Сколько лет Наталья дожидалась часа, когда её назовут правительницей?! Никогда не теряла надежды, что час этот придёт. Так отчего же в душе нет того чувства величавого могущества и полного сознания своих сил, о чём так сладко мечталось?

Дела и заботы навалились на неё разом, не давая опомниться. Хорошо, что Матвеев в своё время загодя научил её вникать в текущий распорядок жизни. Ну а если дела непредвиденные? А так оно и получилось.

Стрельцы неожиданно затеяли смуту. Подали челобитную на Своих полковников, стрелецких голов, обвиняли их во всех смертных грехах и требовали выдать их на расправу.

Получив челобитную на имя царя Петра Алексеевича, Наталья попала в великое затруднение. Как ей, женщине, разобраться в стрелецких нуждах и мятежных требованиях? Она сетовала на Матвеева, который как остановился под Москвой, возвращаясь из ссылки, так и сидел там. Видимо, прослышал про стрелецкие настроения и опасался, как бы не попасть из огня да в полымя. Князь Борис Голицын, дядька Петра, некстати поехал к родным. Посоветоваться с кем-нибудь из своих ближников? Но Наталья боялась обнаружить свою неискусность в делах.

Но все её затруднения неожиданно разрешил сам Петруша.

   — Матушка, сказывают, на моё государево имя пришла челобитная от стрельцов, писанная яко рескрипт.

Лицо Натальи осветилось счастливой улыбкой: как смело её сынишка готов взять на себя трудное дело, как уверенно произносит ранее незнакомые слова!

А царь-малолеток уже держал в руках челобитную, читал с расстановкой, старательно. Видно было, как морщил лобик, пытаясь разобраться в начертанном.

   — «Семён Грибоедов или кто иной!»

Петруша поднял глаза на мать:

   — В стрелецких полках дозволено столь заправское обращение к чинам? Или Семён Грибоедов не полковник и не стрелецкий голова?

   — Сам видишь, стрельцы себе большую волю взяли. Читай-ка далее!

   — «Великий государь и великий князь Пётр Алексеевич велел тебе сказати:

В нынешнем 1682 году апреля в 30-м числе били челом великому государю на тебя пятидесятники, и десятники, и рядовые стрельцы того приказа, у которого ты был. Будучи-де ты у того приказа, им, стрельцам, налоги, и обиды, и тесноты всякие чинил. И, примётываясь к ним для взятков своих и для работ, бил их жестоким боем. И для своих же взятков по наговорам пятисотных и приставов из них, стрельцов, бил батогами, взяв в руку батога по два, по три и по четыре. И на их стрелецких землях, которые им отведены под дворы, построил загородные огороды. И всякие овощные семена велел покупать на сборные деньги.

И для строения и работы на те загородные огороды жён и детей посылал работать в неволю. И в деревни свои прудов копать, и плотин и мельниц делать, и лес чистить, и сено косить, и дрова сечь, и к Москве на их стрелецких подводах возить заставлял. И для тех своих работ велел им покупать лошади и бил батогами. И кафтаны цветные с золотыми нашивками, и шапки бархатные, и сапоги жёлтые неволею же делать им велел. А из государева жалованья вычитал ты у них многие деньги и хлеб». Экое длинное писание, — заметил Петруша, — и конца не видать. А почто, матушка, Языкову не дала для чтения? Он бы знал, как отвадить стрельцов, дабы не порочили славных начальников!

В словах сына был резон. Да как признаться ему, что она опасается разговоров? Как показать слабость перед сыном-царём?

   — Или Языков сам не знает? Он и то говорит, что стрелецкое шатание да бунтарство до добра не доведут. И то сказать: подлое племя. Сыты, пьяны от казны твоей царской. Земля им дадена, и торгом богатеют. А чуть что не по ним — на мятеж подымаются.

   — Я, матушка, как в силу войду, всем им головы посрубаю!

   — Нишкни, Петруша! Экий ты какой! — Она пугливо оглянулась, добавила: — А ежели услышит кто? — Погладила его непослушный чуб.— Вырастай скорее, государь мой! А пока подумай, что станем ныне делать? Стрельцы требуют выдачи полковников. Не уважить их просьбы — пуще того бунтом подымутся.

Петруша наморщил лобик, задумался.

   — Можно арестовать полковников для вида. Обиды им не чинить.

Лицо Натальи осветилось радостным светом.

   — Экое умное ты у меня, дитятко! Только не бодай меня своей упрямой головой. И сама ведаю, что не дитятко ты, но государь. И характера тебе не занимать.

Она, мать, видимо, раньше других поняла, что Пётр родился с задатками могучей гениальности. Хоть и неучёной она была, но материнское чутьё — великая сила. И позже, когда её родные и ближники стали опасаться за Петра, ибо, став завсегдатаем Немецкой слободы, он принялся бражничать и развратничать, мать спокойно возражала: «Ништо! Он своё возьмёт!»

Наталья не раз замечала, что к её Петруше с интересом присматривались иноземцы. В этом ребёнке всё проявлялось резко: и жестокость, и вспышки правдолюбия, и горделивое сознание своих сил. Но давала о себе знать и психическая неуравновешенность, которая выражалась порой в самых диких выходках. Тогда она пугалась за него, видя, как трясётся его голова, а детское личико искажают конвульсии.

Вот и сейчас он вдруг стал кричать, что нужно позвать приставов. Кулачки его то сжимались, то разжимались. Глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит.

   — Вот и ладно велишь ты, Петруша. И приставов призовём, коли будет надобно. А полковников велим арестовать для вида. А стрельцам велим пить за твоё царское здоровье!

Пётр начал успокаиваться. Согласно мотнул головой на слова матери, спросил:

   — Ладно ли служат те полковники?

   — И так-то ладно! — живо отозвалась Наталья. — И не следует нам мешаться в это дело, что стрельцы затеяли.

Однако, когда стрелецкий голова Семён Грибоедов был для вида посажен под арест, а потом отпущен на волю, стрельцы взбунтовались сильнее прежнего. Сначала стрельцы подали новую челобитную, а затем явились к самому Красному крыльцу, требуя выдачи им полковников.

Пётр знал многих полковников, любил потолковать с ними. Они же преподавали ему и первые навыки владения оружием. А генерал-майор Бутырского полка Матвей Кровков особенно полюбился Петруше бравым видом, красотой и звучным голосом, каким он отдавал команды стрелецким полкам. Требование выдать генерала Кровкова и полковников на расправу стрельцам привело Петра в бешенство. Он объявил, что велит схватить стрельцов и кинуть их в застенок.

Наталья смертельно испугалась этого гневного приступа сына, кинулась целовать его, зная, что поцелуи действуют на него успокаивающе, обещала сама всё уладить.

Когда гнев Петра немного унялся, Наталья промолвила:

   — Давай, сынишка, вместе думу нашу думать. Скажу тебе перво-наперво, что у нас мало власти, да ты и сам это знаешь... Время ныне опасное, бунтовское время, и лучше все спорные дела решать мирно.

   — Мирно? Это значит дать волю низким людям? Хорош же я буду государь, ежели стрельцов стану бояться!

   — Ну, государь мой, кто же осмелится говорить, что ты стрельцов испугался? А сходи-ка ты лучше в Рейтарский приказ, где полковники сидят под караулом...

Петруша охотно согласился. Он и прежде любил проверять караулы, и непременно заговаривал со служивыми, спрашивал, довольны ли они своей службой и хорош ли корм им дают.

Но, посылая Петрушу к арестованным для вида полковникам, Наталья опасалась, не обидели бы её сынишку-государя, и сама не знала, что делать в столь непредвиденных обстоятельствах. Прежде она обратилась бы к самому князю Долгорукому. С князем и боярином Юрием Алексеевичем у неё всегда были добрые отношения, и ныне было бы кстати с ним потолковать, ибо в его ведении был Стрелецкий приказ. Но сейчас это был старец, перенёсший паралич, а сын его Михаил — слабая и ненадёжная поддержка в делах. Теперь же беспорядки творятся и в самом Стрелецком приказе. Указ покойного царя Фёдора, повелевающий полковникам не брать со стрельцов никаких взяток и сохраняющий за ними права на вольное хлебопашество и вольную торговлю, полковники объявили устаревшим.

Положение правительницы было сложным. Наталья и рада была бы поддержать полковников и свести на нет указ Фёдора, утесняющий их волю, но она боялась стрелецкого бунта. И, когда стрельцы пришли к Красному крыльцу, требуя выдать им полковников, правительница, с трудом скрывая страх и неуверенность, решила уступить ненавистным ей требованиям.

Накануне весь день она плакала и молилась. Плакала от сознания, что все оставили её в эту опасную для неё минуту. Матвеев не спешил в Москву. Борис Голицын и вовсе отъехал в свою вотчину.

Между тем Петруша ещё не ведал о суровом решении матери-правительницы. Вернувшись после осмотра караулов, довольный собой и всем увиденным, он докладывал матери с детским тщеславием:

   — Уж так-то полковники надеются на меня... И все просили: «Светик-государь, защити нас от окаянных стрельцов! А мы тебе верную службу сослужим!» И я, матушка, обещал им, что ты освободишь их моим именем.

Наталья смутилась. Искала отговорки.

   — Да кто возьмётся за дело-то? А дело рисковое...

Пётр смотрел на неё требовательно, с недоумением.

   — Рисковое? Думаешь, я стану бояться риска?

   — Да разве я сомневаюсь? Ты у меня смелый, мой светик-государь! Да лучше будет, ежели за это дело возьмётся человек с опытом. Погоди денёк. Я послала за твоим дядькой, князем Борисом Алексеевичем.

Пётр видел, что мать во всём полагается на князя Голицына, и сам заражался её уверенностью. Он чувствовал, что мать ставит князя Бориса выше всех бояр. Он и сам считал своего дядьку умнее и лучше всех и не раз говорил, что лично выбрал князя в дядьки.

Наталья посмеивалась на эти слова. Петруша уже привык всё делать с её слов, но как бы самостоятельно. Князя Бориса Голицына она давно присмотрела сыну в дядьки. Бояре советовали ей взять других людей. Борис Алексеевич был её личным избранником. Он пришёлся ей по вкусу и по душе. Красивый, ловкий, знатного рода, окружал себя иноземцами, подражал им во всём, начиная с одежды: носил не кафтан, а камзол польского образца. Широкие связи с иноземцами значили для Натальи не меньше, чем родовитость.

Со слов матери Петруша выучил родословную князя Бориса и рассказывал о ней товарищам по играм. Даже имя предка князя Голицына — Наримант Гедиминович — он произносил с такой гордостью, словно это был его предок.

И как же он гордился, что его дядька из рода князей Голицыных! От учителя Зотова Пётр знал, что Голицыны дали России свыше двадцати бояр, что Василий Юрьевич Голицын вместе с Иваном Грозным ходил в Казанский поход. А уж как Петруша любил своего дядьку — об этом знали все во дворце.

Вот и сейчас он ещё издали заслышал его шаги и сломя голову кинулся ему навстречу, забыв о своём царском достоинстве. А князь и сам, завидев своего питомца, прибавил шагу. И вот уже мальчик-царь зарылся курчавой головёнкой в полы распахнутого камзола, а князь поцеловал его в лобик и в плечо.

И уж так счастлив лаской мальчик-царь! Быстро глянул на мать. Лицо её светилось такой радостью, что представлялось, она сама готова кинуться навстречу князю. Но приличия велят быть сдержанной, и Наталья лишь произнесла с мягкой укоризной:

— Батюшка Борис Алексеевич, совсем забыл ты нас. Царь-то наш извёлся, тебя дожидаючись.

Сказав это, Наталья тотчас же увела князя в соседнюю палату, к великому огорчению Петруши, который заготовил для князя свой рассказ о посещении полковников и разговоре с ними. И уже ни о чём другом он не мог думать. Поэтому ожидание, когда матушка с князем вернутся, показалось ему долгим и утомительным.

Наконец-то двери отворились. Но отчего у матушки и князя такой озабоченный и скучный вид? И, кажется, они собираются куда-то вместе пойти.

В эту минуту в дверях появился учитель Никита Зотов. Наталья и князь ответили на его поклон.

   — Вот и хорошо, что Никита Моисеевич пожаловал, — произнесла Наталья и вместе с князем направилась к выходу.

   — Матушка! — удержал её Пётр. — Ты забыла, что я должен рассказать князю о полковниках.

Наталья многозначительно посмотрела на князя.

   — Добро, государь мой, — проговорила она. — Послушаем, что скажет князь о судьбе полковников, коль тебе к спеху знать его мысли. Вечером он сам думал потолковать с тобой.

   — Вечером?! Это мне ждать до вечера?

Наталья и князь тихонько рассмеялись, ласково поглядев на мальчика-царя. Наталья заняла своё тронное кресло, по обе стороны от неё сели князь и Пётр. Учитель Зотов, чувствуя, что пришёл не вовремя, раскланялся.

Правительница проводила его тревожным взглядом. Чувствовалось, что ей было не по себе. Петруша подумал, что матушка его словно бы чего-то опасалась. Он насторожился, зная по опыту, что она часто утаивала от него свои решения и дела. Он с нервным нетерпением смотрел то на неё, то на князя, который казался невозмутим. Но ведь он, Петруша, слышал, что, когда они входили в палату, князь, как бы завершая разговор, произнёс: «Беда полковников». «Никак что-то собираются утаить от меня», — думал Петруша, нетерпеливо-требовательно глядя на князя.

Ощутив на себе этот взгляд, князь спросил мальчика с привычной снисходительной лаской в голосе:

   — Государь наш изволит узнать, о чём накануне было говорено с его матушкой?

   — Да, изволю. Думаете, я не вижу, что вы замыслили что-то утаить от меня?

Наталья бросила на него быстрый тревожный взгляд. Её сынишка-царь словно бы наливался опасным возбуждением. И совсем испугалась мать, когда по лицу его прошла быстрая судорога, предвестник угрожающих конвульсий. На глазах её показались слёзы.

   — И слова князя слышал, — продолжал Петруша.

Глаза Натальи испуганно метнулись на князя, как бы спрашивая: «Что слышал наш государь?» Князь Голицын начал с осторожной вкрадчивостью:

   — Государь наш, батюшка Пётр Алексеевич! Скажу тебе по правде, ибо знаю, как ты любишь правду. Полковники допустили оплошку, и ныне надобно думать, как отвести от них беду.

   — Какую ещё оплошку?! — резко и требовательно выкрикнул Петруша.

   — Не спеши, государь! Слушай меня внимательно и отвечай рассудительно. Ты признаешь закон?

   — Закон — это то, что я велю делать.

   — Не совсем так, — мягко возразил князь. — Истинный закон в государственной целесообразности и необходимости. И сам царь не может его нарушить. Без опасных последствий. Древние греки говорили: «Закон суров. Но это закон».

   — Так ты против полковников? — нетерпеливо вскинулся юный царь.

   — Нет. Но ныне против полковников сам рок. Полковники нарушили закон, которого никто не отменял. Они пренебрегли указом царя Фёдора Алексеевича вернуть стрельцам всё забранное у них верхними чинами.

   — А ежели дадено было недостойным? А отымать будут у достойных?

   — Законом это не предусмотрено. Покойный великий государь Фёдор указание дал, чтобы никаких взятков со стрельцов не брать и никуда для работ не посылать. Полковники забыли тот указ и чинили стрельцам тяготы и неправды.

   — Я отменю этот указ!

   — Отмени! Да дело-то уже сделано. Идти против закона — это всё одно, что идти против самого рока. — И, помолчав, князь спросил: — Тебе ведома история братьев Гракхов? Никита Моисеевич не рассказывал тебе о ней?

Вместо ответа Петруша что-то пробурчал. И князь стал рассказывать:

   — Сия история ныне к месту. Древний римлянин Тиберий Гракх ради доброделания вздумал добиться решения сената о возобновлении старого закона, чтобы начать передел земли в интересах граждан, и, хотя его поддержало большинство, действующий закон и связанное с ним положение дел оказались сильнее разумных побуждений. Тиберий Гракх был убит своими врагами. А что же завоёванное им большинство? Никто, кажется, и не пытался его спасти. Подобная судьба постигла и его брата Гая Гракха, хотя и при других обстоятельствах. Народ почтил память братьев Гракхов. Само место, где они были убиты, древние римляне стали почитать как священное. И матери их Корнелии поставили памятник: «Корнелия, мать Гракхов».

Не заботясь о впечатлении, князь продолжал приводить примеры из истории Древнего Рима, сыпал цитатами на латинском языке, ибо хорошо знал латынь, что в то время было большой редкостью среди князей и бояр.

С восторгом слушала его правительница Наталья. Сама-то она не знала не только латынь, но и историю. Как же она гордилась учёностью князя Бориса Голицына! Он дядька, наставник её сына. Он её избранник!

   — Сколь же велика твоя учёность, князь Борис Алексеевич! Сколько разума и света в твоих очах! — не сдержала своего восторга правительница. И, помолчав, добавила со свойственной ей горячностью и отсутствием такта: — Я подумаю, чем наградить тебя!

Князь лукаво скосил глаза в сторону:

   — Не срами меня, благоверная царица. Ныне премного тебе обязан.

На время оба забыли о маленьком царе, а когда оглянулись на него — ахнули: Петруша крепко спал, откинув голову на сиденье, так что она слегка свесилась. Лицо его вздрагивало, на шее вздулись жилы.

Князь вскочил, осторожно поменял положение головы, но Петруша даже не пошевельнулся.

   — Эк мы уморили наше дитятко речами умными! — воскликнула Наталья, касаясь губами лобика сына.

Она испугалась чего-то. А князь, видя испуг царицы, попытался взять на руки сонного мальчика, но сделал это неловко: длинные ноги ребёнка упирались в пол. Да и тяжеленек стал Петруша.

Наталья позвонила спальникам. Они тут же явились и унесли драгоценную ношу. А Наталья с князем остались, чтобы завершить беседу и принять какое-то решение о судьбе полковников.