцы сомкнулись вокруг зеленого шарика. Милостиво улыбаясь, Бладжетт положил шарик в рот.

Так он сидел, не меняя ни позы, ни выражения лица, три мучительно долгих секунды. Затем глаза его полезли на лоб. Рот распахнулся — но никакого звука не последовало. Бладжетт поблек, поник, увял, скорчился, а затем, совершенно внезапно, Бладжетт просто перестал существовать.

Со стороны все выглядело так, будто он свернулся во времени и пространстве. Впрочем, Мазурин знал, что участь Бладжетта не столь проста — и не столь приятна.

— Что это было? Виноградина, которую он съел?.. — выдохнула Ева.

Мазурину стало дурно.

— Мангел, — ответил он.

— Что еще за мангел? — вопросил Чарли.

Заплетающимся языком Мазурин проговорил:

— Можете подвергнуть меня самым изощренным и жестоким пыткам, но этого я вам не скажу никогда. Ваша цивилизация еще не готова.

Он спрятал лицо в ладони. Какая-то его часть рассудка говорила ему, что Бладжетт был подонком; другая же беспрестанно твердила: «Ты дал ему съесть мангел. Ты убил его. Священнейшего из предков. Отца Мира».

Мазурин услышал, как парень с девушкой переговариваются возбужденным шепотом. Ева спросила:

— Ты думаешь?

— Бладжетт уже давно гримируется, чтобы эффектно выглядеть на пропагандистских снимках.

— Да. Это облегчает нашу задачу, Чарли. У них не будет выбора. Тут либо соглашение, либо полный крах.

— Его больше нет, — простонал Мазурин. — Бладжетта. И прекрасного общества, которое он со своим могучим интеллектом построил…

— Нет, — возразил Чарли. — Ничего не потеряно. Кроме худшей части твоей цивилизации.

— И, разумеется, не потерян священнейший из предков, — добавила Ева. — Отец Мира.

Убитый горем Мазурин поднял взгляд.

— Но мангел забрал его! Бладжетта больше нет. — Он рассеянно коснулся лба.

— Зато есть ты, — заявила Ева. — Ты знаешь, как должно выглядеть будущее. Ты построишь мир Бладжетта — с некоторыми изменениями.

— Вы посадите на место Бладжетта одного из ваших людей?

Чарли нагнулся к его креслу.

— Одного из наших — одного из всех.

— Разве не ясно? — вмешалась Ева. — Отец Мира, священнейший из предков, будет потомком.

— Не понимает, — кивнул Чарли.

— Ты, — объявила Ева, — будешь Бладжеттом.

— Я? — ошарашенно спросил Мазурин, а затем благоговейно сложил ладони.

В конце концов, он и правда был потомком Бладжетта.

 

Враг

Корабль опустился на каменный шарик в самом центре небесной сферы. В созвездии Дракона сверкало Солнце — в четырех миллиардах миль от шара. Безмолвные звезды не колыхались и не мигали — ровно горели, холодные и далекие. И выше, и недоступнее всех блистала Полярная звезда. А Млечный Путь висел над горизонтом подобно замерзшей радуге.

В желтом кружке переходного шлюза появились фигуры двух женщин с суровыми бледными лицами под стеклами шлемов. Женщины оттащили на сотню ярдов от корабля складной металлический диск и установили его там на трех высоких изоляторах. Затем вернулись к кораблю, легко передвигаясь на цыпочках, будто балерины — и снова появились — теперь уже с объемистой грудой предметов в прозрачной мембране.

Герметически закрепив мембрану на диске, женщины накачали ее воздухом с помощью протянутого с корабля шланга. Внутри мембраны находились обычные бытовые вещи. Гамак с металлической рамой, лампа, радиопередатчик. Женщины вошли в мембрану через эластичный клапан и привели там все в порядок. Затем осторожно перетащили туда последние предметы обихода — три бака с зеленой порослью, каждый в защитной оболочке.

Также они выгрузили паукообразный вездеход с шестью громадными надувными колесами и поставили его пока что на три изолятора.

Закончив выгрузку, две женщины стали лицом друг к другу рядом с домиком-пузырем. Старшая сказала:

— Вернусь через десять месяцев. Если ничего стоящего не подвернется — бросай оборудование и возвращайся в спасательной капсуле.

Обе взглянули вверх — где, едва различимая в ледяном мраке, скользила белая искорка. Спасательная капсула. Перед посадкой базовый корабль оставил ее на орбите.

— Понятно, — отозвалась младшая. Звали ее Заэль; пятнадцатилетней девушке впервые предстояло остаться одной вдали от космограда. Исар, ее мать, вскоре направилась к кораблю и скрылась за дверцей шлюза, даже не обернувшись. Бледная искорка над головой у Заэли опускалась тем временем к горизонту. Краткий выплеск пламени — и базовый корабль тронулся с места, поднимаясь и поворачиваясь. Затем факел снова вспыхнул — и в считанные секунды звездолет исчез из виду, став лишь чуть более яркой звездочкой среди прочих.

Заэль выключила нашлемный фонарик — и застыла во мраке под необъятным небесным сводом. Только такое небо девушка и знала — как и многие ее предки, она родилась в космосе. Изгнанные столетия назад со своей изобильной зеленой планеты, люди ее расы стали суровее бесплодных звездных полей, по которым они скитались. В пяти громадных космоградах, а также на Плутоне, Титане, Мимасе, Эросе и в тысячах меньших миров они боролись за существование. Немного их осталось. Трудна и коротка была жизнь колонистов — и оставить пятнадцатилетнего подростка одного на планетоиде для разработки полезных ископаемых считалось делом вполне обычным.

Корабль превратился в тусклую искорку, взбирающуюся по длинному наклону к эклиптике. Исар и другие ее дочери летели, чтобы доставить груз на Плутон — и принять новый. Грон, родной город Заэли, удлинил маршрут корабля ради одного обследования. Планетоид теперь приближался к Солнцу по кометной эксцентрической орбите — впервые за последние двадцать тысяч лет. Было бы непростительной глупостью не воспользоваться его поверхностными залежами минералов. С такой задачей мог справиться и подросток — а заодно и обследовать планетоид.

Оставшись одна, Заэль невозмутимо направилась к шестиколесному вездеходу. Неплохо, конечно, отдохнуть в домике-пузыре… но когда остается еще шесть часов полезного времени — какой смысл их терять? Девушка легко впрыгнула в кабину; затем включила фары и запустила мотор.

Паукообразное чудовище поползло вперед на шести колесах с автономными рессорами. Местность оказалась немыслимо пересеченной; гигантские пики и кратеры перемежались впадинами и расщелинами — порой футов на сорок в ширину и тысячи в глубину. Согласно астрономическим наблюдениям, орбита планетоида проходила совсем недалеко от Солнца — ближе орбиты Венеры. Пока что, впрочем, температура скал лишь на считанные градусы превышала абсолютный нуль. Теперь здесь царил самый лютый холод, какой доводилось испытывать Заэли. Девушка чувствовала, как холод проникает в тело через длинные изолирующие шипы на подошвах ботинок. Молекулы каждого камня на планетоиде замедлились почти до неподвижности — мир этот походил на застывший голодный зевок.

Сила тяжести на планетоиде составляла лишь десятую долю g — почти невесомость; легкий вездеход с надувными колесами запросто карабкался вверх по отвесным склонам лишь с несколькими градусами отклонения от вертикали. Где не получалось взобраться, приходилось объезжать. Узкие расщелины легко перешагивались раздвижными ногами вездехода; добравшись до более крупной, Заэль выстрелила гарпун, который взлетел над бездной и вонзился в грунт на другой стороне. Затем вездеход двинулся вперед, упал и завис на конце троса; пока его медленно тянуло к другой стороне расщелины, вездеходная лебедка быстро сматывала трос. Наконец машина легко ударилась о дальний край — и без промедления выбралась наверх.

Прямая и неподвижная, Заэль сидела пepeд аппаратурой и наносила на карту участки скоплений минералов, мимо которых проезжал вездеход. Возможности промышленности были неисчерпаемы, но требовалось сырье — прежде всего металлы.

Заэль удалялась от домика-пузыря по спирали. Она собиралась объехать и нанести на карту участок около тридцати миль в диаметре. В негерметизированном вездеходе большую площадь охватить было просто невозможно.

Завершив составление карты, Заэль выехала опять. У каждой отметки она оставила пару самовнедряющихся электродов. Каждая такая пара вырабатывала ток, ионизировавший соли и окислы — в результате чего на катоде скапливался чистый металл. В конце концов объем металла становился таким, что его можно было спилить, получая удобную для погрузки болванку.

И лишь потом Заэль переключила внимание на лепившиеся тут и там к скалам следы профилированного металла. В основном это оказались фрагменты, часто встречающиеся на холодных спутниках типа Мимаса или Титана, а также на некоторых каменных астероидах. Особой важности такие находки не представляли; они свидетельствовали о том, что планетоид некогда был заселен той самой догуманоидной цивилизацией, которая оставила свои следы по всей Солнечной системе.

Впрочем, за тем сюда и послали Заэль, чтобы изучить все, что попадется на глаза. Основная часть ее работы была практически завершена; и девушка добросовестно обследовала фрагменты — некоторые сфотографировала, а из других взяла пробы. Она отправляла на Грон регулярные радиоотчеты; иногда, через пять дней после отправки, в принтере появлялось краткое подтверждение; иногда — нет. Время от времени Заэль замеряла объем накопившегося на электродах металла.

Планетоид висел на своей орбите длиною в тысячелетия. Небо вокруг него медленно и незаметно менялось. Движущаяся искорка — спасательная капсула — снова и снова прочерчивала свои круги. Заэль становилась все неугомоннее — и, наконец, решила предпринять более обширное исследование на вездеходе. Глубоко в холодных расщелинах девушка обнаружила несколько металлических конструкций — не просто фрагменты, а нечто цельное — жилища или машины. Если это и впрямь были жилища, то предназначались они для существ, размерами явно уступавших людям; дверные проходы представляли собой овалы не более фута в поперечнике. Заэль исправно передала информацию на Грон и получила неизменное подтверждение.

В один прекрасный день принтер вдруг заработал в непривычное время. Послание гласило: ПРИБЫВАЮ. ИСАР.

Корабль следовало ожидать месяца через три после сообщения. Заэль сохранила прежний рабочий распорядок, раз за разом выезжая на осмотр электродов. А над головой у нее теперь уже ненужная спасательная капсула все очерчивала свои круги. Заэль обследовала целый комплекс поверхностных структур, чудесным образом уцелевший; некоторые строения оказались наполовину погруженными в скалы, другие же стояли открытыми под светом звезд. За неделю до ожидаемого прибытия корабля Заэль выяснила, что комплекс доходит до кратера в сорока милях от базы.

В кратере Заэль обнаружила массивный металлический шар — весь в выбоинах и царапинах. Когда Заэль направила на шар фары вездехода, откуда-то из металлических внутренностей вдруг вырвались клубы пара; казалось, шар ненадолго заволокло туманом. Девушка заинтересовалась находкой и стала вглядываться внимательнее. Судя по всему, ничтожное тепло светового луча растопило пленку замерзшего газа.

Но затем картина повторилась, и на сей раз Заэль отчетливо разглядела: струя пара вырвалась из вдруг появившегося на шаре тонкого темного шва.

Шов расходился прямо на глазах у девушки. Шар раскалывался на две половинки — и там, внутри, что-то шевелилось. Заэль вдруг испугалась и дала вездеходу обратный ход. Когда машина стала взбираться по склону, свет фар опустился. В мутном сумраке вне световых лучей заметно было, как шар продолжает раскрываться. В глубине его что-то шевелилось, и девушка пожалела, что убрала свет.

Тут вездеход стал боком наезжать на крутую, неровную каменную плиту. Заэль снова повернула вниз, избегая сильного наклона. Свет немедленно качнулся в сторону — но вернулся к шару, как только девушке удалось выровнять машину.

Две половинки шара уже полностью разделились. Стоило свету снова упасть туда, как в середине что-то резко дернулось. Заэли не удалось разглядеть ничего, кроме плотного, блестящего металлического кольца. Пока она мешкала, меж половинками шара началось новое движение. Что-то резко сверкнуло — а затем почва дрогнула, и по кабине был нанесен тяжелый, звучный удар. Свет фар беспорядочно заметался — и погас.

В наступившей темноте машина стала опрокидываться. Заэль ухватилась за рычаги управления — слишком поздно. Вездеход перевернулся.

Девушку выбросило из кабины. В ушах звенело, Заэль катилась по мертвенно холодным камням, и лютый холод, казалось, сковал все ее тело. Ледяные иглы безжалостно вонзались в плоть сквозь снаряжение. Вскоре девушке удалось встать на четвереньки, упираясь в скалы шипастыми подошвами ботинок.

Даже от столь краткого соприкосновения с ледяной поверхностью пальцы заныли от холода. Заэль машинально стала искать глазами вездеход, который означал для нее тепло и безопасность. Обломки машины лежали на склоне кратера. Заэль инстинктивно устремилась туда — но не успела сделать и шага, как раскореженная машина подскочила и откатилась по склону еще на дюжину ярдов.

И только тут девушка поняла, что снизу в вездеход кто-то стреляет. Затем она увидела поблескивающую фигуру. Странными судорожными движениями она подбиралась к разбитой машине. Фонарик на шлеме Заэли был выключен; девушка затаилась — и тут же через скалу ощутила два сокрушительных металлических удара.

Затем фигура появилась с другой стороны вездехода, скрылась внутри — и долгое время спустя снова сверкнула снаружи. Заэль успела заметить воздетую над телом узкую голову и два сияющих красных глаза. Голова опустилась; волнообразными движениями фигура заскользила в расщелину, приближаясь к Заэли. Единственным желанием девушки было убраться подальше. В темноте она стала карабкаться вверх, кружа у остроконечного пика. Затем увидела, как голова сверкнула ниже по склону — среди беспорядочно разбросанных валунов. Тогда Заэль, невзирая на опасность, сломя голову бросилась к разбитому вездеходу.

Приборная доска расколочена, рычаги и педали вырваны, искорежены, циферблаты разбиты. Заэль хотела было осмотреть двигатель и трансмиссию, но, взглянув на неправдоподобно изогнутый карданный вал, поняла, что смысла в этом не было.

Внизу, в ложбине, девушка заметила серебристую фигуру, что металась у края расщелины. Не сводя с нее глаз, Заэль осмотрела свой скафандр и инструменты. Похоже, кислородные баллоны и система рециркуляции в порядке.

Глядя на пустой расколотый шар, лежавший под светом звезд, Заэль размышляла. Должно быть, эта тварь многие тысячелетия, свернутая в клубок, пролежала в шаре. А светочувствительное устройство, вмонтированное в оболочку, должно было прервать сон твари, когда планетоид снова приблизится к Солнцу. Но свет фар раскрыл шар прежде времени — и прежде времени пробудилась таившаяся в нем тварь. Что станет делать она теперь?

Так или иначе, первым долгом Заэли было предупредить корабль. Девушка включила радиопередатчик своего скафандра; радиус его действия был невелик, но корабль приблизился уже на достаточное расстояние.

Заэль ждала долгие минуты — но ответ так и не пришел. Вероятно, одна из высоких скал перекрывала передачу.

Потеря вездехода стала подлинной катастрофой. Заэль оказалась одна, без средства передвижения — за сорок миль непроходимой местности от домика-пузыря.

И в то же время надо было разузнать, что представляла из себя загадочная тварь. Девушка нерешительно взглянула на пустой шар, лежавший под звездным светом. Путь крайне труден и опасен — идти придется медленно, не включая фонаря, чтобы не привлечь внимания твари.

Заэль стала спускаться, осторожно выбирая дорогу меж беспорядочно наваленных камней. Временами ей приходилось перепрыгивать через широкие расщелины. Уже на полпути по склону девушка вдруг заметила движение внизу и замерла. В поле зрения возник силуэт твари. Она как раз переползала через неровный гребень скалы — Заэль снова увидела треугольную голову, волнообразные взмахи щупалец — еще несколько секунд и тварь скрылась внутри открытого шара.

Заэль медленно и осторожно приближалась, ни на миг не спуская глаз с шара. Вскоре тварь появилась вновь — на сей раз странно выпрямившаяся и растолстевшая. Выбрав место поровнее, она остановилась и разделилась на две части. Одна часть оказалась собственно тварью, а другая — узкой металлической конструкцией футов десяти в длину. Потом тварь снова полезла в шар и вытащила оттуда округлый механизм, который затем стала прилаживать к одному концу металлического каркаса. Работала тварь при помощи щупальцеобразных органов, пучками торчавших у нее из головы. Бестия еще раз вернулась к шару и на сей раз появилась оттуда с двумя большими кубическими предметами. Их тварь прикрепила к другому концу каркаса и трубками соединила с округлым аппаратом.

Тут девушке впервые стало закрадываться в голову подозрение, уж не собирает ли эта тварь летательный аппарат? Никакого корпуса — лишь узкий стержень, который тварь могла обвить. Округлый предмет — почему бы и не двигатель? И два контейнера для реакционной массы. Но Заэль вдруг почувствовала уверенность. Счетчик Гейгера остался в разгромленном вездеходе, но девушка не сомневалась, что аппарат округлых форм должен содержать радиоактивные вещества. Реактор без экрана для корабля без корпуса! Может быть, эта тварь может обеспечить себе защиту от облучения? Странно. Невозможно! Но какое существо из плоти и крови смогло бы пережить долгие годы на безвоздушном планетоиде при температуре, близкой к абсолютному нулю?

Заэль застыла на месте, погруженная в мрачные мысли. Как и все ее соплеменники, девушка слышала о прогремевшей эоны назад войне между обитателями холодных планетоидов. Некоторые историки считали, что война закончилась после разрушения четвертой планеты — той, что прежде занимала место астероидов. То, верно, была жестокая война; и теперь Заэль понимала почему. Ведь если на одной стороне воевали гуманоиды, а на другой — существа, подобные этой твари, то ни те, ни другие не могли успокоиться, пока не стерли бы противника в порошок. И если теперь последнему из врагов удастся спастись — а быть может, и произвести на свет себе подобных…

Заэль медленно двигалась вперед — от камня к камню — перемещаясь только когда тварь скрывалась из виду. К тому времени бестия уже успела приделать к передней части каркаса несколько непонятных штуковин. Затем снова забралась в шар. Заэли показалось, что теперь конструкция завершена.

Сердце девушки глухо колотилось. Она вышла из укрытия и неловко устремилась вперед на цыпочках. Так получалось быстрее. Когда она почти добралась до конструкции, из открытого шара снова появилась тварь. Огромная, серебристо-серая в тусклом свете звезд, она заскользила к Заэли, покачивая высоко поднятой металлической головой.

Чисто машинально Заэль включила нашлемный фонарик. Луч запылал — и за какой-то миг девушка успела разглядеть металлические ребра и сверкающие челюсти. А затем тварь резко нырнула во мрак. Обомлевшая, девушка не могла двинуться с места. Тварь не выносит света, наконец решила она. И отчаянно ринулась вперед — к шару.

Тварь затаилась там, свернувшись кольцом. Когда свет упал на бестию, она выскочила и устремилась прочь. Заэль бросилась в погоню — и успела еще раз выхватить ее из темноты на дальней стороне низкого гребня. Затем тварь нырнула в расщелину и исчезла.

Заэль вернулась к шару. Конструкция лежала все там же. Веса она оказалась порядочного, но все же девушка сумела раскачать ее как следует и обрушить на ближайшую скалу — так, что пальцы заныли от удара. Каркас вылетел из рук, оба контейнера отскочили. Заэль снова раскачала каркас — и изо всех сил грохнула его о скалу. После еще нескольких попыток рама окончательно сломалась и округлый механизм отвалился.

Тварь все не показывалась. Заэль подтащила обломки конструкции к ближайшей расщелине и сбросила их туда. Обломки медленно опускались в луче фонарика — и наконец скрылись из вида.

Тогда девушка вернулась к шару. О твари по-прежнему ни слуху, ни духу. Заэль осмотрела внутренности шара. Там находилось множество необычной формы ячеек, в которых лежали всякие хитроумные устройства вроде первого. Разбираться, для чего они, времени не оставалось. Возможно, машины. Возможно, оружие. На всякий случай Заэль вынула из шара все, что удалось поднять — и отправила вслед за конструкцией.

Теперь Заэль спокойно могла считать, что сделала все, от нее зависящее — а быть может, и больше. Единственной ее задачей стало выжить — вернуться к домику-пузырю, вызвать спасательную капсулу и выбраться отсюда.

Она отправилась обратно вверх по склону, миновала разбитый вездеход, в точности повторяя свой маршрут — пока не добралась до стенки кратера.

Теперь на сотни футов над головой у девушки простирались крутые, неприступные скалы. Вскоре Заэль убедилась в том, что все ее попытки одолеть такую крутизну изначально обречены на провал. Начав опрокидываться, девушка соскочила на ровную поверхность.

Заэль проделала полный круг по кратеру, пока не убедилась в том, что выбраться невозможно.

Ее прошиб холодный пот. Зазубренные вершины, казалось, клонились к Заэли, насмешливо на нее поглядывая. Девушка немного постояла, чтобы успокоиться, приняла соленую таблетку и глотнула воды из трубки дозатора в шлеме. Индикаторы показывали, что воздуха осталось самое большее на пять часов. Надо спешить.

Поблизости Заэль обнаружила склон, который показался ей полегче, и бросилась вверх. Когда инерция перестала нести ее вперед, девушка ухватилась руками. Холод вонзался сквозь перчатки мириадами крошечных иголок. Даже малейшее прикосновение болезненно отзывалось в пальцах и в нескольких ярдах от вершины они вдруг стали неметь. Девушка яростно карабкалась, но пальцы уже не держали — руки бессильно скользили по скале.

Заэль падала — медленно съезжала по склону, куда с такими мучениями забиралась. Наконец она отчаянно ухватилась — и сумела задержаться как раз на полпути.

Сердце сдавила холодная клешня отчаянья. Она совсем молода и не хочет смерти — даже быстрой и бескровной. А умирать медленно, жадно хватая ртом воздух в обгаженном скафандре или коченея на ледяном камне… просто невыносимо.

Где-то вдалеке на дне кратера в неясном свете звезд Заэль заметила движение. Тварь. Интересно, что она делает там теперь — когда Заэль уничтожила ее средства к спасению? Девушке не сразу пришло в голову, что твари, быть может, тоже никак не выбраться. После некоторых раздумий Заэль не слишком решительно направилась вниз по склону — к чужаку.

Там, на дне, он повернулся навстречу Заэли — сияющие в темноте красные глаза и кольцо тонких сочлененных «рук», располагавшихся у головы наподобие воротника. Когда девушка приблизилась, голова поднялась еще выше, а пасть раскрылась.

Вид чужака вблизи наполнял душу холодным отвращением. И не только потому, что существо, представшее перед девушкой, казалось сотворенным не из плоти, а из металла — оно было чем-то крайне чужеродным человеку. Всем своим видом он, казалось, говорил: «Я несу погибель всему, что ты любишь».

Между ними не было ничего общего, кроме ненависти — и страха. Разглядывая чужака с другой стороны трещины, Заэль вдруг поняла, что он, должно быть, напуган не меньше ее самой. Сделанный из металла, вечно жить без тепла чужак тоже не мог. Заэль уничтожила его летательный аппарат — и теперь чужак оказался в ловушке вместе с девушкой. Как же все-таки заставить его понять?

Заэль отошла вдоль края трещины на несколько ярдов, а затем перепрыгнула на сторону чужака. Тот внимательно наблюдал за девушкой. Чужак явно был наделен разумом и понимал, что Заэль — не коренная обитательница планетоида. А значит, у нее должен быть корабль — или другие средства к спасению.

Заэль развела руками. Кольцо конечностей чужака расширилось в ответ — но что выражал этот жест — одобрение или угрозу? Подавляя страх и отвращение, девушка подошла ближе. Высокая фигура раскачивалась над ней в свете звезд. Теперь Заэль обратила внимание, что сегменты тела чужака представляют собой металлические кольца, свободно наезжавшие друг на друга. У основания каждого кольца оставалась щель, и внутри девушка сумела разглядеть какой-то механизм.

Подобное существо никогда не смогло бы развиться ни в одном из миров — оно явно было искусственного происхождения. Длинное гибкое тело приспособлено для преследования; челюсти предназначены для убийства.

В какую же бездну ненависти, недоступной пониманию Заэли, нужно было впасть, чтобы сотворить подобное чудовище и выпустить его в мир живых!

Заэль с трудом заставила себя сделать еще шаг навстречу. Она указала на себя, затем назад, на стенку кратера. Девушка повернулась и перепрыгнула трещину, затем собралась с духом и прыгнула обратно.

После долгих раздумий чужак медленно двинулся вперед. Заэль так же медленно отступала — пока не оказалась у самого края трещины. Вся дрожа, девушка протянула чужаку руку. Огромная голова медленно наклонилась; вскоре кольцо щупальцев обернулось вокруг рукава Заэли. Красные глаза слепо глядели всего в нескольких дюймах от лица девушки.

Наконец Заэль повернулась к трещине и сильно толкнулась. Она постаралась сделать поправку на массу чужака, но непривычная обуза опрокинула ее навзничь в полете. Они приземлились вместе, издав резкий скрежет. Заэль неловко поднялась на ноги, стараясь убраться подальше от пронизавшего ее сквозь снаряжение холода. Чужак уже выпрямился и стоял неподалеку — слишком близко.

Заэль снова машинально шлепнула по кнопке фонарика. Чужак немедленно отскочил, свиваясь серебристыми кольцами.

Потрясенная, Заэль дрожала. Сердце готово было вот-вот выскочить из груди. Сделав над собой еще усилие, девушка снова выключила фонарик. Чужак ожидал ее ярдах в десяти.

Когда Заэль двинулась с места, двинулся и чужак. Достигнув очередной трещины, Заэль застыла — и стояла неподвижно, пока чужак снова не приблизился и не обхватил ее руку своими щупальцами.

На другой стороне они опять разделились. Действуя таким образом, враги одолели четыре каменных островка — пока не подошли наконец к стенке кратера.

Чужак стал медленно тянуться вверх. Когда вытянулся в полный рост, щупальца отыскали выступ — и хвост повис в воздухе. Затем длинное тело элегантно выгнулось вверх — и щупальца на хвосте чужака нашли над головой другую зацепку.

Там чужак помедлил и оглянулся на Заэль. Девушка вытянула руки, изображая, будто в пантомиме, подъем; затем отступила, отрицательно качая головой. Затем снова вытянула руки.

Чужак явно колебался. Наконец после долгой паузы головные конечности чужака снова нашли зацепку, а хвост свесился вниз. Когда чужак скользнул ближе, Заэль собралась с духом. Гладкая сияющая голова нависла над ней. В это застывшее мгновение Заэли вдруг подумалось, что чужак, быть может, воспринимает мир как фотографический негатив: все, что ей самой кажется добром, для него выглядит как зло — и наоборот. Когда их тела соприкоснулись, с чувством странного опьянения девушка поняла, что и чужак, вероятно, думает, что заключает в объятия саму тьму.

Затем голова чужака скользнула к плечу Заэли — тяжелые кольца с негромким шуршанием обвили ее тело. Чужак был холоден, но все же теплее леденящего холода скал. Когда кольца сжались, Заэль почувствовала всю холодную мощь огромного тела врага. А потом земля ушла из-под ног. Отвесная стена наклонилась и закачалась под каким-то сумасшедшим углом.

Дурнота истощала силы Заэли, пока девушка лежала в объятиях металлических колец. Звезды раскачивались над головой; затем выровнялись. Чужак опустил девушку на вершине стенки кратера.

Холодные кольца медленно соскользнули. Дрожащая и потрясенная, Заэль следовала за чужаком по изрытой, разбитой каменной поверхности. Прикосновения врага все еще горели на ее теле. Все это было будто некий смысл, что холодно и тяжеловесно лежал у нее внутри — будто загадка, которую Заэль должна была разгадать. И еще — будто снятое с пальца обручальное кольцо, которое, как кажется, долго еще остается на своем месте.

Впереди — в беспорядочной беспредельности долины — в ожидании Заэли торчала голова чужака. Девушка покорно подошла к врагу — туда, где он лежал на краю трещины. На сей раз вместо того, чтобы обхватить ее руку, чужак обвил вокруг девушки всю свою тяжелую массу.

Заэль прыгнула. На той стороне массивное тело медленно — едва ли не с неохотой — соскользнуло и откатилось в сторону. Когда подошли к возвышению, чужак снова сжал девушку в холодных объятиях — и невесомо качнул ее вверх, будто спящую.

Солнце висело низко над горизонтом. Заэль потянулась было к кнопке радиопередатчика, затем поколебалась и убрала руку. Что сказать? Как сказать так, чтобы они поняли?

Время ускользало. Когда миновали одну из рудных разработок, где скалы мерцали холодным лиловым светом, Заэль поняла, что они на верном пути. По своим же отметкам девушка и ориентировалась — а еще по солнцу. У каждой расщелины чужак оборачивался вокруг плеч Заэли; а у каждого крутого подъема обвивался вокруг талии — и длинными, легкими дугами поднимал девушку к вершине.

Когда с одной из возвышенностей Заэль разглядела домик-пузырь, то вдруг с ужасом поняла, что потеряла счет времени. Девушка взглянула на индикаторы. Воздуха осталось на полчаса.

Понимание трагичности положения пробудило какие-то новые сферы ее сознания, до той поры остававшиеся в сонном, отключенном состоянии. Заэль знала, что чужак тоже заметил домик-пузырь — в поведении врага проскальзывала теперь какая-то новая напряженность — новая пристальность появилась в его взгляде. Девушка попыталась припомнить топографию местности, отделявшей их от домика. Десятки раз она тут бывала — но всякий раз в вездеходе. Теперь все казалось совсем другим. Высокие гребни, раньше составлявшие лишь временное препятствие, стали непроходимы. Изменилось все представление о местности; теперь Заэль не могла быть уверена даже в собственных межевых знаках.

Они проходили последнюю рудную разработку. Тут и там скалы освещал холодный лиловый свет. Сразу за этим местом, вспомнила Заэль, должна быть широкая расщелина; чужак, в нескольких ярдах от девушки, за ней не следил. Наклонив голову, Заэль припустила во весь дух. Расщелина оказалась на месте; добежав до края, девушка прыгнула.

А уже на той стороне обернулась. Чужак метался взад-вперед по краю расщелины, воротник конечностей яростно вздымался, красные глаза сверкали. Вскоре движения замедлились и вовсе прекратились. Враги пристально разглядывали друг друга через безмолвную бездну; наконец Заэль отвернулась.

Индикаторы показывали еще пятнадцать минут. Заэль перешла на быстрый шаг и вскоре обнаружила, что спускается в знакомую ей глубокую расщелину. Повсюду попадались отметины того пути, который девушка привыкла проделывать в вездеходе. Вот там, справа, где звезды сияют сквозь щель, должно быть место, где скальная осыпь образует подобие естественной лестницы, ведущей из расщелины… Но чем дальше Заэль продвигалась, тем большее беспокойство испытывала. Слишком уж высока и крута оказалась дальняя стена расщелины.

Наконец Заэль остановилась у самой щели — и нет там никакой лестницы!

Должно быть, она спутала место. Теперь оставалось только идти по расщелине до желанной лестницы. После недолгих колебаний девушка торопливо зашагала налево.

С каждым шагом казалось, что расщелина вот-вот станет знакомой. Конечно, не могла же Заэль за такое короткое время уйти так далеко по неверному пути! Световое пятнышко от нашлемного фонарика все плясало и плясало перед ней, издевательски неуловимое. И девушка вдруг поняла, что заблудилась.

Воздуха оставалось на семь минут.

Тут Заэли пришло в голову, что чужак все еще должен оставаться там, где она его и бросила — в ловушке на одном из каменных островков. И если бы теперь, не теряя ни секунды, девушка вернулась к нему, еще могло бы остаться время.

Заэль издала невольный протестующий стон, но все же повернула обратно. Движения стали поспешными и неуверенными; раз девушка споткнулась и едва успела обрести равновесие и избежать неприятного падения. Но остановиться или хотя бы сбавить скорость Заэль не рискнула. Девушка задыхалась; привычная вонь рециркулированного воздуха будто становилась все тяжелее и отвратительнее.

Заэль взглянула на индикаторы: пять минут.

Взбираясь на возвышение, девушка разглядела наконец среди лиловых отсветов изменчивый металлический блеск. Вот уже последняя трещина; Заэль перепрыгнула ее и напряженно остановилась. Чужак медленно приближался. Громадное металлическое лицо ничего не выражало, пасть была закрыта. Пучок щупальцев почти не шевелился — лишь изредка одна из сочлененных конечностей вдруг резко вздрагивала. Во всем облике чужака виднелось некое угрюмое, недвижное ожидание. Заэли стало не по себе, но времени на страхи уже просто не оставалось.

Резкими торопливыми жестами девушка попыталась объяснить, что ей нужно. Чужак медленно скользнул вперед и так же медленно обернул ее своими кольцами.

Прыжка и приземления Заэль почти не почувствовала. Чужак плавно скользил рядом — но теперь уже достаточно близко, чтобы в любую секунду ее коснуться. Они все углублялись в освещенный лишь светом звезд полумрак расщелины — и Заэль ступала все неувереннее, лишенная возможности использовать нашлемный фонарик. У самого основания стенки враги помедлили. Чужак ненадолго повернулся и взглянул на девушку.

В ушах у Заэли стоял звон. Огромная голова качнулась к ней — и прошла мимо. Металлические «руки» ухватились за скалу — и вот громадное тело уже раскачивалось над головой у девушки. Заэль смотрела вверх — и видела, как чужак делает по скале свои петли; вот он последний раз мелькнул на фоне звезд — и исчез.

Заэль с ужасом и неверием смотрела вслед врагу. Все произошло слишком быстро — но как же она могла оказаться такой наивной? Даже не попыталась ухватиться за кольца, когда они были совсем рядом!

Диски индикаторов виднелись как в тумане; стрелки висели где-то около нуля. Пошатываясь и спотыкаясь, Заэль устремилась вправо по расселине. Воздуха оставалось, может, на минуту-другую — а потом еще пять-шесть минут медленного удушья. Но она пока еще жива — значит, надо искать лестницу.

Стены расщелины вместо того, чтобы снижаться до приемлемого уровня, наоборот — вздымались скалами и остроконечными пиками. Замерзшая до смерти и одуревшая от слабости, Заэль остановилась. На фоне звезд высились безмолвные пики. Никакой помощи ждать оттуда не приходилось — как и из окружавшего девушку мертвого и кровожадного мира.

Вдруг прямо под ноги Заэли упал камушек. Изумленная, девушка отшатнулась. Камушек катился прочь в звездном свете. Прямо на глазах у Заэли откуда-то выскочил другой обломок скалы, потом еще один. Теперь девушка видела, как камни падают, отскакивают и катятся дальше.

Заэль вскинула голову. Уже на полпути к скале, легко раскачиваясь от зацепки до зацепки, к ней приближался чужак. Вместе с ним плыла целая туча обломков скалы, выбитых от торопливого спуска. Камни медленно плыли вниз и отскакивали от скалы над головой у Заэли. Чужак одолел последние несколько ярдов и опустился рядом с девушкой.

Перед глазами у Заэли все плыло. Она даже не увидела, как тяжелые кольца обвивают тело — лишь почувствовала, что ее поднимают и несут. Слишком плотные кольца — даже не вздохнуть. Но когда чужак отпустил Заэль, давление не ослабло.

Пошатываясь, девушка побрела вперед — к домику-пузырю — туда, где он маячил над низким горизонтом — туда, на его сигналы. В груди пылал огонь. А рядом, будто ртуть, скользил меж скалами чужак.

Раз Заэль упала — жуткое, медленное, беспомощное падение в зубодробительный холод — и тяжелые кольца чужака помогли ей подняться.

Потом еще одна трещина. Заэль стояла на самом краю, шатаясь из стороны в сторону и только теперь понимая, зачем чужак вернулся. Как аукнется, так и откликнется. Но теперь Заэль слишком ослабела, чтобы снова затевать ту же игру. Да и щупальца крепко держали ее за рукав.

Наверху, где-то в созвездии Дракона, корабль Исар уже приближался к каменному шарику. Заэль нащупала кнопку радиопередатчика. Хриплым и чужим голосом она произнесла:

— Мать…

Тяжелое тело чужака давило на плечи. Грудь зверски ныла при каждом вдохе, а перед глазами стоял туман. Собрав последние силы, девушка прыгнула.

На той стороне мир двигался вокруг Заэли с расплывчатой медлительностью. Она видела, как где-то в конце туманного проспекта мерцает домик-пузырь, и знала, что туда во что бы то ни стало нужно добраться. Девушка уже сама не знала зачем. Может, это как-то связано со скользящим рядом серебристым существом?

Внезапно наушники заполнились гудением позывных грузового корабля.

— Заэль, это ты?

Слова девушка услышала, но смысл их куда-то ускользнул. Домик-пузырь уже совсем рядом — вот он — вот гибкий клапан дверного прохода. В голове звенела отчетливая мысль, что серебристому нельзя позволить туда войти. Иначе враг размножится — а потом от вездесущих металлических тварей будет настоящая беда.

Заэль неловко потянулась, чтобы помешать чужаку, но потеряла равновесие и упала прямо на стенку пузыря. Огромная серебристая голова замаячила где-то наверху. Девушка увидела, как пасть раскрылась — и как сверкнула пара страшных клыков. Голова осторожно опустилась, челюсти сжали бедро Заэли, и клыки лишь раз вошли в ее тело. Затем чужак неспешно пополз прочь и скрылся из виду.

От бедра по всему телу растекался холод. Заэль увидела две тонких струйки пара, тянувшихся из-под снаряжения в местах проколов. Затем девушка увидела, что чужак влезает в пузырь через гибкий клапан. Видно было, как враг ползает внутри, избегая единственного огонька. Вот он ощупал гамак, лампу, радиопередатчик. Вдруг вспомнив, Заэль жалобно протянула:

— Ма-ать!

Будто в ответ, снова раздались позывные грузового корабля, и голос произнес:

— Заэль, что с тобой?

Девушка попыталась откликнуться, но неповоротливый язык не сумел подыскать слова. Заэль чувствовала смертельную слабость и холод — но только не страх. Пошарив в снаряжении, она нашла липкую пасту и замазала проколы. В первую секунду паста вздулась, а затем засохла. От ледяной болячки в бедре медленно растекалось что-то расслабляющее. Заэль опять повернулась и увидела, что чужак все еще вьется у радиопередатчика. Виден был красный бугорок сигнализатора спасательной капсулы. На глазах у девушки туда потянулась одна из конечностей чужака.

Заэль взглянула наверх. Мгновение спустя оранжевая искорка словно помедлила — а затем понемногу стала расти. Вскоре огонек превратился в яркую звезду — затем в золотистую вспышку.

Спасательная капсула опустилась на скалистую равнину в сотне ярдов от девушки. Факел мигнул и погас.

Ослепленная, Заэль увидела темную фигуру чужака. Враг выскользнул из домика-пузыря.

На мгновение он остановился, и жуткая голова уперлась застывшим взглядом в Заэль. Затем чужак двинулся дальше.

Дверца переходного шлюза — желтый световой кружок на фоне черноты. Поначалу он, похоже, заколебался — затем все же скользнул внутрь и исчез. Дверца закрылась. Несколько мгновений — и факел снова вспыхнул. Капсула начала подниматься на огненном столпе.

Будто в колыбели Заэль лежала на упругом изгибе пузыря. В голове мелькала мысль, что совсем рядом — внутри, в нескольких футах — воздух и тепло. И какую бы отраву не ввел ей чужак, так скоро Заэль не умрет. Корабль матери на подходе. И можно выжить.

Но спасательная капсула все поднималась и поднималась в своем длинном золотистом оперении, а глаза девушки уже не различали ничего, кроме жуткой красоты восхождения в ночь.

 

Палка для идиота

[4]

Корабль выплыл из голубого неба и приземлился на лугу в Нью-Джерси. Затем мягко осел в грунт. Примерно в милю длиной, с сине-зеленым отливом, он напоминал панцирь жука.

Дверца открылась, и появился тощий человечек с сухим, как палка, телом. Первым делом человечек принюхался к прохладному воздуху. В небе у него над головой толпились пушистые кучевые облака и скрещивались инверсионные следы. Утреннее солнышко живописно золотило громады Большого Нью-Йорка за рекой.

Затем в небе появился серовато-коричневый армейский вертолет и завис над кораблем на безопасном расстоянии. Тощий заметил его, без особого интереса осмотрел и отвернулся.

Омытая солнечным светом река казалась гладкой и серебристой. Прошло довольно много времени, прежде чем где-то вдали, за болотами, раздался трубный глас мегафонов. Затем послышался лязг, рев — и на горизонте показались два армейских танка; вслед за ними катила еще парочка. Танки развернули строй и, грозно повращав девяностомиллиметровыми орудиями, навели их на корабль.

Пришелец невозмутимо наблюдал. Вскоре появились новые вертолеты — покружили и зависли в небе. Вверху по течению реки запыхтел серый эсминец.

Подкатили новые танки. Теперь они полностью замкнули кольцо вокруг корабля, оглушительно грохоча и источая запах дизельного топлива. Наконец прибыл штабной автомобиль, из которого, кряхтя, выбрались три потных генерала.

Пришелец неспешно оглядел их со своей невысокой плат-формочки. Затем отчетливо зазвучал его голос.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Этот корабль принадлежит Галактической федерации. Мы пришли с миром. Пожалуйста, уберите ваши орудия — они все равно не выстрелят. А теперь слушайте. Федерация желает учредить на вашем континенте культурно-образовательную организацию; мы щедро заплатим вам за землю и содействие. Вот, держите. — Пришелец взмахнул рукой, и целая россыпь каких-то блестящих штуковин полетела в сторону высоких военных чинов.

Один из генералов побелел и лихорадочно схватился за пистолет, но штуковины, не причинив высокопоставленным чинам никакого вреда, упали в машину и рассыпались вокруг нее. Главный генерал подобрал хрупкую на вид и сильно смахивающую на мыльный пузырь фитюльку. Внезапно она затрепетала в ладони генерала. С остекленевшим взглядом тот сел.

Двое других принялись трясти его:

— Фрэнк! Фрэнк!

Взгляд генерала медленно прояснился; он посмотрел на одного своего подчиненного, затем на другого.

— Вы еще здесь? — слабым голосом произнес он, а затем выдохнул: — Боже мой!

— Что это было, Фрэнк? Оно тебя одурманило? Главный генерал опустил взгляд на сверкающую штуковину у себя в ладони. Никаких особых ощущений — обычный пузырь из пластика. И никакой вибрации. Фитюлька лишилась энергии.

— Там было… счастье, — пролепетал генерал.

В буйной траве вокруг автомобиля сверкали и переливались другие штуковины.

— Берите, — ободряюще крикнул пришелец, — берите сколько хотите. Скажите вашим начальникам, скажите друзьям. Приходите вместе и порознь! Мы приносим счастье!

За полдня новость разнеслась повсюду. Работа в нью-йоркских конторах остановилась; сплошной людской поток паромом и туннелем переправлялся через реку. Из Трентона прилетел губернатор и провел с пришельцами получасовые переговоры, после чего вылез из звездолета с ошалелыми глазами и заплечной сумкой, полной блестящих капсул.

Народ, по колено в грязи, топтался и ползал вокруг корабля. Каждый час показывался тощий пришелец и швырял очередную пригоршню капсул. Тут же раздавались дикие вопли и визг; толпа ненадолго сгущалась в месте падения капсул — будто металлические опилки, притянутые магнитом, — и снова понемногу растекалась.

Тысячи блеклых использованных капсул валялись в траве. Повсюду мелькали обалделые, восторженные физиономии тех, кто уже попробовал капсулу.

Часть капсул разнесли по домам — детям и женам. Весть продолжала распространяться. Действие инопланетных фитюлек толком описать не мог никто. Все длилось несколько секунд, которые казались бесконечностью. После капсулы человек чувствовал пресыщение и приятную одурь. Трудно было определить это необыкновенное ощущение, однако все сошлись на том, что в нем — само счастье, и всем хотелось испытать его еще и еще.

Акты об экспроприации земель с невероятной скоростью прошли через законодательные органы штата и государства. Повсюду затевались ожесточенные дебаты, но ни один из тех, кто уже вкусил от капсул, нисколько не сомневался, что заключает безумно выгодную сделку. Оправдания при этом строились по форме «что же нам еще остается?».

Как выяснилось, пришельцам требовалось пятьсот акров ровной земли для возведения разных зданий и прочих структур. Пояснения, которые они изредка давали прессе и общественности, казались туманными и довольно-таки бесцеремонными. На вопрос, почему пришельцы выбрали место, так близко расположенное к густонаселенным