Советская писательница. Начинает считаться сильно крутой с начала 1980-х, а может быть — и раньше. Пишет рассказы и прочие произведения, о том, как уныла и беспросветна наша жизнь, и какие мы сами вялые, дряблые, мелкие, ничтожные людишки.

С кого они портреты пишут? —

изумлялся автор этих строк, читаючи эти, усиленно расхваливаемые всяческой критикой, сочинения,

Где разговоры эти слышут?

Я, автор, совершенно вовсе не такой, и живу вовсе не так, и ни единый из моих знакомых и близко таким унылым чмом не является — полагал я, и Петрушевскую сильно не любил.

Потом, уже в годы перестройки, стал соглашаться: все-таки в этом есть правда, ибо так оно и бывало, да. Такой жизнь интеллигентов и была, такие они были и сами. Если кто хочет в исторических целях узнать. Как оно было тогда — пускай почитает Петрушевскую, у ней описано довольно верно.

Что, впрочем, не способствовало появлению в авторе любви к указанным сочинениям:

А если их и слышно им,

солидаризировался он с поэтом,

То мы их слышать — не хотим!

Но минули еще годы, и автор с ужасом стал осознавать: дело не в эпохе застоя, и не в интеллигентской сущности как таковой, а — неужели?! — просто в возрасте. Ибо автор с ужасом стал обнаруживать, что сам постепенно становится таким же перележавшим и вянущим овощем.

Но Петрушевскую все равно не полюбил.

8 февраля 1997, 9:51.