1

Власть родилась из любви, а выкормило ее уважение. В точности так же, как ребенок родится из любви и воспитывается в уважении к родителям.

Давным давно, когда тюркские племена двинулись из Азии на закат солнца, спасаясь от страшных орд Чингисхана, возглавил этот поход Осман, предок султана Сулеймана. И за это полюбил его турецкий народ и окружил почитанием всех его потомков. И чем больше росло в нем уважение к роду Османа, тем большую силу имел этот народ и тем сильнее была его власть. И вот – достиг турецкий народ вершины своей мощи при Сулеймане Великолепном, сыне Селима, чьи полки, поднимаясь вверх по Дунаю, достигли самого сердца Европы.

А затем алый кристалл власти турецких султанов благодаря любви Великого Султана попал в руки женщины, не привыкшей властвовать, что пришла Черным шляхом ордынским и Диким Полем килиимским из далекой страны как бедная невольница и пленила сердце падишаха.

Но не женщина то пришла, а неотвратимый кисмет Османов. Имел он ангельское личико и пальчики нежные, как первый проблеск занимающейся зари, а очи синие, как весеннее небо. И поддался его воле Великий Султан, владыка трех частей света, который не поддавался никогда и никому. И всматривался он в блеск занимающейся зари и в очи синие, как небо весной, и ждал – что же станет делать прекрасный кисмет, присланный ему непостижимой волей Аллаха – Черным шляхом степным и Черным морем бурливым…

Видел в ней разум светлый и сердце доброе. И тем любопытнее было ему: что же станет делать дальше его возлюбленная Эль Хуррем, которой он ни в чем не мог противиться?

2

Все окружение султана знало, что султанша Эль Хуррем быстрее узнала о смерти Ахмеда-паши, чем сам падишах.

Она смотрела на себя в зеркало в ту минуту, когда донесли ей об этом слуги. И эта весть оживила и благотворно укрепила ее, как растение, политое в жару. О, и у нее выдался горячий денек! Порой ей казалось, что плыла она в утлом челне по Днепру и одолела первый порог, о котором ей так живо рассказывал в Крыму старый казак-невольник. А порой становилось ей так зябко, как на лютом морозе.

Среди всей пышности нынешних покоев вдруг вспомнился ей скромный и уютный родительский дом, где в морозы потчевали крепкой горилкой работников, привозивших из лесу дрова. Казалось, и ее угостили крепким красным шербетом, и этот красный шербет пролился и забрызгал ее одежду и руки.

Она вымылась и переменила наряд, потому что все время ощущала запах крови. Но вины за собой никакой не чувствовала, потому что защищала сына. Но странный запах никуда не исчез и продолжал преследовать ее. Она позвала невольницу и велела принести ладана и самых дорогих арабских благовоний.

Нежные пахучие клубы дыма ладана напомнили ей Пасху в церковке Святого Духа. Упала на колени и попробовала молиться, оборотившись к Мекке, ибо знала, что и сейчас в гареме следят за каждым ее шагом.

Но внутренним взором видела образ Пресвятой Богородицы, что стоял между восковыми свечами в убогой церквушке в предместье Рогатина: «Боже, буди милостив ко мне грешной…»

Молилась искренне. Но грехом считала не то, что отправила на смерть человека, защищая сына своего. Грехом считала только то, что ради этого солгала мужу. За это и просила прощения у тайной силы, что пребывает над нами. И была уверена, что рано или поздно получит это прощение. Наконец почувствовала облегчение и даже какую-то неведомую силу, которая вливалась в нее и росла. Но тяжесть не ушла, о нет…

За молитвой застал ее Сулейман.

– Вот, пришел так же нежданно, как ты сегодня утром явилась ко мне, – начал он с улыбкой.

Ему явно было приятно видеть жену за благочестивым делом, к тому же, обращенной лицом к Мекке, как и полагается правоверным. Если и были в нем какие-то сомнения относительно того, что произошло сегодня, то теперь они окончательно развеялись.

Она вскочила и радостно, как дитя, обвила руками его шею. В полной уверенности, что именно Бог прислал сюда мужа в эту минуту, чтобы она могла просить у него прощения за то, в чем чувствовала себя согрешившей.

Они уселись по обе стороны курильницы с благовониями, и Сулейман начал подбрасывать на угли золотистые зернышки ладана.

– А нет ли среди твоей прислуги какой-нибудь невольницы, которая подбивала бы тебя сделать из моего сына христианина? – шутя, спросил султан.

Ответила оживленно:

– Нет у меня ни одной невольницы-христианки. Зато теперь непременно возьму! Ладно?

– Ладно, ладно! Должно быть, назло Ахмеду-паше: пусть перед смертью узнает, что тебе нечего бояться его наветов! – заметил султан.

– Он уже умер… – тихо проговорила она.

– Что? Без моего ведома? Без султанского суда?

Нахмурился, помолчал и спросил:

– Уж не ты ли, о Хуррем, подбила на это мою немую стражу?

Он был не столько встревожен, сколько раздражен тем, что добыча ускользнула из его рук. В эту минуту он походил на молодого тигра, из чьих когтей вырвался старый облезлый волк.

Она тут же почувствовала, что гнев султана обращен не к ней. И ответила так спокойно, словно речь шла о самых обыденных вещах:

– А что ты мне дашь, если я скажу тебе истинную правду?

На его лице появилось любопытство.

– А ты могла бы сказать и неправду? – спросил он. – Мне?

– Наверное, смогла бы. И ты бы никогда об этом не догадался. Но сам видишь – не хочу.

Султан решил, что с этим прекрасным ребенком и говорить надлежит по-детски.

– До сих пор я тебе ни в чем не отказывал. Говори, чего ты хочешь?

– Дважды по столько золотых дукатов, сколько вымогал Ахмед-паша!

Он рассмеялся и ответил:

– Ты знаешь, какая кара постигла его за это!

– Но ведь мне, в отличие от него, не нужны эти дукаты!

– Тогда для кого же они?

– Для мечети.

– Какой мечети?

– Такой, какой еще не бывало в твоей столице.

– Ты хочешь построить новую мечеть?

– Да. В благодарность Аллаху, отвратившему первую угрозу от нашего невинного сына. А назову я эту мечеть именем его отца.

– Что ж, строй. Это угодное Аллаху дело. Но не слишком ли много золота ты запрашиваешь? Ты просто не представляешь, что это за сумма! На эти деньги можно вести большую войну и завоевать целую страну!

Она подумала немного и ответила:

– Но ты подумай, какой будет твоя мечеть! Только представь: внутри – четыре могучих столпа из красного гранита. Потому что вся кровь отхлынула от моего лица, когда я поняла, какая опасность грозит Селиму. А верхушки этих столпов будут из белого как снег мрамора, потому что я тогда смертельно побледнела. И михраб будет из белого мрамора, и минбар для хатиба, и высокая максура, предназначенная для тебя. А по бокам расположатся двойные галереи с худжрами, в которых люди станут держать свое золото, и серебро, и драгоценные камни, к которым не посмеет прикоснуться даже султан! Ибо все это пребывает под опекой Аллаха!

– И зодчего ты уже подыскала? – полушутя спросил султан, зная, что в последнее время она полюбила подолгу беседовать с Синаном.

– Да, – ответила она, – подыскала, но нет денег, только мысль. Да и ту я еще не вполне высказала.

– Говори же. Все это очень интересно.

– Так будет внутри. А снаружи будет еще лучше, потому что именно там я хочу лежать с тобой рядом после смерти…

Великий Султан благочестиво опустил глаза и поцеловал жену. А она, воодушевившись, созидала в мечтах:

– Вся площадь мечети будет разделена на три прямоугольника. Средний – меджид – я уже описала. Перед ним будет располагаться площадка с водоемом для омовений. А позади будет сад Аллаха, где человеческие растения-кости будут почивать до Судного дня, когда каждая плоть снова станет свежим цветком в великом воскресении божьем. И там мы оба успокоимся навеки. А вокруг этого храма я хочу возвести четыре минарета – таких высоких, что они будут касаться облаков. И они будут освещаться снизу доверху в святые ночи месяца Рамазана.

Сейчас он гордился ею. И так увлекся ее мечтой, что сказал:

– На такое чудо стоит истратить шестьсот тысяч дукатов. Только не маловато ли будет?

– Может, и маловато. Потому что я подумываю еще и о малой мечети, которая будет носить мое имя. Скромной и недорогой, с одним минаретом. Ее я хотела бы поставить на том месте, где меня, невольницу, купили евнухи для твоего гарема. А вокруг нее я хочу построить школу для сирот, столовую для нищих и приют для умалишенных…

Страсть, загоревшаяся в сердце молодого султана еще тогда, когда она впервые осторожными намеками заговорила об этих своих замыслах, вспыхнула вновь. Уже не помня, с чего начался их разговор, он жадно припал к ее устам. А она шутливо отбивалась, как и тогда, говоря:

– Ты забыл, с чего мы начали. И теперь скажу тебе чистую правду: да, это я заставила твою стражу исполнить приговор, который завтра все равно был бы вынесен Ахмеду-паше.

Султан мгновенно опомнился.

Подала голос совесть судьи, чья справедливость вошла в поговорку. Но еще болезненнее ощутил он трещину, которую внезапно дал кристалл его власти. Невольно покосился на руки жены – они были нежными-нежными, как цветы белой лилии.

Припал к ним губами. А она безмолвно гладила его по лицу. Он не стал расспрашивать, как удалось ей заставить его верных немых телохранителей совершить казнь помимо прямого повеления султана. Ибо только теперь ему стало ясно – что так неодолимо влечет его к этой женщине. До сих пор во дворце и во всей своей державе он был могуч и всевластен как лев, но одинок. Он никого не боялся, его же страшились все. А эта женщина ничего не боялась, не ведала страха, и сам он, и его окружение в любую минуту могли ждать от нее чего угодно, любой неожиданности. Как и от него самого.

В этом она была равна ему. Внезапно он почувствовал глубокое удовлетворение от того, что рядом с ним появился некто, кого будут бояться, как самого султана. Теперь у него есть пара – и он больше не одинок. Вот почему он с таким спокойствием отнесся к неслыханному поступку, который его жена совершила, ворвавшись сегодня в зал судебных заседаний: это пренебрежение ко всем и всяческим традициям и устоям было для него просто бесценным. Как лев-одиночка, долго блуждавший в степи и наконец-то нашедший самку, он с наслаждением потянулся всем телом и нежно спросил:

– А тебе не приходило в голову, что этим шагом ты наносишь удар верховному судье Османской державы?

– Приходило. Но в ту минуту я сказала себе, что у тебя есть евнух Хасан. Он жив, и ты можешь выслушать все, что поведает он об этом деле.

Султан вздохнул полной грудью.

И она перевела дух, потому что доподлинно знала, что выкрикивал полуобезумевший Хасан.

Сулейман, припомнив многочисленные неблагожелательные высказывания восточных мудрецов о женщинах, снова нахмурился. И спросил:

– А было ли так, что ты и раньше говорила мне неправду?

Она рассмеялась, как расшалившееся дитя, и ответила:

– Было! Говорила!

– Когда?

– Рано утром… у моря… когда в алом блеске восходящего солнца мимо нас проплывали рыбаки…

– И в чем же ты солгала?

– Я сказала, что голодна. А на самом деле я была сыта любовью. И думала о том, что ты наверняка проголодался, но стеснялась спросить…

После этих ее слов, что были для него слаще меда, могущественный султан Османов впервые в жизни сказал себе, что все мудрецы, вместе взятые, не знают ничего о душе женщины.

И вдруг припомнил, с каким наслаждением закусывал в то утро рыбой и грубыми лепешками, и потянулся за чашей с шербетом…

3

Шербет ему понадобился не только для того, чтобы промочить горло, но и потому, что он чувствовал какую-то странную пустоту внутри. Пустота эта не была неприятной и даже приносила некоторое облегчение. Он не знал, что с ним происходит, но был уверен, что объяснение своему состоянию найдет только в очах этой женщины. Обнял ее и застыл, ожидая от Роксоланы какого-то нового «приема», чудесного принуждения к наслаждению, которое творили ее нежные ручки и восхитительные уста. Все его тело наполнилось истомой от одной мысли, что существует некто, способный его «принудить».

Она же верным инстинктом женщины чувствовала свое преимущество в эту минуту. И даже имела четкий план еще одного «принуждения». На сей раз – ради себя, а не ради мечети. Но пока побаивалась, да и не знала, как начать.

Султан налил себе еще одну чашу шербета. Пил мелкими глотками, теряясь в догадках, чего же еще хочет эта удивительная женщина. Ее молчание дразнило его и заставляло испытывать напряжение. Не выдержав, он произнес:

– Ну же, давай, говори о том, о чем сейчас думаешь. Сегодня я готов проигрывать…

– А как ты догадался, что я еще чего-то хочу?

– Знаю даже, что это что-то очень необычное. Потому что обычные вещи тебя так долго не занимают. Примером тому – смерть Ахмеда-паши.

Она еще немного помедлила и спросила:

– Тебе было досадно, когда я ворвалась сегодня в селямлык?

– Нет. Это был необычный поступок. Ни одна из моих жен не решилась бы на такой. И мне даже понравилось, что ты такая… отважная.

Она поблагодарила его улыбкой и спросила:

– А что бы ты сделал, если бы я учинила еще более диковинную вещь?

– Здесь, во дворце?

– Да.

– При всех вельможах, чиновниках и слугах?

– Да.

– Что же это такое?

– Но это надолго.

– Интересно! И на сколько?

– На всю жизнь.

– Действительно, надолго. Но я пока ничего не понимаю.

Она молчала, продолжая раздумывать.

А он, убежденный, что она и в самом деле решается на что-то очень серьезное, ждал. Обмахнувшись веером, она наконец спросила:

– Ты смог бы прикоснуться к женщине, о которой знаешь, что совсем недавно она побывала в руках другого мужчины?

Он пристально всмотрелся в ее лицо и ответил кратко:

– Нет.

– А что бы ты сказал, если б и я ответила в точности так же?

Отголосок ее слов еще не успел затихнуть, а ей уже казалось, что днепровское течение несет ее на второй, еще более опасный порог.

Сказанное женой оказалось для султана полной неожиданностью. Он почувствовал себя оскорбленным столь откровенным посягательством на свои права.

Хотел было возразить – мол, она принадлежит ему, как и всякая женщина в этом дворце, тем более что еще совсем недавно была простой невольницей. И вдруг подумал: «Какая же невольница решится посягнуть на судебную власть султана и отважится вступить с ним в такой спор!..» – а затем вспомнил, что с момента венчания с Эль Хуррем еще ни разу не был у другой женщины.

Спросил себя: а если бы пришлось выбирать между этой и всеми остальными? Нет, тут и выбора не было. Хотел ее одну. Поэтому попытался все свести к шутке, хоть и видел по ее лицу, насколько это важно для нее:

– А что бы ты сделала, если б я тебе отказал?

То, что он произнес «сделала» вместо «сказала», остановило ее. В эту минуту решалось ее будущее на много лет вперед, если не на всю жизнь. Отныне ее влияние будет либо беспрестанно расти, пока не достигнет невиданных высот, либо начнет уменьшаться, пока она снова не окажется одной из толпы тех женщин-невольниц, что служат для наслаждений и забавы, пока их красота окончательно не увянет.

Все, что она вынесла из отчего дома, возмутилось в ней от одной мысли о таком падении. Но в эту решающую минуту, знала она, нельзя было ничем раздражать мужа. Поэтому ласково ответила:

– Я скажу тебе это только тогда, когда ты откажешь.

– И действительно исполнишь?

Голос ее дрогнул, но тут же окреп. Ответила убежденно, твердо взглянув ему в глаза:

– Исполню!

Султан задумался.

Вспомнил европейских монархов, которые жили без гаремов. Вспомнил и пророка Мухаммада, который жил с единственной женой Хадиджой до самой ее смерти. И она была женщиной рослой, умной, белокожей, очень красивой и решительной и никому, кроме Пророка, не позволяла распоряжаться своей судьбой. А эта была еще красивее и моложе! Он прикрыл глаза от целого круговорота мыслей, нахлынувших на него, и сказал:

– Я сделаю то, чего ты добиваешься.

Она была очень довольна. Но не подала виду. Скорее всего оттого, что опасалась, как бы это необычное решение султана не столкнулось с неизвестными, но непреодолимыми препятствиями.

Султан взял ее руку в свои горячие ладони и молвил:

– Помнится, ты обещала сказать мне, что сделала бы, если б я отказал.

Она начала ровно, словно рассказывая сказку ребенку:

– Я бы сделала то, что делают женщины в моем краю, когда их мужья любят других женщин…

В мыслях его всплыло одно-единственное слово: «Мисафир!» И он спросил:

– Что именно?

– Я бы взяла маленького Селима на руки и навсегда покинула бы твой дворец, столицу и державу. И не взяла бы с собой ни одного украшения из тех, что ты мне дарил: ни жемчужных диадем, ни перстней с бриллиантами, ни синей бирюзы, ни шелковой одежды, ни денег!

– И чем бы ты жила в дороге, да еще и с ребенком? – спросил он.

Она вздрогнула. Потому что надеялась, что он спросит, по какому праву она забрала бы его сына. Но сразу же успокоилась. Этот вопрос был прямым доказательством того, что он любит ее больше, чем ребенка. Все так же невозмутимо продолжила:

– А чем живут бедные женщины с детьми? Я бы готовила еду больным в тимархане и чужеземным купцам в караван-сараях, стирала бы белье в больших хамамах…

Он прервал ее, встревоженный одной только мыслью о том, что эта женщина могла бы сбежать из дворца вместе с его сыном и тем самым навлечь на него неслыханный позор:

– Мои люди нашли бы тебя и привели сюда быстрее, чем солнце успело бы второй раз взойти на востоке.

– Не уверена, – отозвалась она. – Я бы никому не сказала, что я жена султана, господина трех частей света. Скажи, легко ли догадаться, что служительница в бане может оказаться женой султана?

Он подумал и ответил:

– Действительно, нелегко.

Она повела свой рассказ дальше:

– И вот так, работая где придется, я бы шла и шла все дальше на север, пока не оказалась бы у порога родного дома.

Но он все еще не мог смириться с мыслью, что нечто подобное могло бы произойти помимо его воли.

– Нелегко было бы людям догадаться, что ты жена султана, – сказал он. – Но нелегко было бы и тебе убежать от меня!

– Ты хочешь сказать, что твои люди изловили бы меня в пути? И что бы ты сделал со мной?

Он удивленно ответил:

– Что? Повелел бы снова привести тебя в сераль и запереть в гареме!

– По какому праву? Ведь я свободна! И эту свободу даровал мне своим указом сам султан Сулейман, которого весь народ недаром зовет справедливым. Не думаю, чтобы он решился запятнать свое имя насилием над беззащитной женщиной и, к тому же, матерью своего сына!

И снова мелькнуло в его мыслях: «Мисафир!»

Султан усмехнулся и вдруг подумал, что это он сам беззащитен перед ней, а не наоборот. Потому что у нее было две вещи: его сын и его любовь. Однако он не сказал ей об этом, а только спросил:

– Но по какому праву ты забрала бы с собой моего сына?

– По тому же, по какому Агарь увела с собой Измаила.

– Но ведь ее выгнал из дома муж, а я тебя не выгоняю и не стал бы выгонять.

Султан ждал, что она ответит на это, но Хуррем невозмутимо продолжала свою «сказку»:

– Тварь Господню по-разному выгоняют из родного гнезда. Иначе птичку, иначе рыбку, иначе – лисичку. Я бы не смогла навеки оставаться в доме разврата как свободная женщина – только как невольница. Любовь не делится на части, нет! – вдруг взорвалась она.

Полная гнева и возмущения, она была необыкновенно хороша.

– Но ведь ты венчалась со мной уже будучи свободной. И знала, что у меня есть другие жены. Разве не так?

– Да. Но я думала, что ты оставишь других. И не ошиблась!

Он пока не знал, что на это ответить. Думал о том, какое впечатление произведет на двор и народ подобное решение. Ибо ко всем прочим пророчествам о его особой роли в истории османской державы добавится еще одна необычная черта. Усмехнулся, обнял ее еще крепче и сказал:

– А как ты узнаешь, не завел ли я себе гарем где-нибудь в окрестностях Стамбула?

– Слову Сулеймана верю. Другому не поверила бы.

Он посерьезнел.

В эту минуту он почувствовал, что с этой женщиной ему суждено пережить действительно удивительные события и приключения, каких не переживал ни один султан. И вспомнились ему ему слова старого Кемаль-паши: «Прекрасная хатун Хуррем имеет ум высокий и душу, умеющую так соединять святые мысли Корана со своими мыслями и желаниями, как великий зодчий Синан соединяет благородные мраморы с красным порфиром!»

И действительно – ведь даже это ее необычное желание не противоречило священной книге Пророка. А то, что при этом она ни разу не упомянула Коран, лишний раз убедило его, что она уже всем существом своим стала мусульманкой. Лишь те, кто внешне обратился в ислам, как знал он по опыту, любят то и дело ссылаться на Коран, в особенности, если пытаются чего-то добиться для себя. «И пусть многие ученые мужи говорят, что у женщин нет души, но эта, очевидно, ее имеет. И какую!» – подумал он.

Из задумчивости султана вывели собственные властные слова, которые невольно вырвались у него:

– Я завоеватель и понимаю душу завоевателей. Ты захватила мой гарем, а теперь, говорю тебе, возьмешься и за завоевание моей державы…

Произнес это так, словно любопытство – а как же все это будет на самом деле выглядеть? – оттеснило все остальные мысли на задний план.

Она сразу не поняла его и ответила чисто по-женски:

– Увидишь, что от моей победы над гаремом хуже тебе не станет. А держава… как же я смогу завоевать ее?

– Сначала ты захочешь узнать все ее тайны, начиная с самой первой!..

– Тайны державы? – удивленно спросила она, и ее глаза загорелись, как у ребенка, увидевшего красивую игрушку.

– Да! Всякое государство, как и любая семья, имеет свои тайны, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она не стала расспрашивать дальше. Ее переполняла радость от победы над гаремом, и сейчас не следовало донимать мужа расспросами. Но в голове ее беспрестанно сплетались воспоминания, мысли о могуществе, возникшие еще в первую встречу с Сулейманом, и сказанное им сейчас. И казалось ей, что за первой победой брезжат призраки второй, третьей, десятой… Как это будет происходить, она не знала, как и не знала, что это за победы. Но слова мужа упорно не выходили из головы.

«Тайны державы! – наконец сказала она себе. – Их, наверно, можно найти в войске и на войне…»

И постановила себе: надо когда-нибудь своими глазами увидеть войну, ведь именно там ярче всего сверкает кровавый кристалл власти.

Это решение было непоколебимым, даже если придется долго ждать подходящего случая. Она знала, что война ужасна. Слышала о ней немало, да и сама пережила татарский набег на Рогатин. Но сейчас ей хотелось увидеть войну вблизи, из самой ее гущи.

И вдруг ее осенило: ведь таким образом она могла увидеть не только кровопролитные битвы, но и те великолепные страны Запада, о которых так горячо рассказывал Риччи в школе невольниц в Крыму!.. Где он теперь? Где Клара, где Ирина, ее подруги?.. И где ее отец и мать?..

Вспыхнула от стыда, что в последнее время стала редко вспоминать о родных. А ведь они были так добры к ней… Уже дважды посылала она с купеческими обозами разведчиков в Польшу, чтобы те разузнали, что с ними и где они, но те не привезли ни вестей, ни даже слухов об их судьбе.

Что же ей было делать? Отныне все ее мысли были поглощены сыном и войной. Кровавый кристалл власти, однажды сверкнув перед очами ее души, навсегда пленил ее.

А чтобы завладеть этим кристаллом, следовало сначала увидеть его в огне и постичь его глубину.

Об этом и думала до самого утра.

4

Утром следующего дня султан лично распорядился привести к нему евнуха Хасана, чтобы выслушать его без свидетелей. Но тот только трясся как осиновый лист и беспрестанно твердил:

– Все неправда! Это великий визирь Ахмед-паша приказал мне так говорить.

– А зачем же ты это говорил, если знал, что это ложь?

– Потому что визирь приказал.

– Но ведь ты знал, что это ложь?

– Знал.

– Так почему же говорил?

– Потому что визирь приказал.

– И деньги он тебе сулил?

– Сулил.

– И поэтому ты так говорил?

– Поэтому. Но я уже больше не буду.

– Не будешь, не сомневайся, – закончил допрос султан.

Под вечер евнуха Хасана зашили в мешок и понесли топить в Босфоре. Но и в мешке он кричал:

– Все неправда. Это великий визирь Ахмед-паша приказал мне так говорить! И обещал за это много денег и дом в Скутари!..

– Там сосчитаешь эти дукаты, – заметил один из янычаров.

Сильные руки раскачали мешок, раздался всплеск, и только круги разбежались по поверхности воды. Так погиб Хасан, евнух Роксоланы.

И тем завершились крестины принца Селима, сына Сулеймана.

* * *

Хасеки Хуррем велела подробно доложить ей о том, как и где казнили Хасана. И позже несколько раз посещала это место. Еще долго тревожил ее чернокожий невольник: снилось ей, как пересчитывает он золото на дне моря, на мелком песочке среди красных кораллов…

А кристалл власти над гаремом теперь и в самом деле был в ее руках!

И виделось ей хрустально прозрачное море, но с красной как кровь водой… А солнце в те дни всходило над Стамбулом в таких кровавых зорях, что набожные мусульмане только диву давались и возносили мольбы к Аллаху всемогущему, чтобы отвратил горе и беды от рода падишаха. Ибо все верили, что его несчастье станет несчастьем для всей державы и народа.

5

Но как показать всему султанскому двору свою власть над гаремом? Вот над чем сейчас размышляла султанша Эль Хуррем. Это надлежало сделать самым деликатным образом, но так, чтобы всем стало окончательно ясно. На этот счет у нее возникали самые различные идеи, но в конце концов она остановилась на двух.

Прежде всего, послала учителя Абдуллу в совет улемов, имамов и хатибов с известием о том, что начинает строительство нового величавого дома Аллаха.

– Да будет благословенно имя ее, как благословенно имя Хадиджи, жены Пророка, – сказал на это старый Кемаль-паша, с которым все науки сойдут в гроб. И повторил эти слова весь Высший совет ислама, обернувшись лицом к Мекке.

Затем молодая султанша Эль Хуррем дала знать султанской кухне, что берет на себя личный надзор над нею. Никто не поверил, что такое возможно. Ни те служанки, которых она посылала с этой вестью, ни те, кто там работал.

Но на следующее утро любимая жена султана действительно явилась туда в скромном платье, без украшений, повязанная простым белым фартучком.

Даже казнь великого визиря Ахмеда-паши не вызвала такого изумления, как этот поступок султанши Эль Хуррем. В серале словно пожар вспыхнул! Заговорили вслух об оскорблении достоинства супруги падишаха. Перепуганный кизляр-ага уведомил о случившемся самого султана. А под вечер были приглашены к владыке Кемаль-паша и Пашкепри-заде.

Султан велел им присесть на диван и долго молчал, не зная, как и с чего начать. Наконец произнес:

– Вы, должно быть, догадываетесь, по какому делу я вас призвал?

– Да, государь, кажется, догадываемся, – отвечал Кемаль-паша.

– И что вы скажете об этом? Бывало ли подобное в султанском роду?

– В очень давние времена, государь, твоя мудрая прапрабабка, жена султана Эртогрула, сама доила кобылиц для своих детей и сама варила и пекла на кухне. Так что в том, что делает султанша Эль Хуррем, нет ни малейшего унижения, – отвечал Кемаль-паша. А Пашкепри-заде, словно эхо, повторил его слова.

Султан вздохнул. Ибо знал по опыту, как трудно бороться с суевериями и привычками людских мыслей и глаз. Иной раз легче взять штурмом могучую крепость, чем переломить людские предрассудки, если не на что опереться в прошлом.

И вскоре во всех мечетях Стамбула стали хатибы славить супругу султана Эртогрула и ставить ее в пример всем женам правоверных. А возмущение поведением молодой султанши, которое уже вскипало и готово было выплеснуться через край, начало мало-помалу превращаться в удивление и почтение. Ибо изменчивы настроения всякого народа, изменчивее, чем волны на просторах морей. И благословенны те, кто противопоставляет свои мысли и дела молве, если делают это в сознании своей правоты и в согласии с законами Божьими.

Только теперь султанша Эль Хуррем смогла без внутреннего трепета представить себе своего сына на престоле падишахов. И это ослепительное видение потрясло ее до основания. Потрясло так, что кровь приливала к лицу и застилала глаза багровой пеленой.

Но что делать с первенцем Сулеймана от другой женщины?.. Чутье подсказывало: высочайший хранитель законов державы в этом деле не уступит ей ни шагу, как уступал в других делах. И сама она знала непреложный и вечный закон, священный для всех Османов и всех мусульман от края и до края громадной державы султана Сулеймана, наместника Пророка на земле.

Словно жгучая искра запала в сердце султанши Эль Хуррем. Запала и жгла, и горела, и щемила, и временами вспыхивала ярким огнем. И тогда Хуррем припадала к колыбели сына Селима…

И качала его, и пеленала, и в белом муслине спать укладывала, и в ясные глазки заглядывала, и маленькие ручки целовала. И страшное дело задумала – над золотой колыбелькой, в которой счастливо улыбалось дитя, в прекрасном покое, в мраморном дворце, в султанском саду над морем, над Рогом Золотым, что весь кипел жизнью и сверкал под синим небом в лучах Божьего солнца.

Ибо свободную волю дал Господь человеку – для добра и зла. А кто не сможет с самого начала противиться злу, того захватит оно, как пламя захватывает дым. И тогда неудержимо начинает созревать плод помыслов людских, как буря зреет в недрах темной тучи.

6

На следующий день после того, как утопили в Босфоре евнуха Хасана, встретились улемы Мухиэддин-мудеррис и Кемаль-паша в преддверии Айя-Софии, величайшей мечети Цареграда.

Первым начал Мухиэддин-мудеррис:

– Правда ли, о друг мой, что ты вместе с Пашкепри-заде побывал у султана Сулеймана – да живет он вечно! – и что вы открыли ему тайну его прапрабабки, жены султана Эртогрула?

– Это правда, о друг мой, что я с Пашкепри-заде был у султана Сулеймана – да живет он вечно! – но неправда, что мы открыли ему тайну его прапрабабки, жены султана Эртогрула. Потому что открыл мне ее Пашкепри-заде, а уже я открыл ее султану.

– Да будет благословенно имя Аллаха! Может, вся эта смута закончится вместе со смертью Ахмеда-паши и одного евнуха!..

– Может, и закончится.

Так думали улемы Мухиэддин-мудеррис и Кемаль-паша. И оба ошибались.

Немного дней минуло, как из квартала вельмож до стражи сераля и казарм янычаров донеслась тревожная весть: подстрекаемая кем-то толпа осаждает дворец казненного Ахмеда-паши и уже проломила ограду.

Без промедления туда были направлены отряды янычаров и сипахи. Но как ни спешили они, воспрепятствовать захвату особняка им не удалось. Начальник янычаров, отдавший приказ солдатам сдерживать толпу, пал, тяжело раненный камнями, а воинские подразделения остались на месте, ничего не предпринимая и только слушая крики толпы, призывавшей стереть с лица земли гнездо и род того, кто вознамерился похитить сына падишаха.

На глазах у воинов роскошный дворец Ахмеда-паши был разгромлен со всеми прилегающими постройками, а его жен и детей обезумевшая толпа выволокла оттуда и стала, избивая, таскать по улицам Стамбула за волосы.

Султана в тот день не было в Цареграде. Но, едва вернувшись, он призвал к себе Касыма, воинского коменданта Стамбула, друга детства, которому безоговорочно доверял и к которому был сердечно привязан.

– Что случилось в мое отсутствие? – спросил султан.

– Уничтожен дворец Ахмеда-паши. Его жены и дети изранены.

– Кто это сделал?

– Разъяренная толпа.

– Кто же ее подстрекал к этому?

– Государь, – чистосердечно сказал комендант Стамбула, – все указывает на то, что источник этих волнений не может быть ни в каком ином месте, кроме сераля.

– Ты допускаешь, что кто-то из моих близких сознательно подбил людей на злое дело?

– Исключено. Лучшие из моих осведомителей не выявили ничего такого, что дало бы основания для таких предположений.

– Может, они умолчали из боязни затронуть высоких особ?

– Знаю их давно и хорошо и думаю, что эти люди сказали бы все как есть.

Султан надолго впал в задумчивость. И так же молча сидел напротив него друг его юности, комендант Стамбула. Чуть погодя, Касым добавил:

– Я все же полагаю, что это самопроизвольный взрыв возмущения, родившийся из застарелой ненависти простого люда к Ахмеду-паше. Но воспользовались им некие темные силы.

– Посоветуй, как уладить это дело?

– Оно само уладится. Я тоже долго совещался с самыми пожилыми и умудренными из тех, кто служит при мне. Все они стоят на том, что необходимо посоветовать семье Ахмеда-паши как можно скорее покинуть Стамбул, а народ следует оповестить, что если еще раз случится хотя бы попытка учинить подобные беспорядки, то, по воле самого падишаха, пощады не будет никому.

– И ты не считаешь нужным провести расследование?

– Я уже достаточно разобрался во всем. Ничего, кроме лишнего шума, это не даст.

– Пусть будет так, – сказал султан. – Но в дальнейшем даже попытка такого бунта должна быть раздавлена решительно и беспощадно…

Вскоре семья Ахмеда-паши покинула Цареград, и все стихло над Золотым Рогом. Султан ни словечком не обмолвился с любимой женой об этом досадном происшествии. Да ведь она и в самом деле не была к нему причастна: одно лишь злое намерение, пустившее ростки в ее душе, учуял темный люд с пристаней и из предместий султанской столицы – как чувствует вода низину, куда ей надлежит течь.

7

Спустя несколько дней после нападения на дом Ахмеда-паши первая жена падишаха, мать его первенца Мустафы, попросила мужа принять ее. Падишах не мог отказать.

Женщина пришла вместе с малолетним сыном, вся в черном, закутанная в покрывало. А когда откинула его, открылось красивое бледное лицо со следами неизбывной печали. Роняя слезы, она упала в ноги мужу и сказала:

– Прости меня, что докучаю тебе. Но в эту ночь привиделся мне страшный сон: снилось, что некто накинул тонкий шнур… – Тут она знаком велела ребенку покинуть приемный зал и, когда он вышел, продолжала: – …Некто накинул тонкий шнур на шею нашего сына и… – рыдания не позволили ей закончить.

Султан растерялся и вполголоса спросил:

– Чем же я могу тебе помочь? Я не властен над дурными снами.

– Позволь и мне покинуть столицу и поселиться у моих родственников. Меня измучили тяжелые предчувствия.

– С сыном? Но это невозможно. Он мой наследник и должен воспитываться здесь, при дворе.

– Наследник? Еще неизвестно, согласится ли признать его наследником та, от чьей воли зависит все в этом серале – начиная от падишаха и заканчивая лошадьми в конюшнях!..

– Женщина! – сурово прервал ее Сулейман.

– Разве это неправда? – спросила она дрожащим голосом. – Не было ничего подобного в роду отцов твоих! Вся прислуга считается только с ее волей, а я, мать наследника престола великой державы Османов, не имею даже на чем доехать до мечети, чтобы вознести молитву…

– Разве у тебя мало коней и повозок?

– Нет, не мало, вовсе не мало! Но ведь не могу же я показаться на улицах Стамбула с первородным сыном падишаха в худшей карете, чем приблудная невольница с Керван-Йолы, которая…

Не закончив, она снова зашлась плачем. Затем поднялась и закрыла лицо покрывалом.

– Вот так всегда: всем вам кажется лучшим то, что имеет другая. А моя жена Эль Хуррем так же добра, как и ты…

– Так же? И поэтому все другие жены давным-давно забыли, когда муж навещал их? А ты, отец, забыл, как выглядит твой сын от первой законной жены!.. И ты говоришь «так же»!.. О Боже!.. Даже уехать отсюда я не вольна, и должна без конца мучиться одиночеством в этих стенах!..

Она расплакалась навзрыд, горестно раскачиваясь, как черная сосна под зимним ветром. И сквозь плач все еще продолжали доноситься до султана невнятные жалобы.

Сулейман, всегда решительный, в этой ситуации не знал, что предпринять. Тем более что чувствовал и понимал ее прискорбное положение. Внезапно ему пришло в голову, что визит бывшей первой жены – неплохой повод избавиться в дальнейшем от подобных сцен, которые могли поколебать его достоинство в глазах слуг и всего двора.

– Возможно, твою просьбу удастся каким-то образом совместить с воспитанием Мустафы при дворе, – сказал он. – Я подумаю над этим и в надлежащее время тебя уведомлю.

Плач под черным покрывалом внезапно стих. Послышался сдавленный, но острый как сталь голос:

– Совместить? В надлежащее время? О, знаю, знаю! Ты хочешь прежде посоветоваться с нею! Чтобы она приняла это решение!.. Нет!.. Беру назад свою просьбу!.. И не отступлю от своего, разве только меня и моего сына силой вышвырнут из дома мужа и отца, живыми или мертвыми!..

Отвесив глубокий поклон, она вышла из зала, но с трудом сдерживаемые рыдания продолжали сотрясать все ее тело, как ледяной ветер сотрясает дерево.

Атмосфера в серале становилась все более тягостной. Мрачные слухи ползли из покоя в покой по всему огромному дворцу. И наконец озаботилась судьбой внука сама мать падишаха…