За столбами Мелькарта

Немировский Александр Иосифович

Затерянный остров

 

 

Буря

Сильный ветер надувал паруса и гнал судно вперёд. Две его заострённые мачты покачивались, точно две пальмы на равнине. За кормой крутилась белая лента кипящей пены.

Как приятно ощущать себя частицей этого огромного, вечно колеблющегося мира, знать, что никто до тебя не разрезал килем эту волну, не дышал этим влажным воздухом.

Ганнон пробыл в Керне ровно столько, сколько было необходимо для снаряжения гаулы. Сочувствие, встреченное им среди матросов, вдохнуло надежду. Он мог рассчитывать на их помощь. Конечно, он понимал, что найти след «Сына бури» в океане труднее, чем отыскать бусинку в песчаном холме. Но он сделает всё для спасения Синты, он отомстит вероломным пиратам и вернёт республике корабль.

Вслушиваясь, как поёт ветер в снастях, как дрожит под ногами палуба, Ганнон вспоминал удивительно верные слова Малха: «У каждого корабля своя душа!» «Око Мелькарта» был устойчив и послушен воле кормчего. Но ему не хватало той лёгкости и изящества в движениях, которыми отличался «Сын бури». «Око Мелькарта» был тружеником, а «Сын бури» — беспечным баловнем судьбы. И хотя он изменил своему господину и ходит сейчас под чужим флагом, Ганнон сохранил к нему чувство нежности, как к блудному сыну.

С утра океан был спокойным, но к полудню подкрались тучи, чёрные, как кровь каракатицы. С берега подул резкий восточный ветер. Он то стихал, то с ещё большей силой свистел в снастях. Океан стал белым от пенных гребней волн. Туго натянутые канаты тревожно звенели, как струны, по которым ударяют пальцы чьей-то огромной невидимой руки.

— Когда стихнет этот проклятый ветер! — простонал один из матросов.

— Ты хочешь навлечь на нас беду! — набросился на него Адгарбал. — У ветра есть уши!

Моряки бросали за борт испечённые ещё в Карфагене ячменные лепёшки. Они срывали со своих ушей серьги, снимали ожерелья, всё, что им было дорого и напоминало о доме, и кидали на палубу. Волны слизывали эти дары своими языками. Море и ветер казались людям ненасытными чудовищами, не знающими иной власти, кроме своей собственной. Их нельзя было смягчить слезами или мольбами. Их ярость можно утолить только жертвами. Но как часто они, обуреваемые жаждой разрушения и смерти, отвергают бескровные жертвы!

Ветер всё усиливался. Холодные брызги били в лицо. Страшно было разомкнуть губы. Казалось, вихрь ворвётся внутрь и разорвёт тебя на куски. Застонала мачта. Короткий и жалобный звук казался криком боли. Высоко над головой, как крылья огромной птицы, бешено захлопали паруса. Знаками Ганнон показал, что пора их снимать. Матросы подтянули паруса к реям, вынули мачту из гнезда и укрепили её и реи на палубе дубовыми брусьями. На нижней палубе они привязали вёсла, сняли уключины. Отвели гребцов в трюм.

Волны поднимались всё выше и с грохотом обрушивались на палубу. Грохот был оглушительным, и его уже не вмещало человеческое ухо. От него мутился разум, и Г аннону стало казаться, что небо сливается с морем, а корабль разваливается, как глиняный горшок. Привязав себя к мачте, люди работали по колено в воде. И, хотя из-за брызг нельзя было ничего различить, Ганнон чувствовал на себе взгляды моряков, полные мольбы и укора.

Ночь прошла в борьбе с волнами. Было так темно, будто чёрная смола растеклась и залила луну и звёзды. Одного матроса смыло волной за борт. Ганнону в рёве волн всё время чудились крики о помощи. «Ещё одна жертва! — думал он. — Океан берёт себе сам, кого захочет и когда захочет».

К утру ветер стал слабеть и волны утихли. Корабль, истерзанный бурей, крутился, как пёс с перешибленным позвоночником. По небу быстро неслись тучи, но сквозь них кое-где уже пробивались блестящие мечи Мелькарта. Люди в мокрой, прилипшей к плечам одежде поднялись на верхнюю палубу. С надеждой следили они за этой схваткой света и мрака, жизни и смерти. Силясь перекричать волны, они взывали к солнечному божеству, молили его о помощи.

Вскоре уже можно было ходить по палубе без опасения быть смытым в море. Матросы молча принялись вычерпывать воду из трюма, убирать обломки вёсел. Они были слишком измучены, чтобы разговаривать. Время от времени люди поднимали глаза, охватывая взглядом вздыбленный волнами океан. Где они сейчас? Куда их угнала буря?

Солнце вышло из-за туч. Ганнон провёл рукой по щеке и ощутил кристаллики соли. Знаком он показал Адгарбалу, чтобы на корме разложили паруса для просушки. «Буря пощадила нас, может быть, для более тяжёлой смерти от голода и жажды, — думал Ганнон, сжимая зубы. — Но надо бороться. Бороться до конца».

И в это мгновение раздался крик:

— Земля! Земля!

Ганнон подбежал к Адгарбалу. Это он разглядел узкую полоску в океане. Земля! И она в той стороне, куда заходит солнце! Значит, это не покинутая ими Ливия. Не родной их материк!..

Вся команда высыпала на палубу. Люди ринулись к бортам и в жадном нетерпении вглядывались в лежащий по ветру берег. И сразу вспыхнули споры. Одни уверяли, что впереди остров, другие по каким-то им лишь известным признакам, утверждали, что гаула приближается к неведомому материку.

— Что вы спорите о тени осла! — улыбнулся Ганнон. — Даже сам Малх на таком расстоянии не смог бы ничего сказать об этом береге.

Матросы замолкли. Авторитет Малха был среди них велик.

«Остров это или материк, — подумал Ганнон, — но он появился вовремя. Без парусов и без пресной воды до Ливии нам не дойти».

Земля росла. Казалось, она шла навстречу гауле. Яснее становились очертания берегов.

— Смотрите, гора! — крикнул один из матросов.

— Белая, а над нею дымок, — заметил другой.

Солнце уже наполовину погрузилось в океан, когда корабль подошёл к незнакомому берегу. Трепет, всегда испытываемый в новых местах, овладел Ганноном. Он потянулся вперёд. Словно его притягивали к себе эти выступающие из, волн утёсы, напоминающие башни огромной крепостной стены.

Ночь прошла в борьбе с течением, сносившим корабль в открытое море. Люди устали. Их мучила жажда. Подкрепить силы было нечем. Все припасы испортила просочившаяся в трюм вода.

Снова из волн поднялось солнце. Его лучи осветили крутой берег, кое-где голый, а местами покрытый кустами и редкими деревьями. С унынием смотрели на него моряки. Неужели они найдут гибель в этих скалах? Как подвести корабль к берегу?

— Бухта! — вдруг закричал Адгарбал, вглядываясь в прибрежные кусты.

— Где? Где?

— Там! Правее сломанного дерева.

Действительно, слева по борту был узкий вход в бухту. Но войдёт ли в него гаула?

— Надо послать вперёд лодку, — решил Ганнон.

В лодку сели трое матросов во главе с Адгарбалом.

Вооружившись шестами, они обследовали горловину бухты. Известие было обнадёживающим: в бухту можно пройти!

«Око Мелькарта» медленно входил в бухту. Она имела форму амфоры. Берега её были гористы. Отмель, расположенная против горловины, была песчаная и низкая.

— Клянусь ветром, — воскликнул один из матросов, — там люди!

— Белолицые! — протянул другой. — Вот чудо!

— И они нас не боятся! — радостно воскликнул Мидаклит. — Смотрите, они нам машут руками!

— Словно они ничего не знают о пиратах и работорговцах, — заметил со вздохом Ганнон.

— А может быть, и не знают! — промолвил эллин. — Ведь мы уже побывали в стране непуганых зверей, а теперь, может быть, попали в край доверчивых людей.

Защищая глаза от солнца, Ганнон долго всматривался в берег. Он искал лодку, какой-нибудь челнок, которым должны были пользоваться эти прибрежные жители. Но берег был пустынен. И это удивляло Ганнона. На берегу не заметно было и сетей, которые обычно сушат рыбаки, развешивая их на кольях. «А почему эти люди не подходят к воде? — удивлялся Ганнон. — Боятся замочить ноги?»

Песчаная отмель позволяла посадить корабль кормой на берег, но из предосторожности Ганнон приказал бросить якорь локтях в сорока от берега.

Послышался плеск, и якорь исчез под водой. Спустили лодку. Ганнон первым сошёл в неё по лестнице, сплетённой из кожаных ремней. Вместе с ним в лодку сели Мидаклит и трое матросов, вооружённых одними ножами. Остальным Ганнон приказал оставаться на борту и быть наготове.

Вскоре чёлн уткнулся носом в берег. Заскрипел по песку киль. Ударили по борту мокрые вёсла. Медленно и нерешительно вышли моряки на сушу. Люди на берегу кричали, но к воде по-прежнему не подходили.

 

Потомки атлантов

Ганнон и Мидаклит медленно шли по берегу. Его устилало множество каменных обломков и раковин невиданных форм и цветов. Ганнон также заметил огромные черепашьи щиты, разложенные в каком-то определённом порядке, один против другого.

От толпы отделился человек в ярко-красном плаще. «И здесь добывают пурпур», — подумал Ганнон, но сразу же отбросил эту мысль: ведь на берегу не было ни одной лодки. В нескольких шагах от карфагенян человек остановился и скрестил руки на груди. Догадавшись, что их приветствуют, Ганнон и Мидаклит повторили жест незнакомца.

Перед ними стоял пожилой человек с седеющими редкими волосами. На лбу его теснились морщины. Тонкие, крепко сжатые губы придавали лицу несколько суровое выражение. Серые, глубоко запавшие глаза пристально следили за Ганноном и Мидаклитом, но в них можно было уловить лишь любопытство, а не непризнь.

— Хайре! — услышал вдруг Ганнон и вздрогнул от неожиданности.

Эллинское приветствие — здесь, на земле, затерянной в океане!

Эллин еле сдерживался, чтобы не броситься к своему соотечественнику, волею судеб оторванному от матери Эллады.

— Приветствую вас, о ахейцы! — продолжал незнакомец, как-то странно выговаривая слова. — Мой народ ожидал вас семьсот пятьдесят лет.

Обращение «ахейцы», странное произношение эллинских слов, самый их смысл — всё это насторожило карфагенян.

Старец указал на черепашьи щиты, приглашая расположиться на них.

И вот они сидят друг против друга, как подобает хозяину и гостям.

— Откуда вы? — спросил старец, высоко взметнув брови.

— Из Карфагена! — отвечал Ганнон по-эллински, стараясь как можно отчётливее произносить слова.

Но так как его речь не произвела на старика никакого впечатления, он счёл нужным разъяснить:

— Карфаген — мать городов, рассыпанных от Сицилии до океана. Корабли Карфагена бороздят все моря, разнося о нём славу.

На тонких губах незнакомца появилось какое-то подобие снисходительной улыбки.

— Что вы, молодые народы, знаете о городах земли? Вы, как козы, бездумно пасётесь на пажитях истории. Что твой Карфаген перед великим городом атлантов?

Сердце Мидаклита бешено забилось.

— Где же они? Где этот город? — нетерпеливо прервал он незнакомца.

Тот медленно повернул к нему своё лицо. Эллин прочёл на нём выражение какой-то отрешённости.

— Рождение и смерть — таков закон, которому подвластно всё, что есть на земле и на небе… — начал старец торжественно.

Ганнон и Мидаклит не заметили, как их окружила молчаливая толпа, с интересом рассматривавшая пришельцев. Внимая словам старца, люди поднимали вверх руки, словно молились.

— Рождаются и умирают люди, — продолжал старец, — погружаются на дно океана материки и всплывают новые. Звёзды сгорают, как факелы. Вон там, — и он протянул руку к морю, — простиралась когда-то земля моих предков — великая Атлантида. Ею управляли могущественные правители. Им платили дань народы всех четырёх стран света. Слава о могуществе атлантов заполнила весь мир. Атланты открыли целебные свойства растений, им удалось проникнуть в тайны неба. Понятен был им и язык грома, и язык молнии. Они поднимались к облакам на крыльях, опускались на дно океана. Не было предела их желаниям, дерзким мечтам. Но морской владыка Посейдон жестоко их покарал. Он внезапно погрузил страну моих предков под воду вместе со всеми её городами и храмами. Когда моряки, посланные к далёким восточным островам, вернулись на родину, они увидели вместо огромной родной земли один лишь остров. Это были горы погрузившейся на дно Атлантиды. Из всех атлантов уцелело небольшое племя горцев, они-то и поведали морякам о страшной катастрофе. Вот эти горы. А самая высочайшая из них, — старик показал на гору со снежной вершиной, — зовётся у нас Колесницей богов. Мы живём у её подножия, мы в её власти. Мы потомки тех моряков. У нас всё в прошлом. Мы пасём коз, собираем дикие яблоки и другие дары земли.

Ганнон и Мидаклит переглянулись. То, о чём говорит этот старец, так удивительно, что легче поверить сказкам о Сцилле и Харибде, чем его рассказу.

— Но почему твой народ говорит на языке ахейцев? — спросил после долгой паузы Ганнон.

— Мой народ говорит на своём языке, — отвечал старик, — на том наречии, на котором я разговариваю с вами, мы обращаемся с молитвами к Зевсу, Посейдону и другим бессмертным богам.

— Но откуда вы знаете это наречие? — нетерпеливо воскликнул Мидаклит.

— Очень много лет прошло после гибели Атлантиды, — продолжал старец, — и вот однажды с той стороны, где рождается солнце, пришёл белокрылый корабль. На берег нашего острова высадились люди с палками из красной меди. Это были очень сильные и очень жестокие люди. В своей ярости они не щадили ни детей, ни женщин. Но моих предков было больше. Они победили этих людей и разломали их палки. Пришельцы поселились вместе с ними в пещерах. Они перенесли на берег сокровища, добытые где-то в далёких странах. Они вытащили на песок свой корабль. Пришельцы научили атлантов своему языку и искусству письма. И тогда они записали на свитках предания об Атлантиде. Они стали приносить жертвы их богам, Зевсу и Посейдону, и с тех пор все жрецы наши носят имя Радаманта. Так звали чужеземца, бывшего нашим первым жрецом. Так зовут и меня.

Из груди Мидаклита вырвался крик радости. Обнимая Ганнона, он воскликнул:

— Мы счастливейшие из смертных — мы на Елисейских полях!

— Откуда же прибыли эти люди? — спросил Ганнон.

— С острова, которым управлял могущественный Минос.

— Так это же Крит! — закричал эллин, и из уст его сами полились волшебные строки Гомера:

Остров есть Крит посреди виноцветного моря прекрасный, Тучный, отовсюду объятый волнами, людьми изобильный…

— Что же стало с чужеземцами? — спросил Ганнон, перебивая эллина.

— Они прожили у нас двадцать лет и ещё два года, — продолжал старец. — Об этом мы знаем из наших свитков. Пришельцы говорили, что хотя наша земля богаче их далёкого острова, сердце их не может выдержать разлуки с трижды желанной родиной. Их корабль вскоре сгнил, и они соорудили из его остатков большую лодку. Сокровища свои они оставили на нашем острове, пообещав, что вернутся за ними, если на то будет воля богов. Мои предки вручили им костяную табличку и завещали нам отдать сокровища тем, кто покажет эту табличку. С тех пор никто не появлялся у наших берегов.

Мидаклит, казалось, потерявший дар речи, вытащил из хламиды костяную табличку и протянул её Радаманту. Тот взял табличку из его рук, поднёс к глазам и поднял высоко над головой. Потом он что-то крикнул на непонятном языке.

Толпа подхватила карфагенян и с ликующим рёвом понесла их на руках в глубь острова.

 

Дочь Радаманта

И вот они на поляне, освещённой ярким полуденным солнцем. Впереди виднеется невысокая скала. Её вершина поросла лесом, отвесный склон покрыт зеленью вьющихся растений. Подойдя ближе, карфагеняне разглядели наполовину скрытые свисающими ветвями круглые и продолговатые отверстия. Это были жилища их гостеприимных хозяев.

Из одной пещеры наружу выпорхнула стайка девушек. Передники и накидки оставляли открытой грудь. Руки девушек не были украшены золотыми или медными кольцами, без которых не покажется людям ни одна карфагенянка. На ногах у них не было сандалий. Но здесь это, видимо, не являлось признаком бедности или траура, как в Карфагене. Одна девушка была выше и стройнее других. Волосы её отливали золотом.

При виде чужеземцев девушки остановились и потупились. Замер их звонкий смех. Но золотоволосая, гордо запрокинув голову, направилась к ним. Подойдя к Радаманту, она коснулась его одежды своими лёгкими пальцами и с любопытством и вызовом взглянула на Ганнона. Глаза у девушки были ясные, как утреннее море.

Жрец нахмурился. Он сказал девушке что-то на незнакомом карфагенянам языке, отчего она съёжилась и поникла, как роза под палящими солнечными лучами.

Взяв Ганнона за руку, Радамант повёл его к пещерам. Казалось, он хотел увести гостей от юной красавицы.

У пещеры стояла большая тростниковая корзина. Из неё высовывалась кудлатая собачья голова. Собака даже не залаяла, увидев незнакомцев, только зевнула, обнажив белые клыки и розовое небо. В глубине корзины Ганнон разглядел нескольких щенков, тыкавшихся своими мордочками в брюхо матери. Эта картина напомнила Ганнону далёкое детство. Вот таких же щенят принесли в подарок его матери. Повар на кухне уже точил ножи, но Ганнон и Синта унесли щенков и спрятали их в старом, высохшем колодце. Они таскали своим пленникам еду. Ласкали и утешали их. Когда же взрослые раскрыли их тайну, уже было поздно. Наступило время летнего поста. А после поста щенята превратились в собак.

Первая детская тайна сблизила Ганнона и Синту, а потом пришла любовь. Её тоже нужно было скрывать от взрослых: ведь они принадлежали к враждующим родам. Но вскоре тайное стало явным. Миркан, отец Синты, казался благосклонным. И, может быть, их жизнь сложилась бы иначе, если бы не Гимера. Миркан воспользовался тем, что Ганнон отправился в Сицилию. Он отдал свою дочь в храм. А разве он не мог поступить, как все отцы города — заменить сына на жертвенном ложе каким-нибудь юным рабом?..

Вслед за жрецом карфагеняне вошли в пещеру. Факелы освещали закопчённый потолок и стены, украшенные изображениями каких-то фантастических животных, грубо сколоченные столы и низкие скамьи. В углу трещало пламя очага, наполняя пещеру ароматом смол.

Усадив гостей, Радамант оставил их одних. Ганнон успел переброситься с Мидаклитом несколькими фразами.

— Вот мы и на пороге тайны.

— Мне кажется, я вижу чудесный сон, — отозвался восторженно эллин.

Вошли двое юношей с тонкими, как у девушек, талиями. Каждый из них нёс плетёную корзину. На столе появились фрукты и деревянные чаши с вином.

Гостям поднесли воду и золу для умывания.

— Как у нас в Карфагене, — шепнул Ганнон.

Вошёл Радамант и сел рядом с Мидаклитом.

— Так и живём, — сказал он, обводя пещеру грустным взглядом. — Только по свиткам из козьей шкуры мы знаем о равнинах, изрезанных каналами, о людных городах, о мудрых правителях и вдохновенных певцах Атлантиды.

— Откуда же эти свитки? — поинтересовался Мидаклит.

— Я уже говорил, что в те давние времена, когда на наш остров высадились люди с палками из красной меди, память об Атлантиде была ещё жива. О ней пели старцы на пирах, матери рассказывали о ней своим детям. Радамант Первый приказал записать эти предания на твоём языке.

Жрец подошёл к нише в стене и достал оттуда высокую амфору. Он вынул из неё свиток и протянул Мидаклиту.

Эллин дрожащими руками развернул свиток и впился в него глазами.

— Ничего не понимаю! — шепнул Мидаклит. — Жрец говорит, что их предания записаны на моём языке, но это же не эллинские письмена!

Лицо его разочарованно вытягивалось. Радамант молча следил за Мидаклитом. Внезапно он выхватил свиток из его рук и, перевернув, снова ему подал.

— Не подавай виду, — прошептал Ганнон. — Нас могут принять за самозванцев.

— Скорее за невежд, — грустно сказал Мидаклит. — Я держал свиток вверх ногами.

— Скажи, Радамант, — обратился Ганнон к жрецу. — Мы приплыли к тебе с востока, а что лежит к западу от твоей земли?

— Море и ещё раз море, — отвечал Радамант, — а в море острова, а за ними — материк. Так говорится в свитке, который держит твой друг. Атланты не раз бывали на этом материке. После катастрофы мои предки вздумали туда переселиться. Но их постигла неудача. Они наткнулись на густые водоросли, опутавшие вёсла. Они поняли: боги хотят, чтобы они остались на родине. Вернувшись на остров, моряки сожгли свои корабли и дали обет никогда не выходить в море. Этой клятве верны и мы, их потомки.

Пора было возвращаться на корабль. После происшествия с «Сыном бури» беспокойство за корабль никогда не покидало Ганнона.

Суффет поднялся и, по обычаю своей родины, низким поклоном поблагодарил хозяина за гостеприимство. Мидаклит передал жрецу свиток и в знак благодарности приложил правую руку к сердцу.

— У меня не выходит из головы, — обратился эллин к Ганнону, когда они остались одни, — слова жреца о непроходимом море к западу от острова. Ведь об этом же море писал Солон со слов саисских жрецов. Только это море, оказывается, было непроходимо из-за водорослей, а не из-за окаменелой грязи, как написано у Солона.

— Да, это удивительно! — согласился Ганнон. — Предание атлантов стало известно эллинам.

— А разве менее удивительно, что старинный критский щкт попал в Карфаген? Если бы не это и не случайно выпавшая табличка, ты бы не посетил мой дом, и я остался бы в Карфагене.

Тропинка спускалась к ручью. Увлечённые разговором, спутники не заметили, как оказались рядом с золотоволосой девушкой. Она стояла с амфорой на плече. Так носят воду и на их родине.

Увидев Ганнона, девушка поставила амфору на траву и медленными неверными шагами приблизилась к юноше. Сняв со своей головы венок, она возложила его на голову карфагенянина.

— Я Томис, дочь Радаманта, — сказала она тихо.

Ганнон остановился в смущении. Он не знал, как ему поступить. Решив, что так принято знакомиться на острове, он взял маленькую ладонь Томис и молвил:

— Я Ганнон, сын Гамилькара.

Закрыв лицо руками, девушка пятилась к ручью. Наткнувшись на амфору, она опрокинула её. Вода полилась на землю.

Девушка скрылась. Всё это произошло в одно мгновение.

— Какие странные обычаи у этих людей! — удивился Ганнон. — Я подал ей руку, а она отшатнулась от меня, словно я её оскорбил.

— Когда я впервые прибыл в Карфаген, — сказал эллин, — для меня было не менее странным видеть, как вы вызываете дождь, размахивая ивовыми прутьями. Я был поражён, когда узнал, что египтяне месят тесто ногами, а глину — руками. В Гадесе мы с тобой видели людей, проклинающих солнце. У каждого народа свои обычаи. То, что для одного хорошо, у другого вызывает отвращение.

На берегу карфагеняне лишний раз убедились в справедливости этих слов. Один из матросов, охранявших лодку, вздумал искупаться. Он сбросил с себя плащ и ринулся в волны. Это вызвало ужас у стоявших на берегу островитян. Они бросились без оглядки бежать к своим пещерам.

— Боятся моря! — сказал Мидаклит. — Помнишь, что рассказал жрец о клятве уцелевших атлантов? Море поглотило Атлантиду, уничтожило всё, что они имели. Отсюда ненависть к морю и страх перед ним.

На гауле Ганнон снял с головы венок и положил его перед собой. Запахло весенней свежестью. Как хорошо остаться одному со своими мыслями! Увидеть прошлое, которое несёшь в себе и которое не нужно никому, кроме тебя. Услышать голоса, которые, может быть, никогда больше не прозвучат. Синта! Где ты? Повесть нашей любви так же грустна, как песня, которую ты так любила:

И плакал он горько о Лине, о сыне, И песня владыки душу прожгла.

 

Колесница богов

Прошёл месяц с той поры, как «Око Мелькарта» бросил якоря в бухте Амфоры. Матросы готовили гаулу к плаванию. Они поставили новую мачту и реи, смазкой из толчёных раковин и оливкового масла заделали щели борта, пришили киль к днищу канатами, как это принято делать в Египте. Радамант прислал Ганнону три кожаных мешка с красной краской. Эту краску добывали из сока исполинских деревьев, растущих на склонах высокой горы, вершина которой была покрыта снегом. Ганнон приказал выкрасить этой краской паруса. Это привело моряков в восторг. Пурпур так дорог, что только цари могут себе позволить носить багряную одежду и жить в шатрах, окрашенных им.

— Чтобы добыть несколько багрянок, — вспоминал Адгарбал, — нас заставляли спускаться на глубину в тридцать, а то и сорок локтей. Вынырнешь и ухватишься за край лодки. Дышишь, как рыба. Силы покидают тебя, надсмотрщик бьёт плетью по рукам. Ныряй! На берегу ещё секут, если мало выловил. Смотришь на яркие ткани и думаешь: нет, не пурпуром, а кровью они окрашены.

Краски было так много, что матросы выкрасили ею борта гаулы и вёсла. Некоторые окрасили и свою одежду и стали весьма живописно выглядеть в своих лохмотьях. Не успел Ганнон опомниться, как в мешках не осталось уже ни капли драгоценной краски, которую он решил привезти в Карфаген. Конечно, он мог бы попросить у Радаманта ещё пару кожаных мешков с краской, и жрец, наверное, ему бы не отказал, но ему хотелось посмотреть на само дерево, источающее пурпур. Если привезти его семена и высадить где-нибудь близ Карфагена, его родина обогатится. Не надо будет платить серебром и золотом иноземным купцам за пурпурные ткани. Их можно будет выделывать в самом Карфагене для себя и на продажу. Вот почему, выбрав погожий день, Ганнон решил отправиться за краской и семенами исполинских деревьев. Он взял с собой Мидаклита. Оба несли по кожаному мешку.

— Основать бы здесь колонию! — Ганнон задумчиво глядел на берег, на гору со снеговой шапкой. — Я не знаю лучшего места на земле. Мягкий климат, тучная земля. Здесь можно будет посадить пальмы, по склонам горы разбить виноградники, у пещер построить город.

Мидаклит неодобрительно покачал головой:

— Ты не подумал о том, что вместе с колонистами прибудут сюда и алчные купцы или наглые пираты вроде Мастарны. Они сделают доверчивых островитян своими рабами.

— Да, ты прав, — согласился Ганнон. — Я об этом не подумал. Сюда надо пустить только избранных, благородных людей.

Эллин, видимо, хотел что-то возразить, но возглас Ганнона отвлёк его:

— Смотри, как странно ведёт себя эта собака!

Мидаклит обернулся.

За время пребывания на острове карфагеняне успели приглядеться к огромным четвероногим, напоминающим молосских псов ростом и длинной желтоватой шерстью, только эти псы были совершенно беззлобны. Эти животные почитались здесь священными существами, подобно быкам у ливийцев и крокодилам у египтян.

У собаки, попавшейся им на глаза, был какой-то жалкий и растерянный вид. В зубах она тащила щенка. Тревога животного никак не гармонировала со спокойствием, разлитым вокруг.

Путники вышли на луг, пестревший яркими, невиданными цветами. Среди них выделялись оранжевые колокольчики и папоротник с вейями, отливающими золотом.

— Если бы эти цветы росли в Элладе, кто бы стал украшать себе голову лавром, а вазы и амфоры плющом? — С этими словами эллин сорвал несколько растений и бережно, чтобы не смять, положил их за край своего плаща.

Луг манил к себе.

— Отдохнём, — предложил Ганнон. — Полдень ещё не скоро.

Друзья растянулись на траве. Вдыхая утреннюю свежесть и аромат цветов, Ганнон задумчиво глядел на плывущие по небу причудливые облака. Счастье уплыло от него, рассеялось, как призрачное видение в пустыне. Остаться бы здесь, на этом чудесном острове с Синтой, и ему не нужны ни власть, ни богатство, ни слава.

К шелесту трав прибавился какой-то новый звук. Приподнявшись на локтях, Ганнон увидел, что со скал, огибающих луг большим полукружием, опускались козы.

Они так ловко прыгали, что их можно было принять за диких. Но вот из-за поворота показался пастух. Он играл на свирели.

Стадо приближалось. Козы шли прямо на людей, нисколько не пугаясь их.

— И козы здесь так же доверчивы, как и люди, — вздохнул Мидаклит. — Звуки свирели заменяют свист бича.

Когда пастух и стадо скрылись из виду, путники встали и двинулись тропой, извивающейся между скалами. Лёгкий ветер ласкал лицо, трепал волосы Ганнона.

— Ты смеёшься над своим учителем за его любовь к Гомеру, — молвил Мидаклит, — но не Гомер ли описал этот чудесный остров, не он ли поведал нам о златовласом Радаманте:

Ты за пределы земли на поля Елисейские будешь Послан богами, туда, где живёт Радамант златовласый. Где пробегают светло беспечальные дни человека, Где ни метелей, ни ливней, ни холода люди не знают, Где сладкошумно летающий веет Зефир океаном, С лёгкой прохладой туда посылаемый людям блаженным.

Ганнон уже не раз слышал эти строки, но лишь теперь он осознал их пророческую силу. Как мог поэт, никогда не бывавший здесь, дать такое проникновенное описание природы острова атлантов? Откуда он слышал о Радаманте?

К полудню путники вступили в сосновый лес. Пахло хвоей и смолой.

— Смотри, какие длинные иглы у этих сосен! — восторгался эллин. — Здесь всё не так, как у нас в Элладе. А птички с красной спинкой и жёлтым брюшком! Видел ли ты нечто подобное?

Солнце уже клонилось к западу, когда путники остановились у огромного дерева. Толщиной своего ствола оно не уступало исполинскому дереву Страны Высоких Трав, но было выше его. Ствол его был совершенно гладкий, без всяких ветвей, и только на самой его макушке ветви образовали густой пучок наподобие вычурной причёски карфагенской модницы или букета цветов. В сероватой коре дерева были пробуравлены отверстия, из которых вытекали алые капли. Трава у подножия дерева была красной.

— Пурпурное дерево! — воскликнул грек.

Мидаклит вытащил нож и стал ковырять им кору.

— Не хочешь ли ты и здесь начертать моё имя? — пошутил Ганнон. Но сразу по его лицу пробежала тень. Ведь в Стране Высоких Трав их было четверо. Нет Малха и Бокха…

Эллин не успел ответить. Послышался какой-то гул, переходящий в грохот. Казалось, дребезжа, катились с горы колесницы. Ведь Радамант назвал гору со снежной вершиной Колесницей богов. Раньше это название казалось Мидаклиту странным, а теперь… Мидаклит ещё в детстве испытал землетрясение в своём родном Милете. Ему вспомнились развороченные мостовые, развалины, мечущиеся люди…

— Бежим! — крикнул эллин. — Здесь оставаться опасно!

Что было сил они побежали к морю. Сзади гремело, с треском валились деревья. Катились обломки скал. И вдруг всё стихло. Только волны поднимались так высоко, что, казалось, вот-вот они поглотят остров.

— Вот чего боялась собака! — промолвил Ганнон, опускаясь на траву. — Природа наделила это животное удивительным чутьём!

Эллин тяжело дышал. Приложив ухо к земле, он прислушивался к доносившимся из земных глубин ударам. Казалось, там, внизу, кузнецы бьют молотами по наковальням.

На лице Мидаклита появилось выражение тревоги.

— Эта гора, — сказал он, — напоминает мне сицилийскую Этну. На голове её снег, а в груди огонь.

 

Пещера сокровищ

Прошла ещё неделя. Матросы были заняты тем, что ловили рыбу и сушили её на солнце. Сушёная рыба должна была в пути заменить морякам мясо.

С ужасом смотрели потомки атлантов, как матросы вытаскивали на берег тяжёлые сети и потрошили рыбу, перед тем как её разложить для сушки. Ганнона это уже перестало удивлять, но Адгарбал возмущённо размахивал руками:

— Я могу понять египтян и иудеев, готовых лучше умереть, чем съесть кусочек свинины. Но что может быть чище рыбы!

Мидаклит совсем редко появлялся на гауле. Он проводил все дни у Радаманта, слушая предания о древних городах Атлантиды, о её поэтах и мудрецах. Рассказы Радаманта во многом совпадали с тем, что Мидаклит уже знал из свитка Солона, но то, что там ему казалось красивой сказкой, здесь выступало во всём могуществе достоверности.

На этот раз Мидаклит был особенно возбуждён. Усадив Ганнона на чистый прибрежный песок, он стал чертить пальцем какие-то знаки.

— На каком языке я пишу? — спрашивал он, загадочно улыбаясь.

Ганнон пожал плечами:

— Откуда мне знать?

— Я пишу по-эллински! — воскликнул Мидаклит. — По-эллински, — повторил он, быстро начертив ещё какой-то значок. — Пятьдесят лет я прожил на свете, прочёл тысячи свитков, беседовал с ученнейшими людьми, но даже не слышал, что у эллинов до Гомера было своё письмо. И где я узнал об этом? На острове, затерянном в океане!

— Тебе это сказал Радамант?

— Да. Сегодня он был как-то особенно печален. Когда мы с ним остались одни, он достал ту костяную табличку, которая была в щите, и протянул её мне обратно, горько усмехнувшись: «Блаженные острова». Так я узнал, что написано на табличке. Жрец очень удивился, что эти письмена мне непонятны. Откуда ему было знать, что теперь у нас другая грамота, заимствованная у твоих предков. «Всё равно, — молвил он, — каким путём вам досталась эта табличка. Сокровища будут принадлежать вам».

— Сокровища? О чём ты говоришь, учитель?

— Ты разве забыл, как он нам рассказывал о моряках, оставивших на острове свои сокровища?

— Так это правда?

— Истинная правда, как и то, что у ахейцев была своя грамота. А ведь это ценнее всех сокровищ!

— А не видел ли ты Томис? — спросил Ганнон.

— Видел! Но она меня избегает. Не пойму, чем мы обидели эту девушку.

— Смотри, — воскликнул Ганнон, — идёт Радамант!

— Ты хочешь сказать — бежит.

Действительно, жрец бежал. И это было совсем на него не похоже.

Встревоженно переглянувшись, Ганнон и Мидаклит двинулись навстречу жрецу.

— Я вас искал повсюду! — Радамант был очень взволнован. — Вы должны немедленно покинуть нашу землю! — И он показал на гору.

Над вершиной её клубилось белое облако, и гора удивительно напоминала голову жителя пустыни в белом капюшоне.

— Беда идёт оттуда! Страшная беда! С вершины вот-вот польётся огонь. Скоро займутся леса и остров наполнится едким дымом. Вам здесь оставаться нельзя.

— А ты и твоя дочь? — в тревоге спросил Мидаклит. — На корабле и для вас найдётся место!

— Мой народ не уместится на твоём корабле! — отвечал Радамант. — А я не оставлю мой народ в беде!

Жрец сделал карфагенянам знак, чтобы они следовали за ним.

Одно из круглых отверстий в скале было расположена выше, чем другие. К нему вела лестница со стёршимися от времени ступенями. Мидаклит бывал здесь уже не раз. Но Ганнона, не знавшего, куда его ведут, не покидало чувство беспокойства.

На верхней ступени Радамант снял плетёные сандалии. Ганнон и Мидаклит последовали его примеру и, нагнувшись, чтобы не задеть головой нависший камень, шагнули вслед за жрецом. Они очутились в храме.

Пещеру освещали прикреплённые к стене бронзовые светильники. Стены её были гладкие, а пол неровный, с протоптанными на нём дорожками. Одна из них вела к мраморному жертвеннику, сделанному в виде огромной чаши с высокими загнутыми краями. В нише, вырубленной у подножия жертвенника, лежали докрасна раскалённые угли, мерцавшие, как глаза каких-то сказочных чудовищ.

Радамант зажёг факел и высоко поднял его. Красное пламя закачалось над головой жреца. Отблески этого пламени пробежали по белому мрамору жертвенника. Ганнон не удержался и заглянул через край чаши внутрь алтаря. На его дне копошились, сцепившись в клубок, змеи. Свет факела отражался на их чешуе и неподвижных жёлтых глазах. Встревоженные светом, они раскрывали свои рты и высовывали длинные языки.

Ганнон содрогнулся. «Змеи в храме! Это для них пылает священное пламя. Для них совершаются жертвоприношения. Но что это за жертвы? У алтаря не белеют кости животных».

Радамант приблизился к двери, обитой позеленевшими бронзовыми листами. «Откуда здесь металл?» — подумал Ганнон.

Жрец нажал на какой-то рычаг, и дверь медленно открылась. Ганнона обдало затхлостью.

Они оказались в небольшом помещении. Его можно было принять за кладовую храма. На полу свалены в кучи какие-то предметы.

— Вот они, сокровища людей с палками из красной меди! — прозвучал голос Радаманта. — Теперь эти сокровища принадлежат вам!

Издав радостное восклицание, Мидаклит бросился в угол пещеры. И вот он держит в руках продолговатый щит. На нём изображён корабль с распущенными парусами. На палубе — фигурки людей в высоких головных уборах, на носу — богиня со змеями в руках.

Ганнон смотрел на Радаманта. Жрец стоял, опустив голову и закрыв лицо руками. Во всём его облике были скорбь и отчаяние. Внезапно он протянул руку к щиту и взял его у Мидаклита. Затем он перевернул щит. Видимо, что-то в рисунке на щите было ему неприятно.

Подняв над головой факелы, Ганнон и Мидаклит наклонились над грудой сокровищ. Сверкали золотые и серебряные кубки, украшенные узорами. Они изображали мужчин с двойными топорами в руках, быков, опустивших рога, дельфинов, извивающихся осьминогов, птиц, парящих в воздухе и сидящих на деревьях. Под кубками лежали слитки золота, драгоценные камни. Одни из них были светлы и прозрачны, как вода, другие искрились, как вино.

Вот хорошо знакомые Ганнону бериллы и калхедоны. Их привозят в Карфаген из пустынной страны Гарамантов. Этими драгоценными камнями украшают свои пальцы богатые купцы Карфагена. А это, наверное, бриллианты, которыми славится сказочная Индия. А этот молочно-белый камень, кажется, нефрит, столь ценимый египтянами. А вот кроваво-красный рубин. А этот зелёный камень — изумруд. Его доставляют из далёкой Скифии.

Мидаклит и Ганнон стояли как зачарованные, не в силах оторваться от этого зрелища. Они думали о людях, когда-то, в давние времена, бороздивших моря в погоне за этими бесценными богатствами. Жажда добычи гнала их в океан. На что не шли эти люди, лишь бы только заполучить эти яркие камешки! Но их сокровища остались на затерянном в океане острове, не нужные никому.

Голос жреца заставил карфагенян вздрогнуть:

— Торопитесь! Вас ждёт море!

С этими словами жрец покинул храм.

Карфагеняне решили: одному идти к лодке за матросами, другому остаться в пещере, чтобы отобрать наиболее ценные сокровища.

В пещере остался Ганнон. Укрепив на полу факел, он стал откладывать золотые и серебряные кубки, драгоценные камни. Камни он решил сложить на щит. Ганнон ещё раз взглянул на него. Как две капли воды, он был похож на щит, купленный им в Карфагене.

Шорох заставил его обернуться. В нескольких шагах от него стояла Томис. Она была в длинной белой тунике. Сейчас Томис ничем не напоминала ту девушку, которую Ганнон встретил у ручья. Всем своим гордым обликом она походила на богиню. Несколько мгновений Ганнон удивлённо смотрел на дочь Радаманта.

Потом приблизился к ней. Но Томис жестом остановила его.

— Ты мой суженый! — сказала она, с трудом подбирая слова. — Я подарила тебе венок. Почему ты оскорбил меня рукопожатием?

Теперь Ганнон понял всё. Венок — это не просто дар, это признание в любви.

— Ты должен был вернуть венок, если не любишь меня, — продолжала Томис.

И вдруг какой-то порыв охватил Ганнона. Сердце его затрепетало, как парус во время внезапно налетевшей бури. «Вот оно, сокровище, которое мне посылает Тиннит!»

Ганнон снял со своего пальца серебряное кольцо с квадратной печаткой и надел его на палец девушки. Её руки были холодны, как мрамор.

— Уже поздно! — произнесла Томис. — Поздно!

Снаружи послышался шум голосов. Томис вздрогнула всем телом и отступила к двери. Ещё мгновение, и она исчезла во мраке.

— Томис! Томис! — звал Ганнон, и его голос гулко разносился под сводами.

Ганнон выбежал из пещеры.

Всё пространство перед скалой было заполнено людьми. Мужчины, женщины и дети выходили из пещер и шли к морю. На Ганнона никто не обращал внимания. Он бросился в толпу, но сколько ни искал Томис, её нигде не было видно, не было и Радаманта.

Небо покрылось тучами. С моря подул сильный ветер. Со свистом он проникал в расщелины скал, шумел в кронах деревьев, клокотал в ручье.

— Томис! Томис! — звал Ганнон.

И, словно дразня его, откликалось эхо: «Томис! Томис!»

И тогда Ганнон увидел Мидаклита. Волосы его развевались по ветру.

— Скорее! Скорее! — кричал эллин. — Сокровища уже на корабле! Сейчас за нами придёт лодка!

Мидаклит бросился к берегу. И в этот миг Ганнон увидел Радаманта. Высокий и безмолвный, он стоял, окружённый несколькими островитянами. В руках у жреца была амфора.

Ганнон рванулся к Радаманту:

— Где Томис?

Лицо жреца потемнело. Он отвёл взгляд от Ганнона.

— Передай это другу, — произнёс Радамант, протягивая Ганнону амфору. — Здесь самое дорогое, что у меня есть, — свитки.

— Где твоя дочь? — настаивал Ганнон.

Жрец молчал и медленно удалялся, окружённый безмолвными островитянами. На их лицах не было тревоги, скорее светилась покорность судьбе.

Адгарбал и Мидаклит подхватили Ганнона под руки и силой усадили его в лодку. Вёсла ударили по воде, и вот уже Ганнон на палубе гаулы. Загремела, заскребла по сердцу якорная цепь. Забился, затрепетал на рее парус. Зашумели под килем волны.

И тогда Ганнон увидел на утёсе одинокую женскую фигурку. Хотя до утёса было никак не меньше двухсот локтей, Ганнон сразу узнал Томис. Девушка стояла лицом к морю. В руках её извивались змеи.

— Ифигения из Атлантиды! — воскликнул Мидаклит.

Ганнон молча взглянул на учителя. «Ифигения? Что ты этим хочешь сказать?» — говорил его взгляд.

— Когда ты был в храме, — промолвил эллин, — я узнал о страшном обычае островитян. Здесь девушки приносят себя в жертву подземным богам, чтобы отвести их гнев.

— Подземным богам?

— Да, подземные боги у них почитаются в образе змей.

Ганнон не отрываясь смотрел на утёс. Ему показалось, что одна змея, как чёрная плеть, скользнула по груди Томис. Мучительно жаль было эту девушку, её отца, весь этот народ, обречённый на гибель. Образ Томис слился с образом Синты, как в тигле сплавляются два драгоценных металла. Ганнон протянул вперёд руки, но на утёсе уже никого не было. Словно всё, что он видел мгновение назад, было сном.

Гаула выходила в открытое море. Его поверхность то светлела, как озарённый солнцем медный щит, то тускнела и покрывалась тенями от бегущих по небу туч.