Под юбками Марианны

Немыгин Никита

Это роман о настроении, с которым люди приезжают во Францию и с которым покидают ее. Марианна — символ Французской республики. Она играет роль доброй мачехи, и спрятаться под пышные юбки страстной девы спешат многие. Одни — в радостной тщеславной надежде, другие — от безысходности. Это рассказ человека, уехавшего на некоторое время из России, а потом вернувшегося с новым странным опытом пережитого.

Роман о любви и нелюбви в городе, где любовь разлита в воздухе, а нелюбовь — аномалия.

 

 

 

От автора

Для меня путешествие во Францию началось лет десять назад. Возвращаясь с работы, я услышал по радио бывшую тогда в жесточайшей ротации песню «Belle» из мюзикла «Notre-Dame de Paris». Что тут скажешь, весьма неоригинально. А после просмотра этого мюзикла я безответственно и беззаботно стал напевать «Les Sans-papiers», что про толпу бродяг, — другую песню оттуда же, вовсе не подозревая, сколько она будет значить для меня. Когда-то тогда я и решил выучить французский.

Прошло десять лет. Я поступил в университет, окончил его, заговорил по-французски, сдал экзамен на соответствующий сертификат, потом выиграл небольшую стипендию и поехал учиться в Париж. Выучившись, переехал через Ла-Манш и оказался в Лондоне.

Переехав же, задумался: а что я, собственно, пережил только что? Насколько этот опыт универсален?

По текущей статистике около половины молодых людей хотели бы навсегда уехать из России. С другой стороны, известно, что хотеть уехать и фактически поменять место жительства — вещи совершенно различные.

Наше поколение — то есть те, кто родился в 80-х годах, — это первое поколение, для которого поездки за границу на долгий срок, учиться, работать или по личным обстоятельствам, не являются какой-то неслыханной фантастикой. Еще для наших родителей отъезд за рубеж ассоциировался скорее со словами вроде «колбасная эмиграция», «сионизм» и тому подобными ярлыками.

Даже и теперь отъезд далеко не является чем-то обыденным. Именно это и оказывается причиной повального желания уехать: чем запретнее плод, тем он слаще. При наличии в молодом человеке определенного упорства, тяги к новому и знания какого-нибудь иностранного языка цель пожить где-то за границей — весьма выполнима. При этом изменились и ярлыки. Какие они? Какие проблемы волнуют тех, кто уезжает сейчас? Как они живут, приспосабливаются, как чувствуют новую — и старую — родину? Что для них дом, семья, друзья? На эти вопросы мне и хотелось ответить своим романом.

Он — набор историй о том, с каким настроением люди приезжают во Францию — и с каким настроением покидают «шестиугольник». В данном случае Марианна — то есть женское воплощение Французской Республики — играет роль доброй мачехи, спрятаться под ее юбки спешат многие. Одни — в радостной тщеславной надежде, иные — от безысходности. Я намеренно уходил от общего для всех героев сюжета, чтобы постараться дать полное представление о том, чем кто живет. Цель романа — не обличить тех, кто уехал, и не восхвалить заграницу, а просто рассказать, «как это бывает», какие судьбы у нынешнего поколения тех, кто ищет своего счастья по ту сторону границы. Можно обобщить, что этот роман — всего лишь рассказ какого-нибудь вашего товарища, который уехал на некоторое время из России, а потом вернулся. Вместо долгого пересказа о пережитом он просто дал вам почитать книжку.

Для следующих за нами поколений высокая внутрироссийская и международная мобильность станут, разумеется, вполне очевидными, повседневными феноменами. Это породит другие вопросы, другие проблемы и — другие книги. А пока, я убежден, каждому молодому человеку следует приложить максимум усилий и хотя бы на год поехать за границу, чтобы непонаслышке знать о той, «другой», жизни, о ценности дома, друзей и невероятного чувства легкости и свободы, которое не зависит ни от денег, ни от «бумаг», ни от социального статуса.

 

Париж

Внезапно я вздрогнул — и проснулся. Было раннее утро и благодатная тишь: свет через раскрытое окно еще неопределенно-сер, тускло-серебрист и не создает четкой тени на полу, машины не гудят на проспекте и сосед-индус еще не включил за стенкой свою жуткую музыку. Чудилось, будто день и не наступит никогда, будто, подобно колесу, застрявшему в грязи, этот свет застрянет здесь навсегда.

Не шевелясь, я почувствовал рядом спящее существо. Моя рука находилась под ним, и это совершенно меня обездвижило: существо сопело ровно и тихо. С каждым вздохом оно обдавало меня теплом своего тела. В тишине комнаты четко звучало мерное дыхание, а воздух нетерпеливо звенел ожиданием наступающего утра. Мне было неловко будить, и я тоже остался лежать, надеясь, что, может, существо проснется скорее, чем обычно. Шли минуты, и от безделья я начал обдумывать планы на ближайшие дни, о том, куда надо было пойти и с кем встретиться. В задумчивости я начал покусывать кожу на фаланге указательного пальца. Мысли были скудны, томно вращались в моей голове, но так ни к чему и не приходили. Оказалось, что планов было совсем мало, и я просто снова и снова думал одну и ту же мысль, которую и сам не знал.

Я повернул голову в сторону существа. Оно уже не спало, оно смотрело на меня едва проснувшимися глазами и улыбалось.

— Ты чего? — кивнул я.

Существо не ответило и зарылось лицом в подушку. Так начался день нашего прощания.

Русскоязычная молодежь жила в Париже весело: из постоянного у нас была только повестка в префектуру за очередным годовым видом на жительство. Остальное же все было так же призрачно и эфемерно, как и наши надежды на десятилетний вид в отдаленной перспективе. Мы переезжали с места на место, меняли случайные заработки на запись в университеты и чаще всего были счастливы тем счастьем, у которого нет особой причины, кроме той, что ты молод.

Мы жили в крохотных девятиметровых студиях: в них едва хватало места развернуться хозяину и одному-двум собутыльникам. Эти студии были похожи одна на другую: обычно при входе сразу направо был душ и туалет, налево — раковина и плита. Единственное окно располагалось чуть дальше по боковой стене, и напротив него была кровать. Привилегированным сословием были те, у кого дома находилась ванна, — чтобы занимать такое помещение, нужна была либо помощь родителей, либо свой собственный неплохой заработок. У большинства же был душ, душный, узкий и со стенами, покрывающимися плесенью из-за плохой циркуляции воздуха. Фраза «у него есть ванна» означала, что тот, о ком говорилось, — если не самый счастливый человек на свете, то уж явно — достойный и респектабельный член общества.

Париж становился для нас малой родиной необычайно быстро, но совсем в ином смысле, как та далекая «настоящая» малая родина: родная улица или город. Когда с детства живешь в одном и том же городе, то начинаешь воспринимать его словно бы априорно, ведь все, что содержится в нем, — люди, здания, встречи, воспоминания, — содержалось там столько, сколько себя помнишь. Ты воспринимаешь его полностью, как единое и неделимое существо. Париж же являлся нам чистой картой, рассеченной, словно морщиной, Сеной. Когда приезжаешь, то видишь лишь рябь веток метро, Османову сеть бульваров и мечту, к которой стремился всю жизнь до этого момента, — Париж. Он пуст и даже мертв.

Но проходит время, и карта начинает заполняться, сначала медленно, потом все быстрее. Каждая станция метро начинает иметь, кроме названия, свой собственный, внутренний смысл, а многие улицы начинают быть связаны с вечеринками, встречами, этапами жизни, любимыми людьми. Вот на эту станцию я приезжал в университет, вот в этом клубе мы пили однажды, а на этой тихой улочке как-то говорил одному нежному созданию такие вещи, что и не вспомнишь без стыда. Этот процесс вбирания Парижа в себя происходит постепенно и незаметно, и вдруг вы снова берете карту, разворачиваете ее, смотрите, и — город оказывается родным, при этом не превращаясь в единое целое. Каждая станция — это отдельное событие, иногда целая глава жизни. Поделиться этими названиями и событиями — величайшее счастье, которым я не могу пренебречь.

Вообразите себе целое стекло. В него бросили камень, но бросили так, что оно не раскололось на части, но от места удара по всему стеклу прошли тысячи трещин. Эти трещины разрозненны и разной длины. Они ведут по всей Европе, по всему миру: в Россию, в Америку, в Азию. Это и собственная судьба, и жизнь друзей, за которой порой следишь больше, чем за своей. Но одно в них неизменно: опять и опять эти осколки сойдутся в одном и том же месте, и этим местом будет Париж.

Когда живешь в Париже несколько лет — даже три или четыре — и все время обитаешь в студенческой среде или около, — город начинает вдруг походить на вокзал. Всегда кто-то появляется. Не из России или Украины — так из Франции: из Ренна, из Экса, из Марселя, из Лиона и Гренобля. Постоянно надо кого-то встретить, поселить, поводить по городу, повести задушевные беседы о родине, делать пьяные признания и никому не нужные объяснения, и вдруг — совершенно неожиданно — кто-то другой уезжал либо домой, либо доучиваться.

Уезжали по разным причинам, все больше по учебным, но кто-то следовал за супругом или просто любимым человеком. Иногда уезжали, когда кончались деньги, и эти отъезды были почему-то самыми печальными. Потому, наверное, что касались самых душевных, самых открытых и честных людей: именно им не хватало твердости характера и выдержки или родителей, которые бы могли и поддержать материально. Тогда наступала пора прощания. Эта пора всегда грустная, но мне она нравилась — настоящая дружба, как любовь и семейные узы, проверяется расстоянием. Когда люди нужны друг другу, когда их общение — это больше чем традиция студенческих лет, больше даже, чем воспоминание о прошедших днях вместе и о выпитой водке, — тогда они находят друг друга и через много лет, встречаются, открывают новую бутылку — и разговор продолжается, как будто закончился только вчера.

А кем был я в разнообразном хоре людей, бесконечным потоком стремящихся по улицам, метро и электричкам? Я и сам не знал. Но я пытался узнать.

Я ездил в метро и в электричке, каждый день утром и вечером. Особых размышлений у меня в эти минуты не было, но само путешествие во времени и пространстве приводило мысли в порядок. Я мечтал. Хотелось, чтобы это путешествие было сильнее, могущественнее, чтобы через это путешествие мне бы открывались истины, скрытые от меня в обычной жизни. Каждый раз я тихонько из угла разглядывал людей, набивавшихся в вагон вместе со мной. По их физиономиям и взгляду пытался определить, кто они: французы, испанцы, англичане, скандинавы, славяне? Я научился определять черных Буркина-Фасо, Камеруна, Конго. Пытался на глаз угадать, кто иммигрант, а кто родился здесь.

Частенько случалось со мной вдруг подумать о том, сколько же людей спускаются в подземку каждый день. У всех — важное дело, каждый — со своим сердцем, костями, нервной системой. Мне казалось фантастическим, что у каждого из десяти миллионов людей вокруг меня есть своя конечная остановка, своя цель пути. Мне удивительно было представить, что где-то вне меня есть такое же сознание, которое думает, действует, говорит! В такие минуты я, как никогда, чувствовал себя человеком — чувствовал свой позвоночник, сердце, печень, кожу, легкие. Я был частью общей человеческой плоти, огромного копошащегося организма. Этот организм дышал миллионами пор, то поднимаясь вверх, то грузно опускаясь на землю, он был страшен своей наглой многочисленностью, но я был частью его и должен был мириться с его уверенным попранием всего остального мира.

Со мной вместе ехали усталые, как и я, люди, с тупой безразличностью глядя перед собой. Они походили на оловянных солдатиков, которым уже однажды придали форму и теперь они, застыв, никак не могут из нее выбраться. Этот несется, с криком бросая шашку, другой — размахивает саблей, третий — с вдохновленным и сосредоточенным видом стоит на посту.

На своей остановке пассажиры вдруг начинали беспокойно озираться, проталкиваться к выходу, ушибаясь о сумки и коляски, оставленные в проходе. Я заглядывал в глаза окружающих меня людей, и думал: неужели это — жизнь? Неужели я — такой же?

Конечно, думалось мне, они устали на работе: вот сейчас они придут к себе домой, снимут пальто, переоденутся в домашнее и станут вдруг не просто оловянными солдатиками, а факелами, пышущими человечностью, трудом, творчеством, раскаянием. Каждый будет индивидуальностью, совсем не такой, как у оловянных солдатиков. Будут гореть глаза, будут читаться стихи, воспитываться в доброте дети. Но почему-то я и сам не верил в то, в чем себя убеждал.

Это не жизнь, заключал я.

Тогда я включался в жизнь культурную. Начинался бесконечный вихрь новых знакомых, вечеринок, танцев, музыки, кино: Париж — благодатная для этого почва. Дефанс, Шатле, концерты, творческие встречи и библиотеки становились моим морем, где я плескался, проглатывая всю воду, которая случайно попадала в рот. Сначала мне не хватало опыта, и я мог составить только поверхностное мнение о кино, живописи, книгах — мне всегда все нравилось, вызывало восторг и самоотверженное желание склониться перед талантом. Каждый раз у всех авторов я находил, что же прекрасного они хотели выразить. Я у всех видел только плюсы, всех приветствовал самым жарким негасимым чувством.

Но потом с едким и даже порой злорадным удовольствием кроме хорошего стал видеть и дурное: убогость языка, мелочность, конъюнктурщину — у меня выработался вкус. Я увидел, что творческий мир — это непременно мир уязвленного самолюбия и гигантской самовлюбленности. Это открытие лишило наслаждение творчеством того умиления, которое было вначале, и превратило его в разбрасывание всего увиденного по шкале «хорошо — дурно». Смотреть на искусство мне наскучило, а заниматься им я не хотел. Кислородная маска, которой во мне дышало искусство, была сброшена, и мне ничего не оставалось, как, проходя, пнуть его труп.

Нет, и это не жизнь.

Тогда я шел в бары, клубы, на музыкальные вечера и общался со своими сверстниками. Мы были молоды и энергичны. В жизни мы хотели путешествий, международных карьер и необычных судеб, — одним словом, у нас не было никаких определенных планов. С ними было интересно, потому что в целом их мысли соответствовали моим. Сейчас я уже не могу сказать — то ли я видел в их мыслях только то, что резонировало с моими, то ли, наоборот, мои желания невольно подчинились тому духу, который витал в воздухе наших обществ. Тогда я не размышлял об этом: самым главным для меня был сам этот воздух — свежий ветер, который надувал наши паруса и гнал вперед в общем направлении.

Одни мои знакомцы еще пользовались студенчеством, пока могли, но я уже видел, как вырастают из некоторых, вчера еще студентов, новые буржуа и, с тревогой косясь на грядущие битвы, навсегда пришвартовываются в тихих гаванях. Мне стало скучно с ними: в одних я не принимал инфантильности и незнания собственных целей, в других — конформизма и даже самой мысли о том, что их представление о счастье может не совпадать с моим собственным.

Нет, это не жизнь, снова решил я.

Я ни в чем не видел жизни, но хотелось уже скорей, скорей увидать ее. Как влюбленный мальчишка, я искал встречи с ней повсюду, думал о ней, представлял ее в своем воображении самыми яркими красками и соблазнительными формами. Но где искать возлюбленную, я не знал и поэтому пробовал все подряд, что по яркости, соблазнительности, казалось мне, должно быть этой жизнью. Разумеется, это была глупая идея, потому что в результате я совсем не нашел своей жизни. Получилось ровно наоборот — я пресытился окружающим, а сменить обстановку я пока не мог и не хотел.

И все же, в кутерьме негаданно появляющихся людей, новых увлечений, в сплетении каштанов и света, у меня была своя функция. Эта функция возникла сама по себе: жизнь я вел активную, общения было много, круг знакомых ширился каждый день. Мне это нравилось, и я принимал все приглашения на вечера, совместные походы по барам и клубам, музеям и концертам. Чем больше я ходил, тем больше людей узнавал и, разумеется, тем больше приглашали вновь.

Моим маленьким делом в Париже стало — быть связующим звеном. Ко мне обращались за помощью в поисках нужного человека или комнаты в аренду, у меня занимали денег, ко мне приходили переночевать, когда некуда было идти. Я принимал любую просьбу с радостью, потому что был рад помочь всем вокруг. Меня это не вводило в затруднение, потому что я знал, как облегчить жизнь другим. Было приятно сознание собственной важности для других, но еще приятнее было, выслушав новую просьбу и уже начиная набирать нужный номер, по-деловому и как бы между прочим упоминать: «Я сейчас позвоню одной знакомой, она мне должна услугу».

Так перезнакомился почти со всем русскоязычным Парижем и Подпарижьем. Это было не трудно: город маленький, русскоязычные друг друга и так знают. Половину я еще встречал из аэропорта, когда они только первый раз переступали границу Франции.

 

Северный вокзал

Я помню, как приехала Галина.

Это было начало моего второго года в столице Франции. Соответственно, я шел на второй год магистратуры. Я встретил ее по просьбе одного из русских знакомых: он заверил меня, что человек надежный и что надо помочь. Я согласился и в назначенный день приехал на Северный вокзал, держа наперевес огромный зонтик в качестве опознавательного знака.

Тяжелая остроносая громадина лилльского поезда проползла возле перрона и остановилась.

Я с независимым видом стал оглядывать обитателей самого загруженного вокзала в Европе. Интересно было наблюдать за их походкой: кто-то идет расслабленно, уверенно, кто-то, напротив, вертит головой, вытягивает шею, чтобы поскорее разглядеть встречающего. Вот женщина цокает каблуками по асфальту. Она явно спешит, может быть — опаздывает куда-то, по дороге поправляя на плече дамскую сумочку. Вот африканские две, явно камерунские, необъятных размеров женщины, одетые в некое аляповато-желтое подобие сари и в каком-то бесформенном головном уборе. Вот одинокая девушка в сари. Север Парижа притягивает к себе множество подобной публики. Я подумал, что вот бы и мне носить расшитый кафтан, красные шаровары и сапожки и пускаться вприсядку для увеселения публики в метро. Вот прогуливаются группами солдаты национальной армии с автоматами, совсем молодые, выглядящие потому немножко несерьезно по сравнению со своими обязанностями. Вот неподалеку у соседней платформы за небольшим металлическим заграждением толпятся встречающие «Евростар». Они по-особенному модны и современны, то ли действительно во многом выделяясь среди разношерстной вокзальной публики, то ли оказываясь каким-то привилегированным сословием лишь в моих глазах: тогда все связанное с «Евростаром» казалось таким далеким, а эти люди словно прикасались к таинственному источнику. В Англию мне нужна была виза, а без постоянной работы ее было не получить.

Я видел Галину на фотографии и потому знал, чего ждать. Но я не верю фотографиям. Они лгут, даже если там изображен действительно тот человек, что вам нужен. Все равно на деле окажется что-нибудь другое: либо талия шире, либо рост выше, то голос будет слишком низок или слишком высок… Я не люблю стоять с глупым видом и искать лицо с фотографии, когда в реальности все совсем другое.

Ко мне подошла девушка. На ней были темные очки, которые закрывали пол-лица. Рядом с ней возник неоново-синий горб чемодана.

— Даниил?

— Да, добрый день.

Она безапелляционно вручила мне свой багаж, и я покорно покатил его по перрону, прокладывая путь в сторону метро меж суетящейся толпы.

Дойдя до ступеней под землю, Галина остановилась:

— Уже? Не, пойдем выпьем чего-нибудь. — Она посмотрела на часы. — Мне торопиться некуда. Ты знаешь здесь что-нибудь поблизости? — с этими словами Галина, совершенно не интересуясь моим ответом, решительно повернулась на каблуках и отправилась в сторону наземного выхода. Череда кафе, отделенная от здания вокзала проезжей частью, уже светилась добрыми и чуточку мечтательными огнями.

Мы уселись на улице в одном из них. Затухающее солнце искрилось на стеклах припаркованных машин.

Была осень, начало учебного года.

Первым делом оказалось, что Галя никогда даже не знала лично моего знакомого. Тот делал одолжение какому-то своему однокашнику, которого и попросила Галина. Мне было приятно, что сеть людей, которым я нужен, уже охватывает не только моих знакомых. Хотелось прийти на помощь каждому, кто бы ни попросил.

Моя новая знакомая закончила филологический факультет в Москве. Училась ни так ни сяк, прилежно, вдумчиво, но без рвения, не вкладывая души в то, чем хотелось заниматься. Многие подружки пропадали в клубах, бесстыдно водили своих ухажеров за нос, были заняты поиском мужей или богатых спонсоров. Галиной натуре это было противно. Родители приучили ее все делать самой и гордиться своей самостоятельностью. «Зарабатывай все только своим трудом», «не завись от мужчин» — эти мантры она заучила с детства, а когда было одиноко — с чувством внутренней гордости повторяла их. При этих мыслях спина выпрямлялась, мысли становились яснее и проще.

Ей порою даже мерзко бывало встречать своих бывших товарок и просто случайных знакомых, если она знала, что они, по ее мнению, вели себя «нечестно». И тут же, бывало, вместе с ними ревела от обиды и неверности чужих мужчин. Конечно, круг знакомых постепенно сужался. Старшие подруги по факультету заканчивали и уезжали либо выходили замуж и совсем пропадали из виду, из одногодок были интересны всего две-три девушки, а с новыми Галина не сходилась.

Так она и жила пять лет. Зачем она поступила на филологический факультет, она уже давным-давно позабыла, а новых идей, куда пойти и что делать со своей жизнью, у нее не появилось. Хотелось сделать что-то, что оставило бы след в сердцах окружающих, в жизни страны: что-то значительное, может быть даже героическое. Она ждала. При мыслях этих сердце Галины сжималось, дыхание перехватывало, и вот оно, казалось, скоро придет, то, ради чего она готовила себя всю жизнь до той минуты… но время шло, а ничего значительного на ум так и не приходило. Напротив, голова была занята все больше мелочными вещами, всплывающими в суматохе: как прожить на зарплату, как сдать сессию. Первый иностранный язык у Галины был немецкий, хотя и в то время она уже с горем пополам понимала по-английски и по-французски, — одним словом, самый обычный набор языков у русских во Франции. Закончив вуз в Москве, она в тот же год уехала нянечкой в Нюрнберг, где и прожила год у какой-то семьи.

Она немедленно поняла, что иметь филологическое образование в чужой стране равносильно тому, что не иметь никакого. Пока была нянечкой, она подтянула немецкий и записалась в университет в Штутгарте. За время учебы там Галина овладела французским в достаточной степени, чтобы переехать во Францию: сначала — в Лилль, а потом — в Париж. Когда она рассказывала, она любила шутить, что путь до Парижа занял у нее три года и три шага. Здесь уже намечено жилье — съемная квартира за пределами Парижа, в Леваллуа, с друзьями по Лиллю и Германии.

Почти всю эту информацию Галина передала мне прямо там — в кафе перед Северным вокзалом. Я с удовольствием расспрашивал ее, а она открыто и честно отвечала. В ее рассказе не было ни самолюбования, ни горечи, а только факты — как будто она зачитывала наизусть чью-то биографию на уроке в школе. Моя новая знакомая не выдала своих эмоций ни нервным тереблением пальцев, ни частотой дыхания. Как я немедленно понял, она поведала всю свою жизнь вовсе не потому, что вдруг доверилась мне, — а просто в силу того, что было нечего скрывать: ее история была обыкновенна для нашей молодежи за границей, Галина не стеснялась этого. Да я и сам начал засыпать над ее рассказом на полпути: слышал подобные раз десять.

То время, пока моя собеседница была за границей, всеми ее занятиями, желаниями и планами руководила одна большая цель — остаться в Европе, ни в коем случае не уезжать. Галина подходила к делу последовательно: штудировала языки, преодолевая замкнутый характер, искала и поддерживала неинтересные, но нужные контакты.

Сказать, что она не любила Россию, было бы слишком резко. Вовсе нет. Она любила свою страну, тем паче что она была вдалеке, а любить на расстоянии проще. Она любила заграницу? Тоже нет. К «духу единой Европы» она относилась скептически. Буржуазным представлением о счастье вроде «муж — дом — машина — дети» тоже не могла похвастаться. Просто в какой-то момент на родине было проще уехать, отложить начало взрослой жизни на «потом». А «потом» стало страшно возвращаться назад — ведь нужно было вернуться к тому же этапу, как после вуза, то есть — сделать шаг назад.

Я сразу понял это: ведь отчасти и я был таким же. Такие люди, как мы, бесполезны дома и ноем, что нас никто не понял, а после уезжаем и за границей тоже бесполезны и ноем, что мы никому не нужны. Нельзя сказать, что эти стенания лишены оснований.

Пока мы сидели и болтали, солнце зашло. Зажглись огни, люди засновали черными тенями. Бутылка вина подходила к концу. Последние полчаса я чувствовал, как ручеек разговора все чаще начинает сохнуть. С каждым новым вопросом я думал — о чем мы будем говорить дальше? Наконец мы совсем умолкли. Настала пора прощаться.

Галина поежилась, возбужденно улыбаясь. С романтическим видом на лице огляделась вокруг, запрокинула голову в ночную темноту и взволнованно прошептала:

— Эх, Париж!

Мы допили остатки, поднялись со стульев и расстались: за ней кто-то приехал на машине.

Я понимал ее. Вспомнил свой приезд.

Вечер был также тепел и свеж. Солнце начало заходить еще по дороге от аэропорта: переходя от желтого к оранжевому, во всей красе еще самой ранней осени, закат над парижскими крышами заворожил меня.

Автобус из аэропорта оставил меня у Майоттских ворот. Последние красноватые лучи заходящего солнца озарили верхние этажи небоскреба передо мной и пропали. Яркий предзакатный свет уступил место мягким сумеркам. Дышать было легко, и словно бы воздух сам с удовольствием наполнял легкие и поднимал от земли.

Я позвонил в службу, которая предоставляла мне стипендию.

— Оставайтесь на месте, такси за вами немедленно приедет. Ни в коем случае не уходите, если мы вас не найдем, то это будет ка-та-строфа.

Мужчина в трубке так и сказал раздельно по слогам: «ка-та-строфа», как будто от этого зависела его личная судьба. Я подумал, что он немного преувеличивает, но говорить вслух этого не стал. Вместо этого вышел из телефонной кабинки, поставил вещи рядом и стал ждать такси.

Люди вокруг меня спешили в разные стороны: обычные люди с обычными проблемами. Казалось, что только мой вечер — особенный, что только у меня начинается новая жизнь.

Одним словом, самые банальные вещи запоминаются лучше всего.

Весь первый год Галиной жизни в Париже мы часто встречались, пили, танцевали, выходили в свет. Галина не любила «выходить», но, под напором моих уговоров, иногда соглашалась. Нам было удобно друг с другом: мы свободно флиртовали с другими, кидались в чужие пьяные объятия. Под влиянием зеленого змия Галина скидывала свои обычно несколько ханжеские привычки, была весела, даже безрассудна. Однако стоило ей перебрать — и сказка заканчивалась. Галина несла вульгарную чушь, истошно вопила, томно закатывала глаза и вскоре засыпала на ближайшем стуле. Тогда уже в дело вступал я и отвозил ее к себе.

Но вдруг я заметил, что мы стали ближе. При встрече мы чуть крепче, чем обычно, обнимались и чуть дольше задерживали щеки при поцелуе, я говорил ей много комплиментов и перестал материться в ее присутствии, стало как-то неудобно быть с другими на вечеринках. Это произошло само собой, наши отношения стали нежнее. Мы чаще стали бывать наедине: ходили в театры, музеи, гуляли по улицам, устраивали пикники в парках. Только вдвоем. Наши отношения того периода нельзя было назвать романтическими. Мы словно давали друг другу наши чувства в залог нашего спокойствия. Мы ни разу не спали вместе: для Галины это был слишком важный шаг.

Как мы стали жить вместе? Первые два года я получал стипендию и жил в одноместном общежитии в Париже. Но потом, когда моя магистерская программа подошла к концу, статуса стипендиата я лишился, а это лишало меня и преимуществ при получении общежития. Но тем не менее, записавшись в университет на новую магистерскую программу, я наудачу подал заявление на общагу и — получил ее. Это была двухместная комната на самом юге Парижа, в студгородке. Почему я ее получил — трудно сказать. Также трудно сказать, почему за год, пока я там прожил, мне так и не подселили соседа. Таинственный сфинкс французской администрации всегда богат на подобные загадки. А может, мне просто повезло.

У Галины же ситуация разворачивалась противоположным образом: со своими первоначальными соседями в Леваллуа она не поладила. Когда составляется большой, но исключительно женский коллектив для съема дома — дом автоматически становится домом из песка. Сразу ясно, что долго он не проживет. Обиды, эмоции, невысказанные или недовысказанные претензии накатывают быстрым и мощным приливом.

Однажды, ранней осенью, примерно через год после нашего знакомства, мы сидели у меня в комнате и пили, прежде чем пойти на встречу с друзьями. Галина принялась жаловаться на своих сожителей. Это было не в первый раз. Я понимал ее чувства, а история выглядела историей совершенно забитой овечки, но я отдавал себе отчет в том, что это только ее половина истории, а что на самом деле там произошло — один бог ведает. Я слушал внимательно. То есть я совсем не обращал внимания на то, что она говорит, но я внимательно смотрел на то, как качается выбившийся из-под заколки локон. При тусклом свете лампы он был скорее темно-русым, а я знал, что он пахнет ванилью и на солнце становится соломенного цвета.

— Погоди. — Я подал знак рукой остановиться. — Может, будешь жить у меня? Тут места много. — Я обвел комнату широким жестом, как бы демонстрируя, сколько места.

Галина посмотрела на меня внимательно и вынесла безапелляционный вердикт:

— Да ну, ты с ума сошел!

— А что, — оживился я, — я без всякой задней мысли! Тут на двоих! Ты будешь там спать, я — тут. Если вдруг кто поселится в соседи, скажем администратору — ты тут первую ночь пришла ко мне, а потом все объясним соседу. Платим пополам. Обоим дешевле выйдет! И недопонимания у нас с тобой никогда не будет, ты же меня знаешь.

Я продолжал уговаривать. Меня вдохновила эта идея, а уж если какая идея мне нравится — то я немедленно приступаю к ее выполнению. Я заметил, что Галина размышляет, но к такому быстрому решению не готова.

Сейчас я думаю, был ли я искренен, что никакой «задней» мысли у меня не было, когда я делал это предложение? Я был, безусловно, счастлив, что помогу моей близкой подруге, и в мыслях не было как-то пользоваться этим. Но так уж ли чисты были мои помыслы? Как будто какой-то червь подтачивал мое благородство. Девушка мне благоволила. Дураку понятно было, чем все должно было закончиться.

— Да я не об этом беспокоюсь. А если завтра мы с тобой все-таки поругаемся? Мне и идти некуда, а ты — у себя дома!

— Господи, — я закатил глаза к небу, — когда же я выбью из тебя эту ерунду? Как тебе не стыдно подозревать меня в том, что я буду считать эту комнату не нашей с тобой, а своей только.

— Это не ерунда, — обиделась Галина, — независимость друг от друга — это важно.

— Всё твои тараканы…

— У каждого свои тараканы. Мне мои — нравятся.

Она даже надулась. Сидела и поглядывала на меня не по-доброму. Ничего не оставалось делать, как сидя наклониться, локти на коленях, и приблизить лицо как можно ближе к ее лицу.

— Ну, хорошо, — примирительно уступил я и взял ее ладонь в руку, — давай договоримся с Эдвардом. Если будут какие-то проблемы — ты переедешь к нему. У него есть лишняя комната, и он всегда будет рад тебя видеть.

Судя по всему, Галинино чувство должного было удовлетворено и она перестала сердиться. Но ладонь из моих рук не выпростала. Я мысленно обратил на это внимание: такой маленький штришок был тоже одной из давнишних перемен в наших отношениях.

На следующий день после вечеринки я позвонил Галине:

— Ну что?

— Что — что?

— Ты переезжаешь?

— Ты с ума сошел! — снова начала моя подруга.

— Я думал, мы договорились…

— Да нет, ты что, не стоит, — извиняющимся тоном начала она, — я сама все разрешу. Я уже тут договорилась кое с кем.

Галина переехала ко мне в тот же вечер. Чтобы сэкономить деньги на такси, пришлось три раза мотаться в Леваллуа. С ней в моем жилище немедленно воцарились четыре огромных чемодана, которые было непонятно куда девать, запах ванили и начало вечной битвы за место в шкафу.

Пока я ездил туда-сюда с чемоданами, Галина расположилась в комнате. Большинство вещей все еще было распихано по чемоданам, но самое нужное уже вышло на свет божий.

Вскоре после ужина стали готовиться ко сну. Галина ушла в ванную первой. Я жутко устал за день и сидел на расстеленной кровати, глядя перед собой. Перевел взгляд на светло-карие стены комнаты. Потом на репродукцию какого-то пафосного примитивиста, которым Галина уже успела их испохабить. Какая, в сущности, странная жизнь! Где мой дом? А где Галинин? Эта комната? Две одноместные кровати вдоль обеих стен, две тумбочки, два стола… все уныло-коричневого цвета, тоскливого, как и вся эта студенческая жизнь, убогое безденежье и птичьи права. Сейчас — здесь, а куда потом? Куда ведет эта борьба?

Я бросил эти мысли. Так можно до чего угодно договориться. Мой дом — это такое помещение, от которого у меня есть ключи. И дело с концом. А всякие копания в смысле жизни — это для несознательных и бездельников. Они часто меня одолевали после того, как я получил отказ на зачисление в штат в конторе, где проходил прошлогоднюю практику.

Это была моя первая неудача во Франции: несмотря на все мои усилия, и по работе, и в отношениях с коллегами, вакансию отдали какой-то напыщенной французской пустышке. Одним словом, я почувствовал себя несправедливо обделенным. В конторе просто не захотели возиться с бумагами. Пришлось опять идти в университет. Он для всех бесплатен, но опять нужно было ходить на скучные лекции, выслушивать всякие очевидности по второму разу. Ну, и денег это занятие, разумеется, не приносило.

Я плохо держал этот удар, хандрил, часто жаловался, и было самому стыдно, что я так плохо его держу.

Галина вернулась, и я отправился в ванную. Когда вернулся, свет был уже погашен. В темноте прошел мимо кровати поставить будильник, обернулся и только тут заметил, что Галина сидит на кровати, поджав под себя ноги.

— Ты чего? — спросил я шепотом. Почему-то выключенный свет автоматически располагает к шепоту, даже если кругом никого, от кого надо было бы скрываться.

— Ничего, — так же шепотом был ответ.

Я поставил будильник и направился к своей кровати. И тут мягкая Галинина ладонь поймала мою руку и легонько потянула к себе.

— Не надо, — опять прозвучал в темноте шепот ее, — вдруг завтра кто-нибудь приедет?

Она была ласковой и теплой. Я не противился. В месте, похожем на дом, начались отношения, похожие на любовь.

С тех пор мы живем не как муж с женой, скорее как брат с сестрой. Если я оказываюсь дома раньше, то готовлю ужин, оставляю ее часть на столе, а сам сажусь за стол заниматься.

Когда она возвращается домой, то по тому уже, как она кладет ключи на стол, снимает туфли, по частоте ее дыхания — я даже спиной чувствую, удачный ли был у нее сегодня день, какое настроение, устала ли она. Если она не в духе, то я стараюсь производить как можно меньше шума: даже не оборачиваюсь на стук двери, даже книгу стараюсь перелистывать как можно тише.

После ужина она подходит ко мне и кладет руку на плечо. Это — условный знак, чтобы я обернулся к ней с улыбкой и сказал ей первое слово.

Такой ритуал возник между нами почти мгновенно, словно бы мы жили друг с другом десяток лет под одной крышей. За все время мы ни разу не повздорили, не сказали ни одного обидного слова.

Мне нравится, что мы никогда не смотрим друг на друга с выражением трагичной обреченности, как смотрят влюбленные на тех, кто их не любит. Мне нравится, что мы всегда говорим друг другу о неприятностях, о болячках. Мне нравится, наконец, что наши отношения подразумевают полную свободу, независимость друг от друга и в то же время — искреннюю привязанность, — именно о таких отношениях я и мечтал всегда.

Галина домоседка, а я люблю компании, поездки, активный отдых. Я всегда стараюсь брать ее с собой, до такой степени, что все думают, что мы и вправду пара. Нас уже привыкли видеть вместе, и если я появляюсь на вечеринке один, то меня спрашивают, где Галина, не случилось ли с ней чего? Другие привыкли к этому «мы», а я — нет. Для меня нет общего потому, что я до сих пор удивляюсь Галине, ее стойкому, сильному характеру, иной раз — меткому слову, независимому мышлению. Я не могу понять, как она может быть рядом с таким, в сущности, безвольным человеком, как я.

Галина совсем не красавица внешне: курносое, рябоватое лицо, серые, невыразительные глаза, жидкие светлые волосы до плеч и переваливающаяся, чуть мужицкая походка — с первого раза она вызвала во мне даже некоторую брезгливость.

Но не внешность привлекает меня в ней, а другое: маленькое, незначительное. Мне дорога ее задумчивая гримаса, локон волос, который по временам выбивался из прически, или, например, морщины, которые собирались на переносице в ответственный момент.

И теперь она уезжает домой, в Россию.

 

Монсури

Тускло-серебристый цвет давно пропал, а солнце поднялось высоко и теперь ослепительно, со всей силы било по земле. Свет отражался от белых рам корпуса напротив, и мир становился белесым, как выцветшая фотокарточка. Было душно.

Вместо того чтобы путаться под ногами, я вышел вон из комнаты, чтобы подождать, пока Галина закончит собирать свою бездну вещей. Скоротать время решил через дорогу — в парке Монсури. Любой город хорош «окраинами центра», то есть местами, где уже нет основных достопримечательностей с толпами копошащихся туристов, но еще и нет рядов однотипных домов частного сектора или же безликого социального жилья. Парк Монсури как раз находится в таком месте, на самом краю Парижа. Он — часть сети парижских «османовских» бульваров, и хорошим летним днем за полтора часа я проходил пешком от него до самого центра буквально не сворачивая. Он маленький, но здесь умещаются станция электрички и пути, пруд со всякой птицей, несколько запутанных дорожек, бегуны по утрам и бездна детей днем.

Как я уже упоминал, с первой минуты нашего знакомства Галина показалась мне очень самодостаточным и цельным человеком. Однако позже я отказался от моего первоначального решения, что Галине нечего скрывать: это был человек с трещинкой, такой маленькой, что постороннему взгляду она никогда не была заметна. Лишь пристальное изучение выдавало ее. Мне повезло: Галина сама указала мне на эту трещинку.

Как-то раз мы сидели, обнявшись, на лавочке, как раз тут, в Монсури. Над нашими головами, где-то там, по бульвару, ездили трамваи, торопились электрички и автобусы. Вокруг университетского городка имеются и два кладбища, и еще две-три уютные зеленые территории, но именно Монсури стал для меня таким родным и свежим, что каждый раз я ходил только туда. Некоторых постоянных, как я, посетителей я уже знал в лицо, и при встрече мы раскланивались.

Галинина голова покоилась у меня на плече. Моя подруга наблюдала за детьми, оглашающими дикими криками берег озера. На дворе стоял прелестный, уже по-летнему теплый вечер. По временам набегал ветерок и колыхал листву. А над нашими головами в глубокой лазури ветер ставил безмолвный спектакль из одних только декораций, плавно нес облака, дробя их друг о друга и вновь соединяя в невиданных узорах. На краешках солнце оставляло желтоватую каемку.

Мы тихонько переговаривались о какой-то ерунде, как вдруг к нам подбежал какой-то маленький француз лет пяти, он, видно, увлекся бегом от своих товарищей, свободой, которую давали ему здоровые конечности. Он добежал прямо до нас, и тут остановился метрах в двух, видимо узрев чужие человеческие ноги. Он как бы понял внезапно, что убежал в какую-то неведомую местность, и вскинул вверх веселый взгляд. Потом вдруг посерьезнел и так и стоял, теребя в руках какую-то травинку. Галина оторвалась от меня, наклонилась вперед и, улыбаясь, сказала по-французски:

— Привет, малыш.

— Добрый день, — ответил он серьезно. На всякий случай отошел на шаг и принялся недоверчиво переводить взгляд от Галины на меня и обратно.

— Как тебя зовут? — продолжила общение Галина. У нее получалось очень естественно, совсем без наигранности. Где она этому набралась?

— Паскаль, иди сюда, мы уходим! — раздалось вдалеке.

Паскаль обернулся. Диалог, разумеется, прекратился. Ребенок сделал неуверенный шаг в сторону матери, потом взглянул на нас, как бы извиняясь, и побежал прочь, присоединившись к другим детям.

Галина спросила, глядя на исчезающую ребятню:

— Скажи, а ты хотел бы детей?

— Сейчас? — испугался я. Думаю, мало ли что ей придет в голову…

— Нет, конечно, глупый! Какой из тебя сейчас папаша! Я в принципе. Тебе сколько лет-то?

— Двадцать пять будет.

— Ну и как?

— Да рановато вроде пока. Мы же не в России все-таки.

— Это верно.

Помолчали. Ветер, играя, составлял дивные острова в небесном океане. Одинокие, вечно меняющиеся под воздействием друг друга и ветра. Как люди. Впрочем, с людьми можно сравнить все подряд, потому что все на свете подвержено изменению и все на свете находится в постоянном ожидании. Нужно только придумать метафору.

К примеру: люди — как столовые приборы. Такие разные, тут тебе и ножи всех сортов, и вилки, и приспособления для колки орехов… Вроде как и кажется, что никому на свете не нужно такое многообразие, уберешь один прибор — никто и не заметит. Однако ж они дополняют друг друга, и без них уж никак не разрежешь стейк.

Или: люди — как носки после стирки. Теряются во множестве глупых ненужных вещей, а чтобы найти парные иногда уходит целая жизнь.

Или так: люди — как математические уравнения. Их бесчисленное множество, но если не знаешь самых простых — то лучше поступай на лингвистику.

А то еще: люди на Земле — что вши на голове. Ничтожно малы, но сколько же от них неприятностей!

— Да, мы не в России, — повторила Галина. Ей явно хотелось поговорить об этом. Я вроде как должен был прервать свои мысли и поддержать разговор.

— А ты скучаешь? Ну, я имею в виду в целом, а не когда мы бухие и начинаем вздыхать о доме и обсуждать «судьбы Родины».

— А ты?

— Нет совсем, — честно признался я. — Что я там забыл?

— Ну как, мать же там! Или о ней и вспоминать не стоит?

— А что толку о ней вспоминать? Только нервы себе портить? Я не поеду ради нее обратно. Она тоже сюда не переедет. Тут вспоминай не вспоминай, делу не поможешь.

Опять помолчали.

— А я скучаю по дому, — мечтательно продолжала Галина.

— Повезло. У тебя, видать, он был.

— А что, у тебя не было?

— Да какой это дом…

— Какой ты неблагодарный, Даня, — с негодованием воскликнула Галина. Она подняла голову с моего плеча и посмотрела мне в лицо. — Как так можно говорить! Мать всю жизнь о тебе заботилась, вырастила без отца, а ты…

— Мать меня родила лично для себя, чтобы в старости не было скучно, — отчеканил в ответ, — она мне в этом сама признавалась. С отцом она даже и не собиралась жить. Это нормально, по-твоему?

— Все равно так нельзя, разве мать тебе мешает жить сейчас? Что она, стонет, просит, чтобы ты вернулся?

— Нет, — вынужден был признать я.

— Ну вот, значит, и не совсем для себя. Думаешь, сейчас ей не скучно?

Галина снова положила голову мне на плечо.

— А моя — просит, — вздохнула она.

— Отчего?

— У отца сложный характер. Пока я была дома — я могла как-то сдерживать, он на меня переносился. А теперь только мама. А она человек очень спокойный, робкий. Не может противостоять.

— Что ж отец? Обижает ее?

— Да нет, не то чтобы он сильно ее притеснял… но, ты знаешь, он сильный человек, с железной волей. Он всего сам добился в жизни. Я не знаю, зачем он на маме-то женился, думаю, он и ребенка сам мог родить. — Я почувствовал, как Галина слабо улыбнулась и поудобнее устроилась на плече. — Но ему всю жизнь мы с мамой чем-то не угождали. И в моем поведении все ему было не так. Хорошо учусь — так он спросит, почему не отлично. Я стала учиться отлично. Он стал говорить, что вот еще, можно бы и языками заняться, и музыкой. Стала я и тем и другим заниматься. Разумеется, все невозможно было делать хорошо, так что претензий всегда было много, и слез, и крика… бр-р. — Галина махнула рукой, словно бы открещиваясь от этого. — Дома контроль — ни шагу без отцова согласия не ступи. Даже моим подружкам звонил, проверял, с ними ли я, ты представляешь? Я, разумеется, ни на какие вечеринки там с друзьями или тем более с мальчиками не ходила. Куда там! Даже если я на полчаса задерживалась, телефон уж разрывался. А мама не могла быть никак моим союзником — даже поплакаться ей я не всякий раз могла. Если честно, я не помню, когда было так, чтобы я так же беззаботно носилась по окрестностям, как эти дети.

— Такое вот печальное детство, — продолжала Галина, — а потом я уехала учиться. Ума не приложу, почему отец меня отпустил. Естественно, никаких навыков общения с другими людьми у меня не было. И я так ждала этой свободы, наконец освободиться из-под отцова гнета. А получилось — новое ожидание. И даже… нет, — поспешно поправилась она, — погоди, я сказала «гнета», да? Я все-таки не права, нельзя плохо говорить о родителях. Просто у меня другой взгляд на жизнь, несколько другой. Да… — Галина заволновалась, речь ее стала чуть прерываться.

— Ну и как, наверное, ты была счастлива? — спросил я.

— Ничего особо впечатляющего из этого не получилось. Полюбила мальчика — обманул. Завела друзей — разочаровалась. Стала об этом рассказывать родным — отец чуть не смеялся, сказал, что мне, мол, только иконы в друзья можно брать, что сама виновата, потому что нет опыта общения. Наверняка он прав был. Сейчас-то я понимаю, что глупые это все были обидки на друзей, гораздо хуже люди потом встречались. А с мальчиком — сама виновата. Но зачем смеяться? Будто это не по его милости я двадцать лет дома просидела! Что я, виновата, что ли, теперь?

Я молчал, хотя наверняка следовало сказать что-нибудь проникновенное и утешающее. Но на ум не приходило ровным счетом ничего путного.

— Так если все так было печально, чего же тебе скучать? Радоваться надо, что ты можешь жить так, как тебе нравится.

— Вот у моих детей все так не будет, — проигнорировала меня Галина, — я воспитаю их как угодно, только не так, как меня воспитывали. Мне говорили — «живи своим умом, не заемным», «ни на кого не надейся». Я так и делала. А что вышло? Упустила, что большое можно делать только вместе с кем-то. Одно творчество может быть в уединении, а я — кто? В двадцать восемь лет — приживалка у друзей… А кто бы мне подсказал?

— Галюша, мне кажется, жизнь твоих подруг в России особым разнообразием не блещет, — нашелся наконец я, — сидят по домам в декретах да гадают, скоро ли муж налево начнет ходить или уже начал. Они тебе завидуют. Что же такого плохого в твоей жизни? Ну, пожила пять лет черт-те где. Это же не конец. Бороться надо.

— Да я знаю, что они мне завидуют. Только как-то не легче от этого. Треть жизни прожито, а на что потратила? Черт знает. А бороться… Я живу по инерции, взбиваю молоко в масло, как та лягушка, да только не потому, что воля к победе у меня такая сильная, а потому, что не знаю, как еще быть. Я потому и скучаю по дому — там все совершенно понятно. А ты что думаешь, Даня?

— Ты знаешь, я думаю, что надо как можно меньше думать обо всем этом. Жизнь — как рояль. Подходишь и играешь. — Я сделал вид, что стучу по клавишам перед собой. — Есть вдохновение — играй дальше. Когда оно есть, чувствуешь, что жизнь плывет по волнам, чувствуешь нечто неощутимое между пальцами, как будто пыльцу какую. — Я отнял пальцы от «рояля» и потер кончиками друг о друга. — А нет — так закрывай крышку и иди почитай. У меня есть вдохновение. И я верю, что к тебе оно придет. Мне кажется, у тебя все будет прекрасно.

— Что, правда?

— Ну да.

Настроение Галины улучшилось. До конца дня она вдруг стала такой веселой, словно воздушной, смеялась по всякому поводу, то хватала меня за руки и начинала кружиться, то без причины крепко обнимала меня за шею. Как будто моя ходульная поддержка, мое инвалидное сочувствие вдруг пробудили в ней новые силы.

Вещи были собраны. Я вальяжно сидел на стуле и, положив ногу на ногу, наблюдал, как Галина мечется по комнате, проверяя последнюю мелочь. Вечером на прощальный ужин мы ждали друзей, и потому следовало уложить все заранее.

Я смотрел на девушку, и улыбался: какой же милой оказалась она в лучах света! Я пытался поймать Галинин взгляд, но она, словно нарочно избегая его, ходила по комнате и нашептывала вещи, которые следовало взять немедленно, а которые — отправить с будущей оказией. За пять лет странствий барахла накопилось порядком, и увозить все в один прием было немыслимо. Все лишнее оставалось у меня до лучших времен или ближайшей оказии.

— Может, не поедешь? — вдруг спросил я. Понятия не имею, зачем я это сделал. Просто захотелось, чтобы она осталась.

Галина остановилась посреди комнаты и в упор посмотрела на меня.

— Чего?

— Оставайся! Чего тебе уезжать? Тут так хорошо… Такой город, такая страна. Ей-богу!

— Да ну тебя, лучше б что-то умное сказал. — Она отвернулась и продолжила сборы.

— Я серьезно, оставайся.

Галина, посмотрев на меня из-за плеча, как-то странно занервничала и села на стул напротив.

— И что я останусь? И что будет? Расскажи, раз такой умный!

— Ну… не знаю, — потерялся я, — если долго мучиться — что-нибудь получится…

— Мы сто раз это обсуждали. У тебя есть какие-то новые предложения?

Я замялся. Теперь уж я совсем не понимал, зачем я затеял этот разговор. Вместо этого я сказал просительно:

— Оставайся, а?

— Ты больной, — категорически заявила Галина, — у меня уж и билеты куплены месяц назад, и все собрано. Раньше нельзя было подумать? Зачем ты сейчас мне об этом говоришь? Иди ты к черту, ты думаешь, мне легко было принять такое решение? Ты думаешь, я не передумала все, что только можно?

Глаза ее загорелись раздражением и отчаянием. Мне стало стыдно, и я попытался изобразить на лице улыбку. Видимо, получилось очень плохо.

— Тебе все смешно, — выпалила со злобой Галина, — ты живешь непонятно чем. Ветреник! Какие у тебя перед кем обязательства? Сам-то ты куда стремишься, на что надеешься? Но у тебя еще больше шансов, а вот я… не знаю.

Я молчал. В целом правду она говорила.

— Как мне быть теперь, — повышенным голосом спросила она, — куда пойти, как не домой?

— А разве домой — не значит признать поражения?

— А у тебя типичная ментальность «понаехала», — высказалась она, — мол, не знаю, для чего я это делаю, может, себе в ущерб, но буду бороться просто потому, что не умею по-другому. А я умею. Я хочу, наконец, спокойствия. Мне двадцать восемь лет, Даня! Ты знаешь, что такое для женщины двадцать восемь лет? У меня уж все подруги замужем и с детьми. А я одна. Куда мне деться? Я тоже детей хочу и замуж. Уж лучше в России что-то начать и пусть на скромном уровне, да жить как человек, а не здесь на вечных чемоданах!

Галина готова была расплакаться, у нее задрожали пальцы, и она потянулась за платком. Видно, мой неосторожный вопрос уж очень больно задел ее. И то правда — глупость я сказал. Надо было раньше думать.

Я опять молчал.

— Я уезжаю, — уже спокойнее сказала Галина, — мне надоела эта наша студенческая нищета. Надоело ходить на работу, которую я терпеть не могу, где мне платят треть МРОТ. Надоели шлюхи, которые сосут, чтобы получить гражданство. Надоело жить у тебя, стеснять тебя.

— Ты меня не стесняешь совершенно… — начал было я, ударяя на слове «совершенно».

— Знаю, не говори, — остановила она, — ты хороший. Но ведь ты это не из-за меня делаешь. Ты бы хоть с целым полком тут жил и ни слова бы не сказал — тебе ведь все равно.

Она резко, мельком подняла на меня глаза, а я оробел и отвел взгляд. Она это заметила, рывком встала со стула, остановилась у подоконника и, теребя занавеску и кусая губы, принялась глядеть во двор.

— Тебе все равно, — с досадой закончила она и чуть тише добавила: — Так что зачем оставаться? Зачем, а, Даня?

Галя обернулась и поймала-таки мой взгляд.

Я вздохнул, неловко встал, подошел к ней, взял ее ладонь в свою и поцеловал. Тем я пытался сказать то, в чем мне было стыдно признаться вслух. Думаю, ей было все понятно. Девушка помолчала секунд десять, а потом продолжала отсутствующим тоном, словно заговорила о чем-то совсем другом:

— Поэтому что толку оставаться? В следующем году опять запись в дурацкий университет? Я уже три года маюсь тут. Никуда на толковую работу не берут. С моей специальностью только в секретутки идти. А что мне делать? Нет, ты пойми меня, в голове просто идеи закончились. Может быть, я не вижу чего-то? Так ты скажи: я поработаю. Я ведь тоже человек упорный.

— Ну, можно получить какое-нибудь смежное образование, полезное, устроиться, я тебе помогу подумать, мы поговорим с выпускниками, на форумах в Интернете поспрашиваем… — начал методично перечислять я.

— Ах, — с досады и раздражения она махнула рукой, — другого я от тебя и не ожидала. И что это даст? Опять годовой вид на жительство, потом практику, потом временный контракт в лучшем случае. Опять на ограниченное время? Опять в префектуру таскаться каждый год, как эти черномазые? Я в этой стране уже три года, — повторила с нажимом Галина, — перепробовала все, что только возможно, и что же, что меня здесь держит? Какие перспективы? Какой смысл?

Она села с отрешенным видом и не глядела на меня. Явно расстроена. Я чувствую себя виноватым, хотя, по сути дела, на самом деле виновата — она. Кто же еще заставлял ее сидеть так долго в этой проклятой стране? Она могла уехать еще год назад — уже тогда было понятно, что ничего из этого не выйдет. Ну, по крайней мере, мне понятно. Но внутренне мне импонировала ее стойкость к неудачам. Я подбадривал ее, в частности, потому, что было ясно: на родине латиница сменится на кириллицу, а загранпаспорт — на паспорт гражданина, и на этом перемены для Галины закончатся.

— Самая большая твоя проблема — что ты уехала из России, но не приехала сюда. А теперь уедешь отсюда — но не приедешь в Россию, — предрек я.

— Я не знаю, — призналась Галина, — может, и так. Но я попробую. Здесь мне нечего терять. А там — может быть, я найду что-то.

Я посмотрел на то, как она заправила волосы за ухо, чтобы они не мешали рыться в чемодане, я подумал, что не так, совсем не так должен был начаться мой роман. Если бы во мне было чуть больше смелости, то нашими с ней отношениями мой роман бы и ограничился. Но я струсил.

 

Ла Мюэтт

К семи часам пришла гроза. Шум внезапного отвесного летнего ливня оглушил нас. Острые капли мгновенно исполосовали окно, оставив после себя след, состоящий из мельчайших крупинок. Мы бросили приготовления, отворили настежь окно и, как зачарованные, смотрели на торжественное буйство природы, на быстро убегающие ручейки, слабо колышущиеся ветви деревьев и застигнутых врасплох прохожих. Проезжающие по проспекту автомобили и трамваи будто пробирались сквозь тропический лес и отражались в каждой капле из легиона, торжественно атакующего город. Этот дождь был как чудесное избавление от всей тяжести дня, от духоты и недобрых мыслей. Сразу стало легче дышать.

В распахнутое окно вломился ветер и сдернул лежащие на столе бумаги, мусор и прочий хлам. Я кинулся подбирать, оставив Галину у окна. Закончив, я вернулся и искоса взглянул на нее. Она была недвижима и глядела на дождь. В глазах у нее стояли слезы. Что творилось у нее в душе? Мне хотелось помочь ей, но я чувствовал себя беспомощным, как будто заблудшим. Может быть, в ту минуту наши мысли сходились? Мы были чужаками не только этой стране, но и друг другу.

От волнующего созерцания нас отвлек звонок с улицы — пришли Эдвард с Ольгой, совершенно вымокшие, — они бежали от станции до нашего корпуса под ливнем.

Моего самого близкого друга в Париже почему-то все называли Эдвардом, на иностранный манер. Возможно, это было связано с его ранними публикациями в англоязычной прессе. На самом-то деле, конечно, он был Эдуардом, но это имя какое-то слишком официозное и одновременно — потасканное, а на «Эдика» или тем более «Эдичку» он всерьез обижался.

Эдвард прибыл в Париж на семь лет раньше меня и уже являлся счастливым обладателем французского гражданства. За эти семь лет он успел повидать многое, но не любил обо всем рассказывать. В свои теперешние тридцать два года иногда в шутку сетовал, что скоро — возраст Христа, а нечего предъявить вечности.

Эдвард был журналистом, специализировался на внутренней политике стран СНГ. Сейчас писал для французской левой и нашей либеральной прессы. Удивительным образом, его творчество шло на «ура» и там, и там. Также вел популярнейший дневник в Сети.

В свое время, когда была пора оканчивать университет и строить дальше свою жизнь, он, как и я, поступил в вуз в Париже и подал заявление на стипендию. Ему отказали: видимо, в мотивационном письме переборщил с эмоциями.

— Ах так, — решил Эдвард, — а я все равно поеду!

И он поехал — с одним только письмом о зачислении, десятикилограммовым чемоданом вещей и деньгами на три месяца вперед в кармане. Казалось, афера была обречена на поражение. Но поскольку Эдвард был сплавом уникального везения и фантастической верности своей профессии, она удалась.

Прежде всего, уже в самолете он познакомился с одним парижским профессором. Пожилой господин остался впечатлен силой духа русского юноши с горящими глазами, боготворящим «манифест 343 шлюх», и решил поучаствовать в его судьбе: пригласил на первое время пожить к себе, познакомил со своей семьей, некоторыми коллегами-профессорами. В университете удача продолжала сопутствовать ему. Среди французов, в большинстве своем крайних индивидуалистов, он нашел себе интересные и полезные знакомства, но в то же время — совершенно искреннюю дружбу. Эдвардова энергия была неистощима тогда — носился по своей жизни, как сумасшедший: он везде успевал, всюду бывал, писал в какие только можно издания, снова бегал, и снова успевал.

Секретом его успеха был потрясающий нюх на монументальные события. Задолго до того, как начинались мятежи, когда только обозначалось брожение, когда власть еще была уверена, что держит ситуацию под контролем, — он уже был там. Он был там во время революций в Украине и Грузии, участвовал в сходках радикальных вольнодумцев в России, Беларуси, Азербайджане, Казахстане. Был в станах фашистов, антифашистов, на съездах либералов и в длинных коридорах консерваторов.

Как только раздавались первые выстрелы — он словно по счастливой случайности оказывался там, где волною поднимался мятежный дух. Обратно он привозил часто битую физиономию, редко — разочарование и всегда — несравненный материал. После таких поездок он ходил несколько недель, как будто просветленный, и не было конца рассказам о том, как это здорово — борьба за правое дело, как замечательно — быть там, где вершится история. Это была его страсть и — его хлеб.

Для меня Эдвард был непостижим. В его голове происходила какая-то тайна: волчий нюх на малейшие колебания настроений в обществе сочетались с искренней, безысходной верой в человеческую свободу. Я словно чувствовал, как в нем движутся частицы неизвестных науке сплавов, входят в контакт между собой, окисляются и рождают своим движением безмерную силу души этого человека.

При всем этом Эдвард вовсе не был оголтелым либералом, его не интересовал итог борьбы. Он был антропологом, или, вернее, просто искателем приключений. Его вдохновляли совсем не идеи, которые бродили в умах тех, кто проливал кровь, его звали к себе сам конфликт и людская воля к свободе. Бунты, войны, столкновения привлекали его так же, как химика привлекают химические соединения. Его желанием было найти подтверждение, что его душа создана из таких же химических реакций, и быть способным описать эти реакции другим. Для него работой являлось — рассказать людям о том, что для них скрыто.

Он сам был под стать своему героическому наполнению: вообразите себе невысокого, плотного мужчину. У него североевропейский тип лица, очень широкий открытый лоб под редеющей щеточкой светлых волос и серые проницательные глаза. Добавьте к этому прекрасную физическую форму, широкие, мощные плечи и длинные мускулистые руки, на которых четко обозначились желоба голубоватых вен, — и, возможно, вы получите отдаленное представление. Когда он отращивал бороду и бакенбарды, то походил на полярного исследователя или таежного охотника, когда сбривал — на олимпийского чемпиона по лыжам.

Его вера в человечество поражала: он почему-то был уверен, что если с ним что-то случится, то найдутся десятки единомышленников, которые помогут ему.

Я человек едкий и открыто иронизировал над этими убеждениями. Эдвард не обижался, так как чувствовал, что я уважаю их. Если бы ему хоть в одной моей фразе, хоть на минуту показалось, что я всерьез не верю в его дело, он не раздумывая прекратил бы наше общение.

— Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах, — уверял он вдохновленным голосом, — и пока остается на свете хоть один человек в нужде, народ в угнетении, ни ты, ни я не можем жить спокойно, верно ведь?

Каждый раз Эдвард возносился к таким эмпиреям, что тошно было слушать: я считал его наивным. В самом начале нашего знакомства мне даже показалось, что он всего лишь дуновение, пшик, что только из-за везения он был до сих пор на вершине положения, а случись бы ему поступиться собственным комфортом, условиями жизни, деньгами — тут-то бы он и исчез.

Однако время шло, и я с удивлением обнаружил, что был не прав. Первый случай был вот какой.

Эдварда арестовали в Минске. Как-то вечером Ольга пришла ко мне с заплаканными глазами и рассказала, что его только что накрыли чуть ли не с нацистами, что ей сообщили, будто на него навесили обвинение в государственном перевороте и вооруженном сопротивлении при задержании и вот-вот расстреляют.

На следующий день история была в новостях: французский журналист задержан в Минске. При задержании обнаружили целый склад политической литературы и несколько единиц оружия, так что для местных властей дело было совершенно прозрачным: подготовка вооруженного восстания.

Первой, защищая своего сотрудника, затрубила «в атаку» газета Эдварда. Через два дня после событий она разразилась крупной статьей на эту тему, в которой Эдвард был весь в белом, а кровавый режим, разумеется, строил козни против свободолюбивого белорусского народа. В частности, обнаружилось, что Эдвард, видимо от греха подальше, въехал в Беларусь по французскому паспорту с годовой русской и транзитной белорусской визой. Он не стал особенно запутывать следы, а просто прилетел в Смоленск, а оттуда — поездом в Минск. Билет оттуда в Вильнюс был через два дня. В Минске немедленно по прибытии он пошел по заданию на какое-то сборище сомнительной законности, но, по мнению газеты, — уж конечно, совершенно «законное» и «демократическое». Там их всех и накрыли — внезапно ворвались люди в масках и положили лицом в землю. Разумеется, для профилактики избили. Чуть позже, видимо наткнувшись на зарубежный паспорт, обвинений Эдварду не предъявили, но и не выпускали. Никаких официальных заявлений сделано не было, консула не известили.

В статье говорилось об исключительно журналистской миссии Эдварда, но я прекрасно понимал, что не только журналистский долг привел Эдварда на белорусскую почву. Пожар разгорался. В течение следующих нескольких дней другие газеты из солидарности вышли с заголовками вроде «Скандал!» и фотографией Эдварда на первой полосе. Бушевал Интернет. Наконец, обвинения были предъявлены: подготовка вооруженного переворота. МИД Франции потребовал выдать своего гражданина, Минск ответил отказом. Немедленно последовал новый громоподобный залп возмущенных статей. Дело представлялось так, как будто Эдвард вовсе не знал ничего, а просто «гулял неподалеку и зашел». Дело приняло панъевропейский оборот: к возмущению коллег присоединились некоторые газеты Дании, Германии и Англии. Начались выступления по телевидению, отчаянные дебаты: кто прав, а кто виноват. Связались с Ольгой, со мной, с другими людьми, с которыми Эдвард был дружен. Мы дали интервью. В частности, Ольга заявила, что это лучший мужчина в ее жизни, и пустила слезу. Наверное, не лгала.

Министр иностранных дел сделал новое официальное жесткое заявление о недопустимости содержания французского гражданина под стражей. Возле здания посольства в Париже прошел небольшой митинг солидарности с Эдвардом. Я ходил на него: тем более, что это был предлог лишний раз поглазеть на небывалой дороговизны здания Шестнадцатого округа, каждую завитушку их богато украшенных ворот, на открыточные виды опрятных улочек с неожиданно всплывающей Эйфелевой башней, на сады на крышах домов…

Шестнадцатый округ, особенно его северная часть, — притча во языцех, имя нарицательное для вообще любого роскошного квартала в центре города. Это — объект вожделения всякого тщеславного приезжего. Для него даже существует собирательное имя «Отой-Шайо-Пасси», по названиям кварталов. С Шестнадцатым, а не с центральными районами ассоциируется мечта о спокойной жизни в достатке, в нем видят кондовую «парижскость».

Митинг думали проводить еще и неподалеку — в сквере с говорящим названием «Сквер борющихся писателей», но потом передумали, и, чтобы «видеть врага в лицо», ангажировали на несколько часов тротуар перед посольством у ворот Пасси, зажатый между тремя нацеленными на нас видеокамерами и стеблями уличных фонарей.

Посольством оказался скромный квадратный трехэтажный домишко с резными балкончиками, совсем непритязательный, в отличие от российского. На ограде была приколочена золоченая табличка с гербом. Все по-скромному.

Было холодно, в тот год в Париже стояла необычно морозная зима. Все кругом было покрыто снегом, и люди, не привыкшие к такому холоду, зябко подпрыгивали и тряслись, как почерневшие ветви деревьев под свистящим в ушах ветром. Выделенные для охраны демонстрации полицейские недовольно поглядывали в нашу сторону. Впрочем, для них это было, очевидно, обычно: всякого рода демонстрации в Париже — дело привычное, даже скучное. Зато здешняя атмосфера была самая домашняя: пришли в основном коллеги, журналисты, представители неправительственных организаций, белорусских и российских общественных движений. Принесли с собой термосы, честно деля содержимое между присутствующими. Очень многие были знакомы между собой. Я слушал выступающих: явно, что образ Эдварда превращался в образ какого-то святого мученика, и этот образ был интересен очень многим из тех, кто держал слово. Интересен — в их собственной борьбе. Именно в тот момент я со всей ясностью морозного дня почувствовал правоту Эдварда. В трудный час он не остался один. На его стороне и вправду оказались очень многие. Пусть не всеми руководили бескорыстные идеи, но, так или иначе, большинство оказалось на стороне того, кто защищает самую главную ценность человека — его свободу.

«Впрочем, большинство всегда не право», — сказал я себе, отвлекшись от митинга. Ибсеновская точка зрения всегда была близка мне, — и я засмотрелся на крошечную ротонду на здании через дорогу и на кипарисовые сады на крышах.

Стало ясно, что Эдварда выпустят, как только страсти немного улягутся. Судить Эдварда — значило обрекать себя на аналогичное возмущение всей Европы с периодичностью каждого нового заседания. Его и выпустили примерно через месяц после задержания. Разумеется, въезд обратно был запрещен.

В результате этой истории выиграли все: правительство Франции показало свою непреклонность в борьбе за права человека: Минск сделал реверанс в сторону Запада и показал своему народу, как «их» добрые слова о демократии на самом деле скрывают злые помыслы и бунт; газеты получили почти детективную историю с продолжением, а Эдвард — пятнадцать минут славы.

— Прекрасно, — сказал я, — но сколько менее значимых людей, которым не посчастливилось иметь влиятельных друзей, — сколько их взято в плен и застрелено по всему миру?

— Так оно и есть, — ответил Эдвард. — Но мы не хотим, чтобы это повторилось, — и именно поэтому мы здесь, верно?

Припоминаю еще и вторую историю, совсем другую, не помпезную, а гораздо тише и скромнее. Дело было в следующем: Париж, как и любой мегаполис, привлекает к себе тысячи бездомных, а мягкий климат позволяет им жить без крыши круглый год. Многие из них живут на улице по пятнадцать-двадцать лет, и их судьбы трагичны и странны одновременно.

Надо сказать, что в Париже существует чуть ли не декрет, предписывающий каждому округу к Рождеству сооружать на своей территорию карусельку с лошадками. Как-то вечером я проходил мимо такой карусели: она издавала вой, похожий на вой автомобильной сигнализации. Корпус был разворочен, щиты, прикрывающие механизм, лежали рядом кучей, а внутри копошился механик. Я обратил внимание на женскую фигуру рядышком: сухонькая женщина лет пятидесяти, она стояла и с прищуром наблюдала за его работой. Разговорились, закурили. Оказалось следующее.

В былые времена эта карусель была ее с мужем бизнесом, и Жюли знала ее до последнего винтика. Однако все документы были оформлены на мужа, а брак — не оформлен вовсе. В результате, после смерти мужчины, его дети от первого брака отобрали карусель и выкинули Жюли на улицу.

И тут старенькие аляповатые лошадки и автомобильчики, которые, кажется, были годны только на металлолом, проявили характер: объявили забастовку, то переставая кружиться вовсе, то вдруг начиная издавать странные, воющие, словно призывные, звуки. Их не интересовали юридические каверзы, они звали свою хозяйку. И она слышала их.

— Они ничего не понимают, карусель никогда так не заработает, — сияла она, — и пустилась в объяснения.

Я рассказал эту историю Эдварду, и он, разумеется, тут же принял участие.

Пока не пройдена, как Рубикон, грань, определяющая человеческое достоинство, он всегда болеет за свое любимое дело, решил он и с этими словами взялся помочь. Сначала временно поселил Жюли у себя в квартире, хотя Ольга устроила ему скандал, вылившийся в незабываемую истерику. Все ее желания были проигнорированы, ведь речь шла о долге. Потом дал денег на консультацию, обзвонил серьезных юристов, те нашли какие-то зацепки, и — через три недели Жюли жила в той же карусели в будке билетера. Дело было улажено в досудебном порядке. Жилья у нее все равно не было, но теперь было дело, которое она так любила.

Наивным оказался я, считая, что невозможно встретить фанатика. И именно с той минуты я и полюбил Эдварда. Он знал чуть ли не наперечет всех нелегалов из СНГ в Париже, регулярно с ними встречался, узнавал их проблемы, нужды. Он находил свободные квартиры, временные заработки, агитировал за оформление документов о политическом убежище. Он был весь — яркий факел, он был весь — свое дело.

Абсолютное большинство моих друзей и знакомых были молодыми людьми, но при этом в нас совершенно не было развито чувство справедливости, возмущения, обычно приписываемого молодежи. Мы не желали борьбы. Кроме Десяти заповедей, у нас не было убеждений, которыми мы бы не готовы были поступиться, как не было и злого гения — стяжательства или властолюбия, — который бы сделал нас Наполеонами. Мы не были поголовно злодеями и предателями, но ни один из нас не был и героем. Одни жаждали исключительно того, чтобы встроиться в существующую систему, найти место поближе к кормушке. Другие — чтобы окружающий мир «понял» или — еще хуже — «постиг» их бессильную душонку и жалкие творческие потуги. Но эти обе партии оставались кондовыми конформистами. Ни те ни другие не готовы были к активным шагам, не готовы были отвечать за свою судьбу.

Я принадлежал первой группе и прекрасно отдавал себе в этом отчет: мне не на кого было рассчитывать, но и было, что терять. Я хотел своим трудом, хваткой и сообразительностью обеспечить себе место под французским солнцем, но дальше мои помыслы совершенно не шли. В определенный момент у меня появилось четкое представление того, что я хотел добиться в стране свободы и как я должен был это сделать: поиск перспективной должности в крупной конторе, большой круг веселых и интересных знакомых, наконец, хоть какое-то подобие своего угла. Но потом… эта странная даль пугала меня. Она тянулась куда-то и терялась в далекой голубоватой дымке. Меня коробили иные, кто еще более выпячивал свое заскорузлое потребительское отношение к этой стране, но я прекрасно понимал их — ведь я-то, я сам не далеко от них ушел.

Поэтому-то я и полюбил Эдварда. Он был другим, и этого для меня было достаточно. Хоть он был и старше нас, но в нем жило детское чувство справедливости и наивная вера в свои убеждения.

При этом к моей любви примешивалось досадное чувство: глядя на него, я уже не мог оправдывать мое бездействие. Он был для меня чеховским молоточком, который стучал в дверь, напоминая о страданиях, творящихся по ту сторону. Он никогда не укорял меня в бездействии, эфемерности образа жизни и недальновидности мыслей. Но это-то больше всего и стыдило меня: когда Эдвард говорил, что ему удалось кому-то помочь урвать политическое убежище, мне думалось — «а мне бы — удалось? а я бы — был настойчив?». Когда он рассказывал мне, как попадают во Францию нелегалы, я переживал — разве такое можно выдержать?

И так просто это у него получалось на словах, так, словно бы и неважно вовсе, а будто между делом он взял — и человеку надежду подарил, кому-то долг простил, кому-то — помог в законах разобраться, кого-то — с нужными людьми познакомил. Будто и не дела это вовсе, а так, ерунда на постном масле. Мы часто спорили с ним: он доказывал свои идеалы, я — свой конформизм.

— Вот, нашел глупец дурака, — с сердцах бормотал я после особо жарких споров, — и не мог уснуть до первых утренних птиц, все думая об услышанном.

Лишь один раз он принес мне листовку Красного Креста и сказал:

— Ты бы сходил, что ли, а? Там интересно. Хорошие люди.

Эта листовка до сих пор лежит у меня, но по указанному адресу я так и не собрался: руки не дошли.

 

Университетский городок

— Это замечательно, что ты возвращаешься, — заявил Эдвард. Он расслабленно полулежал на моей кровати, подложив под спину подушку и спокойно глядя, как мы, трое, суетимся с последними сборами на стол.

— Что ж ты сам не едешь? — саркастично спросил я.

— А из принципа.

Эдвард сказал эту фразу с хитринкой и как будто ехидным прищуром. Он перенял у французов дурацкую привычку говорить странными интонациями, так, что порою было непонятно, искренне он говорит или издевается.

Я открыл окно и впустил в комнату бездвижное ласковое тепло вечера. Сосед за стеной принялся готовить еду, запахло индийскими пряностями.

Мы с Эдвардом собирались приложиться к водке, дамы — к вину. Пили из чайных чашек, потому что другой посуды не было.

Вообще я не люблю посиделок с русскими, особенно малознакомыми людьми, потому что эти посиделки проходят по тошнотворно однотипному сценарию. Начинаются обсуждения, кто да откуда, да что делает во Франции. Потом, по мере увеличения количества выпитого, начинаются «серьезные обсуждения». Разговоры бывают о «нелегкой судьбе» (про Францию) и о «судьбах родины» (про родину).

К первой категории относятся следующие разговоры:

«Я вчера ходил в префектуру, и эти идиоты…»

«У кого когда заканчивается вид на жительство?»

«Кто куда поступил?»

«Вышла замуж за француза? Вот шлюха!»

«Я опять переезжаю… у кого есть друзья с автомобилем?»

Про родину тем обсуждения еще меньше. Начинается все с невинного «А у вас так говорят?» про местные словечки, а заканчивается все, разумеется, разговорами о «судьбах нашей родины»:

«А у нас во дворе…» (про беспредел властей).

«Как нам обустроить Россию (не возвращаясь туда)?».

Приехавшая молодежь по большей части либералы, поэтому накал страстей при обсуждении вопросов «про родину» может превышать все допустимые пределы. Кто-нибудь обязательно скажет нечто патетическое, вроде: «Писатель, если только он есть нерв великого народа, не может быть не поражен, когда поражена свобода» и т.п.

Потом пьют еще, потом начинаются песни вроде «Группа крови» и «Подмосковные вечера», польются пьяные слезы и в конце кого-нибудь особо впечатлительного обязательно стошнит.

При всем этом для меня посиделки с Эдвардом были интереснее прочих. Нет, мы все равно обсуждали все те же самые темы, что и обычно обсуждаются в таких случаях, но эти разговоры принимали совершенно другую тональность: после обсуждения текущих новостей мы вдруг попадали в анализ их причин, мы никогда не спорили, мы, скорее, посмеивались. При том что Эдвард был либералом, а я — реакционером, мы оба были нигилистами в том смысле, что не любили спорить всерьез.

— Я прочитал твою книгу, кстати, — я вытащил из тумбочки томик в бумажном переплете с черно-белой фотографией афганского моджахеда, — ерунда это все.

Эту книгу пару недель тому назад дал почитать Эдвард: военные мемуары полевого командира Амина Вардака. Внутри содержался отчет автора о том, как он проводил военные операции против ограниченного контингента и организовывал конвои гуманитарной помощи, да, кроме того, давал свое отношение к крупнейшим политическим процессам региона, в том числе нынешнему правительству Карзая. С недавнего времени Эдвард стал интересоваться ситуацией в Средней Азии и получил ее из рук автора с именным автографом. Ее немедленно забрала прочитать Ольга, а потом они передали ее мне. Галина отказалась от чтения за недосугом. Меня книга раздражала за то же, за что, по всей видимости, полюбил ее мой друг, — за простоватый текст, веру автора в лучшее и заранее проигранную борьбу с ветряными мельницами. Эдвард, несомненно, отождествлял себя с каким-нибудь моджахедом в горах — борцом за свободу с АК-47 наперевес.

— В каком смысле — ерунда?

— Ну, очевидно, он-то, конечно, весь в белом, — саркастически отозвался я, — а проклятые Советы — это ад и погибель.

— Ну а разве не так? Он же не говорит — проклятые русские люди. Он борец с режимом, это ведь не афганцы были на территории СССР. Здесь текст составлен собственно как отчет полевого командира.

— Я тебя умоляю, — подала голос Ольга, — ты лучше нас знаешь, что, если бы он написал: «Ура, мы повергли неверных», его бы в этой стране никто никогда не напечатал. Он, может, и остался верен самому себе, но борьбу он проиграл. Кому нужны проигравшие? Может, он искренен, но как знать, а может — и нет!

— Это я тебя умоляю, это совершенно вменяемый мусульманин, сын суфия. Такие мысли, повергнуть неверных, для него несвойственны! Книгу пишет образованный человек, знакомый с западным образом жизни. Он просто сравнивает, что было прежде и что теперь, — и дает отчет о результате. О каких неверных может идти речь? Он не скрывает того, что Иран и Пакистан получили выгоду от войны, что сами лидеры афганских партий были не ангелами, что…

— Конечно, когда ты сидишь на политическом убежище во Франции, тебе ничто не мешает так рассуждать, тем более что на подобную тему в этой стране всегда будет социальный заказ, — перебил я, повернув голову в сторону, обращаясь к воображаемым зрителям.

— Реакционер! — бросил мне на это Эдвард.

— Идеалист! — ответил я.

Это был наш условный знак к прекращению прений. Такими двумя репликами всегда заканчивались наши споры. Один из нас произносил свою, когда считал, что разговор исчерпан.

— Ах, да оставьте вы его… он же всегда прав! — вдруг подала голос Галина.

— Да ты же не читала!

— Это и не нужно, Эдвард всегда прав.

— Ах, — махнул я рукой, — женщины…

Но Эдвард посмотрел на Галину с благодарной улыбкой.

Эдвард увлекся Галиной почти с самого начала их знакомства, когда она только приехала в Париж.

Он выдавал себя постоянно: стеснялся заговорить с ней лишний раз, избегал встретиться взглядом и едва-едва касался ладонями ее широких плеч при приветственном поцелуе.

Его увлечение было длительным. При этом Эдвард совершенно не терзался, что она не замечает его. Он просто любовался ею: ему нравилось, как она садится, поджав ноги, на кровать перед столом с выпивкой, как загорелые, сильные руки умело кромсали закуску, как она смеялась, да мало ли еще мелочей.

Эти Эдвардовы сердечные порывы не были видны только слепому. Галина же воспринимала его всегдашнюю неловкость как показатель высшей степени интеллигентности. Хотя… могла ли она не видеть таких явных проявлений? Неужели она лгала мне? Неужели ей с самого начала льстила его коленопреклоненность, так что она стеснялась поделиться со мной? Почему? Боялась ревности? Но я же никогда ее ни к кому не ревновал.

— Почему тебе вообще интересна эта тема, — продолжал я разговор, — с Афганистаном. Тебе не стыдно? Твой отец там воевал, а ты…

— Вот именно потому и занимаюсь.

Я фыркнул:

— В твоем стиле. А что бы сказал отец?

— Мало ли, что бы он сказал, — отрезал Эдвард, — мне тридцать лет. Ну и потом, — сказал он чуть погодя, — сейчас порывы к свободе чуток поутихли в СНГ, я могу переключиться еще на что-нибудь, просто из интереса.

— А почему же поутихли?

— Как обычно — разочарование и реакция. Это же как маятник, известное дело. Теперь он пошел в обратную сторону: все сначала дружно бежали сбрасывать старых идолов, а сейчас обнаруживается, что новые не работают, и людям кажется, что вот раньше-то и солнце ярче светило, оно и понятно…

— То есть сейчас будет затишье?

— Да, тебе самое время назад ехать, — Эдвард хитро улыбнулся, — на реакционеров будет спрос.

— Возвращаться? Да зачем же! По-моему, нет ровно никаких причин.

— Стоит вернуться, потому что мы размываемся. Мы теряем нашу с тобой культуру.

Я долил до краев, и мы выпили за культуру, глухо ударив чашки друг о друга. Эдвард осушил свою и крякнул.

— Как же размываем? — удивилась Галина. — Наоборот, обогащаем! Разве опыт, который мы здесь приобретаем, не делает нас глубже? Мы видим отсюда больше и о себе, и о стране.

— Да ничего мы не обогащаемся, — ответила Ольга за Эдварда, — чем тут обогащаться? Здешняя культура и образ мыслей людей от наших не отличается.

Ольга сказала это все совершенно безразлично. Она любила провокационные заявления. Спор для нее был скорее веселым времяпрепровождением, чем поиском истины.

— И тем не менее, — упрямо стояла на своем Галина, — они здесь другие.

— А в чем они другие? Места в общественном транспорте не уступают женщинам, или в чем? Другие! — издевательски повторила Ольга. — Вот встречает наш человек какого-нибудь иностранца, и они не совпадают характерами. И сразу же наш человек начинает быть настороженным: «А почему мы не совпадаем характерами? Да еще иностранец не на моем языке говорит, явно что-то совсем не то!» И уж конечно, самый удобный ответ — вот он, на подносе уже принесен и давно нас ждет-дожидается: потому что мы «другие». Самая популярная фраза, которую я слышу от русских за границей: «Не нравятся мне эти иностранцы, не знаю чем, но они отличаются от нас, мы совсем другие». Да чем же мы другие, господь с вами?

— Ну а что же ты-то с русским живешь? — Галина была непреклонна.

— Это совсем другое дело! — безапелляционно заявила Ольга.

— Ну как же, — я постарался изобразить на лице полуулыбку, — все мы четверо выбрали себе близких нам по менталитету людей. А близки мы в силу нашего языка. Но мне кажется, что банально новые знакомства с людьми других культур, международная карьера, все это обогащает. Несправедливо говорить, что все одно и то же.

— Ах, да разве не все равно? — нетерпеливо спросила Галина. — Мы уже приехали, уже получаем какой-то опыт. Не бессмысленно ли говорить, хорош он или плох, обогащает или нет? Только воздух сотрясаем. Ну разве что-то изменится?

— Ну что ж, — прохихикал Эдвард, — мы же тут четверо русских собрались выпивать, как же нам не разрешить все мировые вопросы? Иначе и не годится. Этому вопросу уже сотни лет. Знаете, — вдруг вспомнил он, — у Достоевского в одной из статей есть такая теория — о европейце как о стертом пятиалтынном, в котором видно, что серебро, а ни клейма, ни года не разберешь. Вот и в европейце. Сейчас отличишь француза от немца, кроме как по языку? Так что мы занимаемся той же проблемой, только в современном контексте. Мы чеканим стертые пятиалтынные из себя, да из других. Национальность появляется там, где люди спокон веку жили никуда не уезжая, поколениями. Так родились обычаи, традиции, культура. Теперь стало модным ездить по всему миру, жуть как много все мотаются туда-сюда! Мы говорим: надо знать и впитывать другие культуры. А делая это, проникая туда, изучая, мы разрушаем, разводняем их и свою заодно, потому что слишком много «впитываем» и перестаем быть ее носителями.

— А по-моему, это замечательно, что мы станем стертыми пятиалтынными, — возразил я, — не будет национальностей. Мы не станем видеть француза, русского, украинца — будем видеть только человека, и видеть объективно. Не станет клише. Самая большая ценность в нас — это мы сами, наша личность. Я же не говорю, например, с Олей как с украинкой! Я говорю с тобой как с человеком, прежде всего. Мы же не имеем никакого отношения к тому, что было до нас. И это постоянно: где ты видел, чтобы писатели писали романы о народах? Всегда в рассмотрении самое ценное — личность.

— Видела — учебник истории за пятый класс, — вмешалась Ольга. — То есть ты считаешь, что надо сидеть дома? «Где родился, там и пригодился»? — обратилась она к Эдварду.

— Конечно.

— А что же ты тогда здесь делаешь? Почему на работе пишешь о доме, а сам отсиживаешься в Европе?

— А ты думаешь, кто-то мне будет верить дома? Каждый скажет на любой материал, что я, мол, куплен с потрохами, так как работал на Западе.

— То есть лучше отсидеться в безопасности, чем отвергнуть ложные обвинения в продажности?

— Мне уже поздно. Надо было сразу дома оставаться. А теперь я больше принесу пользы здесь.

— То есть ты отказываешься от борьбы? — ехидно спросил я.

— Нет.

— Не понимаю тогда совсем. Ты говоришь, что надо жить дома. При этом ты живешь в Париже. Ты говоришь, что тебе никто не поверит, но ты пишешь.

— Нет, ну вот что вы ко мне привязались, — в отчаянии раздражился Эдвард, — я делаю то, что считаю нужным, таким образом, который считаю лучше. Вопрос местожительства — важный, но совсем не главный. Можно и дома, и здесь сидеть. Вопрос опыта важнее.

Мы выпили и за опыт и снова налили.

— Так вот, если вернуться к вопросу Галины, — увлекся Эдвард, — насчет того, что приехать в другую страну — это опыт, он делает нас глубже и все прочее. Ты, конечно, права в теории… Да, в теории ты права, но на деле этот опыт на пользу нашим не идет. Воспринять мы его не можем, потому что скука кругом.

— Скука? — удивилась Галина.

— Ну да, все совершенно одинаковые. Соотечественники в Париже делятся на практиков и трагиков, — начал свою идею Эдвард. Я слыхал ее уже — он ее часто упоминал, а уж Ольга, наверное, совершенно от нее устала. Поэтому сейчас он больше обращался к Галине.

— Практики, — он продолжал небрежно, с видом знатока жуя ломоть хлеба, — прекрасно знают, для чего они приехали. Это — французский паспорт. Они знают, на что они готовы пойти ради получения гражданства, а на что — ни при каких обстоятельствах. У них есть план, четкое понимание своего места и своих амбиций. Их уважаешь! У них немало знакомых, а друзей совсем нет, потому что к людям относятся потребительски, с гаденьким подобострастием.

А трагики… о-о-о-о, — мечтательно протянул Эдвард, — трагики — это совсем другое дело! — Он поднял указательный палец кверху и с увлечением им потряс. — Они понятия не имеют, зачем приехали в этот город. В основном просто потому, что больше ехать было некуда. У них в жизни есть какая-нибудь трагичная история, сердечная травма, которую холят и лелеют, которой объясняют все неудачи в жизни и на работе. Она, конечно же, скрывается для создания ореола «исключительности», но тут же, за первой рюмкой, всплывает. Там все обычно банально до слез: несчастная любовь в шестнадцать лет, потом вялые «поиски себя», какая-то паршивая, нелюбимая работенка и, наконец, иммиграция в надежде заполнить впечатлениями душевное бессилие. Я не говорю, что не бывает действительно очень тяжелых травм, плохих семей, всяких раненых судеб и прочего… но чаще как-то все пошленько… копнешь глубже — а там, кроме самолюбования да эгоизма, и нет ничего.

Артистизм Эдварда впечатлял меня. Я мог часами любоваться, как он говорит. Не вникая в смысл его слов, просто слушая тембр голоса, смену интонаций. Его речь завораживала. По честности своей он не был политиком, но в нем текла кровь выразителя чужих мыслей. Бывало, кто-то скажет какую-то совершенно незначащую фразу, пошутит, Эдвард, кажется, и не заметит, а потом пройдет время — и я слышу, как та же мысль в словах Эдварда приобретает неожиданно полный смысл. Он чаще всего говорил дело, хоть и редко оно было так желчно, как эта теория, которая почему-то запала ему в мозг.

— К отношениям они относятся со здоровым цинизмом, — продолжал Эдвард тоном лепидоптеролога, который прилюдно комментирует препарацию бабочки, — а к романтическим отношениям тем более — это только переходная стадия между временной визой и последующим гражданством. Трагики, заведя отношения, очень быстро расходятся с аборигенами, объясняя разрыв не собственными ошибками и неспособностью искать компромисс, а мифической «разницей в менталитете».

— За менталитет, — сагитировал я.

Мы снова выпили.

— Отличительной чертой трагика является зеркальный цифровой фотоаппарат, на который снимаются набившие оскомину парижские достопримечательности под «оригинальным» углом. Самое пребывание в Париже приобретает ореол сакральности, чего-то возвышенного и чувственного. Любой трагик упомянет в доверительном разговоре, что хочет вернуться в Россию и написать роман о своей жизни здесь. А объяснить, почему его пребывание чем-то отличается от любого другого — ни за что не сможет!

— Ну уж это глупое упрощение, — возмущенно воскликнула Галина, — все разные, нельзя так судить обо всех подряд!

Эдвард махнул на ее возражения рукой.

— Очень даже можно! И знаешь, как определить одних от других? Спроси их, планируют ли они возвращаться на родину. Практик тебе честно скажет, мол, «где будут перспективы — туда и поеду». Или «не вернусь ни при каких обстоятельствах, потому что ненавижу ту страну». Ну а что, имеют право! Человек ищет где лучше! А трагик возмутится: «Что? Да я? В этой стране? С этими бездуховными людьми? Да я только и жду, чтобы вернуться!» Вот именно эти трагики и пойдут на самое пустое, бесперспективное существование, лишь бы остаться. Я всегда говорю, — авторитетно заключил Эдвард, — кто всех больше кричит да рубаху на груди рвет, что вернется, — к бабке не ходи, останется! Истинно тебе говорю, останется! А кто говорит — мол, останусь, и что тут такого — тот, может, и вернется еще, когда увидит, что и дома перспектив довольно!

— Эдвард, это не ново… волки и овцы, циники и идеалисты… — философски заметил я.

— Волки-то они овцы, но как-то по-своему, уродливо. Не знаю, что в других странах делается, а здесь перевидал молодежь — черт-те что! Но тут даже не волки и овцы и не циники и идеалисты. Тут совсем другая основа. Это — видение себя в окружающем мире. Практики видят себя «одними из» и совершенно не страдают, а пользуются ситуацией. Трагики видят себя «одними в своем роде» и страшно страдают по этому поводу.

— То есть ты хочешь сказать, что наши в этом городе делятся на прохиндеев и идиотов? — уточнил я.

— Да, именно так.

— А мы тогда все кто?

— Ну, ты и Ольга — практики, а мы с Галиной — трагики, это уж точно! Мы поэтому и можем жить в одной квартире. Два трагика будут копаться в своих «страшно богатых внутренних мирах» и ни за что не поладят. А практики просто не захотят разбираться друг в друге.

— Ну а потом?

— А что потом? Потом они вырастают и становятся одинаковыми, нормальными людьми.

— «Нормальными людьми», — Эдвард хмыкнул. — Скука, правда? Есть, конечно, и у тех и у других выдающиеся личности… на своем уровне. Но это ничтожно мало. Как распределение — нормальное, так и люди — тоже нормальные.

Сделав этот вывод, Эдвард помолчал немного.

— А жаль, — заключил он, — наводит на прискорбные мысли. Именно поэтому я доволен, что Галя у нас завтра уезжает. Тем она доказывает, что она и не трагик вовсе, а адекватный человек.

Я внутренне улыбнулся, вспомнив наш с Галиной недавний разговор. Нет, все-таки Эдвард чрезмерно увлекся этой девушкой!

Мы выключили свет в комнате.

Трое уже лежали в постелях. В сиянии переменчивых уличных огней Эдвард прогарцевал мощным торсом по пути из душа в сторону второй кровати, сел, чуть крякнув, повозился с покрывалом, о чем-то перешептываясь с Ольгой, и затих.

Мы лежим в тишине. Завтра еще до рассвета мы поднимемся, наскоро съедим хмурый завтрак, толкаясь, еще раз проверим, все ли собрано и уложено, потом молча поедем по еще темному Подпарижью в сторону аэропорта. Эдвард встанет и откроет форточку. Будет свежо, бодрящий воздух будет залетать к нам в легкие. Мы будем глядеть на проносящиеся огни города, и каждому из нас будет неловко нарушить молчание.

Потом Галина зарегистрируется на рейс, каждый из нас обнимет ее на прощание. Она попросит нас не провожать ее и удалится к выходу на посадку.

После я поеду на учебу, весь день буду занят, а вечером приду домой и сяду с книгой. Я напишу Галине сообщение по телефону, спрошу ее, как долетела. Она ответит, что в Москве, что все в порядке.

Я спрошу, не грустит ли она. Помедлив с ответом, она напишет, что нет.

Впервые за последний год, готовясь ко сну в одиночку, я напишу ей, что люблю ее. Просто так, одну фразу, которую она давно ждала от меня. Прожду полчаса, час — она не ответит. Тогда я напьюсь — по-мальчишески, бездумно напьюсь. Буду ходить по комнате, качаясь из стороны в сторону, неестественно резко вскидывать руки, бормотать что-то под нос.

Потом я лягу и примусь думать о Галине. Это будут не воспоминания, это будет просто ее образ, ее милый, нескладный образ: курносое лицо, неженственная походка. Этот образ будет занозой сидеть в мозгу, манить, гулким эхом отдаваться по всем извилинам. А иначе — наше расставание будет недостаточно трагичным.

Но до этого еще далеко. А пока мы еще лежим в тишине. Я нахожу на одеяле руку Галины и легонько сжимаю ее. Но она уже спит. Сцена выглядит как в пошлой мелодраме — он осознал свою ошибку, но теперь поздно и ничего не вернуть.

Да, это определенно очень трагично.

 

Эксельман

Эдвард познакомился с Ольгой на музыкальных вечерах, где мы любили бывать вместе с ним.

По-русски говоря, это попросту «квартирники»: уже двадцать лет раз в месяц участники собирались у кого-то из своих друзей на квартире, играли музыку, кто на чем мог, и вели приятные светские беседы. Общество представляло собой людей совершенно разных профессий, которые в свободное время любили заниматься музыкой. Конечно, за двадцать лет состав этих вечеров поменялся. Было много стариков, но приходили люди и среднего возраста. Чаще всего было порядочно народу — иногда до сорока человек.

Естественно, для такого собрания нужно очень большое помещение, поэтому места проведения год от года особенно не менялись, и были они шикарны. Мне всю жизнь не хватало ощущения дома, этакого кряжистого, настоящего дома с большими шкафами, высокими потолками, скрипучим паркетом и странными, непривычными запахами. Нет, я вовсе не хотел замыкаться в четырех стенах, но тоскливо делалось мне порою, когда я с особой остротой чувствовал, что даже захоти я этого — то не мог бы сделать.

В те поры, когда я приходил на эти вечера, — ускользающее, непостоянное чувство дома оживало во мне. Все это я сполна получал здесь. Неописуемым наслаждением было для меня в приступе благоговения с глупой улыбкой вертеть головой, окидывая взглядом каждую деталь: корешок книги, фарфоровую статуэтку, изгиб спинок стульев, волюты в уголках шкафов. Я очень хотел провести руками по книгам, открыть их, почувствовать запах. Очень хотел на ощупь проверить текстуру тканей обивки и торшеров, но, конечно, я стеснялся делать это.

Впрочем, я отвлекся.

Чаще всего вечера проходили в нескольких комнатах. В одной из них играли — там располагалось пианино, рядами расставлены множество стульев. Люди сидели на них либо прямо на полу и слушали выступающего. Заканчивал один — на его место вставал со своего стула другой. Два-три движения — настройка инструмента — и вот уже новые звуки расплываются в сладком эфире и мягких цветах. В остальных комнатах — фуршет, а в интимных кружках велись негромкие разговоры. Можно было свободно переходить из музыкальной гостиной к еде и разговорам и обратно.

По составу это была, разумеется, французская интеллигенция — профессора, учителя, инженеры высокого класса, писатели… Разумеется, левых убеждений. Здесь я и услышал фразу «интеллигенция всегда левая». При знакомстве оказывалось, что они искренне интересуются Россией, что даже были у нас во времена Союза. Сетовали, что у нас стали теперь преобладать материальные ценности, а не идея. Меня, как человека, получившего все возможности с развалом Союза, такие мысли раздражали. Однако идей я не высказывал: зачем начинать бессмысленный спор? Зато мы с обоюдным удовольствием обсуждали студенческие волнения шестьдесят восьмого года. В особенности то, что большая часть тех студентов с горящими глазами либо заняли свои места во французском истеблишменте, либо, в худшем случае, превратились в самых отпетых буржуа и теперь «вспоминают минувшие дни» из глубоких кресел за стаканчиком хереса.

Среди хороших музыкантов преобладали интеллигентнейшие и обходительнейшие гомосексуалисты. Они умели лукаво улыбаться и виртуозно играть. И они же окончательно повергли в пыль жившее во мне до той поры представление о парижском гей-движении как о модных шалопаях, кокетливо вертящих задом на Марэ, или цветастых активистах ЛГБТ-движения с парижского гей-парада.

Вообще же, это общество, как и любое закрытое общество, формировавшееся годами, имело целый ряд негласных правил. К примеру, заслуженным членам можно было приводить новых участников, даже если они ни на чем не играли, а просто были интересными и разносторонними людьми. Новичкам, особенно не играющим, такое поведение было неприлично. Мне первый десяток раз было очень сложно общаться: требовался известный такт, умение создать разговор из ничего с человеком в два-три раза старше. Кроме того, я сам никого не знал, а принимать меня в свой кружок никому не хотелось. Но с течением времени, уже на второй год, я стал общаться с демократично настроенными постоянными посетителями, которые приметили меня и были рады поболтать.

Считалось, что я прихожу с Эдвардом, и это извиняло мое неумение играть. Эдвард не отличался талантом, но вполне сносно аккомпанировал. Это ценилось больше всего, так как выступали и певцы, и скрипачи, и виолончелисты, и всем им нужен был аккомпаниатор.

Мы так, бывало, и спрашивали друг друга: ну что, в этом году будем бывать? И с улыбкой едва кивали друг другу: мол, будем, с удовольствием придем.

Через полгода после того, как пришли в эту группу мы с Эдвардом, в ней появилась Ольга. Она пришла с каким-то французом, который, представляясь, особенно упирал на частицу «де» в своей фамилии, словно эта частица должна была произвести впечатления больше, чем все, что будет сказано этим господином позже. Так оно и было: представившись однажды, он избегал заговаривать со мной, потому что я не играл: это автоматически ставило меня на низшую ступень местной иерархии. По всей видимости, общаться со мной было ниже его достоинства, но я не горевал. Эдвард же, в силу своих аккомпаниаторских способностей, был принят гораздо более благосклонно.

«Господин де» — как я его прозвал — появился со своей спутницей, за которой он покровительственно ухаживал весь вечер: держал ее руку у себя на колене и довольно улыбался, когда она что-то шептала ему на ухо.

Господин приходил на каждый вечер, одеваясь с несколько неуместной роскошью. Он носил пиджак, рубашку по последней моде и запонки, на которые мне было совестно смотреть: один их роскошный вид словно бы подчеркивал частицу «де» в фамилии господина тремя жирными чертами и ставил на полях «NB», исполненную в самой каллиграфической манере. Гладко выбрит, а на голове — милейший беспорядок роскошных черных волос.

За время нескольких вечеров, что Ольга появлялась с «господином де», мы втроем почти не общались по-русски, хотя отлично знали, что могли бы. Однако общество было не достаточно большим, и нам не очень-то было ловко создавать внутри него «русскоязычную партию». Мы перекинулись лишь парой фраз, из которых стало ясно, что Ольга познакомилась с «господином де» случайно, на какой-то то ли выставке, то ли презентации. Больше Ольге ничего говорить не хотелось, да и было ясно, что говорить больше нечего.

Это случилось в один из вечеров, который проходил в небольшом доме в Шестнадцатом округе. Юг Шестнадцатого округа, в отличие от помпезного севера, — это место ненапыщенного, но тем не менее уверенного в себе достатка. Здесь тихо, всего две не самые удобные ветки метро, укромно, и как будто мертво — район плотно сжат между парижской кольцевой дорогой и Сеной.

То был именно дом, а не квартира — просторный, основательный, но в то же время кряжистый трехэтажный дом с огромной гостиной. Он стоял на огороженной частной улочке, поросшей цветами и полузаслоненной от чужих глаз кронами деревьев.

Но среди этой, на первый взгляд, скуки — я разглядел свой Париж. Я помню, как когда-то весною я впервые набрал код на маленькой калитке и вступил на эту улицу — я был заворожен. Над зеленым морем плюща и цветов садилось солнце. Уже загорелись причудливо изогнутые фонари, создавая атмосферу словно бы потустороннюю, не парижскую, а, скажем, какого-нибудь маленького горного городка в Провансе. В глубине улицы вскочила черная тень кошки и скрылась. Я прошел далее, ища адрес. Кое-где на первых и часто на вторых этажах домов я видел родной, благоволеющий мне свет.

Увидев нужную калитку справа от меня, я вошел в сад — там меня ждало то же очарование. В ночной уютной тишине я слыхал, как внутри играют на рояле, а прочие со вниманием слушают — их внимание было почти осязаемым. Чувства мои обострились и размякли. Я был дома.

Возможно, для социалистов и искателей правды «настоящим» Парижем являются черные кварталы ворот Сен-Дени и Сен-Мартена, где в парикмахерских специализируются на жестких африканских волосах, где множество фруктовых и овощных лавок и насупленные продавцы-магрибцы. Возможно, романтики видят истинную суть города на Променад-Планте — вознесшейся над улицами пятикилометровой, усаженной розами укромной зеленой аллее, идущей от Бастилии до Золотых ворот. Пусть кто-то кивает на залитую солнцем Парижскую мечеть, на северный склон Монмартра, на Винсенский или Булонский леса — пусть. Мой Париж, мой собственный уникальный Париж навсегда остался на этой крошечной частной улочке.

В тот же вечер я был в полуподвальной столовой этого гостеприимного дома, как внезапно услышал звон и переполох. Я влетел наверх по ступенькам в гостиную и увидел, как все повскакивали со своих мест посмотреть, что случилось, а Эдвард, присевши на корточки, суетливо собирает осколки стекла на полу. Кто-то просто-напросто столкнул бокал с вином со столика. Я опустился рядом помочь.

— Нет, какая-то старуха, не помню, как зовут, — с нежностью ответил Эдвард на мой вопрос и ушел выносить крупные куски стекла.

Гости успокоились и расселись опять. Музыка возобновилась: кто-то играл на скрипке. Ольга принесла швабру и совок.

— Я пойду за тряпкой, — объявил я.

— В кухне есть вторая дверь, как войдешь, налево, там чулан, — четко и быстро сообщила Ольга. Она была собранна и нахмурена.

Я прошел мимо Эдварда, который искал новый стакан, куда мне было сказано, и прикрыл за собой дверь. Пока я копался, в кухню вошла Ольга, чтобы выбросить мелкие осколки. Эдвард все еще возился, протирая стакан. Она прошла вглубь, к мусорному ведру, выкинула стекло, и тут я услышал звук брошенных швабры и совка и рыдания. Я тихонько подошел к прикрытой двери. Ольга стояла, закрыв лицо руками, оперев локти на край раковины и ревела белугой.

— Ну не могу я так больше, не могу, сколько можно так жить? — всхлипывала она, и истерика продолжалась.

Эдвард смотрел на это сначала оторопело, с выражением недоуменного интереса и растерянности на лице, но быстро нашелся, отнес бокал в гостиную, вернулся, закрыл дверь и, тихонько подкравшись к Ольге сзади, положил ей руку на спину. Она развернулась, и от неожиданности дала ему пощечину.

— А ты кто такой? Иди к черту!

Эдвард цепко поймал руку на лету и избежал пощечины. Через секунду отпустил, и она повисла, беспомощно болтаясь. Ольга исподлобья глядела на Эдварда — и что-то в этом взгляде было такого, что он внезапно схватил ее и обнял, прижал обеими руками к груди. Девушка немедленно вырвалась и вернулась в первоначальную позу, оперев локти на край раковины.

Тогда Эдвард встал в ту же позу, рядом с ней и склонил голову.

— Ты чего? — кивнул он, пытаясь заглянуть в глаза.

Она что-то ответила, но я не разобрал. Эдвард снова положил руку Ольге на спину и вздохнул. В этом вздохе, в Эдвардовой жалости и немедленном, безусловном и всепоглощающем участии было для меня нечто умилительное, захватывающее душу. В такой позе его фигура казалась раза в два больше Ольгиной, но она роднила их обоих, и были не Эдвард и Ольга, а просто два существа, которые ведут такую разнообразную, но, в сущности, такую одинокую жизнь.

Они простояли несколько минут. Я не слышал их разговоров и только по движению спины, плеч и покачиваниям догадывался, что идет беседа. Мне вдруг стало совестно за то, что я все это смотрю, и одновременно за то, что я даже не пытался этого не видеть. Я улучил момент и тихонько вышел из своего укрытия и из кухни, так и оставшись незамеченным.

 

Сен-Жермен-де-Пре

Ольга открыла мне дверь, она уже выпила и томно улыбалась мне.

— Привет, — протяжно сказала она, — ты пришел все-таки, я очень рада.

Меня жутко раздражала ее манера растягивать ударные гласные в словах. Ее неторопливый южный говорок придавал речи вальяжность и томность, я всегда считал это напускным.

Ольгины движения были всегда такими же расслабленными, как и ее голос. Когда она говорила с кем-то, то стояла к собеседнику почти вплотную, иногда теребя пуговицу на его рубашке или тесемку на платье. Ольга подпускала к себе любого, словно бы не прячась и не боясь, принимала в мягкие бархатные объятия. У нее было округлое мягкое лицо, глаза с хитринкой с вечным прищуром и стрижка «под мальчика». Полные покатые плечи сияли свежим загаром. Она была несравненно красива!

По совести говоря, я всегда терпеть не мог Ольгу. Она была из тех украинок, которые кичились своим украинством, словно это их главное достижение в жизни. Иногда так оно и бывало. Ольга к последним не относилась, но по-русски говорила с большой неохотой, хотя прекрасно его знала. Это не мешало ей посреди речи защелкать пальцами, как бы припоминая забытое, и спросить, как будет по-русски какое-то банальное словцо, вроде «запад».

Помню, как-то раз Ольга заявила мне, что в украинском месяцы называются не как в русском, с таким видом, будто она сама утверждала новые названия.

— Конечно, — отвечал я, — в русском они тоже заимствованные.

— Сичень, лютый, березень, квитень… — запальчиво начала перечислять она, очевидно не слушая меня.

— Прекрасно, но это все и польские названия…

Для нее это была красная тряпка, а мне хотелось ее позлить.

— А березень? А березень? — почти истерично приставала она. Ее глаза горели недобрым, почти ненавидящим огнем.

— Ну, березень есть еще в белорусском, тут я согласен, — я примирительно поднял руки ладонями к ней, — только не переживай, я тебя умоляю!

— А, — победно протянула она, возвращаясь в свое обычное вальяжное состояние.

Ее ревность Эдварда ко всем подряд, прижимистость и вечная ухмылочка на лице производили на меня впечатление отталкивающее.

В отличие от Эдварда Ольга пила удивительно много. За вечер — вдвое больше, чем я. При этом уже в полубездвижном состоянии могла ни с того ни с сего начать аргументированно и здраво рассуждать о книгах, в основном нелестно. Ее любимым выражением в такие минуты было «седомудый графоман». В эту категорию входили самые разные авторы, как философские, так и литературные: Кант, Шопенгауэр, Гессе, Гофман («эти немецкие маразматики»), Гюго, Бердяев, Камю («совершенно невменяемые») и многие другие — все ложились под нож. Зато восхвалялись Сартр, Борис Виан, Кафка. Причем, что было свойственно Ольге, все эти убеждения не зиждились ни на каких идейных симпатиях или антипатиях. Она удивительно четко разбиралась во всяческих философских и политических «-измах», но при этом сама ни один «-изм» не исповедовала. По ее собственным словам, она верила «в свою голову, юбку и каблук». Мне кажется, те ее литературные пристрастия, которые она обнаружила для меня, были скорее связаны с какими-то воспоминаниями. Вернее всего, воспоминаниями о тех периодах, когда она читала эти книги.

Ее язык был всегда зол, едок и меток, как змея. Я не мог тягаться в спорах с ней, тем более что чаще всего даже не слыхивал о большинстве авторов, которых она упоминала. Когда я пытался указать ей на нестыковки в ее словах, то Ольга немедленно окидывала меня разящим, полным призрения взглядом и после уничижительно восклицала:

— Не будь быдлом!

После этой фразы я пытался что-то возразить, но она не давала мне сказать.

— Э… э… — как бы заикаясь, передразнивала она.

В такой ситуации, естественно, я чувствовал себя на щите, хотя весь здравый смысл был на моей стороне.

Эдварду порой не хватало чувства юмора по отношению к самому себе, он все воспринимал буквально, вспыхивал при каждом камне, пущенном в его идеалы. Ольга была совсем другой: для нее как будто не существовало идеалов, как будто не было табу для ее безжалостной иронии. Она повергала в прах любой постулат, цинично насмехаясь над каждым его адептом.

И что самое странное — они любили друг друга. Между ними установились отношения дерзкой любви, безысходной страсти, которая может быть только здесь и сейчас, которая не умеет и не должна ждать. Но это были два пламени, каждое совершенно в своем роде.

Каждый, как умел, — гнул свою жесткую линию. Упрямцы, они десяток раз расходились, не найдя компромисса. Разойдясь, они еще больше погружались в вихрь жизни: еще больше пили, ходили на вечеринки, спали со всеми подряд. Но проходило время — оба понимали, что человека, в равной степени достойного, им не найти, — и сходились вновь.

Один мог уйти с вечеринки со случайным знакомым, и тогда другой — в отместку находил себе такого же знакомого на одну ночь. Эдвард, не предупредив, уезжал из города — Ольга собирала все вещи и немедленно съезжала к друзьям. Они вели затяжные позиционные бои на истощение, ожидая, кто прогнется первым.

Эдвард был потрясающим харизматиком. Его внешность, его голос, умение говорить, антураж странника и борца за справедливость и — самое главное — страстный запах опасности, который он приносил с собой, безусловно, делали его героем женских сердец, куда бы он ни приезжал. И Эдвард этим пользовался. У него не было особых предрассудков относительно верности.

Разумеется, это было хорошо известно Ольге, и каждый раз, когда он уезжал, она была сама не своя. Ее страсть не находила выхода: то на нее было жалко смотреть, как она по дням ходила бледной, вертя в руках скомканный платок, то вдруг становилась зла на весь мир и на себя за слабость.

То она мучилась, терялась в догадках, сгрызала ногти, была часто бледной и заплаканной. От веры в «голову, юбку и каблук» не оставалось и следа. Она была унылой и нежной ко всем. Встречалась с Эдвардовыми нелегалами, вела их дела, но решительно ни на что не имела настроения. Все время кроткая, на любое веселье и смех, на неудобства и неудачи она отвечала лишь кроткими голубыми глазами из-под челки и мученическим вздохом.

То она становилась горгоной Медузой, разила одним взглядом. В такие минуты — не подойди! — она могла и до крови сжать ногтями ладонь, залепить пощечину за самую безобидную шутку. И она мстила Эдварду. Мстила жестко, упрямо, так, как только могла мстить. Попросту говоря — спала со всеми подряд, чтобы доказать ему, что она тоже не останется одна. Добиваясь своего, она торжествовала, — но в глазах ее — я знаю — была глухая тоска.

Мы договорились отправиться в чешский джаз-клуб. Он находился в Пятом округе. Внутри было и вправду чувство, будто приехал в Прагу — в том смысле, что там могли уместиться все парижские чехословаки, вместе взятые, и еще столько же туристов, а пиво было дешевле воды. Я зашел забрать Ольгу и заодно на «аперо», то есть, грубо говоря, мы пили дома, чтобы, во-первых, сэкономить деньги, а во-вторых — к приходу к цели вечернего кутежа быть уже в нужной кондиции.

Я прошел из коридора в кухню. В квартире кроме Ольги были также два наших общих знакомых: Олег и Настя Лисовская. Они сидели за столом у наполненных бокалов, едва касаясь локтями. По всему видно было, что пили уж около часа. Вокруг них, как на посту, стояли пять пустых винных бутылок, но в силу привычки все еще были трезвы. В пепельнице валялась грязная стайка окурков. На тарелке с закуской одиноко тосковал последний лист салата. Лисовская поднялась для поцелуя, Олег подал руку и чуть привстал.

Олег во Франции бегал от армии. Он сам так всегда отвечал каждому новому знакомцу. Когда его спрашивали, не проще ли было дать взятку в военкомате, он отшучивался и говорил, что он давал, да никто не взял. На самом же деле история была самая банальная.

Как-то раз, еще будучи на втором или третьем курсе в вузе, Олег сдавал экзамен заведующему своей кафедрой. Заведующий был профессором старой закалки, массивный, высокомерный, не слушающий никого вокруг. Его тяжелая, военная поступь вводила в страх и студентов, и молодых преподавателей, которые с почтительной робостью отзывались о нем как об «уважаемом ученом» и дипломатично замалчивали человеческие качества. И в России, и за рубежом его знали и признавали как одного из лучших специалистов. Экзамен Олег не сдал, потому что не посещал, а переписать лекции у товарищей оказалось недосуг. Жизнь он вел тогда веселую, средства позволяли, душа жаждала деятельности, а не учебы.

После провала какой-то «доброжелатель» надоумил Олега пожаловаться в деканат и требовать комиссии. Вышел конфликт. Высокомерный заведующий упрямо стоял на своем, а своенравный студент бегал и жаловался по всему вузу. Наконец, собралась комиссия и рассмотрела Олегов письменный ответ. Разумеется, оценку ему не повысили. Зато заведующий был в ярости такой, что с тех пор видеть Олега не мог. Никаких особенных последствий этот инцидент не имел, до тех пор пока не пришла пора поступать в аспирантуру. Олег был уверен, что случай забылся, что никто даже и не вспомнит о нем, но заведующий был до того оскорблен, что при виде Олега на экзамене сразу дал понять: этот не сдаст. Так и вышло.

Олегу пришла повестка из военкомата. Выходов на военных у семьи не было.

Ко всему прочему девушка Олега объявила ему, что беременна и намерена рожать.

И тут наступила пора решительных действий: Олег проявил всю силу своего характера и драпанул во Францию. Девушка, узнав такой поворот событий, долго ныла, пытаясь спровоцировать Олега одуматься, и даже приезжала стонать в Париж (я встречал в аэропорту), но рожать, само собой, мгновенно раздумала. Армия осталась и держала вдалеке от родины. Казалось, Олегу было и все равно: он не привык загадывать вперед и сейчас второй год учился в престижной высшей школе.

Олег был из обеспеченной семьи, всегда при деньгах, но постоянно у всех занимал. Родители помогали, но ему вечно не хватало — денег считать он решительно не мог. Друзья знали, что Олег отдает неаккуратно, но все, кроме самых прижимистых, занимали ему, потому что он был открытый и честный парень и надежный товарищ.

Второй человек, Настя Лисовская, — я говорю «Лисовская» потому, что она сама себя так называла, когда представлялась, нарочито ударяя на «а», очевидно гордясь своим дворянским происхождением, — была самым удивительным за мой век в Париже сочетанием крови: русско-индусская гражданка Британии. Отец был потомком эмигрантов первой волны, он и сам был из тех, которых называют «хранители русской культуры за рубежом» (то есть частенько — просто погрязшие в ханжеской морали православно-озабоченные снобы). Вся семья роднилась исключительно с дворянством, а отец Лисовской в свое время был веселый и горячий парень. Подобные настроения ему были противны, и он влюбился в свою однокурсницу, британскую индуску. Поженились. Потом родилась Настя. Она совсем не пошла в отца: у Лисовской иногда проскальзывало в речи деление на «мы» — то есть ее русская семья (и, надо полагать, косвенно — все русское дворянство) и «она» — то есть мать. Но отец был счастлив, а собственные гены никуда не повернешь — и Лисовская мирилась.

Внешность ее была совершенно под стать странному сочетанию ее родителей: никаких индийских округлых щек или крупного раскидистого носа — вся сухонькая, высокая, скуластая, прямая и напряженная, как струна. Черты лица — тонкие, словно девчачьи. От матери ей остался только смуглый цвет кожи да глубокий темный взгляд крупных глаз. Настя была вся в движении, в скорости. Учение или работу она схватывала на лету, без малейших затруднений. Она даже сидела, чуть наклоняя торс вперед, словно вглядываясь и вслушиваясь в происходящее, готовая немедленно вскочить и действовать, действовать, действовать.

Лисовская приехала в Париж по программе «Эразм», да так и застряла тут.

У нее было русское, индийское и британское гражданства. Она знала все три родных языка, да, кроме того, еще арабский, испанский и французский. Я поражался, глядя, как в шумной многоязыкой компании она мигом переключалась с одного на другой, как звуки рождались то на выпяченных губах, то на кончике языка, а то и совсем из глубины груди — смотря по языку.

Всегда бойкая, вертлявая, с вечным маленьким хвостиком медных волос, она мигом взяла в оборот несколько неповоротливого Олега. И зачем он ей был нужен?

Так или иначе, они съехались. Так что Олег попал «из огня да в полымя». Хотя, судя по всему, это пошло ему на пользу. Он немедленно раздал все долги и новых не брал. Начал ответственнее учиться.

У них было много общего: обеспеченные, свободные, без особенных визовых и жилищных проблем, они оба пили как сапожники, при этом прекрасно переносили алкоголь, учились на «отлично», имели уйму друзей и тайных обожателей. Они жили легко, главным образом заботясь о том, чтобы купить домой достаточно вина и обзавестись летней практикой в престижной фирме. Деньгами не сорили, но и совершенно не думали о них. Они оба были из мира беззаботной золотой молодежи, с которой я бы ни за что не столкнулся в России. Мы бы даже за всю жизнь не появились в одном и том же месте, а здесь, в Париже, они проспорили мне два коктейля, а Олег помогал мне с моим первым переездом.

— А где Эдвард? — спросил я, присев за стол и сосредоточенно погрузившись в наполнение своего стакана.

— В Москве, — наигранно-безразличным тоном ответила Ольга, — уехал несколько дней назад к родителям, — он же давно собирался, ты забыл разве?

— А разве он не должен был тебя взять с собой? — подала голос Настя и, резко переведя взгляд, посмотрела Ольге в глаза.

Ольга на секунду смешалась. Этого было достаточно для внутреннего торжества Лисовской. В сущности, что бы теперь ни сказала Ольга, это торжество было разрушить невозможно.

— Да ну его к черту, — нашлась Ольга, — сам не понимает, чего хочет.

Повисла неловкая пауза.

Ольга и Настя изображали лучших подруг, хотя, по правде сказать, терпеть друг друга не могли. А не любили они друг в друге именно то, что считали в себе самих самым ценным. То есть Лисовская не выносила Ольгиного квасного патриотизма, а Ольга — снобизма и кичливости Лисовской.

— А ты как, не собираешься домой? — обратилась хозяйка ко мне, чтобы сменить тему разговора.

Она притворилась, что вопрос закрыт, но для нее это была больная тема: предполагалось, что Эдвард повезет ее знакомить с родителями. Разговоры об этом шли довольно давно. Конечно, их инициатором была Ольга. Такими разговорами она, видимо, хотела заставить Эдварда сделать желаемое, полагая, что он не захочет выставлять ее на посмешище перед друзьями. Меж тем, Эдвард молчал как партизан: ее слов не подтверждал, но и не спорил. Вечное повторение этой темы создавало образ Ольги как не очень адекватного человека, и, кроме того, ставились под сомнение и намерения самого Эдварда. Девушка нервничала.

Теперь, судя по всему, они повздорили, и Эдвард принципиально уехал раньше запланированного, один. Все собрание сейчас понимало, что произошло, но вслух говорить было неудобно.

Впрочем, я был настроен к Ольге гораздо лояльнее, чем Лисовская. Поэтому я дополнил до верха наши стаканы и протяжно отвечал:

— Да не, что там ехать-то? За семь верст киселя хлебать…

Мы выпили до дна.

— Ну а как же семья, друзья… и прочее? Хотя бы погостить, — начала было Лисовская.

— Не знаю, — растерялся я, — а какая разница?

— Значит, уехал и забыл? — нахально настаивала Лисовская.

Я немного опешил от такого вопроса и даже принялся оправдываться:

— Да честное слово, тут забытье ни при чем. У меня просто нет пока желания ехать. Я ведь не говорю, что ненавижу все дома или что не хочу там никого увидеть. Просто какая разница, куда ехать? Везде одно и то же. Везде есть особенные, хорошие люди, друзья, есть удивительные места. Разве имеет значение название страны?

— Конечно не имеет, особенно когда живешь во Франции.

— Да ты знаешь, Настя, — вдруг запальчиво прервал Лисовскую Олег, — я совершенно согласен с Даней. Зачем? Какие друзья? Какая семья? У нас и так все есть под рукой, а ехать надо по желанию, а не по принуждению, — это ведь свобода, правильно?

— Такая свобода только к одиночеству ведет, — вздохнула Ольга. Видимо, укол Лисовской все еще ныл и она переживала из-за Эдварда.

— Свобода… — мечтательно протянул Олег, — свобода убивает одиночество. Кто свободен — тот никогда не одинок. Потому что семья свободного человека — это весь мир. Свобода не покупается за деньги, ведь невозможно купить за деньги себе семью.

— Одиночество — это когда ты нужен многим, как Даня говорит, «особенным» да «хорошим», — Ольга сделала особый упор на эти два слова, — людям, но у каждого из них есть кто-то, кто нужнее тебя.

Я опять налил стаканы доверху и по-деловому поднял свой.

— За хороших людей, — предложил я. Хотелось уже допить имеющееся на столе вино, закончить этот бессмысленный разговор и отправиться в клуб. Выпили залпом. Оставалась еще одна бутылка. Я поминутно с вожделением бросал на нее взгляд: у Эдварда всегда имелось первоклассное вино. Он вообще был немного снобом.

Олег вскочил со стула и принялся мерить кухню шагами.

— Вот, Ольга, разве не она моя настоящая семья? — Он остановился около нее и, элегантно перегнувшись через спинку стула, сгреб руками и потискал. — Для меня Париж без нее немыслим. У нее есть множество людей нужнее меня, вероятно, и у меня тоже, но разве она не стала для меня членом моей семьи? Наш образ жизни заставляет нас пересматривать значения слов — «семья», «друзья» — и самих себя тоже!

— Никто не станет любить нас больше, чем родители и друзья ранних лет, — заявила Лисовская.

У Олега было явно романтическое настроение. Я знал такие вечера. Обычно они заканчивались тем, что он давал по физиономии какому-нибудь французу, — или арабу, — чтобы «отстоять честь Родины». Поэтому мне стало неловко. Я на несколько минут отвлекся от речей — считал, сколько шагов он делает туда-сюда. Оказалось — семь в одну сторону. Кухня была просторной.

— Может, и так, но от этого не легче. Ведь мы — мы потеряли связь с ними. Мы потеряли дом. Потеряли дом в тот самый момент, когда поехали сюда. Мы не можем больше вернуться домой, потому что у нас нет дома. — Олег артистично тряс руками перед собой и говорил так, словно бы обращаясь к кому-то еще, кроме нас.

— Чего это он? — поинтересовался я.

— Он три дня как из России. Там из его комнаты сделали кабинет, а ему даже не упомянули, — прокомментировала Лисовская, — мама говорит, мол, мы и не ждали, что ты так быстро приедешь в гости.

Едва занеся ногу для нового шага, Олег вдруг замер посреди кухни и в очередной раз посмотрел в сторону невидимых зрителей. На полдороге перед окончательным и необузданным алкогольным буйством, Олег размягчался и делался сентиментальным и даже несколько плаксивым. Вот и сейчас он перешел в тон мечтательного упоения:

— Знаешь, о чем я мечтаю? Завести библиотеку. Такую огромную библиотеку, шкафов пять или семь, от пола до потолка! Представляешь? Чтобы там были редкие издания, книги на разных языках. Чтобы можно было войти в комнату и сказать — «здесь может родиться интеллигенция». Интеллигенция, понимаете? А не выскочки, вроде нас. — Олег энергично потряс руками в воздухе. — Книги чертовски сложно перевозить. Когда человек покупает себе их и составляет библиотеку — это значит, что он осел, бросил якорь. Значит — все теперь, решено. И десять, и двадцать лет спустя за окном будет тот же двор и те же собаки бегать. Будет нечто упорное, кряжистое. Мне этого страшно не хватает.

— Ты явно просто расстроен. Никогда от тебя такого не слышала, просто сейчас тебе лишь бы в пику родителям сказать, — попыталась урезонить Олега Ольга.

Я прервал ее. Эти слова удивительным образом резонировали с моими мыслями, но сегодня у меня было совсем другое настроение. Я хотел действия, я был поглощен мыслью о том, что главное — это новый удивительный опыт, и жизненный, и профессиональный, главное — это знать, что происходит в мире, или хотя бы за соседней границей, знать чужую историю, менталитет. Все это важно, чтобы налаживать взаимодействие между людьми в разных сферах и самому быть совершенным в своей профессии и применять навыки познания других культур для своего профессионального роста. И поэтому я ответил:

— А мне кажется, что самое замечательное наше с вами достижение — что нам не надо никаких библиотек, друзей, родных. Не нужно никаких привязанностей. Все, что нам необходимо в жизни, — можно уместить в двадцати пяти килограммах, которые дозволено пронести в самолет. А остальное все — это ерунда, хлам! Он топит нас. Не нужны книги — вместо них довольно воспоминаний о прошлом и текущих впечатлений. Подлинная свобода — это ценить близких людей и вещи, что тебя окружают, но и уметь с легкостью с ними расставаться.

— Это верно, — вздохнул Олег и сел на место, — кочевой образ жизни. Странствия. Романтика. Молодость. Эти два образа — библиотека и двадцать пять килограмм — это символы двух образов жизни. Но в сочетании — это символы нашей бездомности. Уезжая, мы покупаем себе свободу в обмен на наш старый дом. Сделав этот шаг, нам уже не вернуться.

Он выглядел расстроенным. На моих глазах Фальстаф превратился в Гамлета.

— Да брось ты, — ущипнула его Ольга, — все еще можно успеть — и то и другое. Это ты сейчас убежден, что будет скучно осесть, а вот поговорим через десять лет.

— Нет, — сокрушенно покачал головой Олег, — только не мне.

Мы вывалились из джаз-клуба вчетвером. Мир вокруг плыл как карусель, нас несло всех в разные стороны, а четыре пары ног постоянно шли в разных направлениях. Крайние почему-то всегда хотели свернуть на соседние улицы, а мы с Ольгой в центре шли прямо. Кто-то с того краю вытащил из-за пазухи плоскую бутылку виски и передал Ольге. Она отвинтила крышку и приложилась, глядя на звезды, потом резко отдернула руку с бутылкой и выругалась.

Париж принял нас теплым потоком. Мы чувствовали его призывное, чуткое дрожание. Быть в нем в ту минуту было величайшей роскошью, которую можно себе позволить. Он безопасно нес среди огней, маяков, среди островов, закручивал в водоворотах. Вместе с нами кружилась и окружающая нас действительность. Огни сливались в целые причудливые рисунки, маяки обманывали. Острова вырастали до бесконечно больших размеров, водовороты были опасными и забавными.

Весь мир был будто соткан из лоскутов черной и золотой ткани, причудливым образом собранной. В черной слизи воды тут и там отражались фонарные огни, по временам темнота над нашими головами озарялась прожектором Эйфелевой башни.

Я убежден, что настоящий Париж открывается только под винными парами либо планом. Все остальное — это скучная туристическая безделица.

Голова кружилась, не было ни мыслей о том, куда мы идем, ни откуда пришли. Главным было то, что мы вместе. На краткий момент опьянения мы переставали быть пришлыми, переставали быть студентами, иностранцами без ясных визовых перспектив, переставали чувствовать все то, что давило на нас каждый день. Переставали задумываться о родных и друзьях, о доме, об учебе и работе. Мы были просто кучкой пьяных русских, и наш общий язык сближал нас.

Мы истошно орали. Я был чуть потрезвее, но тоже отдался во власть куражу и разудалому безразличию.

На набережной, при виде острова Сите, мы оживились.

— Мы люди без бумаг, толпа бродяг, — завывал дурным голосом Олег.

— Не можем угла себе найти, — подхватил я известную песню, — открой ворота нам, о Нотр-Дам! Пусти! Пусти!

Нас вынесло на мост Искусств. Там, как обычно, толпился народ. Играли гитары, людские фигуры, темные, с желтоватыми отблесками, сидели кучками и переговаривались. В Париже, кстати, есть два «места встречи изменить нельзя». Первая встреча с новым лицом или первое свидание начинается у фонтана на площади Сен-Мишель, а последняя, прощание со старыми друзьями, проводится на мосту Искусств.

На мосту, как и всегда вечером, было полно народу. В компаниях были разостланы скатерти с едой и вином и играли гитары. Приятно, что в мире есть неизменные вещи. Мы почему-то сразу присмирели, шли, стараясь не выдавать степень своего подпития и не задевать никого.

Потом мы перешли набережную прямо под носом у истошно сигналящих водителей и оказались во дворе Лувра. Он, по обыкновению, был почти пуст, все туристы были по другую сторону арки, у фонтана, лишь изредка со стороны Риволи входили случайные прохожие. Почувствовав простор, мы разделились, как атомы в безудержном полете. Начали орать друг другу с разных концов, но, после шумной набережной, здешняя пустота поглощала наши голоса. В тихом дворе отчетливо мы слышали только собственные шаги. Это смущало нас. Мы почти прекратили крик, стали вертеть головами по сторонам и наверх, вдруг заметив все ту же серо-золотую, от городских огней, пелену облаков. Огни не позволяли нам видеть звезды, но эта пелена звала наши замутненные сознания туда, дальше, в ночь.

Мы отправились в какой-то клуб. Там плясали, снова что-то пили. Было уже безразлично, чем заниматься, но вдруг, среди оглушающей музыки, мелькания света и пляшущих людей, на меня напала страшная тоска. Вдруг стало душно, противно в темном клубе, и я пробрался по коридору и вышел на улицу. За порогом стояла уже присмиревшая ночь. Ни людей, ни машин. У дверей курил внушительных размеров охранник. Дело шло к рассвету.

Я закурил. Впрочем, это было ошибкой — немедленно начало мутить. Я бросил окурок на землю. Мысли в пьяной голове мешались, теснились, словно в очереди за колбасой, а я безуспешно пытался выстроить их в слаженный ряд.

Ольга стояла в нескольких шагах от меня и тоже курила. Странно, что я не заметил ее сразу. Я подошел к ней, взял под руку, и, не говоря ни слова, мы, пошатываясь, пошли домой.

Как мы пришли, я замешкался в коридоре, а Ольга отправилась доставать водку. Пошатываясь от выпитого, я добрел до кухни, остановился в проеме двери и заглянул внутрь. Ольга стояла спиной ко мне. Похоже, под действием алкоголя она сама только-только дошла до холодильника у противоположной стены и неловко полезла в морозильник. Потом она выпрямилась и резкими, пьяными движениями с грохотом поставила бутылку на кухонный стол возле себя.

Я смотрел на Ольгу, и с каждым ее движением во мне нарастало отвращение, почти физическая злость на это умное и гадкое существо, которое копошилось передо мной. Я сделал шаг вперед к ней и остановился, оперевшись на обеденный стол, стоявший посреди кухни.

Существо, казалось, не замечало меня и продолжало широкими, похабными жестами откручивать пробку. Этими жестами оно словно звало меня к себе. Что-то было призывное в том, как поворачивалась от усилий ее спина, как колыхались складки ее платья. А я стоял и чувствовал, как из глубины меня такое же гадкое существо ответило на ее призыв и подалось вперед. Я не размышлял о том, что делаю, все мое сознание было занято тем, чтобы прямо держаться на ногах.

Обеими руками Ольга потянулась на полку над кухонным столом, чтобы взять стаканы. В этот момент я против собственной воли обнял ее сзади, слегка прижал к себе и медленно, одними губами поцеловал в шею под ухом.

«Черт, зачем я это делаю?» — в тот же момент подумал я. Но она развернулась, опустила руки мне на плечи и ответила на поцелуй.

Я чувствовал себя неловко, неуютно, потому что не хотел и не любил нисколько Ольгу, но отречься теперь было выше моих сил: отступив, я боялся увидеть искорки в ее умных прищуренных глазах и ее злорадную тонкую ухмылку. Я боялся, что она уличит меня в раскаянии и слабости к моральным законам, не позволившим бы мне спать с женщиной моего лучшего друга. Признаться в верности этим законам в ту минуту почему-то показалось стыдно, хотя почему — я и понятия не имел. К страху примешивалось еще и ощущение того, что мне было неловко прекратить то, что я сам начал, как будто бы этим я обижу ее, подорву женское самолюбие. Спьяну мне показалось, что раз уж мужчина начал даже такое постыдное дело, то должен идти до конца.

Когда я окончательно протрезвел, мы уже лежали в постели, и отступать было поздно тем более. С последним поцелуем, озаряемая светом уличного фонаря, она одарила меня усмешкой ехидных, сжатых в ниточку губ и парой насмешливых искорок прищуренных в темноте глаз.

 

Бон-Нувель

Лея вытащила меня на джазовый концерт. Мы сидели в темном подвальном клубе и слушали, как пианист, контрабасист и барабанщик пытаются из почти не связанных собственных тем произвести на суд зрителей нечто новое.

Лея здорово разбиралась в джазе и знала и то, как называется направление их музыки, и чуть ли не лично была знакома с музыкантами. Еще до начала концерта она хотела рассказать мне что-то о них, но я не слушал ее объяснений. Теперь же я только мог сказать, что между музыкантами шла какая-то борьба — будто вместо слаженности они стремятся показать конфликт, вместо мелодии — божественное бесчинство звуков и вместо единого порыва — силу характеров. Попеременно один силой перехватывал инициативу у другого, словно нарочно ломая стройность мелодии и заводя ее туда, откуда третий ее ни за что не выведет. Их музыка была подобна виткам в воронке торнадо, каждый по очереди делал новый виток, восходя наверх, будто в тайной надежде, что следующий музыкант не сможет сделать еще один и обрушится вниз под тяжестью мелодии.

В этой борьбе было что-то эротическое, первобытное. Она возбуждала меня. Как будто мысль о каком-то запретном извращении, она вызывала немедленное и окончательное отторжение, но в то же время — непреодолимый интерес хотя бы на секундочку приподнять вуаль тайны, которая скрывает секрет исполнителей. Я сжал Леину руку у себя на колене и закрыл глаза. Реальность кончилась: покачиваясь на стуле, я покидал зал. Меня уж не было здесь, не было в Париже, и даже на Земле. Музыка вела меня через Вселенную, я видел звезды, видел, как мимо меня проносятся в беззвучном вакууме астероиды. Не было ни времени, ни желаний — только борьба и музыка. Я блаженствовал.

После концерта мы шли рука об руку по темным бульварам: Лея жила здесь же, совсем в центре, в мансарде с окнами на бульвар Бон-Нувель. Париж в этих местах предстает во всей своей открыточной красе. Типичные османовские здания теснят друг друга, как будто одевая всю жизнь своих обитателей серо-голубым цветом. Я догадывался — именно из-за этого цвета Лея и поселилась здесь.

Дело шло к двум ночи, и шум машин постепенно затихал, как присмиревший после бури океан. Париж уже даже не ложился спать, он был уже в постели и протянул руку, чтобы выключить лампу над кроватью. По углам, укрывшись от шума и ветра, спали бомжи. Окружающее казалось родным, задачи — выполнимыми, будущее — близким. Но конечно, для нас с Леей это не имело никакого значения. И тут я расслабился и сделал большую глупость.

— Ты самая лучшая моя девочка, — сказал я, вдруг остановившись и обняв ее.

— Что это значит? — Лея остановилась и повернулась ко мне. — Звучит двусмысленно.

Я замешался на секунду дольше, чем это было прилично в такой ситуации, смутился, почесал загривок и промямлил что-то неопределенное. Я просто неправильно выдержал паузу, не там поставил запятую. Разумеется, как и все женщины, она восприняла это по-своему.

— Ну-ну, — протянула она полушутя-полусерьезно, — все с вами ясно, молодой человек. Сколько у вас еще на примете девиц? Кто они? Может, вам пора уже идти, а то подзадержала я вас своей болтовней?

— Лея, ну как ты можешь так говорить, как не стыдно, — в праведном возмущении отозвался я, разводя руки, будто совершенно не понимая, о чем речь, — ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Ты когда-нибудь можешь сказать ту же фразу без «ну ты же знаешь» и без ерничанья? У тебя вечно эти отговорки. Ты издеваешься надо мной? Ну, вот, попробуй сейчас: просто «я тебя люблю», — вызвала она меня, — ну ведь ты же не сможешь! Не сможешь же!

Я замялся: конечно, я не смог бы сказать ей в глаза такого. Я бы мог написать в сообщении по Сети или сказать, и облечь во всякие «но». И не то чтобы я соврал Лее, но физически совершенно не в состоянии был этого сделать. Это было даже странно: я — и вдруг люблю ее? Если бы завтра она попросила меня помочь ей в чем-то, потратить уйму времени на нее, набить кому-то морду, одолжить денег — я бы не раздумывая сделал бы все необходимое. Девушка передо мной знала это, но ей нужно было совсем другое: она ждала этих слов.

Лея смотрела на меня с выжидательным нетерпением. Дыхание ее сделалось чаще, звучнее. Я бы, не глядя, поручился бы за нее в любом деле, позаботился в болезни, отдал бы последнее в нужде. Но сказать этих слов я не мог.

Так прошло некоторое время, пока ей все не стало ясно.

— Слабак, — с презрением выпалила она, и была права. Как ни поверхностен я должен был казаться себе, а все же не нечестен.

Она выпростала руку из моей и, резко дернув плечом, пошла прочь в десяти метрах впереди меня.

Я чувствовал себя как кретин, как двоечник, и неспоро поплелся за ней следом. В желтом свете фонарей ее белая маленькая фигурка, шедшая уверенным, смелым шагом была сказочно-притягательной. Я любовался, как тени ветвей мягко скользили по ее плечам и падали на асфальт, как мигание рекламы и светофоров отражалось на ее волосах и одежде и тем, как в эту минуту словно бы вся деятельность полночного города сосредоточилась на ней. Она чувствовала мой взгляд и восхищение, и это давало ее походке еще больше уверенности, женственности и неповторимого изящества.

Я еле поспевал за Леей, но переходить на бег не хотел, потому что это выглядело бы еще глупее. На одной из скамеек сидел бездомный и попросил у Леи огоньку. Она остановилась, грациозным, видимо заранее заготовленным, движением открыла сумочку и, покопавшись в ней, достала зажигалку и дала прикурить. Потом вынула свои сигареты и задымила сама. Эта остановка дала мне возможность нагнать ее, и дальше мы пошли бок о бок.

Лея не заговаривала, курила, выпуская дым вверх, в небо, а я гадал, кокетство ли это или взаправду вспышка гнева, и если последнее, то чем я мог заслужить ее.

Мы подошли к двери ее подъезда и остановились, так и не сказав ни слова. Лея извлекла ключ и вставила его в скважину. Сделавши половину оборота, она остановилась и выжидающе взглянула на меня.

— Ну, че, стоишь-то? Иди, иди! — указывая подбородком в сторону от двери, настаивала она. — Тебя здесь совсем не ждут!

В ее голосе и в этом «че», которое она произнесла четко, даже как будто с улыбкой, я немедленно услыхал нотки, которые успокоили меня: гроза прошла. Я почувствовал почву под ногами.

— Милая моя, Леюшка! Ну как ты могла подумать… — тоном сущей невинности начал я, — ты удивительная девушка. Как ты можешь сомневаться во мне, ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь…

Лея закатила к небу глаза и не ответила. Отвернувшись, она открыла дверь и вошла. Я протиснулся за нею. Включив освещение на лестнице, мы принялись подниматься в мансарду. Когда свет автоматически погас, на одной из лестничных площадок я обнял ее сзади и в наступившей темноте понял, что на сей раз я прощен.

Лея была из тех девушек, которым я всегда нравился. Грустная, хрупкая, вечно немного из-за чего-то взволнованная, она находила во мне опору и помощь в трудную минуту.

В отличие от Галины, самой не понимавшей, что она делает в этом городе, Лея приехала в Париж целенаправленно. Еще в школе она часто ездила летом во Францию по разным программам сотрудничества, бывали туристические путешествия с родителями. По ее собственным словам, только оказываясь в Париже, она чувствовала себя как дома. Ей до зуда в коленках нравились все самые пошлые туристические места. Было праздником даже просто пройтись по улице Мира, Реннской или Риволи, посмотреть на красоты Восьмого округа и Елисейских Полей. Ее привлекали шикарные магазины, кафе, прекрасные квартиры с высокими потолками и обаятельными хозяевами, свобода передвижения по соседним богатейшим странам Европы. Даже избитый шарм самих слов «Париж», «парижанка», «парк Монсо», «Дефанс», «Сите», «Понт-о-Шанж» рождал в ней легкий романтический вздох… Она любила «Как хороши, как свежи были розы» Тургенева и плакать. Нежная, романтическая эгоистка.

Этот эгоизм причудливым образом переплетался с абсолютным неумением самовыражаться иным образом, кроме как посредством других людей.

Порою она виделась мне дриадой. Подобно тому как мифические существа были неотделимо связаны с деревом, так же и Лея была неотделимо связана с людьми, которые ее окружали. Ей нужна была постоянная поддержка. Без человека рядом с собой она вдруг казалась куцей, хромоногой. Ей ничто не доставляло радость: успехи не насыщали ее, неудачи лишь усугубляли тоску. Но когда рядом был кто-то, чьи недостатки она могла сдерживать, чей мир она могла освещать и для кого она была всем, — она немедленно принималась вить вокруг этого человека гнездо своего собственного мира. Это мог быть мужчина, даже просто близкая подруга. Она не могла существовать как самодостаточная отдельная личность, она была половинкой, но не целым. Ей совершенно необходим был кто-то, для кого можно было бы делать что-то: рассказывать разные истории, водить на концерты, читать вместе книги. Конечно, это была золотая клетка: человек должен был перейти в Леино полное владение. Но зато у Леи было ради кого добиваться всего, ради кого вставать по утрам, ради кого жить. Тогда успех и неудача были «для этого человека» и приобретали в ее душе совсем другой, теплый окрас. Случайно сейчас этим человеком был я.

Еще с самого детства ее родители приучали дочь к тому, что надо всего добиваться самостоятельно, следуя последовательному, амбициозному плану. Девочка росла в любви, с правильными, ответственными родителями, которые дали ей все возможности быть тем, кем она желает. Всю жизнь Лея была юным дарованием: школьные предметы, языки, музыка, спорт сдавались под упорным натиском ее трудолюбия и таланта. Везде первая, везде — пример для остальных, при этом она оставалась скромной, тихой девочкой: не повышала голос, не была зазнайкой. Родители нарадоваться не могли: ребенок получался именно такой, как им хотелось. Они ничуть не стесняли ее свободы: она ходила в клубы, на вечеринки, у нее было несколько не очень близких подружек. Все было прекрасно.

Но когда ребенок вырос, оказалось, что по каким-то странным внутренним причинам ее душа не смогла поддерживать Леин характер и, как шаткий пьедестал, что крошится под тяжестью памятника, также крошилась душа Леи под тяжестью ее воли.

Идиллию нарушил шок. В шестнадцать лет Лея потеряла голову от какого-то парня, старше себя лет на пять. Любовь никогда не бывает за что-то, а уж первая любовь — возможно, самая нелогичная вещь на земле. Именно тогда в ней и обнаружилась эта болезнь невозможности выразить себя самой, не прибегая к помощи других людей. Она растворилась в своем ухажере без остатка, доверилась ему, все стало получаться лучше, у каждого повседневного шага появился свой внутренний смысл: все делалось не ради чего-то абстрактного, не ради будущего, о котором твердили родители, — а ради Него…

Об их встречах знали все, слух дошел и до родителей, но они посмотрели на это благосклонно. Сказка закончилась как нельзя хуже: примерно через месяц после начала свиданий они вдвоем были на вечеринке, на которой он сильно перебрал, и по дороге домой изнасиловал Лею.

Было пролито немало слез, продумано немало планов мести, но Лея стояла на своем: она наотрез отказывалась наказывать насильника. Через год закончился выпускной класс, и Лея уехала прочь, учиться в Москву.

Как она рассказала мне, ей не нужна была никакая месть или наказание обидчика. Самой главной, самой любимой мыслью для нее сделалось то, что она могла простить его, и эта мысль помогла справиться с шоком. Он каялся перед ней, тоже плакал, а, как известно, благородный поступок приносит тому, кто его делает, едва ли не больше пользы и удовольствия, чем тому, на кого он направлен. Так она рассказывала мне, но иногда, слушая Лею или наблюдая за ней, мне казалось, что именно тот первый несчастный случай не позволяет восполнить чувство целостности в ее душе.

Порой я засыпал с ней рядом и чувствовал, что она дрожит, отвернувшись от меня, чтобы не показывать своей слабости. Дрожит — как струна, дрожит от напряжения. Когда я спрашивал, что с ней, она уходила от ответа, переставала дрожать, а потом, чуть позже, принималась снова.

Словно бы с каждым новым человеком она все ждала и надеялась, что уж на этот-то раз, реализуя свою душу через него, — она найдет ту потерянную точку опоры, долговременное счастье, которое она не смогла реализовать тогда, семь лет назад. Пожалуй, потому она и стремилась к спокойной жизни и обеспеченности, которые в те годы так претили мне, — ей хотелось, может быть, в ней найти подспорье и за внешним благополучием скрыть бессильную душу и немощное милосердие.

Ее любовь была робкой, неловкой, скромной. Как мне хотелось иногда ей сказать, какая она красивая, хотелось вселить в нее уверенность в себе! Мне хотелось объяснить, какая она ласковая, что ей не хватает чуть больше смелости и чуть больше внимания к другим. Как было выразить это? Мне казалось, что какие слова ни подбери — будет пошлость. Кроме того, я боялся, что, обнаружив свои чувства, я возьму на себя обязательства следовать сказанному. Ведь я не любил Лею, а она думала иначе.

Мы ужинали. Впечатления концерта постепенно стирались, уступая место приятной усталости пятничного вечера. Окна Леиной аккуратненькой студии располагались чуть выше уровня деревьев, и нашу трапезу освещала ночная темнота. Мы сидели на стульях лицом к окну и стучали вилками, чувствуя тепло плеч друг друга.

— Тебе понравилось сегодня? — спросила она. — Ты так странно себя вел.

Я кивнул:

— Очень понравилось. Спасибо, Леюшка. Я просто отключился. Музыка была такой необычной… они словно боролись между собой, тебе не показалось?

Она проигнорировала мой вопрос, наклонила голову мне на плечо и некоторое время глядела в темноту.

— Мне иногда кажется, что я тебя совсем не знаю, — пробормотала она.

— Так оно и есть, — согласился я.

— А ты меня знаешь.

— Тоже верно.

— Ты о себе никогда не говоришь. Я никогда не думала, что музыка может на тебя такое впечатление производить.

— Это не музыка, это ты, — отшутился я.

— Тебе всегда всё шутки. А когда ты не шутишь, ты иронизируешь. Вот скажи мне, о чем ты мечтаешь?

— Спасти мир, — пошутил я.

— Ну вот, опять! — рассердилась девушка.

— Ну хорошо, хорошо. Я мечтаю… — Я задумался. И правда, о чем я мечтаю? На самом-то деле я мечтаю увеличить свою комнату с девяти метров хотя бы до двенадцати. — Я мечтаю видеть разные города, встречаться с интересными людьми, мечтаю о международной карьере.

— А потом?

Я задумался еще больше. Как пошлы мне вдруг показались эти фразы! Они стали таким серым и истоптанным общим местом, что на меня вдруг нашла зевота от одного их звучания.

— А потом… я хочу делать это, чтобы понимать людей, чтобы они понимали меня. Я хочу говорить с ними и помогать им. Хочу, чтобы они рассказывали мне свои истории и делали меня богаче своим опытом. Я хочу помогать людям преодолевать их боль, страхи. Понимаешь? Пока есть на свете люди, кому я могу помочь своим опытом, — разве я могу спать спокойно? Например, ты. Благодаря тому, что я сильнее духом, чем ты, я могу помогать, когда тебе плохо. Это ведь очень важно для тебя, пусть это и временное облегчение.

Я сам не очень узнавал, что говорю. Скорее, это был Эдвард. Его слова принялись в моем сердце.

— То есть ты хочешь быть матерью Терезой? Ты хочешь любить всех?

— Ну почему же Терезой? Любить всех — это нормальное человеческое состояние.

— А не думаешь ли ты, что уж больно легкий ты себе путь выбрал. Любить всех — это легко. Ведь ты ни к кому не привязываешься. В таких случаях — тебе что есть человек, что нет… Помог ты ему — хорошо, но если нет — разве это всколыхнет тебе сердце? Это помощь холодная, бессердечная. А вот любить кого-то конкретного — это большой труд. Нужно принимать его таким, какой он есть, сносить все недостатки, мучиться, когда кажется, что любовь проходит… вот это настоящая любовь.

— То есть лучше быть во власти таких эмоций, чем просто прожить свою жизнь помогая тем, кому можешь, и любя их так, как у тебя выходит?

— Я этого не говорила. Я просто сказала, что такая любовь не принесет никому счастья. Временное облегчение — может быть, — Лея покачала головой, — но счастье — нет.

— Счастье для всех разное, — философски отнекивался я.

— А потом, — Лея не слушала меня и продолжала говорить, — все, кому ты помогал, уйдут, потому что они не привязаны к тебе, так же как ты не привязан к ним. И как тогда жить, Даня?

— Я не знаю, — безразлично ответил я, — ты задала мне вопрос — я искренне ответил.

Лея вдруг задумалась, выражение ее лица сделалось серьезным, а брови строго нахмурились.

— А если кому-то понадобится твоя помощь в течение длительного времени? Разве не все равно, как долго помогать, ведь важна мотивация и сам факт того, что ты делаешь?

— Все равно, — согласился я.

— Ну вот, перед тобой сижу я. Меня надо спасать. Но мое спасение займет всю жизнь. А между делом ты спасешь еще кого-то, по мелочи.

Меня передернуло.

Как прикажете отвечать на такое? Как она не побоялась спросить у меня такое? Как достало отваги предлагать такую ответственность, ведь от таких слов нельзя отказаться? Я пробормотал что-то нечленораздельное вроде «конечно» и «посмотрим» и отлучился в туалет. Вернувшись, я остановился в проеме двери. Напротив меня в окне стояла Лея. Она переоделась: теперь ее тело слабо маячило среди застиранной футболки, которую с легкостью можно было бы натянуть на слона. Она подошла ко мне, взяла мою руку за запястье и притянула вниз.

— За что ты мне? Я тебя не заслуживаю.

Сказав это, она обняла меня за талию, прижала к себе и как-то по-детски шмыгнула носом, уткнувшись мне в плечо.

Меня тут же охватила такая тоска, такая скука! Мне стало неудобно быть в этой комнате и дышать одним даже воздухом с человеком, который может мне так доверять, как всегда при подобных ситуациях. Они и раньше бывали: впечатлительные барышни, не находя ни в ком сочувствия, находили его во мне и принимали это за любовь. Они легко шли на близость, и после нее мне было неловко просто бросать их и я волочил звание «молодого человека» долго и утомительно: приносил цветы, писал длинные письма, ходил в театры. Меня не тяготило выслушивать их проблемы, я старался помочь, подтолкнуть к чему-то важному, а если нужно было — вовлекал своих друзей и знакомых, чтобы разрешить ситуацию. Меня не тяготило, когда мне звонили в два часа ночи в подпитии или депрессии и жаловались на судьбу. Меня не тяготило бы даже быть верным им (хотя я никогда не был). И только одно чувство висело надо мной: меня тяготило, что я лгу, постоянно, бессовестно, нудно лгу и от безволия не могу остановить катящийся вниз ком.

Вот и сейчас опять: что я мог ответить, когда из-за моей глупости все зашло так далеко? Сказать, что у меня не было другого выбора? Что я не могу оставаться безучастным, но не люблю ее? Что она — лишь одна из многих?

А еще я вспомнил то, что только что говорил о своих мечтах, и мне стало стыдно. Ведь я же только сейчас, вот здесь говорил о том, что хочу помогать. А когда же я сделаю это «хочу»? За всю жизнь я даже матери не помог.

— Дура ты, — только и сказал я, все еще находясь в ее объятиях, на которые вынужден был ответить ей своими собственными, — какая разница, что кто заслуживает?

Играла тихая музыка, в квартире было тепло, лампа давала уютный свет на темный от времени складень, стоявший у зеркала. Мне стало неудобно перед ней, перед ее религиозным чувством, перед тем, что вот опять мне доверяют. Мне показалось, что она запомнит этот вечер и, когда меня уже давно не будет, будет вспоминать его как один из самых лучших в своей жизни. Это было приятно, но в тоже время как-то неудобно, словно вошел в комнату, где меня не ждали. Я-то чувствовал, что мне этот вечер тягостен. Ну не говорить же ей, что мне хочется жить не просто так — что ее мне будет мало, что меня ждет — как мне тогда казалось — три океана неизведанного, жизнь полная встреч и путешествий, что впереди — годы, которые я займу стремлением к истине, борьбой за что-то, во что верю.

Она бы не поняла меня: сказала бы снова, что это мальчишество, что жить для конкретного человека гораздо сложнее, чем для всех вообще. А мне бы не захотелось ее переубеждать, не захотелось бы говорить, что почему-то именно люди, которые до конца верны идее, своему творчеству, своей работе, своим убеждениям, — именно они изменяют мир. А совсем не те, которые живут для конкретного человека. Мы бы оба солгали друг другу.

Сделав эти умозаключения, я потянулся и поцеловал Лею в висок. Если уж мы никак не сойдемся на почве жизненных убеждений, то разве это повод прекращать замечательный вечер?

 

Насьон

I know that the spades are the swords of a soldier, I know that the clubs are weapons of war, I know that diamonds mean money for this art, But that’s not the shape of my heart 1 .

Эту часть истории Эдварда я узнал только много позже, когда он попросил меня пойти вместе с ним к невропатологу. Ее, по кусочкам, с оговорками, замалчивая и недоговаривая, Эдвард рассказал мне, пока мы сидели в больнице, ожидая приема у пожилого врача-армянина. Выслушивая ее чуть позже, врач задумчиво жевал губы и то и дело протирал очки, словно скучая, потом меланхолично выписал направление провести анализы. Для меня же каждое слово — было словно ножом по сердцу. Я так хотел помочь моему другу, который так много сделал для меня и перед которым я был так кругом виноват, но я не знал как, и страшная обида захватывала меня от бессилия.

Эдвард снял наушники и уставился в счетчик времени в правом нижнем углу экрана компьютера, подперев подбородок рукой. Он отодвинулся от экрана, навалившись всей спиной на спинку стула и задрав голову в потолок. Лампа интернет-кафе светила ровным белым светом. Пролетела муха. Шум ее полета приносил воспоминания детства.

— Зачем я здесь? — спросил он вслух.

Ответ на этот вопрос был очевиден до сих пор. «Моя работа — говорить правду», — повторял он всегда. Но теперь — эта правда потеряла всякий смысл.

Отец, эх, отец…

Родители Эдварда познакомились еще в ранней юности. Их почти что дворовая любовь сорванца и меланхоличной девочки-отличницы, думающей о литературе, живописи, музыке, родилась естественно и была проста и понятна, как букварь. Они росли рядышком, любили друг друга, обходили обоюдные шероховатости и думали, что впереди у них еще много хорошего. Впрочем, так оно и было.

Отец поступил в военное училище, а мать, спустя некоторое время, пошла в педагогический. По окончании учебы они поженились, родился Эдвард. Такое счастье, однако, было недолгим — вскоре отца послали в Афганистан в составе ограниченного контингента. Отец не любил вспоминать об этом. Когда у Эдварда появлялись вопросы, он замолкал, улыбался и, глядя сыну в глаза, говорил: «Ну, тебе этого испытать, я надеюсь, не придется».

Мальчиком, Эдвард часто, бывало, выпытывал у него, что же такое происходит на войне и как же это так бывает, что вдруг, ни с того ни с сего, кто-то хочет тебя убить не потому, что ты злой, а просто за то, что ты есть на свете, за то, что за тобой стоит чужая страна. Но отец молчал, часто вставал и уходил вон из комнаты.

За всю свою жизнь он так и не рассказал Эдварду всего. Лишь мать открыла ему, уже взрослому, какой ценой удалось бойцу вернуться к нормальной жизни, как тяжело было засыпать каждый вечер, как плакал он ночами, как только ее любовь и преданность были маяком и единственно возможным счастьем.

Тяжело было в Средней Азии, но еще тяжелее было возвращение в разваливающуюся страну. После боев, после места, где так просто — где есть свои ребята и чужие, наши и враги, — он вдруг попал в мир, где жизнь стала меняться стремительно, вдруг все стало непонятным, все напоминало лавину, которая сносила все, и не важно, любимое и нелюбимое, но привычное, в какую-то непонятную пустоту.

Жене вдруг перестали платить зарплату, да и своей едва хватало. Оказалось, что его родина — это совсем не то, что он о ней думал, а более того, оказалось, что она в одночасье стала всеми ненавидима. По телевизору вдруг стали передавать информацию совсем не такую, как он привык, — в ней нужно было разбираться, думать, составлять свое мнение. Он не понимал, во что превращается его родина, и так и не понял до самого конца.

Отец старался не отчаиваться. Новые экономические отношения никак не повлияли на отношения внутри его семьи. Чтобы найти себе отдушину, он усиленно занялся воспитанием сына: принялся учить того всему, что знал сам. Хотелось, чтобы Эдвард умел все, что могло бы пригодиться в жизни: чинить технику, стрелять из винтовки, оказывать первую помощь, ориентироваться на местности, драться. Сверх школьной программы они занимались физикой, геометрией, алгеброй, географией — предметами, по мнению отца, достойными «настоящего мужчины». Конечно, его старания были вознаграждены — в глазах Эдварда он выглядел героем, защитником родины, был требовательным, сдержанным и обладал прочими качествами идеального отца. На всю жизнь над столом был повешен отцов подарок на день рождения — огромная физическая карта СССР. Позже Эдвард перевез ее и во Францию. Но в детстве, разумеется, ни о каком Париже и речи быть не могло: он мечтал стать военным, чтобы хоть еще чуть-чуть быть достойнее своего отче.

Однако мечты изменились. Причин этому было две: мама и время. Под влиянием первой — Эдвард стал тянуться к правде. Под влиянием второго — он эту правду узнал.

Мать Эдварда, как и большинство женщин, была гибче своего мужа, проще адаптировалась к новым обстоятельствам и потому не потеряла связи с реальностью. Она пятнадцать лет проработала учителем французского в школе, но ни разу, в отличие от своих более удачливых подруг, не была во Франции. По их рассказам, в ее романтическом сознании сложилось представление о шестиугольнике как о райском месте, где царит свобода, где пьют вино и все говорят по-французски, где самые лучшие в мире мужчины и прочее, и прочее… А ей так не хватало романтики и свободы среди вечной борьбы и безденежья! И тогда она решила, что если она сама не может поехать во Францию, то поедет ее сын. С приходом перестройки она немедленно почувствовала ветер перемен — и приняла его. Почти тайком от отца она давала сыну книги на французском, привезенные «оттуда» подругами, выписывала толстые журналы и приносила самиздат, соблазняя сына на то, чего не могла достичь она. В отличие от муштровки отца, мать действовала мягко, но именно это и решило исход борьбы.

Афганская война вызывала вопросы, но это было место, где воевал отец, и Эдвард не мог в своем сознании замахнуться на него. Эдвард был воспитан на армейском патриотизме отца и на вере в то, что то непогрешимое государство, за которое он отдаст жизнь, хочет лишь мира во всем мире. Перестройка внесла бурю критики в печать и на телевидение, но этой критики он как будто не слышал. В девяносто втором опубликовали пакт Молотова-Риббентропа. Раньше все происходящее вокруг совершалось как будто бы в параллельном мире, теперь же Эдвард почувствовал, что вырос и вступил в этот мир.

Ему стало стыдно того, во что он верил, еще более стыдно — за отца, за всех мужчин, кто воевал за Союз. С мыслью о военной карьере было покончено.

Это была первая мысль, которой он не поделился с отцом. Раньше он делился всем, считая мать все-таки «недостойной» выслушивать некоторые свои соображения. Теперь же все стало наоборот: мать стала конфиденткой. Вместе они решили, что, чтобы предотвратить подобный стыд у собственного сына, чтобы рассказывать людям правду, Эдварду нужно стать журналистом.

Теперь Эдвард шел по сизым от надвигавшихся сумерек улицам Парижа:

— Суфии, моджахеды, янки, революции, свобода. Да зачем они мне? Эти люди убили бы отца просто так, не подумав. Он был их врагом, а теперь я, его сын, — становлюсь на их сторону. Я прикрываюсь маской того, что нельзя помнить былого вечно. Но нет, можно помнить! Эти люди убили бы отца, и снова сейчас бы это сделали — они помнят. Я ответствен перед своим отцом. Он дал мне жизнь, сделал из меня человека с волей, чувством долга. День ото дня он внушал мне, что я должен быть мужчиной, что должен отвечать за свои слова, что должен подтягиваться не меньше двадцати раз и уметь пить водку из горла. День ото дня он надеялся, что воспитывает будущее своей страны.

А перед афганцами за отца? И за свою родину? Разве нет? Разве не родина руками отца и других таких отцов была тираном, завоевателем? Мой долг — защищать те права, которые появились у нас. Мой долг — делать все то, чтобы чей-нибудь еще отец не вскрикивал ночами. Я ответствен за своего отца, за тысячи других отцов, которые умирали за нашу страну. Как я могу их предать тем, что буду бороться с самим зачатком несправедливости и горя? Я ненавижу патриотизм. Это — продажная девка политики. Эта борьба — мой личный долг, она имеет отношение ко мне только как к человеческому существу, а не как к гражданину своей страны. У меня теперь и гражданства два, так где же правда?

Сумерки сгущались. Неужели он должен был умереть вот так глупо: напиться и — под автомобиль? Куда теперь идти? Видеть кого-то было невозможным, оставаться одному — еще горше.

Отец всегда внушал, что его родина — это лучшая страна в мире. Но и недели не проходило без того, чтобы он не обхаял командира-идиота, безденежье и все военное руководство, вместе взятое. А потом, двадцать третьего февраля, напивался и кричал, что «мы»-де еще всем покажем. При этом он отыскивал Эдварда в квартире, выволакивал за плечо посеред комнаты и, дыша водочными парами в лицо, спрашивал: «Правда, ведь, Эдик, покажем?» Возражать Эдвард не решался.

Так хочется сказать отцу что-то доброе, поделиться с ним мыслью, хотя бы просто сказать, что его воспитание сделало из мальчика настоящего человека. Или поделиться, что сегодня на улице солнце и хорошо, а на завтра обещают дождь. Эдварду вспомнились те времена, когда между ним и отцом не существовало секретов. Как было хорошо рассказать о том, что тебя волнует, как хорошо услышать совета от человека, который, кажется, никогда и ни в чем не бывает неправ! Он посмотрит на тебя темными глазами, ухмыльнется твоим детским проблемам и скажет точно так, как нужно поступить. И так чудесно он это делал! Как иногда потом в жизни не хватало его совета! Они ведь почти перестали разговаривать в последние несколько лет. Все общение шло через мать. Она говорила: «отец передает привет» или «спрашивает, как у тебя дела». Эдварду было словно стыдно позвать отца к телефону, как если бы предатель не мог снова вернуться на родину. И ведь Эдвард понимал, что ничего плохого не сделал, знал, что отец гордится им, но что-то останавливало каждый раз, когда хотелось поговорить. Слова застревали в горле, и подступал беспричинный страх того, что связь потеряна навсегда.

Потом — вспомнилось, как он объявил о поступлении на журналистику. Отец не стал укорять, спорить, — ведь он же сам воспитал человека с сильной волей и уже знал, что раз решение сыном принято, то назад его не повернуть. Он расстроился, но показать это было ниже его достоинства.

Он расстроился еще больше, когда узнал о решении Эдварда ехать. Чувствуя свое поражение, отец впал в уныние, стал чаще пить, к нему возвращались ночные кошмары, почти забытые в последние несколько лет. Ему казалось, что он проиграл войну за своего сына так же, как был проигран Афганистан. Даже мама, которая была вне себя от счастья за Эдварда, порою заискивающе спрашивала сына: «А может, не поедешь? Как же мы без тебя будем?»

Эдвард ехал на метро. В темноте поезд пронесся над Северным вокзалом. Стальные змеи рельсов поблескивали серебристым светом под огнями перронов. Они лежали спокойные, присмиревшие и мерно дышали, то раздувая, то вдруг во внезапной судороге сжимая свои тела. Эдвард сидел в кресле у двери и безразлично взирал на пространство перед собой. В голове вертелась одна и та же мысль: у Ольги пропала голубая лента. Голубая лента. Куда она могла ее положить? У друзей оставила? Искала перед отъездом долго, не могла найти. Как же так? Голубая лента. Вдруг вспомнились голубые береты десантников. Эдвард усмехнулся: тоже мне «краса и гордость», ни одной значительной победы.

Голубой лентой ехал и поезд сквозь желтоватые блики огней, пока не спустился в тоннель. На пересадочной станции Эдвард чуть-чуть опоздал на поезд. Было душно. Мозг был воспален, неспокоен, как будто метался туда-сюда по черепу, как будто искал чего-то. В ожидании поезда Эдвард сделал несколько шагов по перрону. Сделал — и остановился напротив карты метро, как завороженный. Голубая линия Сены и южная граница Парижа образовывали мутно-желтый невидящий глаз. Он мрачно висел на белой стене, ломая и круша полукруг станции. Эдвард чувствовал, как падают своды, как прижимают его к перрону, как он, словно атлант, начинает уже поддерживать всю тяжесть этого свода на своих плечах. На глазах наворачивались слезы. Желтый глаз смотрел, не мигая, со стены.

Внезапно на противоположную платформу ворвались несколько арабских девушек. С торжественными криками они принялись носиться по платформе, налетая на пассажиров, визжа и стуча по рекламным щитам.

«Раз, два, три — виве Алжери!» — кричали они.

Чтобы пересилить эти крики, Эдварду приходилось собирать всю волю, напрягать мозг до последней степени, но они были нестерпимы. Тошнота. Желтый глаз из белой стены не давал уйти. «Раз, два, три — виве Алжери!» — кричали девушки. Эдвард засеменил кругами, словно силясь, но не имея возможности сделать широкий шаг. Как у идиота, его взгляд обессмыслился и потемнел.

Он давно уже привлекал внимание людей на платформе, но вот подошел поезд и все ушли. Поезд тоже гулко несся в темную даль. «Раз, два, три — виве Алжери!» — бесновались на противоположной платформе. Теперь и туда подошел поезд. Девушки вскочили в вагон и продолжали метаться там. Вдруг одна из них принялась колотить в окно ладонью: звук получался резкий и тяжелый. Казалось, он попал прямо по голове Эдварда, отдаваясь в затылке. С ним сделалась паническая атака. Стены вокруг начали складываться, началась щемящая паника, было душно, так душно, что казалось, ребра на себе порви — воздуха не дождешься. Тягомотно выла сирена, продолжая пригибать Эдварда к земле.

В эту секунду послышался тонкий, смачный хруст, как будто треснула облицовочная плитка, следом прозвучал выстрел, и реальность в один миг унеслась вверх. Цепляясь за стулья, дрожа мелкой дрожью, Эдвард осел на пол.

 

Восточный вокзал

Я видел перед собой фигуру Галины, скромно сидевшую за столиком в немецком уличном кафе. Теперь я уже не был гружен ее вещами: двумя внушительными пластиковыми чемоданами в руках, на спине — рюкзаком, через плечо — сумкой и фотоаппаратом — Галинино имущество, что она удосужилась оставить у меня полтора года назад. Эти пожитки я в одиночку вызвался перевезти, еще не представляя, каким адом это обернется: ехать пришлось с пересадкой и дважды, проклиная собственную услужливость, я втискивал Галинины пожитки в очередной переполненный вагон. Углы чемоданов больно набили мне ноги, от стоявшей жары я весь взмок и был страшно зол на Галину и самого себя. Впрочем, в целом я был рад помочь: не хотелось гонять за пятьсот километров еще кого-то.

И зачем я только поехал на поезде? Была возможность совершенно без проблем доставить все попутными машинами за смешные деньги. Но в глубине души я признавался себе: я еду повидать Галину, я хочу видеть Галину, я не могу ее не увидеть! Какая-то извращенная логика внушала, что к тому же надо заслужить это свидание адским путешествием на поезде. Сущий мазохизм.

Мы сидели в уличном кафе, как тогда, в первый раз. Я снова видел перед собой фигуру Галины, но не знал, о чем говорить. Удивительное дело — если у меня с кем-то разговор начинается с рассказов о том, как протекала жизнь, пока мы были врозь, то встреча скорее всего произведет на меня тягостное впечатление. Первая фраза обычно суммирует все дальнейшее повествование.

— Да а что рассказывать, Даня, — отвечала Галина на мой вопрос, — вот, буду теперь работать здесь, на проклятых фрицев, — она улыбнулась, — здесь веселее, чем дома.

— Это в Германии-то? Смеешься надо мной?

— Я тоже никогда бы не подумала, но вот так получилось.

— Ты сейчас в каком статусе?

— Студентка.

— А работать как собираешься?

— Мне контракт предложен, поменяю статус, как только смогу. Сейчас, соответственно, приходится работать бесплатно.

Я старался подобраться и так и эдак — Галина отвечала односложно, словно нехотя. Ее настроения я не понимал: это была не злость, просто глухое безразличие. Меня это задело: я ей ничего плохого не сделал, за что меня так? Повисло молчание.

Принесли вино.

— А как дома? — не выдержал я.

— Потрясно, — последовал невыразительный ответ.

Я понял — надо срочно выпить. Что мы и сделали.

Я принялся смотреть на людей вокруг, чтобы не показывать скуки и разочарования. На какой прием надеялся — черт разберет, но уж точно не на такой!

В конце концов, я привез ее шмотки!

Налил еще.

Потом еще.

И еще.

Все — в полнейшем молчании.

Потом третью бутылку. Я не собирался так просто сдаваться. В конце концов, может, она просто устала на работе. Пила Галина все так же с удовольствием. По старой памяти я знал, что две бутылки для Галины — в самый раз, а третья — перебор.

Так оно осталось и теперь. Галина чуть-чуть оживилась и сама вдруг, ни с того ни с сего, начала рассказывать.

— Что тебе рассказать, — повторила она, — все это время я прожила или у родителей, или в Москве. С переменным успехом удалось наладить нужные отношения с отцом и матерью, заставить их понять, что мне уж почти тридцать лет, что я сама все за себя решаю. Они, особенно мама, конечно, меня все замуж норовили выдать, но где уж им. Мама меня уж так ждала, так ждала! А я как приехала — наконец поняла отца: разве можно жить с совершенно безвольным человеком? Стареет она, и характер делается все более и более жалким, а отцов — все беспардоннее и беспардоннее. Тяжело было.

— Ну это и понятно.

— А мне не понятно. Я потому и здесь, что мне дома все непонятно. А ждать, пока станет понятно, я не стала.

— Не сомневаюсь, — съязвил я.

Мое замечание прошло мимо цели. Галина говорила, больше почти не обращая на меня внимания. Она продолжала общаться со мной, как с малознакомым, — как тогда, в первый раз, в кафе. Точно. Выверенно. Беспристрастно. Слушать ее было — будто ценный выпуск новостей.

— Встретилась с подругами. Но разговор иссыхал очень быстро: болтушки меня раздражают, все о какой-то мелочи говорят. А тихие — так из них слова не вытянешь. Все не то было в них, как я раньше общалась? У одной пеленки одни на уме, у другой — только как бы ими обзавестись.

Экология опять же. На улице вечно серость какая-то, — телеграфировала Галина — Проедет еще какой-нибудь на древнем КамАЗе и обдаст выхлопами. И ведь не придерешься. Зимою все холодно, во льду, весною — слякоть и говно собачье вылезает. Летом смог стоит, дышать нечем. Осенью как начнет лить сверху — так и не остановится.

— Будто ты про это не знала, когда два года назад уезжать собиралась. Плохая погода — так и на юг можно уехать, в Сочи там…

— Ты издеваешься надо мной? Какие Сочи? Что я там буду делать? Картошку продавать?

Я развел руками.

— Да я понимаю, что все это ерунда, все это терпимо. Но все вместе накладывается одно на другое… На работу устроилась — пока доедешь до нее, уже устанешь. Работают как-то по-дикому. Прибыль прячут… А транспорт! А дороги! За что ни возьмись — все плохо! И никто по сторонам не смотрит — всем «деньги-деньги-деньги»!

— Галин, но ты же ехала-то не в рай на земле, ты ехала потому, что не знала, куда еще податься! Неужели ж ты не нашла ни одной живой души? С твоих слов, выглядит просто как проклятое место! Ты с удовольствием общаешься с русскими здесь. Разве не потому люди и живут в еще худших условиях — потому что приросли там? Неужели не нашла места — прироста?

— Ну, — Галина замялась, — конечно, конечно, и там с замечательными людьми общалась… Всем ты интересна, все тебя видеть хотят — одно слово — домой приехала. Я нашла, но не в этом главное… Да, там все просто. Одним словом, я познакомилась с мальчиком. Таким, знаешь, хорошим, положительным. Заботится, до дому провожает, едва дышит на меня. Специальность, опять же, техническая — значит, меньше тараканов в голове. Успел уже женатым побывать, на два года. Но та была совершенная шлюха: видать, думала, у него деньги водятся, а потом бросила. А как разговор зайдет — он все ее защищает, мол, хороший человек, да только жадный больно. В общем, славный парень, не то что ты!

— Спасибо за комплимент.

— Не за что.

— Отношения у нас с ним начались очень бурные. Виделись каждый день. И даже чаще. Любил.

— Не удивительно. Ты же лучшая женщина на свете, — присовокупил я.

Галина нервно достала сигарету и, вальяжно раскинувшись на стуле, наконец сбросила самые последние ветхие одежды сдержанности. Теперь-то я узнавал ее.

— Дежурные комплименты прибереги для девочек-дурочек. Нисколечко не изменился! Все такой же ветреник!

Она отмахнулась, как от мухи.

— Съехались. Начались совместные вечера дома. Всякие там походы в магазины-кино. Дальнейшая жизнь была такой очевидной, такой понятной, знакомой. Я поглядела в эту бездну — и испугалась. Я вдруг увидела себя такой же мамашей, как мои подруги… так рано, показалось мне тогда, пусть даже и в двадцать восемь. А с другой стороны — поздно… у них уже у многих дети в школу собираются, а я как дура — только заводить хочу.

— С каких это пор тебе стало интересовать, что подумают другие?

— Да я не знаю, Даня. Тут все сложилось. И среда отвратительная, и спокойствие домашнее это идиотское. Все о нем мечтают — а как найдут — так воротит. А здесь мне всегда нравилось то, что никогда не поймешь — что тебя впереди ожидает. Это электризует, заставляет работать. У меня ведь амбиции, я человек дела. Мне эта мысль — уехать назад — начала приходить в голову, сначала немножко, а потом каждый день об этом думала. Представляешь? Надо было вернуться домой, чтобы осознать это! А меня как раз знакомые пригласили у них поработать. Работа — мечта! И ты знаешь — вдруг взяла да и подала документы на учебу, лишь бы въехать. Даже сама от себя не ожидала. Делала по чуть-чуть каждый день, собирала бумажки. Мне это делать уж не в первый раз, так что знала правила. Я подумала — ну, может, на сей раз получится! Документы приняли. Получила визу — и все!

— А что же мальчик?

— Мы, конечно, наобещали друг другу ждать, решили, что это на год-два, ради опыта, слез пролили, когда расставались. Но конечно, оба понимали, что это навсегда.

— Да ты просто не любила его. Потому тебе так кажется. Соврала, просто чтобы на душе камнем не лежало. А потом сделала все, чтобы отношения не продержались, — и совесть спокойна.

— Нет, любила, только, уж конечно, не так сильно, чтобы в России из-за него застрять. Годы-то уходят… Скоро тридцать уж.

— Это значит — не любила, — настаивал я.

— Называй как хочешь

Вот и поговорили.

Глупо. Зачем я тащился за пятьсот километров? Услышать очередную скуку про то, как сложно вернуться домой? Такими историями многие разрешаются.

— Зачем ты сейчас здесь? — не унимался я. — То ты говоришь, что ты не понимаешь жизни дома, а здесь все понятно и нет отечественной непредсказуемости, и тебе это нравится, то ты сетуешь, что, мол, как тут замечательно и неожиданно, а у нас скука и погибель. Мне кажется, ты не понимаешь ни себя, ни своей жизни. Зачем ты здесь?

Галина не заинтересовалась моими умозаключениями. Видать, она уже их обдумала не раз.

— Затем же, зачем и ты: я не знаю, где быть еще. Меня везде встречают друзья, но отовсюду гонит тоска. Как ты там говорил? «Уеду из Франции, но в Россию вернуться не смогу?» Мечусь-мечусь, а где остановиться — не знаю. Дома — я не принимаю, здесь — не принимают меня. И наоборот: дома меня не принимают, здесь — не принимаю я. Ты же из того же теста сделан, знаешь мои проблемы.

— Только не надо меня сюда приписывать, — возмутился я, — у меня все решено! Видал я в гробу эти ваши декадентские проблемы. Все потому, что реальных трудностей в жизни нет.

Галина только отмахнулась:

— Реальных трудностей вообще не существует, только тс-с-с-с, — она приложила палец к губам и посмотрела в сторону, как бы озираясь, — об этом никто не знает. А то, что ты называешь реальными трудностями, — так их не бывает только у мертворожденных младенцев. И я тебя «приписываю», — она сделала движение двумя пальцами обеих рук, — из-за того, что сейчас я — это ты. Я бросила всю эту дурацкую тоску, весь надрыв, надломленность, которые мы себе воображаем… хм! Народ-богоносец! Я стала — как ты: диалектике не чужда, но буду работать, жить, пытаться что-то сделать. Живу здесь, потому что так больше нравится. Климат приятный. Вся ересь «как нам обустроить Россию», и вся патетика мне обрыдла совершеннейше! Она и всегда мне не нравилась.

Услыхав эти слова, Эдвард был бы восхищен!

— Да я не такой же!

— Такой-такой, ты просто не знаешь еще этого. Поверь мне: я старше.

На это было нечего ответить.

— За Францию!

И мы выпили.

Мы сидели друг напротив друга. Я смотрел в ее сторону. Лицо грубоватое, куда уж там до красоты. Ссутулилась. Морщины, — не следит за собой. Движения резкие, сигарета в руке так и подпрыгивает. Я чувствовал, что должен был сказать что-то важное, но как будто все не решался.

— Я люблю тебя, — сказал вдруг я проникновенно и в это мгновение до глубины души верил, как никогда, со всею страстностью верил в то, что говорил. Сказал — и испугался. Разве так я чувствовал? Разве это хотел сказать? Разве было в моем сердце отваги сдержать свое слово? Но слово сказано — отступать было поздно. Казалось, вот сейчас она поднимет глаза, спадет со лба белая прядь волос и Галина ответит: «И я тебя люблю. И всегда любила». Скажет она это — и я должен буду отвечать за свои слова. Я готов к этому, но совсем не хочу.

Она подняла глаза, со лба упала белая прядь волос.

— Не стоит, Даня, — только и ответила она грустно, — какая любовь?

Я мысленно вздохнул с облегчением. Но в душе осталась неудовлетворенность, гадкая змея жалила мне сердце: разве такого ответа я ожидал?

 

Абесс

Майя была одухотворенной девушкой. Она жила музеями, театральными постановками, неординарными книгами, идеями о заботе обо всех и о каждом. Я помнил ее выходки: она танцевала под дождем босиком, подбирала на улице бездомных котят, хипповала, изъездила автостопом весь СНГ, носила всегда только юбки, водила знакомства с какими-то «малоизвестными, но безумно талантливыми» музыкантами, сама одно время занималась музыкой, живописью. Конечно, Майя бросала все эти занятия, едва столкнувшись с первыми трудностями, но из каждого из них она оставляла нечто такое, что делало ее и без того насыщенную натуру еще более многогранной. Она могла нарисовать похожий портрет карандашом, могла сносно аккомпанировать, она писала песни, сочиняла стихи, сказки, рассказы. Я читал некоторые из них — они были, разумеется, сыры, брошены на полпути, но не бесталанны. Тут мелькало удивительно меткое словцо, а там — топорно сработанное описание. Но Майя не была бы Майей, если бы могла довести начатое до конца. Ни учение, ни работа, ни искусства не дались ей. Эта девушка грела все, чего едва касалась, но сжигала все, за что пыталась ухватиться покрепче.

И тело ее было таким же жарким, для нее не существовало понятия «общественное мнение», «ханжество», «приличия», она отдавалась текущему моменту, ловила его, как будто воздух. Ее мысли никогда не были заострены ни на чем. Я думаю, что, даже занимаясь любовью, бывали моменты, когда она вдруг улетала в свой мир, отключалась от действия, ни на что не реагировала, а потом со смехом и утроенной нежностью ластилась к обескураженному любовнику.

Если уж она плакала, то доводила себя до истерики, делалась горячка, по лицу шли красные пятна, все тело сотрясали нервные всхлипывания, а дрожь покрасневших пальцев пугала и мучила окружающих.

Майя умело пользовалась своей искренностью: что бы она ни вытворила, какую бы колкость ни сказала, как бы ни нелепа была очередная выходка — стоило на лукавом личике появиться полуулыбке, а в глазах — искорке, — и все прощалось. Майю нельзя было не любить, как нельзя не любить жизнь. Ехидная, по-детски жестокая, она осознавала все это. Ни до, ни после я не встречал в своей жизни человека, которого обожали бы даже тогда, когда он делает самые непростительные, эгоистичные поступки.

Я смог познакомиться поближе с Майей, когда мне пришлось прожить у нее несколько месяцев, когда самому мне некуда было больше идти. Моя подруга снимала комнату в коммунальной квартире в Песках.

В то время у меня начались трения с матерью, потому что мне, разумеется, требовалось больше свободы, обуревали юношеские желания и порывы. Конечно, мать во все эти мысли никак не вписывалась и потому становилась помехою.

Жили мы очень скромно, в двухкомнатной хрущевке, в комнатах друг напротив друга, была еще проходная гостиная. Деньги я зарабатывал и мог сам себя прокормить, оплачивал половину коммунальных счетов, еду, одним словом, все, что требовалось, по-честному помогал матери, как мог. Но конечно, о том, чтобы разъехаться или хотя бы мне на время снимать что-то вместе с приятелями, нечего было и думать.

Мать понимала мое состояние, стремилась войти в положение, уезжала на дачу на выходные, не спрашивала, когда я вернусь вечером и вернусь ли. Но мне и того было мало: в порыве чувств я хотел еще и еще. Я часто был груб, невежлив, часто у нас были ссоры, часто, слишком часто, я слышал, как она плачет за стенкой. Мне становилось совестно, но пойти и извиниться я не решался. Что сказать? Как утешить? Для меня тогда это было совершенною загадкой. Старенькая мама уже была тогда. Но теперь уж нечего о том вспоминать.

Так или иначе, однажды я поставил мать в известность перед фактом, собрал вещи и уехал к Майе. Теперь мои финансы стали еще более скромными: я продолжал помогать матери, но надо было еще платить свою часть за Майину комнату.

Она отвечала ласковым отказом на все мои попытки завязать более интимные отношения. Когда я приехал, уже в тот же вечер она даже переодевалась не у старушки-соседки, а в той же комнате в углу за шкафом и не просила меня отвернуться, как бы давая понять, что мы совершенные друзья и в физиологическом смысле друг для друга не существуем. Когда я посмотрел на нее удивленно, она только улыбнулась и, томно закатив глаза к потолку, потянулась через кровать и щелкнула мне по носу.

Так я и остался «с носом» до конца нашего знакомства.

Ей вообще не нравились такие люди, как я. Нет, ей нравились молодые бездельники, которые нетерпеливо давили на звонок, а войдя в комнату, покачивая телом вверх-вниз и вытягивая вперед голову, грубым глухим голосом говорили:

— Ну что, пойдем, что ли?

Они были патлаты, худы и с кожаными напульсниками. Эти напульсники бесили меня больше всего. Как приходил такой кадр в комнату — если он носил напульсник, то сразу ставил неудовлетворительный диагноз и никогда не ошибался. Рукопожатие их было вялым и влажным, мне приходилось делать усилие, чтобы тут же не обтереть руку о штанину.

Первый раз зайдя в комнату, они стеснялись, но уже со второго раза осваивались и со мной, и с убогой обстановкой и смело, по-барски, разваливались на единственном стуле у компьютера. Я их терпеть не мог.

Конечно, это была ревность. И я не мог начать серьезного разговора с Майей об ее ухажерах, потому что уверен был, что она так — неправильно — и воспримет мои увещевания.

Иногда, конечно, были и талантливые люди, особенно летом. Видать, гастролировали: какие-то ребята из каких-то непонятных городов с историями про музыку, автостоп, природу, слеты, сходки и наркотики. Эти рассказы были как окно в другой мир — мир мятежный, мрачноватый, где-то беспросветный и беспробудный, но — другой и оттого — манящий. Между прочим, один такой «одаренный музыкант», рассказывал, как выращивал на балконе коноплю. Жаль, что я забыл все записать.

Подобных людей я на входе в комнату чуял по походке, даже по свету глаз, и тогда вытягивал из морозильника «малышку» и с безмолвным энтузиазмом направлял горлышко гостю: дернем, дескать?

Ну, мы и «дергали».

Внезапно за этим гостем вырисовывался дикий табун их друзей и знакомых, которые «мимо проходили».

Помню, как-то раз заявился какой-то парень с невообразимых размеров собакой, как утверждал — своей. Тем не менее ему требовались большие усилия, чтобы удержать порывающуюся убежать псину. От обилия рук, кинувшихся ласкать животное, оно начало восторженно оглашать весь дом зычным визгом.

— Какая порода? — спрашиваю.

— Мы с Полканом не признаем никакого помета, кроме птичьего, — гордо ответствовал хозяин, — и «плана Путина». С этими словами он игриво подмигнул, ловко скрутил невесть откуда появившийся в руках косячок и, затянувшись, смачно выругался. Судя по нестойкой походке, сказать о нем, что он был живой человек, в ту минуту было бы крупным преувеличением.

Ни он, ни другие вовсе не были исключительно замечательными или даже интересными людьми. Зачем я проводил среди них время? Они весело отзывались на мое предложение выпить, и только, после двух-трех неумелых Майиных аккордов ласково, но совершенно безапелляционно вырывали гитару и играли сами. Играли без ложной скромности, свое творчество вперемешку с рок-хитами детства: «Агату Кристи», «Сплина», Земфиру. Не раз все заканчивалось тем, что, утомленные многочасовым боем по батарее, соседи делегировали здоровенного амбала утихомиривать нас в тот самый момент, когда мы начинали глумливо скандировать: «Путин — наш президент». Мы откупались новым литром водки.

Еще чаще я вдруг поднимал голову от затяжки и обнаруживал, что нас в комнате трое — я, Майя и ее ухажер. Причем мое присутствие, очевидно, нежелательно. Тогда я уходил — и оставался наедине с любимым городом.

Общение, концерты, попойки и белые ночи были, конечно, замечательными. Моя жизнь в ту пору — перед моим большим рывком во Францию — подходила как нельзя лучше к последним годам и месяцам безответственности. Скоро она должна была кончиться, но я понимал, каким будет следующий этап, а Майя — нет.

При всей беспечности, при всем ее жарком желании жить, я чувствовал, что Майя потерялась. Она неслась по своей жизни вперед, ни на чем особенно не задерживаясь, всем на свете помогая, утешая, любя, потом плача. Как будто маленькая девочка, которая долго беспечно бегала по темному лесу и, уже зная, что заблудилась, стремилась еще хоть ненадолго оттянуть момент, когда она устанет, остановится, отдышится и лес обступит ее со всех сторон, склонит над ней шуршащие в высоте кроны, а девочка осознает, что совершенно потеряла дорогу назад и куда теперь идти — нет представления. Майя балансировала у порога прямо перед этим моментом. Она не имела понятия ни о своих ближайших, ни о последующих планах. Когда я пытался завести об этом разговор, когда указывал на то, что нельзя жить в мире, как будто он создан только для тебя, когда я старался пробудить в ней тщеславие — или совесть, — она отмахивалась. Меня это огорчало больше всего, ведь я искренне любил девушку.

Я вернулся жить к матери через полгода, а через год я уехал. Наши контакты с Майей почти оборвались.

Конечно, в ее занятиях был такой же сумбур, как и в личной жизни. Когда мы познакомились, она только приехала из Украины в Петербург и работала официанткой в кафе, пописывала статейки в пару газет и сайтов.

Она поступила в вуз, но нигде особенно не задерживалась, ее исключали, она восстанавливалась, пересдавала экзамены, ее опять исключали, она переводилась, опять пересдавала и так далее. После каждого года у нее возникал целый ворох новых друзей, и даже Майя сама не помнила, откуда она знает такую уйму народа. Частично вал этих людей обдавал и меня. Сейчас уже никого не помню.

Да и они не помнят.

Когда я уезжал, она числилась на дизайнерском. Конечно, ее замужество было новостью для меня.

Будучи в Париже, я периодически получал электронные сообщения от Майи. Чаще всего они были лишены смысла: вроде ни с того ни с сего она могла спросить: «Как погода в Париже? У нас дождь» или сообщить: «Я сегодня купила новое платье. Оно зеленое и прекрасно подходит к моему настроению». Меня такие заявления обескураживали: что на них отвечать?

Вдруг она пишет:

— Привет! Я выхожу замуж!

— Замечательно. Ну, совет да любовь!

— Спасибо!

Через день:

— А ты бывал в Германии?

— Нет, а что — ты собираешься?

— Да, у меня муж там живет.

— А он сам русский?

— Да.

— Ну и то хорошо.

Впрочем, я и не сомневался. Майя не могла бы выйти замуж за иностранца — не тот характер, там ведь привыкать надо. Удивительно, как она вообще решилась менять страну.

Еще через два дня:

— А ты сейчас где?

— В Париже.

— И как тебе? Домой не тянет?

— Да нет, не сказал бы. Что мне там делать?

— Не скучаешь, да?

— Нет, я постоянно занят делом. Тут не до скуки.

— А как ты решил уехать? Не волновался?

— Нет, не волновался. Взял да поехал. Я ведь учиться ехал, да и стипендия была — не на пустое место.

Она задавала вопросы отрывистыми фразами, не здороваясь. Казалось, что, выходя замуж и собираясь уезжать, она сама в ужасе от того, что делает, ведь это так не похоже на нее настоящую. Майя всегда говорила мне о любви к русскому и России, была политически грамотной, активисткой и неизменно искренне болела за свое дело. Принципиально не учила языки. Когда я ее спрашивал, о чем она мечтает, ее мысли каждый раз были одна фееричнее другой, каждый раз разные, но никогда — ни в каком виде — она не заикалась о том, чтобы посмотреть другие страны, и даже чуралась их.

— У нас такая большая страна, — только и вздыхала она, — и так много всего. Хоть бы это чуть-чуть увидеть.

Что случилось теперь — гадать долго не надо было. В силу своей способности отдаваться чувствам и увлечениям — она выходила замуж, в силу неспособности ничего довести до конца — не могла набраться решимости и холодела от одной мысли о переезде.

И вот, в Сети блеснули свадебные фотографии, а молодожены исчезли в неизвестном направлении. На этом я успокоился, и думать про парочку забыл.

Все это случилось примерно год назад, а теперь, в тот же день, как я приехал от Галины, — я увидел сообщение от Майи: «Привет, я в Париже на два дня. Давай встретимся».

Я был удивлен, но никаких эмоций у меня это сообщение не вызвало. Терпеть не могу спонтанность и подобные известия, как будто люди нацелились на твое свободное время еще до того, как ты приехал. Я даже немного разозлился, но немедленно назначил встречу.

Есть в Париже место, которое, по общему мнению, становится все хуже и хуже с каждым годом. С каждым годом отмирает его «душа», с каждым годом больше туристов, больше пьяных задир, посредственных музыкантов, назойливых продавцов спиртного. Об этом пел еще Азнавур, в песне «Богема» в 1965 году. Имя месту этому — Монмартр. Спросите любого приезжего, на долгое время или просто туриста, — и они взахлеб расскажут вам, как когда они были молоды, то ходили по маленьким уютным улочкам вокруг горы, провели незабываемый вечер на ступенях Сакре-Кёр, посмотрели на город с высоты, познакомились с людьми со всего земного шара, крепко выпили и даже, в особенно запущенных случаях желания «прикоснуться к Парижу», прокатились на фуникулере. И тут же вам добавят, что Монмартр «не такой, как был вчера», что весь южный, туристический склон опошлился, оказался заполонен пьяными, что появились торговцы спиртным прямо на ступенях, чего раньше не было, что вместо душевных импровизаций появились какие-то паршивые музыканты-«резиденты».

Как и в 65-м, прошлое Монмартра романтизируется до невообразимых высот и имеет мало общего с реальностью. Тем не менее любители Монмартра из числа жителей Парижа обходят ступени Сакре-Кёр стороной, предпочитая найти себе укромный уголок, проводить время на северной части склона или же вовсе искать себе друзей, живущих в округе, и напиваться там.

Я же принимал безумное нашествие туристов на Монмартр как должное и не жалел о том, что ушло, — быть может, потому, что никогда по-настоящему не привязывался к этому месту.

Майя была впервые в Париже, поэтому мы все-таки пришли к ступеням Сакре-Кёр и немедленно выпили первую бутылку. До этого я порядком протоптался у выхода из метро и уже было собирался рассердиться, но, как обычно, получив шокирующее теплое приветствие, тут же все простил. Майя болтала о всяких мелочах, рассказывала о своем городе, его истории и людях. Видать, она что-то читала об этом, но, как обычно, выборочно: ее рассказ был сумбурен, и я уже потерял его нить, а просто смотрел в ее ласковые глаза. Девушка улыбалась мне, дышала в ухо, и я чуть не потерял голову, радуясь концу долгой разлуки. Раздражительности как не бывало. Майя располнела, о чем я тут же ей сообщил. Она ущипнула меня за нос.

Мы пришли к собору и в шумной толпе подождали, пока освободятся места на ступенях. Пробираясь к ним, чуть не опрокинули чье-то стоявшее на земле пиво. Майя видом, конечно, впечатлилась.

Начали с того, что долго высчитывали на пальцах, сколько лет мы не виделись. Выяснилось наконец, что около пяти.

Потом я попросил ее рассказать. Как я понял, ее муж — выходец из семьи поволжских немцев. Одной из тех семей, где все — чистокровные немцы, и все — уж бог знает в каком поколении — родным считают русский. Из часового рассказа Майи я будто прослушал курс истории России двух последних веков. Здесь было все: и служба Российской империи, и большие доходы, и революционеры, и беглецы, и дальние родственники по оба фронта обеих войн, и переселение в Казахстан, и возвращение в Германию. Чего только не бывает! И все — чистокровные немцы. Похоже, что принцип — родниться только со своими — соблюдался неукоснительно. Я даже подумал мгновенно, а не поискать ли мне корни своей семьи? Но тут же раздумал — на что они мне?

Одним словом, я остался впечатлен Майиным выбором. Она, похоже, нашла основательность, которой ей не хватало. Кроме того, чувствовалось, что человек он хороший: в глазах была та же нежная внимательность к маленьким глупостям, ко всему мелкому, уютному, к свободе и друзьям.

Я прямо и сказал об этом Майе. Она смутилась, подняла брови, и на лбу ее собрались морщинки.

— Да, я сразу поняла, что он лучше всех.

Это сказано было с удивительной искренностью. Я завидовал ей, как всегда. Уметь чувствовать так сильно, так хорошо — я мечтал об этом всю свою жизнь, но не умел. Я каждый раз думал — может быть, это я — какой-то неправильный, может быть, это я — бездушная сволочь?

— Как же ты решила уехать?

— Да как решила, я и не решала особенно. Разве были другие варианты?

— Верно.

— А ты думаешь о семье? — помолчав, спросила Майя.

— Это о матери, что ли? Бывает, находит на меня.

— Нет, о своей собственной.

— Нет, ты что, с ума сойти! — я изобразил на своем лице притворный ужас.

— Что, не всех девушек еще перелюбил?

— Рано еще.

— Ерунда это все. Ты просто не любишь никого. А представляешь, какое счастье — жить в другом человеке, радоваться за него, грустить с ним?

— Да ну? — недоверчиво улыбнулся я.

— Вот ей-богу, — Майя не заметила иронии.

— А представляешь, какое счастье — узнавать новых людей, их судьбы, переживания. Разве ты сама этим не занималась?

— Ну ты что, это совсем другой уровень! Там никто не интересуется тобой, понимаешь, тобой! Там логика такая, что, мол, не нравится — так и иди подальше! А здесь уж если с человеком, то принимаешь его со всем багажом.

— Какое упрощение! Разве в жизни не бывает наоборот?

— Эх, все бывает, Даня. Но когда есть человек, о котором можешь сказать, что он твой, — такое счастье не всегда бывает.

Дело шло к ночи. Ступени вокруг нас стали чуть-чуть пустеть, хотя оставалось все равно шумно. Мы потихоньку доканчивали вторую бутылку вина и в голове сделалось хорошо и по-летнему легко.

— А чем ты сейчас занимаешься, пока муж на работе? — решил я сменить тему. — Насколько я могу судить, не работаешь?

— Нет.

— Что же? Учишься?

— Тоже нет. Не знаю. Пыталась на курсы ходить — не понравилось, потом занималась немножко рисованием, брала уроки у одной пожилой русской, у нас по парадной соседки. Хотела реанимировать свои навыки. Но полгода прозанимались — толку не вышло, я и бросила…

— Ты бросила всего через полгода? — изумился я. — Да ты же на лету схватываешь! Полгода, что же ты, хотела за полгода великой художницей стать?

— Нет, но все-таки, двигались мы как-то медленно… у меня и пропал запал. Она звонила несколько раз, напоминала о занятиях, но я отказывалась, а потом, видать, поняла и бросила звонить.

— Ну, ей деньги нужны были, потому и звонила, наверное.

— Она бесплатно меня учила, — чуть слышно ответила моя подруга.

— И ты отказалась от бесплатных занятий, а потом человек тебе еще названивал и уговаривал?! Как же так, Майя? Ведь ей, значит, нравилось с тобой заниматься, а значит, у тебя и получалось, и талант был! Как же так?

— Не знаю, — занервничала Майя, — как-то это все мелко… зачем это все, к чему? Это же так, сегодня есть, завтра нет… Ты, наверное, меня осуждаешь. Ты меня не понимаешь: я пытаюсь найти, ради чего стоит жить, какую-то цель. А получается все какой-то ерундой. Вот и Владимир говорит — как же так? А я сама не знаю — как. Помнишь, я писала? Помнишь, путешествовала? Играла? Разве это важно? Это так, какие-то бумажки от конфет, фольга — блестит, а протянешь руку — и нет ничего. Ты разве — носишься за своими мыслями, планами, работой — разве они стоят больше, чем мое существование?

Ей явно не нравилась эта тема. Черт поймет, зачем я продолжал на ней настаивать.

— А что же важно тогда?

— Не знаю. Ты у меня спрашиваешь? Если бы я Владимира не встретила, то в монастырь бы ушла.

Медицина тут бессильна.

— А как же твои мечты, Майя? — зачем-то допытывался я. — Ты же хотела так много сделать? А теперь что же? Сидишь целыми днями дома одна, ничего из прошлых интересов не осталось. Как же так?

— Да так, — последовал неопределенный ответ, — так уж получается. Я забочусь о муже, мне это нравится, он хороший у меня такой. Мы с ним ходим на концерты, в театр. Я счастлива. Что же еще надо?

Я смотрел на девушку обессмыслившимся от выпитого взглядом и никак не мог представить, что все это взаправду, так странно это было, так разочаровывающе!

Я шел домой пешком через весь сумрачный город, почти три часа. Женщины! Они восторгаются, стараются жить полно, чувствами, книгами, спектаклями. Он возвышенны, чувственны. Они, как воздушный шарик, наполняются впечатлениями, друзьями, книгами и спектаклями, они мечтают вслух, хиппуют, ходят под дождем без зонтика и они очень-очень счастливы (а иногда несчастливы, если им больше нравится грустить). Но вот, ни с того ни с сего, — они замужем, они матери. И — все, от былого шарика не осталось и следа, только сморщенная оболочка. У них почти нет особых желаний, кроме мужниных, почти нет воли. Как и их мысли, эти женщины не влезают в свое девичье платье. Куда делась энергия, страстное желание жить и чувствовать каждое мгновение, удивляться простым вещам? Ведь этого так хотелось еще пару лет назад! Так хотелось пойти далеко, написать картину, подарить другим свет своего сердца. А теперь — пеленки и кухня. Тоска!

А вот если бы, вначале, я не сказал сдуру, что люблю свободные отношения, то, может, мы и были бы вместе какое-то время, подумал я. И пошло дело: мое самолюбие стало под лупой рассматривать каждый наш день, проведенный вместе, ища там причины того, почему этого не случилось. Этих причин нашлось много: вот тут надо было положить руку ей на плечо, вот тут надо было посмотреть в глаза, а там — перевести разговор в более интимное русло…

Я все думал об этих причинах, пока шел до станции, растравляя самолюбие и наслаждаясь увиденным мною «падением» человека от искренних идеалов до грубого мещанства.

Потом я принялся перебирать наше общение и понял, что я не очень-то бы отличался от остальных ее патлатых ухажеров. Они, по крайней мере, были искренними, у них были общие интересы. А у меня? В Майе меня привлекала только ее искренность, которой не было во мне, ее теплые и мягкие полноватые руки и складка на бицепсе когда она чуть сгибала их. Разве принес бы я ей больше счастья, чем ребята с напульсниками? Разве я бы мог противопоставить что-то ее грациозному внутреннему миру? Да ни за что в жизни!

Я повернул на широкий проспект и понял, что никаких особенных причин не было. Просто Майя была искренней, а я — нет. Под влиянием той же искренности она и выходила замуж. Она любит его потому, что видит отражение своей прямоты и нравственной чистоты в его глазах.

Так думал я, шагая до вокзала. На душе было нехорошо: не того совсем я ждал от этой встречи.

 

Монсо

Сон окутал мои плечи. Последнее время я невероятно уставал на практике, а тут еще приезд Майи, ее рассказ, ее мысли и те выводы, которые я поспешил сделать, — смешались в моей голове. Они добавились к бесконечному набору лиц, улиц, случаев, что крутились у меня в голове все это время. Я чувствовал, как Париж выматывает меня. Он как будто истончался. Я уснул.

Я видел, как Майя возвращается в Германию. Как в поезде ею владеют неприятные мысли. Как она едет от вокзала домой, как заходит в квартиру. Я увидел и Владимира: он как будто был мною, только чуть-чуть постарше, черты лица порезче, голос пониже. Они с Владимиром принялись ужинать. Майя, как обычно в вечерний час, особенно остро чувствовала, что она-то, в отличие от матери, сейчас не одна. И это было самым нестерпимым, ведь где-то далеко родному человеку становилось все хуже и хуже с каждым прожитым часом.

Эта проблема была постоянной болью. Я понял эту боль вдруг, в этой полудреме. О матери я слышал и раньше, Майя уехала в шестнадцать лет, оставив родителей в глухом городишке между степью и небом. Отец со скуки пил, мать устраивала скандалы. Сейчас Майя чувствовала, как вина разъедала ее спокойствие, как ежедневно ее мысли вращались вокруг только одной мысли: мама.

Я помнил, что еще в Петербурге Майе порой казалось, что было естественным уехать из умирающего города, что она как могла не забывала и заботилась о семье, постоянно приезжала на каникулы, как могла со всем вниманием следила за их жизнью.

То вдруг кляла себя за почти предательскую слабость, за то, как почти не слушала утомительные материны рассказы о своем однообразном быте, за то, что упустила отца: тот спился окончательно и умер. Этих мыслей было тем больше, чем хуже становилось матери. С годами что-то случилось с памятью, она переставала помнить людей, события, не ощущала разницы между реальностью и своим вымыслом. Чаще всего все было хорошо, но выпадали очень тяжелые дни. Поговорят они с дочерью по телефону минут двадцать, и вроде бы все в порядке, но вдруг упомянет давным-давно мертвую подругу или расскажет, как настоящую, историю, которую услыхала лет пять назад. Чудно и страшновато тогда делалось Майе. Мороз по коже пробегал от таких слов. Содрогнется Майя, распереживается, позвонит соседке материной. Благо та — добрая женщина, сходит проследит. А Майя положит трубку и заплачет. И поехать к ней нельзя — ведь неизвестно, надолго ли это все, и привезти мать невозможно — границы, да денег нет. А куда денешься? Люди придумали границы отгородиться от врагов, а получилось — отгораживают друг от друга частички людей. От границ все проблемы. И куда идти маленькому иностранному человеку?

Между тем, жизнь в Германии упорно не налаживалась. Все было внове, странно. Иногда так бывает с человеком — приедет он в другую страну, найдет себе там двух-трех друзей, с которыми может поговорить на своем языке, — и успокаивается, нового не ждет, а как уедут эти трое куда-то или сменят интересы — тут-то он один и остается и тогда волком будет выть, пока новых не найдет.

Так было и у Майи. Ее расстраивало, что люди здесь почему-то жили своими жизнями, даже соседей по лестничной клетке не знали. С русскими общаться через несколько месяцев расхотелось, потому что все одно и то же, и скучно, и как-то мелочно… Большинство мужниных друзей были немцы, Майе же немецкий не давался.

Я видел их вдвоем, жену и мужа, их лица, словно оторванные от тел, выплывающие во тьме кухни, и чувствовал, как Майя решалась на откровенный разговор:

— Ты спросил?

— О чем?

— Как — о чем? Про работу!

— А, да, — не очень убедительно соврал Владимир, — спросил.

— Ну и?

— Нет, не повысят.

Молчание. Так странно было слышать все это.

— Врешь ты, — зло заметила Майя, — ничего ты не спрашивал. Врун несчастный!

— Да спрашивал я!

Но это было еще более неубедительно.

В кухне повисло молчание. Вилки как будто нарочно стали стучать громче обычного, а любое движение вызывало маленькую бурю. На ветку за окном села птичка. Видимо, она чирикала, но звука не было слышно. Под ее тяжестью ветка закачалась, делая плавные, широкие движения, упруго подбрасывая птичку вверх. Налетел порыв ветра, и она упорхнула.

— Я сегодня поползала в Сети, по форумам опять, — Майя снова начала говорить с напористым энтузиазмом, — вроде как в Италии или Люксембурге проще иммиграционные условия для нашего случая. Может, мы сможем туда переехать? Ты ведь раньше неплохо знал французский, а итальянский — он еще проще…

Владимир посмотрел на жену как на маленького ребенка. Убедившись, что она не шутит, он поставил диагноз:

— Сумасшедшая. А ты английский учила, а немецкий — он еще проще. И что же? Вас из дас? Натюрлих?

— Ты издеваешься надо мной, — прошептала Майя.

Послышался мученический вздох.

— И нечего вздыхать! Ты мужчина!

— И что я должен, границы отменить?

— Нет, да сделай что-нибудь! Ты всегда спокоен, черт, ты постоянно спокоен!

Майя всплеснула руками, вскочила и забегала, как ошпаренная.

— Отец связался с какой-то проституткой — он спокоен, семья нас игнорирует — он спокоен, на работе задвигают — он спокоен, моя мать умирает — он спокоен. «Так уж сложилось!» — только одну фразу и слышу. Сидит себе на рояле играет да свечки жжет, да медитирует. Иди к черту со своим пацификом, ты когда-нибудь будешь делать что-нибудь?

— А я не делаю? Мы на улице живем?

Пока Владимир держался.

— Нет, но ты хоть бы изображал интерес, хоть бы обсуждал со мной. Мне это важнее всякой остальной ерунды. А ты — о чем угодно, только не об этом. Может, я за соломинку хватаюсь, но стоит попробовать!

— Что стоит попробовать? Да мы же обсудили миллион раз! Никак не получается. К семье я не пойду: они пока не могут принять твою славянскую кровь, ты же знаешь. Пусть пройдет время, они привыкнут…

— Дальше, — продолжал Владимир, — сами мы ее перевезти не можем — денег нет. Переехать куда-то мы не можем, потому что ты и немецкого не знаешь.

— Что я, виновата, что не знаю вашего проклятого языка? — раскричалась Майя. Появились слезы.

— Черт тебя возьми, опять слезы, — завелся Владимир, — да я-то тут при чем? Я, что ли, тебе его учить не велю? Ты не работаешь, живешь в нашей среде уже год — а до сих пор боишься в магазине хлеба купить.

— «Нашей среде»? Какой «вашей» среде? «Нашей среде», — у Майи началась истерика. — Да кто со мной готов разговаривать? Ты, когда в полночь с работы приходишь?

— Ты бы на курсы пошла, я тебе все время говорю! Нет, тебе там не нравится! Ах, там не духовно! Ах, там не эстетично! Ах, от спряжений голова болит! Заставлять себя надо! Думаешь, я от хорошей жизни в полночь-то прихожу? У тебя только ты сама на уме. Почему ради нас не можешь себя пересилить? Дер-ден-дем-дес! Что это, квантовая физика — немецкий? С ним ты бы хоть какую-то приличную работу нашла. А с работой — может, и семья моя тебя бы приняла, раз увидела, что ты стараешься. Они ведь тебя иначе как за прохиндейку и лимиту не считают!

Это было нечестно и — совершенно верно. Майе не хотелось запираться в душной комнате с другими такими же учениками, нудно зубрить спряжения. Она просто не могла делать этого! Как так можно бездушно учить языки! И вообще, языки — это не ее, совсем не ее! И он это знает, он и сам — да, безвольно, но согласился: «Раз не любишь, то — не ходи»! Вот специально сказал это сейчас, чтобы своим каменным спокойствием еще больше расстроить ее! Майя разрыдалась и выскочила вон из кухни.

Я открыл глаза и обнаружил себя под деревом в парке Монсо. Я, видать, зашел сюда после работы освежиться. Рядом с моими глазами тихонько покачивалась от ветра травинка. Небо было светлым и чистым. Я поднял голову и провел рукой по лицу — на нем отпечатались следы травы, какой-то колосок прилип к щеке. Вокруг уже не было того невероятного количества школьников, что заходит сюда во время большой перемены, и потому — крайне спокойно. Я взял бутылку вина и выпил ее по пути почти полностью, потом прилег на траве и сам не заметил, как уснул. Теперь она лежала на земле, опрокинутая, и остатки алкоголя вылились на траву. Голова гудела, я отлежал руку, а под телом было влажно и тепло. Глаза мои закрывались, и я не мог не поддаться желанию снова провалиться в забытье.

Я снова увидел то же место: оставшись один в кухне, Владимир прошелся из угла в угол несколько раз, потом сел, снова встал, снова прошелся. В окне воробей снова сел на ветку, и она опять закачалась. Владимир принялся смотреть вниз на улицу: вот из дома вышла старушка и, поправляя на ходу скучную, будто газовую кофту, прошла по улице и скрылась за углом, вот молодой человек с собакой. Он одет в черную кофту с капюшоном и широкие джинсы, а собака бегает вокруг него, будто помешанная, и даже из-за закрытого окна слышен ее резкий, раздражающий лай. Видно, что капюшон вечно сваливается от встречного ветра и он то и дело его поправляет. Собака пристроилась к дереву, и через минуту молодой человек нагнулся, а на руке блеснул прозрачный полиэтиленовый пакет. Владимир отвернулся, сел на табурет, положил ногу на ногу и стал играть тапком на носке ноги. Потом сделал кофе. Он надеялся, что аромат выведет Майю из комнаты, но шагов было не слышно.

— Вот иди ж ты, — думал Владимир, — обидел! А чего уж такого сказал? Я разве виноват? В чем виноват? Разве я бы не сделал, если б знал как?

Я сразу понял его: Владимир отнюдь не был человеком легкомысленным, но был из той породы людей, которые думают, что в браке все можно решить просто: вот сейчас он сварит кофе. Учуяв запах, Майя молча войдет в кухню, глянет на него исподлобья, молча поставит пустую кружку рядом с его. Все это будет делаться с деланной насупленностью и подчеркнуто независимо. Он разольет кофе по чашкам, они сядут друг напротив друга за столом, сначала будут сидеть тихо, потом она улыбнется, прикрываясь чашкой и поглядывая на него, а потом и в открытую — и гроза пройдет. И такое сразу раздолье наступит, и солнце, а они вместе будут смеяться над тем, над чем только что горевали.

Он полагал, что брак — это затянувшееся второе свидание: двое знают друг друга немножко, но впереди еще столько предстоит узнать, столько смеха, радости! Время, предназначенное для того, чтобы люди давали друг другу нежные, одни им понятные имена и вслух вместе размышляли о жизни «до»: как же было плохо в одиночестве и как все будет прекрасно впереди. Так оно и было в самое первое время: Майины задумки и идеи были и его идеями, ее планы — его планами. Легко жить будущим! Но потом мало-помалу он начал узнавать, что Майя, оказывается, совсем не всегда — легкий светлый ангелочек. Жесткая, капризная, она могла терроризировать его слезами, женской слабостью. Довести любое дело до конца — было ее принципом. Быть правой в споре — важнейшим делом. Убедившись иной раз в своей неправоте, она никогда не готова была признать этого. Порою ревнива на пустом месте, закатит истерику из-за одного взгляда, даже намека на взгляд. Или то вдруг увлечется чем-то без оглядки — только держись крепче да поспевай за ней, все вверх дном перевернет, да только добьется своего. А иногда она вдруг делалась беспричинно грустна и в те минуты не терпела, чтобы Владимир прерывал ее меланхолию, была груба, истерична, резка.

Пока эта черта характера совершенно не расстраивала Владимира (разумеется, когда семейные бури стихали). Он всей душой привязался к этому полуребенку-полутирану, боготворил ее, боролся с ее характером, но все прощал. И не потому что «не по хорошу мил, а по милу хорош»: это вечно живое, но дерзкое, яркое, но взбалмошное существо заставляло его самого трудиться, расти, думать о будущем. Как бы ни было глубоко временное непонимание, Владимир знал, что в ответственный момент, в страшный час — Майя будет на его стороне. А этой уверенности ему было достаточно.

Сейчас, конечно, до этих размышлений было далеко.

Владимир выпил пресный кофе, а Майя все не появлялась. В нерешительности он походил еще из угла в угол по кухне. Открыл дверь в комнату: Майя все еще лежала на диване и всхлипывала. Он прошел к шкафу, будто за книгой, искоса поглядывая на жену: не обернется ли? Но у той только плечи подрагивали. Владимир взял книжку и, шаркая, удалился. Возле двери он, будто не решаясь, идти ему или нет, робко взглянул в сторону дивана, — не позовут ли? Но зова не было. Это даже несколько обозлило Владимира, и он громче, чем хотел, закрыл дверь. Тут же испугался и, чтобы сгладить впечатление, едва приоткрыл ее и закрыл вновь, теперь тихо.

«Что же я сказал? — думал Владимир, — то, что денег нам не хватит, и визы не дадут, так это ежу понятно! Что я не пойду к родственникам — так это тоже решено. Чего она хочет от меня? Я теперь должен за все быть в ответе? Вот стерва! — думал он чуть ли не со злобой. — Я что, виноват, что она уехала от матери?»

Эта последняя мысль и была прозрением. Виноват не он — виноватой чувствует себя она! Владимир встал, решительно прошел в комнату и, встав на колени, наклонился над женой:

— Не плачь, малыш, слышишь? Слезами не поможешь. Будем вместе исправлять. Куда мы теперь денемся?

Майя потихоньку перестала плакать, но голову не поднимала.

— Сыграй мне, — глухо, резко сказала она.

Владимир прижал ее, сопротивляющуюся, к себе, потом встал, открыл крышку пианино, и я услышал звуки. Они были так же далеки, как и речь и все, что происходило здесь, так же, как и сама Майя была всегда далека от меня, даже живя бок о бок.

Майя подняла голову. В ее глазах все еще стояли слезы, но обида прошла. Глаза недвижимо глядели в дальний угол комнаты, она вслушивалась в мелодию, которую слышала сотни раз.

Майя пересела с дивана прямо к ногам мужа, обняла их и задумалась, положив подбородок на колено. Я как будто услыхал ее голос — она размышляла обо мне. Майя догадалась, что для меня раз она растолстела, то ее уже пора списывать. «Не так уж и растолстела, — как будто вслух сказала она, оглядывая свою руку, — что это он придумывает? — Она еще раз взглянула на руку. — Ну, немножечко, может, и растолстела, — заключила она, не в силах противостоять очевидному. — Нужно будет обязательно больше следить за собой, когда будут дети».

Мысль о детях тотчас же унесла ее совсем в другие миры. Девушкин образ вдруг обернулся ко мне и принялся глядеть мне прямо в глаза. В них сквозила Майина любовь к жизни, сейчас спокойна и тиха, как река в запруде, но готовая тут же вырваться из запруды неукротимым молодым потоком, стоило бы только появиться предлогу.

Владимир перестал играть.

— О чем задумалась? — склонился он над ней.

Погруженная в свои мысли, жена не отвечала.

Она смотрела на меня в упор, почти без эмоций. От этого взгляда становилось жутко. Майины пальцы шевелились, словно поглаживая какое-то невидимое существо у нее на коленях.

— Вот и у моего ребенка будет так же, — вернулась Майя к своей главной мысли, — как же он будет счастлив, — от этой мысли ей самой стало весело и она крепче сжала мужнины ноги, раскачиваясь, словно уже качая младенца, и уносилась в своих мечтаниях в сладкие дали.

Я очнулся. Колосок у моего лица пригнулся под моим дыханием. Я сел и отряхнулся, ботинки мои испачкались в земле, а брюки измялись. В парке почти никого не осталось и только солнце золотило его последними лучами. И привидится же такое!

Я еще полежал на траве, пока приходил в себя. Меня вдруг посетило ни с чем не сравнимое чувство присутствия — вот этот город, как воображаемый, он крепко засел внутри моей черепной коробки, и я в нем, я стал частью его. То ли вино, то ли усталость, то ли что-то другое или, напротив, все вместе подействовало на меня, но как будто каждый квартал города стал кусочком моего тела, как будто все, что двигалось в нем, было электрическими разрядами, идущими от членов тела к мозгу и обратно.

Мой сон уже начал забываться.

 

Вокзал Монпарнас

Утро было пасмурным и сырым. Когда мы пришли на пристань, по временам накрапывал дождь. Капюшон дождевика то и дело слетал от ветра, набегавшего хлесткими порывами. Слева от нас чуть колыхалась бухта парусниками. Колокольчики на мачтах издавали немолчный переливчатый звон. О чем-то своем, далеком пели корабли. О чем-то загадочном. Им аккомпанировали адские вскрики чаек. Впереди расстилался океан, справа, чуть поодаль, в него выдавалась длинная скала, к подножию которой жались беленькие крохотные, будто пенопластовые, домишки. Было свежо. Оптимистичный океанский воздух вдохновлял на бодрую прогулку.

Мы с Леей стояли на причале в Гранвиле и ждали теплоход на остров Шозе. Вокруг нас собралась толпа французов, все больше целыми семьями, с ребятней. Весело оглядываясь и, возбужденные предстоящим путешествием, оживленно переговариваясь между собой, они ожидали прибытия катера. Бодрые старики, улыбаясь, поглядывали на небо, словно ожидая, что вот-вот дождь и ветер наконец уступят место солнечному дню. Многие прогадали с одеждой и, неспокойно подпрыгивая, тряслись всем телом от холода. Вдали виднелись белые коробки складов и серое здание кордона: там находился причал для теплоходов на Джерси и Гернси.

Когда судно прибыло и пришвартовалось, начался еще более оживленный спуск на палубу. Ребятня с дикими воплями забегала по всему кораблю, занимая места. Последовала веселая кутерьма, кто-то из детей начал плакать, но быстро успокоился. Всеобщее настроение стало еще более приподнятым, и нервно трепетавший на корме флаг словно подбадривал нас, настраивая на хороший день.

Тронулись. Ветер от единичных атак перешел к длительной осаде. Он теребил волосы, забирался под куртки и победно свистел в ушах. Атлантика не давалась без борьбы. Вокруг был пейзаж исключительной красоты: оставались позади скалы Гранвиля, а встречал нас суровый серый океан и вдалеке еле-еле различимый в белой вуали тумана открыточный силуэт горы Сен-Мишель.

Стоит сказать, что остров Шозе является самым крупным и единственным заселенным островом среди небольшого архипелага в тридцати минутах от берега. Сам архипелаг представляет собой несколько десятков крошечных островов, количество которых зависит от высоты прилива. Шозе не может похвастаться даже почтой, здесь только несколько домиков для отдыхающих, булочная и сувенирная лавка. Половина острова — это импровизированный парк, чьи дорожки теряются подчас в траве, где на развалинах замка пятнадцатого века сушатся застиранные детские штанишки и ярко-красные женские кофты. Другая половина — это каменистая отмель, здесь черные угрюмые камни и тина соседствуют с гнездовьями сотен птиц. Есть, между прочим, камень размером с два человеческих роста, с определенного угла потрясающе похожий на слона. Он печатается на местных открытках.

Здесь нет красот природы, мало солнца. На отшибе Франции, сюда можно случайно заехать разве только после экскурсии на гору Сен-Мишель. Почему людей тянет в это место — трудно объяснить. Может быть, само осознание того, что ты на твердой земле прямо посреди океана? То странное чувство, которое охватывает, когда можешь пройти кругом по берегу и вернуться в исходную точку? Чувство хрупкости и оторванности от всего остального мира? Ведь приезжают не угрюмые путешественники-одиночки: здесь счастливые семьи, радостные лица… Может быть, это чувство воли, которому инстинктивно подчиняется каждый человек, ступив однажды на потерянный северный остров? И — связанное с этим чувством — осознание своего одиночества. Но не «одиночества в толпе» — дурацкой выдумке рафинированных эгоистов, — но запертости в золотой клетке целых стран, народов, цивилизаций. Может быть, в нас просыпается тоска по былой воле, по дикому, безумному гиканью, по бряцанью оружием и кровавым призывам?

Мы отправились бродить по острову. Почти не разговаривали. Потом вернулись к булочной на причале и пообедали. Профессионально улыбчивая торговка продала нам круассаны с сыром и по два крошечных подогретых киша на двоих. Ели прямо на причале, свесив ноги к черной воде. Все это время я пытался сообразить, почему Лея позвала меня сюда. Она, как всегда, не стала ничего объяснять, просто предложила съездить одним днем, чтобы ввечеру уже дома, — и я согласился.

Распогодилось, и даже солнце по временам просвечивало сквозь пелену туч, как бы проверяя — стоит выходить или нет, есть ли что-то достойное освещения внизу?

Северная природа хмура и всегда трогает меня. Бедные, едва живые растения еле-еле пробиваются сквозь монолит камней. Скромные, нежные цветки, как первая девичья молодость, искренне, удивленно и вместе с тем смело смотрят на раскинувшуюся вокруг них бесконечную даль океана. Не пугает она их, не заставляет сжаться сердце. Как и любая северная природа, она лишена красок, буйства разнообразия цветов и трав. Такая природа — как кроткая женщина или как вода — безвкусная, но желанная.

В колебании океанских вод мне слышался призыв вдаль, в путь. Какой путь — я не ведал, но порыв к вечному движению с новой силой просыпался во мне, когда я видел серые океанские волны, погоняемые отчаянным ветром.

Я поделился этими мыслями с Леей. Словно томясь от моих слов, она заерзала на месте, перевела взгляд с одной вещи на другую и, наконец, встала.

— Пойдем, — резко шепнула она, — отвратительное место.

Я понял, что мое лирическое настроение не соответствовало ее мыслям. Девушка пошла по дорожке, я следовал рядом, в ногу с ней.

— Я получила отказ в зачислении в «Париж первый».

— Как, давно?

— Две недели тому.

— И ты мне не сказала?!

— Ну вот сейчас говорю, — раздраженно ответила Лея, — да и какая разница?

— Как какая разница? — остановился я в недоумении. — А что теперь делать? Я же тебе говорил, что надо было продумать эту возможность! Как вид будешь получать?

— Да ничего я не буду получать. Отстань. Что вы все, как сговорились! Будто свет клином сошелся на вашей проклятой Франции!

— А в другой не хочешь записаться, на следующий год попытаешься? — упрямо допытывался я.

Лея не удостоила меня ответом. Мы молча дошли до косогора и присели на землю.

Лея до смерти хотела попасть в «Париж первый» — университет, который считался одним из лучших по ее специальности. Несмотря на все мои уговоры предусмотреть «план отхода» на случай, если битва за место в нем будет проиграна, Лея отказывалась записаться еще в какой-нибудь университет или на курсы просто ради получения документов. Она была уверена, что все должно получиться.

— То есть ты уехать хочешь? — задал я глупый вопрос.

— Конечно. Здесь мне все отказали. Что, сидеть штаны просиживать? Я в России сейчас на любую, какую хочу, работу могу устроиться. Связей — полно!

— Но ты же всегда мечтала о Франции? Ты ведь только об этом и говорила! Зачем же надо было тогда сюда приезжать вообще?

— Ну, вот теперь не мечтаю, — опустила глаза Лея, — не мечтаю, понимаешь? Тут большая часть не едет домой потому, что их никто не ждет. А меня дома ждут, а здесь я никому не нужна.

Это последнее замечание было специально для меня. Я смотрел на океан, но почувствовал на себе ее взгляд. Обернулся к нему. Милые глазки, скажите мне — почему это опять со мной происходит? Почему всем мало просто любви, просто каждому человеку заботиться о соседе, не примешивая к этому чувству никакого собственничества? Милые глазки, разве вам мало меня сейчас? Почему вы хотите приковать меня к себе?

Разве не сказано, что любовь не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит? Разве не эти строки будоражат сознание каждого человека?

Я старался любить именно так. Я всегда стремился помочь, не жалел ни времени, ни сил. Мне казалось, что главное для каждого человека — чтобы рядом был кто-то, на кого можно положиться. Отчего же такая любовь никому не принесла счастья? Ни Майе, ни Галине, ни Лее? А Эдвард и Ольга, а Майя и Владимир, все — сущие собственники, были все по-своему счастливы. Как же так? В чем я ошибаюсь?

Мы утомительно долго молча целовались под каменным навесом полуразрушенного форта, просто потому, что больше нечего было делать. Опять пошел дождь. Он недовольно стучал по карим камням, оставляя разводы на уже успевших высохнуть дорожках. Ветер завывал. Допили остатки чая из термоса. Сфотографировались верхом на почерневшем от дождя «камне-похожем-на-слона», на фоне двухметрового каменного креста и рыбацких лодок.

Все это убило время до прибытия теплохода. Это был первый вечерний рейс обратно и поэтому на пристани собралась толпа желающих обменять билеты с более позднего. Пробившись сквозь нее, мы нашли уголок и поплыли. Лея вела себя, будто ничего не случилось, часто беззлобно ворчала на дождь или толпу.

Уже снова на суше мы залезли в теплый вагон и помчались домой. От скорости дождевые капли превращались в ручейки на мокром окне. Они спешили к океану, а не домой, словно хотели навсегда там остаться. Я тоже хотел. Потом было метро, несколько сот метров по бульвару и — все, ничего словно и не изменилось. Та же комната. Складень в углу. Было даже обидно возвращаться в совершенно неизменившееся пространство, словно оно не принадлежало мне больше.

Лея вышла из комнаты в туалет, а я, сделав два-три бесцельных шага из угла в угол, сам не понимая зачем, стал рассеянно перекладывать карандаши на Леином столе и ворошить бумаги. В них был безупречный порядок: всевозможные бумаги с любовью сложены в аккуратные стопочки дотошной рукой, распределены по важности и дате, маркеры, ручки, карандаши педантично уложены в ровные рядки, отдельно друг от друга. Я автоматически пальцами восстановил идеальное положение листков в каждой стопочке, а потом неудачно махнул рукой и верхний листок от ветра упал на пол: ничего особенного, просто счет за мобильный телефон, на плохой, почти газетной бумаге, пестрящий красным логотипом. Под ним я увидел другой лист: белый, плотный, в левом верхнем углу был изображен голубоватый купол Пантеона. Это было письмо: подтверждение о зачислении в «Париж первый».

 

Площадь Монж

В начале лета я получил письмо от Леи. Открыв почтовый ящик, я немедленно узнал ее почерк и был донельзя взволнован: это была ее первая, и — судя по увесистости письма — последняя весточка. Девушка игнорировала мои письма по Сети. Сейчас же Лея написала мне что-то, о чем думала полгода, там что-то крайне важное, и я — единственный, кто сможет вполне ее понять, подумал я — и был прав.

Мне не хотелось торопиться открывать письмо: была суббота, хорошая погода, но без особенных дел, и я решил обставить чтение со вкусом, как понравилось бы Лее, — и поехал в чайную при Парижской мечети.

Спросив чаю и сластей, я уселся читать в уголке дворика так, чтобы удобнее было разглядывать людей.

«Привет, Даня!

Как ты там? Я, ты знаешь (а впрочем, ты все обо мне знаешь), часто думаю о тебе. Хотя какой глупый вопрос, „как ты?“ — ты не находишь? Ты же все равно не сможешь мне ответить. Но уж надо как-то начинать.

Собственно, первые дни мои в России были, конечно, грустными. Ко всему надо было привыкнуть. Странно было даже говорить на русском в повседневной жизни, с друзьями: я ведь почти ни с кем не общалась за два года. Из Парижа я полетела в Москву, где друзья начинали собственный бизнес и пригласили помочь. Там прошла осень и почти вся зима, а ближе к весне я вернулась домой, чтобы продолжить работу уже там.

Промерзшая насквозь Москва оставила тягостное впечатление. Бесконечно тянущиеся клубки дорог — я запутывалась в них, как в лабиринте Минотавра. Тесея на горизонте тоже не появлялось.

Конечно, совсем другое встретило дома: семья, друзья, бывшие коллеги и случайные знакомые — все были рады меня видеть, со всеми надо было пообщаться, переговорить, рассказать обо всем, — тебе это знакомо. Когда я говорила, что не смогла поступить, тут же получала новую дозу похлопывания по плечу и утешений о том, что все, мол, к лучшему, что в том, что она вернулась в Россию наверняка есть какое-то определение свыше.

Но ты знаешь, я должна тебе признаться — я ведь все-таки поступила тогда в „Париж первый“… Но я не хотела оставаться. Почему — наверное и сам догадываешься. Я тебе не сказала, потому что объяснять ничего не хотелось».

На этом месте я прервал чтение. Лея не изменяла себе: романтичность и самолюбование было ее неотъемлемой частью: она, конечно, представляла, какое впечатление на меня произведет это признание. Она рисовала себе в воображении, как я приду в смятение и задумаюсь, как начну перебирать наши отношения и осознаю, что я упустил, и т.п.

Конечно, этого ничего не случилось. И не потому, что я обо всем знал заранее, — просто чувства испытываешь, когда они есть, а если романтичная девочка напридумывала себе в голове роман, который до сих пор переживает, — то я не виноват.

Людей в кафе заметно прибавилось — солнце залило внутренний дворик мечети, оставляя на посетителях ренуаровские тени. Это было мое любимое чайное заведение в городе — ничего лучше, чем сладкий мятный чай с пахлавою, в Париже не сыскать. Туристов почти нет, хотя это кафе значится во всех мало-мальски приличных путеводителях.

Я вернулся к чтению.

«Все казалось мне дома в новинку: и лица, знакомые с детства, и улицы, и площади — дохнули новой задорной свежестью. Трамваи, парки и тротуары были знакомы, но отчего-то нехожены, как одноклассник, с которым никогда не общался в школе, — вот он, перед тобой: его лицо, мимика, манера одеваться и смешно растягивать слова уж давно изучены, до последней черточки известна его ухмылка или звон голоса — но что скрывается за всем этим, какая душа — один бог ведает! Когда по-зимнему белый солнечный свет вдруг заливал мою комнату в нашей квартире, я и сама становилась словно частью этого света и всякого мельчайшего атома вокруг. Корка льда, сосулька с крыши, каждая птичка на подоконнике, детская площадка во дворе — все это было мое, и не только мое, а мною самой. Я наконец чувствовала, что была дома.

Ты знаешь, что самое удивительное? Когда все первые встречи были кончены, волна первых восторгов отхлынула, я начала ждать, когда появится тоска по Парижу, но время шло, а ее не было. Более того, Париж и все с ним связанное словно разом отступили. Как актеры, растворяющиеся во тьме сцены, ушли те знакомые, как не было их. Вся поездка начала казаться сном: а было ли это со мной? Неужели я была там, ходила по улицам, работала, училась? Неужели называла этот город своим? К чему это? Такая глупость!

Наконец, после месяцев уж совсем не парижских холодов, начало теплеть. Я с детства любила это время: каждый год всей семьей, с многочисленными родственниками, близкими и дальними друзьями, мы начинали выезжать на дачу, я тебе про нее не рассказывала, потому что не хотелось про семью рассказывать. Про себя — так пожалуйста, самое сокровенное, а про семью — ни за что, правда странно?

Дача, по желанию папы, гордо называется „Ставкой“. „Ставка“ — это последнее, что у нас сейчас осталось от былой роскоши, в которой раньше мы жили семьей. Лет двадцать назад папа с друзьями организовал строительную контору. Специализировались на качественном жилье для богатых. Время было золотое, дела шли удивительно хорошо, денег была пропасть. Тогда и был куплен наш умопомрачительный участок посреди черного леса. Отец все проектировал сам, сам выбирал рабочих.

Дом возник на пригорке. Как будто дополнительный день Творения, он нарушил первозданный хаос леса, вторгся и в ширь, и вглубь, и в высоту. Словно последний победитель, он был один. С порога открывался вид на одинокий насупленный лес и шоссе вдалеке, оно почти терялось за горизонтом. Часто я, играя с подружками, замирала, когда видела угрюмую красоту, расстилавшуюся впереди: она скрывала саму жизнь, черную, нелепую. Как будто предвидела и свою жизнь, тебе не кажется? Там, в лесу, всегда происходит больше, чем видит глаз, там все подчиняется своим законам. Ведь он не черен — он сплетается из тысяч стволов, миллионов хвоинок. Как хотелось пойти туда, рассмотреть, узнать хотя бы долю того, что знают невидимые жители тех мест.

Потом контора отца что-то не поделила с конкурентами, и его как-то утром, перед работой, встретили трое в масках, затолкали в фургон и увезли за город. Там избили и продержали пять дней без еды в каком-то подвале под охраной. Потом опять погрузили в фургон и выкинули в двадцати километрах от города.

Странно, что не убили.

Папа и его партнеры намек быстро поняли и из бизнеса ушли. После раздачи всех долгов денег почти не осталось. Но дачу мы не отдали: мы сроднились и с домом, и с землей, и с каждым пнем и косогором. Отдавать это было бы — как отдавать часть души.

В этот год весна пришла раньше обычного: уже в январе стали дни, когда в воздухе потянуло сладкой свежестью, а в начале марта — стало уже почти по-весеннему тепло.

Поехали мы, как обычно, всей семьей, на трех машинах, на мартовские праздники. Набрали уйму еды, спиртного, теплых вещей, всего купленного за зиму нужного на даче инвентаря.

Я сидела на заднем сиденье и, подперев рукой подбородок, глядела на проносящийся мимо еловый лес, уже чернеющий обширными проталинами меж подрагивающих от сырости деревьев. Суровый, нахохлившийся, он медленно провожал взглядом несущиеся автомобили, словно укоризненно глядя им вслед. Как много образов мелькало в моей голове, когда мы проезжали здесь в детстве! Как и раньше, я почуяла что там, внутри, все могло произойти, дикие страхи ласкали меня, почти физически облекая в странные формы мои фантазии.

Ты извини, кстати, что я подробно пишу, это ведь совершенно лишняя информация, но просто я так много думала обо всем — времени было предостаточно. Я думала и о своей поездке, и о друзьях, о возможностях — и о тебе. Мне было жалко похоронить эти мысли, вот и решила отчитаться и перед самой собой.

Я отвлеклась от пейзажа и посмотрела на маму. В зеркало заднего вида она поймала мой взгляд и поспешно отвела глаза, будто постеснявшись своей нескромности. Ну и ладно, пусть смотрит, — пожала я плечами, — мало ли на что можно смотреть! И опять отвернулась.

Мама меня беспокоила: со времени моего приезда между нами установилось недоверие. Я прямо не знала, как заново начать наши отношения, а мама боялась насильно расспрашивать обо всем. И мы обе думали, осталась ли другая такой же, поймет ли? Мы столько раз пытались как-то спровоцировать теплое чувство в друг друге, но каждый раз начав доверительный разговор, вдруг уходили от ответов. Сама не понимаю почему, — словно развели нас по двум концам пружины, но только лишь соберемся приблизиться друг к другу, сжимаем ее, как она снова распрямляется и раскидывает женщин по их новым, тоскливым местам. Почему, черт его знает: ведь я же чувствовала при каждом разговоре, что вот она — грань, которая разделяет нас, и перейти ее так легко! Но разговор сползал к общим местам, замусоленным и унылым фразам, только усугубляя тоску.

Когда мы приехали, было сыро и неуютно. Все домашние уже давно сновали туда-сюда с мелкими поручениями, хлопали дверьми, кричали из комнаты в комнату, а я все еще даже не решалась наконец переодеться в дачную одежду. Я несколько раз пыталась сделать это и даже медленно высовывала руку из свитера почти до локтя, но, едва чувствуя окружающую сырость, поспешно засовывала ее обратно. Меня всегда так и тянуло лениться на даче!

Все зашли в дом, а я еще постояла на крыльце, уловив последний отблеск канувшего солнца. Было темно и уже даже морозно.

И вообще, кто придумал эту глупую зиму? Я завспоминала лето: ночью видно далеко-далеко, а солнце озаряет полнеба совершенно невероятными цветами! Начинаешь физически ощущать, как огромное многомиллионное ядро планеты летит через пустой космос и ты летишь вместе с ним. Даже одна мысль о такой махине, которая перерезает безвоздушное пространство вокруг солнца, кажется пугающей и опасной. А потом взглянешь на алеющую полоску света впереди — и снова становится привычно и уверенно.

Начинаешь физически ощущать себя человеком: сколько моих собратьев вокруг, и, пусть разные, но все рождаются, страдают и умирают. Кажется таким бессмысленным все наше существование и то, от чего мы плачем и смеемся. Когда бы ни было мне плохо, дома или тогда во Франции, или в Москве, я представляла себе небо над „Ставкой“ — и, утопая в беззвучии космоса, тревога уходила.

Семья уже разбрелась по комнатам, а я еще осталась с книжкой в общей комнате. Забравшись с ногами на мое любимое продавленное кресло, я читала „Обрыв“ Гончарова. До отъезда я больше интересовалась постмодернистической литературой, но теперь почему-то потянуло на классику. Хороший слог, богатая лексика и неизменный печально-лирический конец всякого романа давали мне надежды — на какой-то новый скрытый смысл тому, что я сейчас делала в России и вообще моему возвращению. Все сомнения, переживаемые теми героями, были и моими сомнениями, каждое слово и параллель приводили меня именно к этой теме.

Время было за полночь, и за окном не было видно ни зги. Я читала последние страницы. Роман, заканчиваясь, опять начинал приобретать в моей голове особое значение. Дочитав последние строки, я подняла глаза от книги в уютную желтизну комнаты и запрокинула голову назад, ты не поверишь — в глазах вдруг появились слезы. Опять этот печально-лиричный конец поверг меня в умиление. Я вдруг подумала, что тема, затронутая в конце, — это движение туда, в Европу, а потом вспять — домой, к родной, знакомой „бабушке“ — это движение, свойственное и в целом русскому народу. Тебе не кажется? В мысли этой было и отражение моей судьбы. Мне кажется — и твоей судьбы.

А потом случилось самое хорошее: сижу я, радуюсь от всех этих мыслей, и слышу приближающиеся шаги, и в дверном проеме выплыла белая, в ночной рубашке мамина фигура.

Она спросила меня сонным сиплым шепотом, почему я не сплю. И в эту секунду что-то нашло на меня: в ее фигуре мне увидалось вдруг что-то до того родное, с детства знакомое. „Это же мама, — подумала я, — та же мама, что и в детстве, что в школе, что всегда была рядом. Она ничуть не изменилась. И я не изменилась“. Я вдруг совершенно отчетливо осознала это! Ты не поверишь, все сразу как рукой сняло, исчезло недоверие, бывшее между нами. Как жалко стало даже тех месяцев, пока мы ждали, чтобы поговорить обо всем! Я судорожно поспешила погасить свет и стремглав кинулась к фигуре, сжав и дрожа всем телом.

Я все это зачем написала так подробно, — самое главное — вот что: мы потом очень много говорили с мамой, я рассказала ей о тех, с кем мне довелось встретиться, — и о тебе тоже, конечно. И мама мне посоветовала написать это письмо. Она сказала, что ты очень хороший человек, но очень боишься. И просила передать, чтобы ты не боялся: какая разница, что произойдет дальше в жизни? Ведь главное — это жалеть! Я посмотрела — первое значение этого слова в русском, — это значит „любить“! Бог жалеючи нас любит, и мы должны друг друга так же любить. Я знаю, ты не религиозен, но, может, ты читал Библию. Если нет, то прочти просто там самые главные строки о любви: это „Послание к Коринфянам“. Думай о них всегда. И думай обо мне. Мама мне посоветовала, и я совершенно с ней согласна, больше никогда с тобой не общаться, поэтому я тебя удалю отовсюду и общим друзьям скажу мои координаты не давать.

И я буду думать о тебе.

Лея».

Я остановил чтение. Ниже на полстраницы была изображена виньетка: Эйфелева башня, вписанная в контур Франции в окружении виноградных листьев. Это было совершеннейше в стиле Леи: со свойственной ей педантичностью внизу даже была выведена крошечная Корсика. Видно, она провела над рисунком немало времени.

Чувства у меня были, конечно, смешанные. Лея была совсем другой, чем в Париже. Как она так угадала мой любимый кусок из Библии? Я помню, мне читала его еще мама в детстве. Стараясь донести до меня основы христианства, она прочитала мне детское переложение Библии в простых рассказах. Но этот кусок она особенно любила. Теперь, через это письмо, я понял все то, что руководило ею на протяжении всех лет, как я помнил себя: почему она не противилась ни моему отъезду, не жаловалась на редкие звонки, как выкраивала деньги выслать мне.

Я вышел из кафе и направился к руинам арен Лютеции, римским развалинам, находящимся здесь совсем недалеко. Там целый час смотрел на игру соседских мальчишек в дворовый футбол. Мы бывали тут как-то с Леей. Она говорила, что эти обсаженные деревьями и цветами, местами забетонированные арены больше похожи на дворик между хрущевками где-нибудь в России, чем на памятник древнеримской архитектуры. Отчего-то это было ее любимое место в городе. Я давно заметил, у всех приезжих, у кого в Париже есть любимое место, — оно любимое потому, что напоминает дом. Те же, кто дома не скучает или просто мечтает о нем, как я, — воспринимают город полностью.

Я еще раз перечитал письмо. Лее удалось залезть мне в голову — даже после того, как она уехала. А еще она говорила, что не знала меня! Мне стало завидно — а я-то, наоборот, недооценил ее способности.

Мальчишки кричали, гоняя мяч. Их крики терялись среди открытого пространства, и эта картина действительно стала напоминать сцену из детства.

 

Итальянская площадь

Мы ехали с Эдвардом в автобусе. Утром он попросил меня после работы заехать к нему в редакцию. Когда я, встревоженный, пришел, то Эдвард, ни словом почти не обмолвился со мной. Он ничего не объяснял. Мы поехали ко мне.

Я тогда переехал из Университетского городка, — но недалеко: к исходу третьего года пребывания во Франции я оказался в крошечной комнатушке около Итальянской площади, в китайском квартале. Я терпеть не мог этот, наверное, самый безликий из всех парижских районов, но комната по сходной цене досталась от знакомого, который укатил путешествовать по Европе, поэтому я не жаловался.

Мы вышли на остановке на тихой улочке. Автобус, звучно лязгнув дверьми, издал шипение и уехал прочь. Улица была бестолково-узенькой и притом короткой, как выстрел: по обеим сторонам почти сразу заканчивалась поперечными. Она была похожа на проем между двумя океанскими лайнерами, поставленными кормой друг к другу: вдоль нее тянулись два неожиданно высоченных белоснежных дома с длинными палубами балконов и иллюминаторами на лестничных маршах. На балконах росла какая-то зелень и сушилось белье. Вид был неважным: краска на стенах потрескалась и уж почти начинала облезать, белье было застиранным и пересохшим. Как это часто бывало со мной здесь, я инстинктивно заскучал. Поднял голову: в вышине еще голубело небо. Ну и на том спасибо.

Как мы шли под арку, поднимались на этаж, при звуке открывающейся двери и движущегося лифта меня не покидало чувство тоски. Все было чистенько и опрятно, но при этом как-то безразлично. Я с тоской припомнил даже мою уныло-коричневую келью в Университетском городке — там по крайней мере можно было всегда перед выходом из комнаты ткнуть пальцем в карту мира и, захлопнув за собой дверь, пойти в гости к выходцу из выпавшей страны. Я так всегда и поступал. А здесь, видимо, люди уже устали от плавания на этом корабле, и у них началась морская болезнь.

Когда мы входили в парадное, грубо толкнув меня по ногам, из темноты вылезла кошка. Потом она обернулась и, высокомерно дернув хвостом, прошествовала вдоль стены. И как тут можно жить? Так много предметов, которые имеют названия, а все вместе — пустота.

Наконец, мы прошли в квартиру. Я немедленно засуетился с выпивкой и посудой. Мой товарищ, сняв пальто, прошел за мною следом.

— У меня отец умер, — заявил он сразу, как будто в изнеможении разваливаясь на диване.

— Ужас какой, — я остановился на полпути со стаканами в руке, — как?

— Идиотская ситуация. Напился, и машина сбила.

Я поставил стаканы на стол и остановился перед ним, стараясь заглянуть в глаза.

— Да ты собирай, собирай, сейчас выпьем, — поспешно ответил он, — со мной уж все в порядке.

Я ушел на кухню нарезать колбасу.

— И что ты теперь будешь делать? Матери помочь нужно? — спросил я оттуда.

— Да я ездил, только сегодня приехал, из аэропорта вот как раз сейчас. И одному тошно, и к Ольке не поедешь. Она и не знает, дуется на меня из-за какой-то ерунды опять.

— А мама как сейчас?

— Известно, переживает. Поехала к родственникам на Кавказ. У нее там два брата с семьями.

— Тебе ведь как-то нужно будет ее поддерживать, по первости тем более?

Эдвард не ответил. Я старался не думать, что значит это молчание: нарезанные продукты свалил в миску и поставил в комнату. Потом, избегая смотреть на Эдварда, вышел обратно и принес из морозильника водку.

Я сел за стол, напротив, и молчал. Я теперь рассмотрел его, Эдварда, так, как мне всегда хотелось. Мы оба не двигались, и я заметил, что брови его начинают срастаться, что одна чуть выше другой. Я заметил крупный шрам на виске и еще один на подбородке, легкую небритость, сильное спокойствие его рук и цепкость чутких, настороженных пальцев. Почему-то раньше я никогда не видел его. Мы разговаривали, глядя друг другу в глаза, чокались, глядя на стаканы, и брали закуску, стараясь не уронить бутылку. Когда мы ходили на концерты, мы смотрели на исполнителей, на окружающую публику, но не друг на друга. Он смотрел на Ольгу, я — на своих пассий.

Теперь же я разглядывал, как он сидел, положив ладони на колени, словно по-русски, на дорожку, и глядел перед собой. Через полминуты безмолвия Эдвард встряхнулся.

— Ну что, начнем, — потянулся он к бутылке.

— За родителей, — провозгласил я с неуместной торжественностью, но тут же осекся, и закончил уже тише, — они нам все возможности дали, не наша это заслуга.

Эдвард кивнул в знак согласия.

Мы выпили по первой.

Некоторое время мы провели в молчании. Мне хотелось подстроиться под его настроение, раз другу нужна была помощь. Я заваливался к нему столько раз, когда мне было некуда идти, часто не один, часто в полумертвом состоянии, и проводил всю ночь в туалете. Эдвард ко всему относился с завидным стоицизмом. Не хотелось признавать, но сейчас была моя очередь.

Эдвард встал, открыл окно и закурил. Сигарета пахла весной.

— Ты хоронил кого-нибудь? — послышалось от окна.

— Да, отца, но это было давно, я маленький был, и к тому же он успел за пару лет до смерти бросить мать. Это не считается.

— А я впервые, — сказала спина Эдварда, — и вот теперь не знаю, как мне возвращаться к обычной жизни, как будто ничего не произошло…

— Тебе ли понимать незначительность жизни? Ты видишь, как люди отдают жизнь и свободу за политиков, у которых ложь через слово. Разве отцова жизнь не была такой же?

— То-то и обидно. Сам я считаю, что такой проницательный, а отца упустил. Эх, упустил отца…

Конечно, Эдвард испытывал совершенно нормальные чувства сейчас: он хотел исправить что-то, как будто не знал раньше, что его отец когда-нибудь умрет. Сейчас ему хотелось бы больше общаться с ним, не стесняться позвать к телефону. Сейчас ему хотелось бы честно поговорить о своей профессии и об убеждениях отца. Я вдруг понял, как ослеплены бываем мы, когда не думаем о смерти любимых. Мы не осознаем того, что время всегда на исходе. Тем более бессмысленны сожаления — исправить можно лишь неожиданную ситуацию, о которой узнаешь заранее, — тогда она перестает быть неожиданной. А о смерти знаешь с тех пор, как рожден.

Разумеется, ничего из этого я не произнес вслух. Эдвард докурил и вернулся на место.

— Почему упустил? — спросил я вместо этого.

— Уехал, не общался, как будто предал. А он отчаялся.

— И пить начал?

— Оказывается, мать скрывала, — думала, сможет справиться сама, боялась, что я вернусь, потому что буду чувствовать ответственность.

— А что ей бояться, паспорт-то у тебя уж давно, работу бы нашел.

— А, — махнул рукой Эдвард, — и не спрашивай. Она же свихнулась на Франции! Мне иногда кажется, что я ее законный представитель здесь. А я бы был и не против переехать обратно, поднадоела мне эта страна. Если б я знал!

— А сейчас переедешь? Ради матери?

— Я не обдумал еще. Можно и ее сюда — язык-то она знает, получаю я порядочно. А нет — так и нелегально вывезти. Будет здесь русский преподавать да в церковь ходить.

— Поедет ли?

— Черт ее знает. Мечтать — мечтала всю жизнь на старости лет на Риволи сидеть да кофеек попивать, а как представится возможность — так, глядишь, и испугается чего-нибудь, знаю я ее. Мечтательница.

Я помнил его мать. Низенькая тщедушная женщина с белым платочком на голове. Когда пару лет назад Эдвард срочно уехал в командировку, я провел с ней несколько дней. Она ходила быстро, энергично стуча палочкой по тротуару, словно пытаясь выбить его, как ковер. Уже почти старушка, ахала и восхищалась каждым открыточным видом Парижа — ее было легко обрадовать. Норовила сунуть мне деньги, но явно была довольна тем, что я не брал. Женщине льстило такое внимание, ведь она привыкла приезжать к Эдварду и в одиночку бродить по Парижу, пока он работает. Она действительно была мечтательницей: моментально доверилась мне, рассказывала мне десятки историй об Эдварде, о том, как думает выйти на пенсию и уговорить мужа переехать во Францию (тот ни разу не был за границей), как женит Эдварда на скромной и порядочной девушке (сын оберегал ее от Ольги). Фантазии ее уходили в совершеннейшие эмпиреи. При этом с головой у нее было все в порядке: никаких старческих повторений и неврозов. Она много знала, много читала, была в курсе общественной жизни — с ней было интересно. У меня даже иногда возникало чувство, что ей хотелось перещеголять сына в знаниях.

В скорбном молчании мы закончили первую бутылку. Мне казалось, что Эдварда занимает сейчас больше всего вовсе не судьба матери. И я был прав.

— Даня, — начал мой друг, — тебе когда-нибудь казалось, что я нечестен в работе?

— Конечно. Я так и считаю. Ты, засранец, пишешь какую-то ересь, мотаешься по миру, а тебе еще за это платят. Я тоже так хочу.

— Не в том смысле. Я просто думаю, что мое представление о должном может быть прямо противоположно тому, что должно быть. Ты понимаешь?

— Нет. Ты скажи прямо, у тебя конкретная проблема?

— Я про Афганистан и отца. И мое отношение к войне.

— По-моему, по Афганистану двух мнений быть не может.

— Не в том дело, но нет ли у меня ответственности перед отцом? Я специально брался изучать эту тему, встречался с Амином, помнишь? Правильно ли я действовал?

— Эдвард, почему тебе кажется, что перед своим отцом ты в большем ответе, чем перед Амином?

— Ну а как же, Даня, ведь он мой отец, я ему всем обязан, — Эдвард взял ностальгическую ноту, — а получается, что я всю свою жизнь боролся против того, что он защищал. Я ответствен перед ним, как и перед матерью. Разве я могу бороться против «кровавых режимов», если в своей семье не смог порядок навести?

— За порядок в семье, — сказал я кстати.

Мы звякнули стаканами и выпили.

— Но ты же уехал потому, что искренне верил в свое дело, не потому, что ты хотел сбежать от отца!

— Так-то оно так, но, может, не стоило целенаправленно ворошить то, во что так верил отец? Я ведь хотел исправить то, что считал ошибками отца, но хорошо ли я поступил?

Я понял: дело худо. Моего друга занесло в унылое самокопание. Он никогда этим не грешил, поэтому я должен был спасать его. Я начал говорить вещи, в которые сам не особенно-то верил, но я чувствовал, что сейчас моя помощь нужна моему другу, как дуновение ветра нужно, чтобы разгорелся потухающий костер. Возможно, единственный раз в жизни мое слово было необходимо ему.

— Эдвард, — сказал я, — ответь, ты гордишься тем, чем ты занимаешься?

— Да, — четко ответил он, — я делаю то, что считаю нужным.

— А ты гордишься, например, Тургеневым и тем, что он был русским?

— Конечно.

— А своим отцом?

— Да.

— Тебе стыдно за Пражскую весну или Будапешт пятьдесят шестого года?

— Да, для того я и занялся журналистикой, чтобы этого не повторилось.

— Эдвард, но ведь ты не имеешь никакого отношения ни к Тургеневу, ни к Пражской весне, ни к запуску первого спутника, ни тем более к какой-нибудь там Третьяковке или библиотеке Дидро. Тебе стыдно за войну в Афганистане, Грузии и за то, что в России не хотят демократии, а хотят царя-батюшку, но ты не имеешь к этому отношения. Ты отождествляешь себя с русской культурой, поэтому ты испытываешь все эти чувства и чувствуешь себя ответственным. Почему ты проводишь линию своей ответственности именно так, а не иначе? Тебе не стыдно за первый раздел Польши? Или за войну в Алжире, например? Отчего? Ее ведь начали такие же человеки, как и русские?

Я старался избежать патетики и говорил спокойно, рассудительно, стараясь привлечь Эдварда на свою сторону исключительно силой логики. Я знал, что любая эмоциональная речь рано или поздно будет подвергнута сомнению, как он подверг сомнению эмоциональное желание исправить «отцовы ошибки». Логические доводы останутся в сердце навсегда, их не сломит даже натиск самых сильных чувств.

Я остановился. В тишине Эдвард принялся наливать в опустевшие стаканы, потом свернул кусок ветчины в трубочку и отправил в рот.

— Да, я понимаю, к чему ты ведешь, — отозвался он, прожевав.

Я понял, что мои слова действуют так, как я хочу, и продолжал так же, спокойно, небрежно:

— Пора нам с тобой отождествлять себя не с одной нашей культурой, а со всеми людьми, со всей природой. Национальностей нет, обстоятельств тоже нет, Эдвард! Как же можем мы говорить, что это, мол, мое, а то — совсем не мое, — развел я руками. — Любая граница ответственности — это сделка с совестью. Мы ответственны за все, что происходит в мире, — за бедность, несправедливость, голод. Лично ты и лично я. Понимаешь? Это потому, что позволяем этому совершаться, почти ничего не делаем для борьбы. Поэтому перед Амином ты столь же ответствен, сколь и перед своим отцом. То, что твои родители тебя родили и вырастили, — это лишь их инстинкт. Амин воевал против СССР — это был его инстинкт самосохранения. Но ты ответствен за них в равной мере, и не только за них, а за каждого человека. Поэтому важно, то, что ты делаешь. Честная, объективная журналистика — это орудие людей, ответственных перед миром. Раз ты чувствуешь призвание — продолжай посвящать всю жизнь тому, что считаешь правильным.

— За ответственность, — мы подняли стаканы и, не чокаясь, расправились со второй бутылкой.

— Не слышны в саду даже шорохи, — начал я выводить песню заплетающимся языком, — все здесь замерло до утра…

Эдвард поддержал меня. Он пел чуть лучше моего, но от выпитого у нас получалась совершенная разноголосица.

— Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоняяяяя, — голосили мы.

И тут ко мне подступила такая мучительная, невыразимая тоска, что слезы навернулись на глаза. Я всегда терпеть не мог «Подмосковных вечеров», не выносил кичливой мещанской мечты. Я смеялся над идеей, что весь мир может и должен быть заключен между речкой и косыми глазками любимой. Но вот почему-то сейчас эта мечта резонировала с моим сердцем с удивительной остротой. Я вспомнил Неву и белые ночи, когда сидел на крыше возле Исаакиевского собора с одним ласковым и хрупким существом с подрагивающими пальцами, которое больше всего на свете, казалось, боялось высоты. Я любил ее, безумно крепко любил в последнее мое лето перед отъездом во Францию и так же безумно быстро бросил, как только мы расстались. Как я мог забыть об этом? Как в вихре дней я забыл, что я русский?

То ли из-за этого воспоминания, то ли из-за выпитой водки, то ли от мысли о родине, но нежданно вдруг так стало жалко себя того, каким я был до отъезда, жалко потерянной невинности мыслей и чувств. Вдруг так захотелось в Россию: грубую, неласковую, высокомерную, частью которой и я был тоже. Трагизм этого желания был в том, что я прекрасно знал, что оно мимолетно.

Здравые рассуждения о мультикультурности, огромном опыте и карьере оказались логикой бездушного циника, пустословной мертвечиной. Показалось, что нет у меня ничего дороже и значительнее в жизни, чем моя страна, а я не могу быть стертым пятиалтынным, даже если останусь навсегда за ее пределами.

— А заря вдали уж заметнее, — запели мы.

Эдварду, казалось, не приходили мысли, подобные моим, но пел он с воодушевлением. А мне жить не хотелось, так вдруг все стало тоскливо и беспросветно. Комок подступал все ближе и ближе к горлу и, наконец, на словах «не забудь и ты» я зашелся рыданиями и повалился на кровать.

 

Снова Северный вокзал

В конторе, где я проходил учебную практику, мне предложили временный контракт. Состоял он в том, что надо было теперь ездить в составе комиссии по разным филиалам в соседних странах и разбираться с тем, как наши рекомендации и процедуры применяются на практике. Звучит как полная ерунда, но я был в восторге: наконец, с третьего раза, мне удалось зацепиться на предприятии. Конец контракта приходился на начало учебного года, так что, если бы опять не повезло, я мог бы без труда решить проблемы с документами.

Я выписался из общаги, составил чемодан в дорогу, а вещи раздал друзьям на хранение. И уехал.

Девять месяцев я мотался по всей Европе. Девять месяцев у меня из вещей был только чемодан с одеждой и утюгом да компьютер. Из одного места я сразу ехал в другое, нигде, даже в Париже, у меня не было дома. Работа меня выматывала: каждый вечер я приходил в номер очередной гостиницы, принимал ванну и обессиленно ложился на кровать. Часто по выходным я даже не выходил из комнаты: все, на что мне хватало сил, было переключение каналов телевизора и чтение. Периодически я спускался в приемную гостиницы и наблюдал за проходящими господами в опрятных костюмах. Они пили кофе, прохаживались в ожидании друг друга и внимательно прислушивались к речам собеседника, чуть подавшись всем корпусом вперед или же наклонив голову вбок. При этом господа чуть заметно кивали головой и сосредоточенно улыбались.

«Неужели это — жизнь? Неужели я — такой же?» — думалось мне в иные дни. Неужели я так же опрятно выгляжу и веду такие же беседы тихим, вкрадчивым голосом? Разве в этом смысл моей жизни? Я родился, чтобы носить опрятные костюмы? Ходить уверенной походкой, чуть приподняв подбородок? Рассекать воздух уверенным взглядом? А для чего еще, если не так, сразу же отвечал я. Это русская черта — искать глубинный смысл в жизни и каждый день ходить в засоренный туалет. Я терпеть этого не могу. Разве нынешняя моя жизнь — это не есть обязательный атрибут профессионализма? Дело, которое я делаю, — не останется в веках, но я же выполняю его на совесть! Я не виноват, для этого дела нужно быть таким.

Я сравнивал их с теми людьми, что я видел в вагонах парижских электричек, и спрашивал себя, почему здесь я нашел жизнь, а там нет? Я такой же, как они. Самообман — верить в то, что ты «другой». Само желание быть «не таким как все» делает каждого до тошноты одинаковым.

Нет, не всех людей. Я припоминал серьезное лицо Эдварда, когда он говорил о своем отношении к работе и своему предназначению в жизни и видел, что вот в его-то жизни есть большой смысл, не то что в моей. Он не задумывался о том, такой ли он, как все, а просто честно исполнял то, что считал своим долгом. При этом он-то был другим, а я — просто малахольный кобель.

Но бывали дни, когда я не сильно уставал. Тогда я знакомился через Сеть с местными жителями, встречался с ними, ездил по окрестностям, ходил танцевать сальсу и пить водку. Моими знакомцами были молодые и не очень люди, открытые, доброжелательные, светлые. Разных профессий, но преобладали студенты. Я спрашивал у них — кто они такие, как чувствуют, о чем думают. Гомосексуализм, полярный мир, строительство Европы, смесь культур, религия, иммиграция — все это я обсудил десятки раз с людьми самых разных национальностей и возрастов. Часто их ответы были созвучны моим. Нет, вру, не моим: нашим, русским, ответам. Ответам Эдварда, Галины, Леи и других моих друзей.

Я был поражен фактом, который раньше никогда не замечал: каждый раз все самое ценное, что мне удавалось привносить в разговор, происходило из одного моего свойства — того, что я русский. В разговоре я был личностью, но моя личность была результатом работы миллионов человек, других русских. Так же как и личность моих собеседников была результатом жизнедеятельности их сограждан. Через это проявлялась моя индивидуальность, на этом зиждились все идеи, рожденные мною, даже мой космополитизм был рожден тем, что я русский.

Когда я жил в Париже, то думал, что понимаю Европу, но на самом-то деле я понимал Париж. Париж — это не «единство в многообразии», это просто красивый город. Он лишь микроскопическая часть этого многообразия.

С осознанием этого великолепия родилась и другая мысль.

Я бывал в иных городах, любил гулять по ним в одиночестве, сидеть в парках, и то тут, то там меня неизменно преследовала мысль о том, как удивительно много нас, людей. Даже у волнистых попугайчиков бывают свои собственные характеры и привычки. А люди? Удивительный сплав наследственности, генов, воспитания, окружения, традиций, опыта — и все всего лишь на несколько десятков лет. Раз — и жизнь прожита! Зачем это? В этом пропасть величия и бесполезности. Величие — это вообще понятие крайне бесполезное и бессмысленное.

Я ехал в Париж на поезде. Вагон первого класса был почти пуст, раннее весенне солнце светило прямо в окно.

Зазвонил телефон. Я снял трубку. Звуки прерывались, как будто звонили с другого конца света. Это шеф.

— Добрый день, Даниил. Как вы, подумали над нашим предложением? — спросил меня лучезарный, полный энергии голос.

— Да, я сейчас над ним как раз размышляю, — как можно неопределеннее ответил я, — мне требуется посоветоваться с родственниками, вы понимаете, это же важное решение.

— Конечно-конечно, — ликовал голос с той стороны трубки, а потом безапелляционно добавил: — Мы просим вас дать нам ответ завтра утром. Надеюсь, вы не откажетесь. Если так — то это будет ка-та-строфа, — он так и сказал по слогам, «ка-та-строфа», как будто от этого зависела его личная судьба. — До встречи завтра утром!

Я положил трубку. Начальство в конторе поверило в мои силы, и по итогам моего временного контракта мне предложили работу в российском филиале. Ответ давать надо было по приезде.

Все остальные варианты были неинтересны, а этот вовлекал меня в неизведанный мир, где можно было бы построить с нуля что-то новое. Как ученый, который переминается с ноги на ногу перед тем, как войти в сферы науки, которые изменят его представление обо всем, что его окружает, стоял я на пороге этого назначения, думая о том, что оно мне сулило. Но я не хотел уезжать из Европы.

С другой стороны, оставаться — значило снова какой-нибудь вуз, никому не нужная писанина, опять префектура, опять боязнь в самый ответственный момент потерять вид на жительство. Снова неопределенность — где жить, откуда брать деньги, снова новые знакомства, которые утомляют больше любой физической работы. Зачем мне это?

Чувственная сторона моей жизни всегда оканчивалась ничем, что с матерью, что потом с моими женщинами, так как от моей любви им не было ровным счетом никакой пользы — я боялся и не умел любить. Какая теперь будет польза Парижу от моей любви? А если я вернусь — то сколько я, быть может, смогу принести пользы, любя свою родину!

Дома все будет по-другому, там я смогу подолгу рассказывать каждому «всю правду» о чуждом образе жизни, плюсах и минусах, о встречах и расставаниях. Я принесу свой опыт, жизненный и профессиональный, свою энергию. Мне будут внимать, но надолго ли? Сумею ли я?

Было чудно вернуться обратно, увидеть жизнь моих однокашников, предсказуемую, без крутых поворотов, без искры, оказаться в вакууме — контакт со старыми друзьями потерян, а найдутся ли новые? Было чудно оставаться в Париже и идти в университет, словно вчерашний школьник, снова учить то, что я и так знаю, как будто не было последних пяти лет.

Что-то сломалось во мне за эти девять месяцев, и я, впервые за пять лет во Франции, устал. Пришли мысли о том, как устраивать жизнь на годы вперед. Вернешься в Россию — обратной дороги не будет уже никогда, я это понимал. Быт и работа затянут немедленно и безвозвратно. Разве можно разрешить эти мысли до завтра, когда меня попросят сделать выбор?

Я ехал в Париж на поезде и думал о том, ближе ли стали люди друг к другу? Сделали ли триста километров в час, которые может развить поезд, их хоть сколько-то роднее? Если я уеду обратно — не будет ли расстояние, отделяющее меня от моих друзей роковым, подобным Босфору, Гибралтару или Берингову проливу? Ведь они отделяют друг от друга не просто куски суши, они отделяют образ мыслей. Поймем ли мы друг друга, когда будем разделены? Трещины, прошедшие по стеклу от удара камня. Увижу ли я, куда они ушли, если буду одной из них, а не в центре удара?

И тут я вспомнил Галину, Лею, других знакомых — всех, кому по тем или иным причинам пришлось уехать. Ведь у них были ровно те же мысли! Как и я, они больше боялись возвращения, чем неизвестности и зыбкости заграничной жизни, в том числе и по этим причинам. Как я раньше их не понимал?!

В окно я видел, как поезд делает поворот, и мысли мои соскочили с этой дилеммы. Дым. Я принялся думать о том, что паровоз больше не извергает пламя, и нет дыма, который будоражил души в конце позапрошлого века. Тогда было понятно — дым, отлетающий в сторону от паровоза, — это и есть бесполезная жизнь, никчемные занятия, мелочные страсти. Но на что ее иначе потратить, кто скажет? И знаю ли я, если даже не могу решить, ехать ли мне или оставаться?

Вот теперь даже и паровозов нет, а жизнь так дымом и осталась, пока кто-то не начнет сумасшедшее дело — лепить из этого дыма что-то чуть более долговечное. Да и этот человек особенно не преуспеет.

Человеческие желания бесконечны. Тот, кто осознал то, что все они прейдут, что эмоции — положительные и отрицательные — прейдут, и что даже сам он непременно прейдет, — тот и обрел подлинную свободу и подлинное счастье. Мы цепляемся за наших друзей, за наши пожитки, за привычки и образ жизни, будто это что-то существенное. Мы прячемся под «юбками Марианны», потому что под ними уютнее, под ними наша молодость, под ними есть место для друзей, для вина и для счастья. Но еще чаще мы прячемся под этими юбками, потому что боимся. За юбками холод и ветер, а Марианна греет нас, изредка невзначай поддавая коленками под зад.

И то, и другое желание спрятаться идет оттого, что мы не понимаем, что все непостоянно. Иногда мы отдаем себе отчет в этом, но не реализуем. И вся проблема в том, что каждому человеку приходится понимать самостоятельно, как реализовать это непостоянство. Слова любого другого человека, рассказ о чужом опыте нисколько не помогут.

В том числе и мой рассказ.

Я вышел на перрон Северного вокзала. Невероятная легкость охватила меня в тот же миг, и я снова вспомнил невесомость парижских вечеров. Она позабылась в бесконечных переездах. Двадцать пять килограммов, которые я таскал за собой, осточертели, и хотелось покоя. Я стащил вниз чемодан и покатил к выходу. И тут мое сердце радостно забилось, плечи и грудь подались вверх на вдохе, а лицо расплылось в счастливой гримасе. Все мои сомнения остались в поезде: теперь я точно знал, что сделаю правильный выбор.

По перрону, сияя во все лицо и раскинув руки, как огородное пугало, ко мне навстречу шел Эдвард.

Ссылки

FB2Library.Elements.Poem.PoemItem