Айван шагнул в шатер. Посреди весело потрескивал костер, Тут собрались те жители селения, которым нечего было нести в шатер Эмемкута. Вытертые кухлянки, рваные малахаи, руки, почерневшие и корявые от работы. Кряхтели, переглядывались, молчали.

Ненек, сидя у костра, курил.

— Отказался? — коротко спросил он сироту. Тот махнул рукой и сердито бросил:

— Ничего хорошего нет у Эмемкута. Что понесу я Сверху Сидящему?

Присел. Сначала потихоньку заговорили, потом громче. «Зачем пришли?» — мрачно подумал Айван. Ведь у них совсем ничего нет — это сразу видно. А про хорошее и думать не могут. Никогда хорошего не видели. Даже не знают, что это такое. Прислушался к разговорам. Какие-то несуразные разговоры вели собравшиеся.

— У меня хороший сын был, сильный и красивый, — поведал недавно искалеченный медведем Сявая. — Всегда удачлив, много зверя добывал, всю семью обеспечивал. Вот раз на льду охотился. Подул ветер от берега, оторвал льдину, на которой сын сидел, и в море понес.

Но потом стих. Вижу я — сидит сын на льдине и с надеждой на меня смотрит, а я на берегу стою. Что делать? Побежал я к Тро, владеющему Средством, попросил, чтобы байдару на воду спустил и сына моего с льдины снял. А у Тро как раз Кумак сидел. Они сказали: нельзя нарушать волю Сверху Сидящего. Куда укажет он, туда и понесет льдину. Сверху Сидящий указал, чтобы льдину понесло в море… Плачем со старухой, совсем ослепли от горя. Может быть, еще вернется сын?

Говорила молодая Кутвенун, жена молчаливого охотника.

— Дети у меня не живут. Как родятся, сразу в верхний мир уходят. Хоть бы одного оставил мне Сверху Сидящий!

— Вот уже который раз невесту берусь отрабатывать, — робко начал один тундровый паренек. Не кухлянка на нем — одни дырки да латки, на штанах шкура словно прожиренная блестит, шерсть давно стерлась. — У Акаки работал, да не пришелся чем-то по душе ему, выгнал, и пропала моя работа. Пошел к Мэмэрэнэну. Этот тоже много заставлял работать, а потом выгнал. Теперь вот у Эмемкута живу. Неужели для того я родился, чтобы бесконечно работать?

— Трех моих дочерей в жены взял Акака, — сказала грубая крикливая Папата, но на этот раз голос ее звучал тихо и печально, — За долги взял, никакого выкупа не дал. Очень ревнивый Акака. Едва домой возвращается, сразу берет торбаса жен, подошви щупает. Если у какой подошвы сырые, бьет ее. Они молодые, поиграть хочется, вот и выбегают из шатра — тяжело все время внутри сидеть. Часто приходят они домой, жалуются мне, а что я могу поделать? Лицо младшей дочери уже черно от побоев стало Говорит она: «Если останусь у Акаки, плохо мне будет. Уж лучше умереть. А еще лучше, если Сверху Сидящий меня заберет, стану я ему верной женой».

— Ге-ге-ге, — заговорил вдруг вошедший кривобокий Тро, — Куда метит — в жены Сверху Сидящему! Этого многие бы хотели! Разве берет он женщин из таких шатров? Он берет только женщин с тремя рисованными полосами на носу! Богатых очень. — Под мышкой он держал маленький черный окорок. Примостился поближе к костру и бережно положил окорок себе на колени.

Как он узнал, что тут люди собрались? Жителей селения всегда удивляло как глухой и полуслепой Тро так хорошо слышит видит все необходимое и первым узнает о различных событиях. Наверное, поэтому и стал важным человеком.

— Хотите, чтобы сирота попросил Сверху Сидящего за вас? От своих бед избавиться мечтаете? Напрасно это… — он трескуче рассмеялся. — Кто за других просить будет? — Однако сам забормотал том, что стал плохо видеть, не может даже сосчитать, сколько в его леднике окороков. Вот хорошо бы Сверху Сидящий отдал ему глаза какой-нибудь собаки, бегающей по тундре, или глаза никчемного человека. Зачем никчемному человеку глаза? А ему, Тро, владеющему Средством, они очень и очень пригодятся. В подкрепление своей просьбы он нежно гладил захваченный с собой окорок, но потом не выдержал и стал отрезать от него помаленьку, да так и съел весь, — Каждый за себя просит, — закончил он, вытирая жирные руки о свои волосы, — Разве еще за кого-нибудь, кто хорошо отблагодарит потом. Если даст мне Сверху Сидящий но- вые глаза, хотя бы собачьи, принесу я много мяса в этот шатер.

Но так и не дождался хитрый Тро обещания Айвана попросить для него собачьи глаза.

Поднялся, вздыхая, и ушел.

Юноша сидел, презрительно усмехаясь, — он никуда не собирался ехать, к тому же злился на многих сидящих здесь.

Альгалик, белоштанный старик, заговорил:

— Один молодой олень Аканныкай очень ловкий и быстрый был, большую силу имел.

Но пришел страшный волк Кытгы и сказал: «Готовься, теперь твоя пора. Съем я тебя!» Но олень не оробел и говорит: «Давай состязаться». Позвал на помощь зайца и горностая. Волк быстро бегает, но куда ему до зайца! На бегу зайца никто не догонит, потому и живет он.

Отстал от него Кытгы. Тогда говорит он: «Давай бороться!» Раскрыл страшную пасть и на Аканныкая бросился. А горностай ему в пасть мгновенно прыгнул. В желудок опустился и начал его грызть. Завертелся волк от боли, не до борьбы ему. Подумал: «Наверное, заканчивать надо борьбу, чем-нибудь другим заняться». Выскочил тогда горностай, и побежал волк Кытгы куда глаза глядят. С тех пор оленя Аканныкая не трогал.

Вскочил Виютку, один из молодых воинов. Его почерневшее от мороза лицо пылало темным жаром:

— Правильно сказал Альгалик! Не в одиночку Айвану нужно в такой дальний путь отправляться. И если рядом товарищи будут, всегда помогут ему. Если скажет Айван, все вместе пойдем за ним. Скажи, Айван!

— Скажи, скажи, Айван! — раздались голоса.

Айван в удивлении озирался по сторонам. Почему все решили, что отправится он к Сверху Сидящему? Особенно встревожило его появление Тро. Ведь был он в шатре Эмемкута и слышал, как отказался Айван, отверг все хорошее, собранное самым важным человеком племени. И еще подумал: Яри, наверное, уже ждет его, а он несуразные разговоры слушает.

Когда Айван заговорил, ноздри его от гнева трепетали:

— Теперь про сироту вспомнили, пришли просить. А вот когда маленьким был, гоняли меня и преследовали, всячески обижали. Вот ты, Сявая. Гонялся за мной с дубиной и если бы поймал, то на месте прибил бы — ведь из-за меня порвал тетиву лука. А ты, Папата, за мясной отвар, который я в снег опрокинул, ремнем грозила. Ты, Нагруасек, когда я слабым мальчишкой был, таскал у меня камешки и ракушки, которыми я играл. Много обижали меня, не жалею я вас. Никуда не поеду! И помощников мне не нужно!

Долго молчали жители, не смотрели друг на друга. Потом расходиться начали. Когда ушли все, юноша взглянул на своего старого воспитателя. Тот одобрительно кивнул головой:

— Правильно, Айван! Одному легче прожить…

Показалось сироте, что какая-то странная улыбка скользнула по тонким сморщенным губам старика.

Старик зажег от костра фитилек светильника и, кряхтя, забрался в полог. Айван последовал за ним, делая вид, что тоже укладывается. Решил подождать, пока наставник заснет, чтобы избежать ненужных расспросов, если соберется уходить. Но старик не спал.

Почесываясь, ворочался с боку на бок, бормотал себе что-то под нос. Вдруг заговорил:

— Жил когда-то в дальнем селении такой же сирота…

Айван сразу притих, забыл обо всем на свете. Очень любил слушать сказки, а дедушка Ненек знал их множество. Когда над морем туман стоял или выла пурга на побережье и нельзя было примышлять зверя, сходились в его шатер охотники, работники, дети, садились молча на корточки и ожидали, когда старый Ненек начнёт рассказывать. Так и называлось это — сказки в ожидании хорошей погоды.

Очень, веселые сказки знал Ненек: про глупую лису, которая хотела перехитрить уток-чирков, про медведя, пытавшегося стать оленеводом, про Ворона Кутха и его проделки.

Когда заканчивал очередную сказку, шатер трясся от хохота слушателей. Из шатров важных людей прибегали посыльные:

— Наверное, случилось что-то?

— Смеемся мы! — отвечали им. — Не видите разве?

Постоят в недоумении посыльные, послушают новую сказку и тоже смеются, забыв обо всем. Потом возвращаются обратно.

Долго после этого в шатрах важных людей шли степенные разговоры:

— Плохо, когда не могут быть серьезными люди! Жалуются, что мяса нет, жира нет, никакой добычи нет. Когда плохая погода, разве можно веселыми быть?