Поступь хаоса

Несс Патрик

Тодд Хьюитт — последний мальчик в Прентисстауне, наверное, единственном поселении людей в Новом свете. С тех пор, как после войны с враждебными существами спэками поселенцы были инфицированы вирусом Шума, все женщины бесследно исчезли, а все выжившие мужчины стали слышать мысли друг друга. Прентисстаун превратился в город постоянно грохочущих мыслей подозрительных и агрессивных мужчин.

За месяц до своего совершеннолетия Тодд чувствует, что от него что-то скрывают. Что-то ужасное. Подвергшись смертельной опасности, мальчик вынужден бежать из города с единственным верным другом — говорящим псом Манчи.

В первой книге трилогии Тодд отправится в опасное и захватывающее путешествие, за время которого мальчику предстоит узнать всю правду о Новом свете и понять, кто он такой на самом деле.

 

Часть первая

 

1

Дыра в шуме

Когда твоя собака учится говорить, первым делом ты понимаешь, что сказать собакам особо нечего. То есть совсем нечего.

— Хочу ка-ка, Тодд.

— Заткнись, Манчи.

— Ка-ка. Ка-ка, Тодд!

— Заткнись, говорю!

Мы бредем по лесу на юго-востоке от города — он спускается к реке, а потом переходит в болото. Бен велел мне насобирать болотных яблок и заставил взять с собой Манчи. Вапщето Киллиан купил его, чтобы подмазаться к мэру Прентиссу, и вот мне подарили на ДР щенка, хотя я и не просил щенка, а просил починить мой ядерный мопед, чтобы не таскаться пешком по всему городу как дурак, но нет, с днем рожденья, Тодд, вот тебе новенький щенок, Тодд, и пусть ты его не просил, Тодд, угадай, кто теперь будет кормить его, дрисеровать, купать, выгуливать и слушать его идиотский треп, потомушто он уже вырос и успел заразиться говорильным микробом! Угадай!

— Ка-ка, — тихо тявкает Манчи себе под нос. — Ка-ка, ка-ка.

— Давай уже, делай свои дела, и хорош тявкать!

Я вырываю придорожный сорняк и замахиваюсь им на Манчи, но он припускает вперед, и я не попадаю. Вапщето я и не думал попадать, дурачился просто, но этот гад все равно смеется. Я иду дальше, махая сорняком из стороны в сторону, щурясь от сонца и пытаясь ни о чем не думать.

По правде говоря, болотные яблоки нам даром не сдались. Если очень захочется, Бен может купить их в лавке мистера Фелпса. И вторая правда: поход на болото за яблоками — не мужское дело, у мужчин всегда есть работа поважней. Но офецнально я пока не мужчина — стану им только через тридцать дней. Я прожил двенадцать долгих лет по тринадцать месяцев каждый, а потом еще двенадцать месяцев, то есть до самого важного дня рождения мне остался ровно один месяц. Все уже строят планы и готовятся к празднику, наверное, будет вечеринка, хотя у меня в голове на этот счет мелькают какие-то странные картинки, очень темные и яркие одновременно, но в любом случае я скоро стану взрослым, а собирать яблоки на болоте — не дело для мужчины и даже для почти-мужчины.

А всетаки Бен знает, что может послать меня за яблоками и я пойду как миленький, потомушто болото — единственное место в окрестностях Прентисстауна, где можно чутьчуть отдохнуть от постоянного Шума, который разбрызгивают вокруг себя мужчины, от бесконечного лязга и дребезга, которые не смолкают даже ночью, когда город спит, от мыслей, которые всегда и у всех на виду. От мужчин и от их Шума. Не понимаю, как это они до сих пор друг друга не переубивали.

Мужчины очень Шумные создания.

— Белка! — вопит Манчи и бросается в поле, хоть я и ору на него как ненормальный. Ну а я, конечно, лечу за ним по этому клятому полю (на всякий случай оглядываюсь по сторонам: нет ли кого поблизости), потомушто Киллиан спятит от злости, если Манчи провалится в какую-нибудь клятую дыру, и я буду во всем виноват, хоть я вапщето не просил дарить мне никаких клятых собак.

— Манчи! А ну ко мне!!!

— Белка!

Я продираюсь через высокую траву, в ноги впиваются грублеты. Один лопается, когда я пытаюсь его сбросить, и на кроссовках остается яркое зеленое пятно, которое ничем не отмоешь — знаю по опыту.

— Манчи! — в бешенстве ору я.

— Белка! Белка! Белка!

Он прыгает вокруг дерева и лает как оголтелый, а белка скачет туда-сюда по стволу и дразнится. Ну-ка, собачка, ну-ка, ну-ка, — звучит в ее Шуме, — поймай меня, поймай! Ну-ка, ну-ка, ну-ка!

— Белка, Тодд! Белка!

Черт подери, какие же они тупые, эти звери.

Я хватаю Манчи за шкирку и больно шлепаю по заду.

— Ой, Тодд? Ой? — Бью еще. — Ой, Тодд?

— Хорош!!! — Мой Шум такой громкий от ярости, что я едва слышу собственные мысли и очень скоро пожалею об этом, сейчас поймете почему.

Ну-ка, мальчик, ну-ка, мальчик, — обращается белка ко мне. — Поймай меня, ну-ка, мальчик.

— Катись к чертям! — кричу я ей, только использую совсем другое слово — то, вместо которого полагается говорить «фиг».

И почему я не огляделся по сторонам? Дурачина!

Из высокой травы на меня выпрыгивает Аарон: он отвешивает мне оплеуху, царапая губу перстнем, а потом замахивается кулаком и бьет прямо в скулу. До носа не достает — я падаю, уворачиваясь от удара, и выпускаю из рук Манчи. Он летит обратно к белке, предатель, и лает как оголтелый, а я падаю на траву и весь измазываюсь в соке грублетов.

И сижу там, на земле, тяжело дыша.

Аарон нависает надо мной, в его Шуме цитаты из Писания и из последней проповеди, и следи за языком, Тодд, и найти жертву, и святой мученик избрал свой путь, и Господь слышит, и целый вихрь картинок, которые есть в Шуме каждого, а между ними мелькает…

Что? Что это за бред?..

Но Аарон уже блокирует мысль громким отрывком из проповеди, а я смотрю ему в глаза и ничего не хочу знать. Ничего. Я чувствую вкус крови — перстень рассек мне губу, — и не хочу ничего знать. Он никогда сюда не приходил, мужчины вапще не ходят на болото, на то есть свои причины, здесь никого не должно было быть, кроме нас с Манчи, но Аарон стоит передо мной и я не хочу не хочу не хочу ничего знать.

Он улыбается мне сквозь бороду, улыбается мне, сидящему в траве.

И кулак у него улыбчивый.

— Следи за языком, Тодд, — говорит он. — Мы все связаны языком, как узники цепью. Неужели церковь ничему тебя не научила, сын мой? — И повторяет свою излюбленную фразу: — Если падет один, падут все.

«Хорошо, Аарон», — думаю я.

— Следи за языком, Тодд.

— Хорошо, Аарон.

— Что это еще за «черти»? Ты что себе позволяешь? Я все слышу, Тодд. Шум тебя выдает. Он всех выдает.

«Не всех», — думаю я, а вслух говорю:

— Прости, Аарон.

Он наклоняется ко мне, близко-близко, такшто я чую его дыхание, тяжесть его дыхания, которое цепкими пальцами хватает меня за горло.

— Господь слышит, — шепчет Аарон. — Господь слышит.

Он вновь замахивается, я шарахаюсь в сторону, а он хохочет и уходит, вот так запросто уходит в город по тропе и уносит с собой Шум.

Я весь дрожу, кровь стучит в голове от удара и от неожиданности, и от злости, и от ненависти ко всем этим людям и к этому городу. Я так дрожу, что даже не сразу могу встать и пойти искать собаку. Что он вапще тут делал, черт возьми? Я пытаюсь думать, но в голове до сих пор стучит от ненависти (и от страха, да, от страха, и заткнись!), и я даже не смотрю по сторонам, Аарон ведь еще может слышать мой Шум. Но я не смотрю. Не смотрю.

А потом всетаки оглядываюсь, встаю и нахожу свою собаку.

— Аарон, Тодд? Аарон?

— Никогда не произноси это имя, Манчи.

— Кровь, Тодд? Тодд? Тодд? Тодд? Кровь?

— Знаю. Заткнись.

— Ну-ка, — без всякой задней мысли повторят он за белкой, и голова у него пуста, как ясное небо.

Я шлепаю его по заду.

— Это тоже не смей говорить!

— Ой, Тодд?

Мы идем дальше, держась подальше от реки слева от нас. Начинается она далеко к северу от фермы, потом проходит несколько узких ущелий в восточной части города, а здесь постепенно сходит на нет и превращается в болото. К заболоченным берегам реки лучше не соваться, потомушто здесь живут кроки — огромные кропи, которым ничего не стоит сожрать почти-мужчину и его пса. Их спинные плавники выглядят точьвточь как кусты, а если подойти к ним слишком близко — БАХ! — они выскочат из воды, щелкая зубами и лязгая когтями, и тогда ты точно не жилец.

Мы обходим заболоченный берег стороной, и я пытаюсь свыкнуться с приближающейся болотной тишью. Смотреть тут особо не на что и делать нечего, поэтому мужчины сюда и не ходят. И еще из-за вони. Я не говорю, что здесь ничем не пахнет, но всетаки вонь не такая ужасная, как они воображают. Это вонь их воспоминаний, а не настоящая вонь — они чуют то, что было раньше. Горы трупов. У спэков и людей были разные притставления о том, как хоронить покойников. Спэки просто бросали своих в болото, те уходили на дно, и все было нормально — наверное, потомушто их тела так устроены. Ну Бен так говорит. Из воды, грязи и спэкской мертвечины не получалось никаких ядов, они только абагащали болото, как человечья плоть абагащает почву.

А потом спэкских трупов стало много, очень много, даже болото не могло столько проглотить, а оно у нас гигантское, будь здоров. И живых спэков не осталось совсем, понятно? Только их трупы, горы трупов, которые гнили и воняли черт знает сколько времени, пока болото снова не стало болотом. До тех пор там были только мухи, вонь и черт знает какие еще микробы, заготовленные спэками спецально для людей.

Вот в таком мире я родился, в таком сумасшедшем мире, где болота и клатбища были переполнены, а город — наоборот. И я ничего не помню — не помню, как жилось в мире без Шума. Папа заболел и умер до моего рождения, потом и мама тоже — ну это понятно, тут ничего странного. Меня приютили Бен с Киллианом. Они меня вырастили. Бен говорит, моя ма была последней из женщин, но все так говорят о своих мамах. Может, Бен и не заливает, он и правда так думает, поди тут разберись.

Я самый младший житель города. Раньше я швырял камни в полевых ворон вместе с Регом Оливером (он на семь месяцев и восемь дней старше меня), Лайамом Смитом (старше на четыре месяца и двадцать девять дней) и Сэбом Манди, он почти мой ровесник, но и он перестал со мной водиться, как только стал мужчиной.

Так происходит со всеми, кому исполняется тринадцать.

Это городской обычай. Мальчики становятся мужчинами и ходят на собрания, куда пускают только мужчин — уж не знаю, о чем они там разговаривают, — но детей туда точно не пускают, и если ты последний ребенок в городе, то дожидаться взросления приходится в одиночку.

Ну разве что собаку можно завести.

В общем, перед нами болото с извилистыми тропами, которые ведут в обход самых страшных участков воды, мимо больших сучковатых деревьев — высоко-высоко над нашими головами из их ветвей складывается колючий полог. Воздух густой, темный и тяжелый, но эта густота, темнота и тяжесть совсем не жуткие. Здесь полным-полно живности, которой нет никакого дела до города и его жителей, множество птиц, змей, лягушек, кивитов, белок обеих разнавидностей и (ей богу, не вру!) есть кассор или даже два, ну и красные змеи, конечно, куда без них. И хотя вокруг темень, сквозь полог листьев тут и там пробиваются косые лучи света. Если хотите знать мое мнение (ну мало ли, вдруг хотите), для меня болото похоже на большую, уютную, не слишком Шумную комнату. Темную, но живую. Живую, но дружелюбную. Дружелюбную, но не назойливую.

Манчи задирает заднюю лапу почти на все, что встречается нам на пути. Когда писать становится нечем, он идет к ближайшему кустику — видимо, по другому важному делу.

Болото не возражает. С чего бы ему возражать? Здесь всюду сплошная живность, которая рождается, живет по своим законам, умирает и поедает себя, чтобы расти. Я не говорю, что здесь вапще нет Шума. Таких мест на свете не бывает, от Шума нельзя укрыться, но всетаки тут потише, чем в городе. Болотный Шум другой, не то что человеческий, он состоит из сплошного любопытства. Здешним тварям интересно, кто ты и надо ли тебя бояться. А город и так знает о тебе все, но хочет знать еще больше и бить, бить тебя этим знанием, покуда от самого тебя, от твоих мыслей ничего не останется.

Вапщем, болотный Шум — это мысли птиц, на уме у которых сплошные птичьи хлопоты. Где еда? Где дом? Где безопасно? А еще это мысли восковых и ржавых белок (восковые — наглое хулиганье, их хлебом не корми, дай подразниться, а ржавые похожи на тупых детей), и иногда болотных лис (они охотятся на белок и поэтому имитируют их мысли), и совсем уж редко — мавенов, которые поют свои странные мавенские песни. Один раз я даже видел кассора — он удрал от меня на длинных тонких ногах, — хотя Бен говорит, что мне почудилось, кассоры давнымдавно не живут на болоте.

Ну не знаю. Я верю своим глазам.

Манчи выходит из-за кустика и садится рядом со мной: я стою посреди тропы. Он оглядывается по сторонам и говорит:

— Хорошо ка-ка, Тодд.

— Не сомневаюсь.

Черт, пусть только попробуют подарить мне еще одну собаку на деньрожденья! Чего я хочу, так это настоящий охотничий нож, как у Бена. Вот подарок так подарок!

— Ка-ка, — тихо говорит Манчи.

Мы идем дальше. Заросли болотных яблонь находятся в глубине болота: надо одолеть еще несколько тропинок и перебраться через упавшее дерево. Мы подходим к нему, и я беру Манчи на руки, чтобы поставить на ствол. Он прекрасно понимает, что я делаю, но все равно лягается как ненормальный, суетится не пойми с чего.

— Да успокойся, идиотина!

— Пусти, пусти, пусти! — верещит он, царапая лапами воздух.

— Тупая псина.

Я ставлю его на ствол и забираюсь сам. Мы вместе соскакиваем на землю: Манчи при этом вопит «Прыг!» — и потом еще долго повторяет это слово, скача по тропинке.

После бревна идет настоящая болотная темень, и первым делом в глаза бросаются старые спэкские здания. Они проступают из темноты, похожие на куски подтаявшего мороженого, только размером с дом. Никто не знает или не помнит назначения этих построек; самой правдоподобной мне кажется идея Бена — он у нас горазд на хорошие идеи, — что они связаны с похоронными ритуалами. Может, это что-то вроде церквей, только ведь у спэков ничего похожего на рилигию не было.

Держась от них на порядочном расстоянии, я вхожу в яблоневую рощицу. Яблоки спелые, почти черные — съедобные, сказал бы Киллиан. Я срываю одно с ветки, откусываю, и на подбородок сразу брыжжет сок.

— Тодд?

— Что, Манчи? — Я достаю из кармана свернутый пакет и начинаю бросать в него яблоки.

— Тодд?! — повторяет пес, и только тут я замечаю перемену в его голосе. Оборачиваюсь: Манчи смотрит на спэкские постройки, — шерсть дыбом, уши дрожат как ненормальные.

Я выпрямляюсь.

— Что такое, малыш?

Он уже рычит и злобно скалит пасть. В голове у меня снова начинает стучать.

— Крок? — спрашиваю я.

— Тихо, Тодд, — рычит Манчи.

— Молчу-молчу. Но что там?

— Там тихо, Тодд. — Он лает — и это настоящий собачий лай, обычное «гав!».

Меня как бутто пробивает электрический заряд — еще чутьчуть, и я стану биться током.

— Слушай, — рычит Манчи.

И я слушаю.

Слушаю.

Повожу головой в разные стороны и слышу.

Слышу дыру в Шуме.

Да быть этого не может!

Что-то очень странное притаилось там, в деревьях, или еще где, вопщем в том месте, где мои уши и мозг не слышат Шума. Как бутто невидимый предмет, контур которого можно определить только по тому, как меняются очертания касающихся его предметов. Как бутто вода в форме чашки, но без самой чашки. Это дыра, и все, что в нее попадает, перестает испускать Шум, вапще перестает быть. Болотная тишина совсем другая, — тот же Шум, только тише городского. Но это… это похоже на контур пустоты, дыра, в которой весь Шум умолкает.

А такого не может быть.

Наш мир целиком состоит из Шума, из постоянного потока мыслей людей и всякой живности, которая встречается тебе на пути — виной тому микроб, которым спэки заразили нас во время войны, микроб, убивший половину мужчин и всех женщин, включая мою ма, микроб, который свел с ума всех оставшихся в живых мужчин и положил конец спэкам, когда спятившие мужчины взяли в руки оружие.

— Тодд?! — Манчи ни жив ни мертв от страха. — Что такое, Тодд? Тодд?!

— Ты что-нибудь чуешь?

— Чую тишину, Тодд, — лает Манчи сперва тихо, а мотом все громче и громче: — Тихо! Тихо!

И в следующий миг тишина за спэкскими постройками начинает двигаться.

Кровь ударяет в голову с такой силой, что чуть не валит с ног. Манчи прыгает вокруг меня и тявкает, тявкает как сумасшедший. Мне становится вдвое страшней, и я мнить шлепаю его по заду («Ой, Тодд?»), пытаясь успокоиться.

— Нет на свете никаких дыр и никакой пустоты, — вслух говорю я. — Это не ничто, а что-то, ясно?

— Что-то, Тодд, — лает Манчи.

— Ты слышал, куда оно двинулось?

— Оно же тихое, Тодд.

— Ну ты меня понял.

Манчи принюхивается и делает шаг в сторону спэкских зданий, потом второй и третий. Значит, мы всетаки идем на поиски. Я медленно-медленно двигаюсь в сторону самого большого растаявшего мороженого и не спускаю глаз с покосившейся треугольной дверки: не высунется ли оттуда какая-нибудь тварь. Манчи нюхает дверь, но не рычит, поэтому я делаю глубокий вдох и заглядываю внутрь.

Внутри пусто. Потолок поднимается вверх примерно на еще один мой рост, пол грязный, увитый всякими болотными растениями, больше в комнате ничего нет. Никаких тебе дыр, пустоты и всякого такого.

Глупо, конечно, но я скажу.

А вдруг спэки вернулись?

Этого не может быть.

Дыры в Шуме тоже не может быть.

Значит, что-то из этих двух невозможностей — правда.

Манчи снаружи опять начинает что-то вынюхивать, поэтому я выхожу на улицу и направляюсь ко второму мороженому. На стене дома есть надпись, единственные написанные на спэкском языке слова, которые кто-либо когда-либо видел. Видимо, остальные не заслуживали такой чести. Буквы тоже спэкские, но Бен говорит, что читаются они «эс'пэкили» или вроде того. Если презрительно выплюнуть — а после войны их иначе не произносят, — получается «спэки». То есть «люди» по-нашенски.

Во втором здании тоже ничего нет. Я снова выхожу на болото и опять прислушиваюсь. Опускаю голову и слушаю, напрягаю все нужные части мозга и слушаю, слушаю.

Слушаю.

— Тихо! Тихо! — выпаливает Манчи и бежит прямиком к последнему мороженому. Я несусь следом, в голове опять стучит, потомушто дыра в Шуме именно там, да, она там.

Я ее слышу.

Ну, то есть не в прямом смысле слышу, но, когда я бегу к ней, пустота касается моей груди, тянет за руки, и в ней так много тишины, нет, не просто тишины, молчания, в ней так много невероятного молчания, что меня бутто рвет на части и я бутто потерял самое дорогое что у меня есть на этом свете, и я бегу и на глазах выступают слезы и грудь спирает и я никого не вижу, но все еще могу думать и из моих глаз брыжжут слезы, и глаза начинают плакать, черт они начинают плакать и я на минуту останавливаюсь, хватит реветь заткнись уже заткнись, но я теряю целую минуту, целую клятую минуту черт подери, я стою согнувшись в три погибели и за это время дыра уходит ну конечно она ушла ее больше нет.

Манчи не знает, что делать: то ли бежать за ней, то ли вернуться ко мне. Потом всетаки возвращается.

— Плачешь, Тодд?

— Заткнись. — Я хочу его пнуть и промахиваюсь. Нарочно.

 

2

Прентисстаун

Мы выбираемся из болота и идем обратно в город, и мир вокруг кажется черно-серым, хотя сонце палит вовсю. Даже Манчи всю дорогу молчит. Мой Шум бурлит и пенится, точно котелок на огне, пока я наконец не останавливаюсь, чтобы взять себя в руки.

На свете не бывает тишины. Тишины нет даже во сне, даже когда ты остаешься один.

«Меня зовут Тодд Хьюитт, — думаю я про себя с закрытыми глазами. — Мне двенадцать лет и двенадцать месяцев. Я живу в Прентисстауне, планета Новый свет. Ровно через месяц я стану мужчиной».

Этому фокусу меня научил Бен — помогает угомонить свой Шум. Закрываешь глаза и ясно, четко произносишь, кто ты такой. Потомушто в Шуме об этом как-то забываешь.

Я Тодд Хьюитт.

— Тодд Хьюитт, — бормочет Манчи себе под нос, шагая рядом.

Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.

Да, вот кто я. Тодд Хьюитт.

Мы идем прочь от болота и реки, по диким полям на холме к небольшой гряде в южной части города, где раньше была школа — бесполезное и никому не нужное учириждение. До того, как я родился, мальчики получали абразавание дома, их учили мамы, а потом, когда остались только мальчики и мужчины, нам просто включали обучающие модули по визорам, пока мэр Прентисс не запретил и такую учебу, заявив, что она «оказывает разрушительное влеяние на десцеплину разума».

У мэра Прентисса, видите ли, на все есть своя Точка Зрения.

Целых полгода все мальчики собирались в здании на отшибе города, подальше от основного Шума, где старый грусный мистер Ройял пытался вложить в наши головы хоть какие-то знания. Бесполезное занятие. Чему можно научить в комнате, полной детского Шума? А уж контрольную и подавно нельзя провести. Ты все равно сдуешь у соседа, даже если не хочешь — а хотели все.

И тогда мэр Прентисс решил сжечь все книги до единой, даже те, что хранились дома, потомушто книги тоже оказывали разрушительное влеяние, а мистер Ройял, добрый человек, обозлившийся от того, что пил виски прямо на уроке, взял ружье и покончил с собой — так пришел конец и моей учебе.

Остальному меня научил Бен. Чинить технику, готовить, еду, шить, штопать, вазделывать землю и всякое такое. Но васнавном выживанию: как охотиться, отличать съедобные фрукты от ядовитых, определять стороны света по лунам, пользоваться ножом, ружьем, лечебными снадобьями и как угомонить свой Шум, если очень надо.

Он хотел научить меня читать и писать, но мэр Прентисс уловил это в моем Шуме и на целую неделю бросил Бена в тюрьму. Так я и не узнал грамоту. Мне еще многому надо научиться, а дел на ферме целая прорва — выживать-то еле успеваешь. Словом, читать я так и не научился.

Ну и пусть. Книг в Прентисстауне никто писать не собирается.

Мы с Манчи проходим мимо школы, взбираемся на маленькую гряду и смотрим на север: впереди наш городок. Не то чтоб от него много осталось. Один магазин (раньше было два). Один паб (раньше было два). Одна клиника, одна тюрьма, одна неработающая заправка, один большой дом — мэра, — один полицейский участок. Церковь. Одна коротенькая улица, пролегающая через центр города — давнымдавно ее замостили, но следить за ней никто не следит, поэтому она быстро превращается в гравийную. Все дома и прочие постройки находятся за городской чертой — это фермы, точней, раньше были фермы. Теперь большинство из них опустели, а некоторые и того хуже.

Вот и весь Прентисстаун. Насиление сто сорок семь человек, и оно все уменьшается, уменьшается, уменьшается. Точней, сто сорок шесть мужчин и один почти-мужчина.

Бен говорит, раньше по всему Новому свету были раскиданы города и деревни: наши корабли приземлились одновременно, лет за десять до моего рождения, потом началась война со спэками, спэки выпустили микроб, и все остальные поселения вымерли. Прентисстаун тоже почти вымер, но благодаря военным талантам мэра Прентисса всетаки спасся, и хотя мэр Прентисс — ходячий ужас, мы обязаны ему уже тем, что выжили и продолжаем коекак выживать на этом безотрадном свете, в вымирающем городишке из ста сорока шести мужчин.

Не все могут такое вынести, верно? Некоторые кончают с жизнью, как мистер Ройял, другие просто исчезают, как мистер Голт, наш сосед с овечьей фермы неподалеку, или мистер Майкл, наш лучший плотник, или мистер Ван Виджк, пропавший в тот самый день, когда его сын стал мужчиной. Обычное дело. Когда весь мир — это единственный Шумный и вымирающий город, люди порой уходят — даже если идти больше некуда.

Когда я, почти-мужчина, смотрю на этот город, я слышу мысли всех оставшихся в живых ста сорока шести мужчин. Черт, я слышу каждого. Их Шум бешеным потоком несется по холму прямо на меня, точно лесной пожар, точно чудовище размером с небо, от которого нельзя скрыться.

Вот на что это похоже. Вот что я слышу каждую минуту своей клятой жизни в этом клятом городишке. Не трудитесь затыкать уши — все равно не поможет:

И это только слова — голоса, которые без конца что-то твердят, стонут и плачут, а ведь есть еще картинки, образы, они ураганом врываются тебе в голову, как бы ты ни сопротивлялся, чужие воспоминания, фантазии, тайны, планы и вранье, вранье, вранье. Да, в Шуме тоже можно врать, хоть твои мысли и у всех на виду, можно закапывать одно под другое, просто думать сбивчиво или убеждать себя в чем-то обратном, и кто же тогда сможет отличить, настоящую воду от той, которая тебя не намочит?

Люди врут, а больше всего они врут самим себе.

Например, я никогда не видел живьем ни женщину, ни спэка. По визорам-то я их видел, конечно, пока смотреть не запретили, а сейчас я постоянно вижу их в Шуме других мужчин — ведь мужчины ни о чем, кроме секса и врагов, думать не могут. Но спэки из Шума куда страшней и злей спэков из визора. А женщины гораздо блондинистей, фигуристей, одежды на них меньше, и сами они гораздо свободней выражают свои чувства. Итак, вот что нужно помнить, вот что самое важное во всей этой мути: Шум — это не чистая правда, а то, что мужчины выдают за правду. Разница огромная — такая огромная, что и убить может, если не быть начеку. Скоро сами увидите.

— Домой, Тодд? — Манчи начинает лаять громче, потомушто по-другому тебя в Шуме не услышат.

— Да, пошли, — отвечаю я. Мы живем на другом конце, на северо-востоке, поэтому нам придется идти прямиком через город. Устрою вам короткую экскурсию (не бойтесь, она не займет много времени, я только дойду до противоположного края).

Первая постройка на пути — магазин мистера Фелпса. Магазин умирает, как и весь город, а мистер Фелпс дни и ночи напролет хандрит. Даже когда он любезничает с покупателями, отчаяние лезет из него, как гной из раны. Конец, говорит его Шум, Всему конец, и тряпки, тряпки, тряпки, и моя Джули, моя любимая, любимая Джули — это его жена, которая, судя по Шуму, всюду разгуливала нагишом.

— Здорово, Тодд! — кричит он, когда мы с Манчи проходим мимо.

— Здорово, мистер Фелпс!

— Отличный денек, а?

— И вправду, мистер Фелпс.

— Отличный! — лает Манчи, и мистер Фелпс смеется, но его Шум по-прежнему твердит про конец, Джули, тряпки и рисует всякое, как бутто его жена была бог весть какая необыкновенная.

Ничего особенного в моем Шуме про мистера Фелпса нет — обычная муть, с которой все равно ничего не поделаешь. Но, так уж и быть, признаюсь: я думаю чуть громче обычного, чтобы скрыть мысли о дыре, которую я нашел на болоте, заглушить их более громким Шумом.

Сам не знаю, зачем я это делаю, зачем скрываю свою находку.

Но все равно скрываю.

Мы с Манчи ускоряем шаг, потомушто проходим мимо заправки и мистера Хаммара. Заправка давно не работает: ядерный генератор, который делал бензин, сдох еще в прошлом году и теперь просто торчит рядом с заправкой, точно уродливый палец, и никто не хочет жить рядом с ним, кроме мистера Хаммара, а мистер Хаммар в сто раз хуже мистера Фелпса, потомушто свой Шум он направляет прямо на тебя.

И это ужасный Шум, это злой Шум: мистер Хаммар видит тебя в таких сетуациях, в каких и врагу не пожелаешь оказаться — всюду кровища, насилие и страх, и поделать с этим ничего нельзя. Разве что взять весь свой Шум, примешать к нему Шум мистера Фелпса и швырнуть, эту смесь обратно в Хаммара. Яблоки, и конец, и Бен, и Джули, и Отличный денек, Тодд? и генератор барахлит, и тряпки, и заткнитесь, умоляю, заткнитесь и Посмотри на меня, мальчик…

Конечно, я оборачиваюсь, хоть и не хочу. Я вижу в окне мистера Хаммара: он смотрит прямо на меня и думает Остался всего месяц, в его Шуме я вижу себя, я стою там один, как бутто бы один на всем белом свете… Понятия не имею, что это значит, и правда это или вранье, поэтому я просто воображаю огромный молот и обрушиваю его на голову мистера Хаммара, снова и снова и снова, а он все стоит у окна и улыбается.

Дорога огибает заправку и проходит мимо клиники, где работает доктор Болдуин и куда приходят нытики, у которых на самом деле все нормально. Севодня там сидит мистер Фокс и жалуется, что ему больно дышать, — я бы даже его пожалел, если бы он не дымил как паровоз. А потом — Господь Всемогущий! — мы проходим мимо жуткого-прежуткого паба, который даже в этот ранний час переполнен Шумом, потомушто там врубают музыку на всю катушку, как бутто она может заглушить Шум, но на деле становится только хуже, приходится слушать громкую музыку и громкий Шум. Нет, хуже, пьяный Шум, который бьет по мозгам точно кувалда. Крики и вопли и рыдания мужчин, чьи лица никогда не меняются, в их Шуме прошлая жизнь и умершие женщины. Целая куча женщин, но разобрать ничего не разберешь, потомушто пьяный Шум как пьяный человек: надоедливый, бессмысленный и опасный.

Идти по центру города тяжело, мысль о каждом следующем шаге дается с трудом, потомушто на плечи давит огромная глыба Шума. Понятия не имею, как мужчины с этим справляются, как я буду с этим справляться, когда тоже стану мужчиной, если только не случится что-нибудь, о чем я пока не знаю.

После паба дорога берет вправо и проходит мимо полицейского участка и тюрьмы, которой пользуются куда чаще, чем можно ожидать от такого маленького городка. Шериф — мистер Прентисс-младший, который старше меня на каких-то два года и мужчиной стал совсем недавно, работу свою делает хорошо и каждую неделю сажает в камеру любого, на чьем примере мэр Прентисс захочет показать горожанам, как делать не надо. Сейчас там сидит мистер Тернер, который передал слишком мало маиса «на нужды родного города» — то есть попросту отказался давать мистеру Прентиссу и его людям бесплатный маис.

Итак, мы с собакой прошли через весь город и оставили позади Шум мистера Фелпса, мистера Хаммара, доктора Болдуина, мистера Фокса, много-много пьяного Шума из паба, Шум мистера Прентисса-младшего и стоны мистера Тернера, но впереди нас опять ждет Шум, потомушто мы подходим к церкви.

Церковь — это главная причина, по которой мы все оказались в Новом свете, и почти каждое воскресенье здесь можно услышать проповедь Аарона о том, почему мы оставили грехи и мерзость Старого света позади и начали новую чистую жизнь в этом Эдеме.

Ничего у нас не вышло, как вы успели заметить.

И все же народ до сих пор ходит в церковь, потомушто должен, хотя мэр Прентисс не утруждает себя этими глупостями. Приходится всем остальным слушать треп Аарона о том, что на этом свете мы можем положиться только друг на друга, и как нам надлежит стать дружным и единым целым.

Мол, если падет один, падут все.

Последнюю фразу он повторяет особенно часто.

Мы с Манчи как можно тише проходим мимо ворот церкви. Изнутри доносится молитвенный Шум — это особая разнавидность, с багровым оттенком, как бутто мужчины им кровоточат, и хотя молятся они всегда об одном и том же, багровая кровь все течет и течет. Помоги, спаси, прости, помоги, спаси, прости, забери нас отсюда, умоляю, Господи, умоляю, Господи, и так без конца, хотя никто, насколько мне известно, никогда не слышал от Бога ответного Шума.

Аарон вернулся с прогулки и читает проповедь. Я слышу не только его Шум, но и голос, он без конца твердит про Писание, благословение и святость. Аарон так разошелся, что его Шум стал похож на серое пламя, и разобрать в нем ничегошеньки нельзя. А если, положим, он хочет что-нибудь скрыть? Проповедь, ему в этом поможет, и я даже знаю, что именно он сейчас утаивает.

А потом в его Шуме раздается Малыш Тодд? Я кричу: «Живей, Манчи!», — и мы быстренько улепетываем.

Последняя постройка на прентисстаунском холме — дом мэра Прентисса. Отсюдова исходит самый странный и самый жуткий Шум на свете, потомушто мэр Прентисс…

Ну, он другой.

Его Шум ужасно отчетливый, ужасно в буквальном смысле. Понимаете, мэр считает, что Шум можно упорядочить, разложить по полочкам, обуздать и использовать, для дела. Проходя мимо его дома, вы это слышите. Сам мэр и его друзья, его приближенные, без конца повторяют упражнения: считают, представляют себе всякие фигуры и твердят одну и ту же упорядоченную белиберду, вроде «Я — ЭТО КРУГ, КРУГ — ЭТО Я». Он как бутто бы лепит маленькую армию, готовится к чему-то, кует из Шума оружие.

Звучит угрожающе. Словно мир меняется, а ты остался не у дел.

1 2 3 4 4 3 2 1 Я — ЭТО КРУГ, КРУГ — ЭТО Я 1 2 3 4 4 3 2 1 ЕСЛИ ПАДАЕТ ОДИН, ПАДУТ ВСЕ

Скоро я стану мужчиной, а мужчины не убегают от опасностей, но я все равно поторапливаю Манчи, и дом мэра мы минуем даже быстрее, чем остальное, да еще обходим сторонкой. Наконец впереди показывается гравийная дорожка, ведущая к нашему дому.

Через некоторое время город остается позади и Шум немного утихает (но не замолкает совсем), и тут можно вздохнуть свободней.

Манчи лает:

— Шум, Тодд!

— Угу.

— На болоте тихо, Тодд. Тихо, тихо, тихо.

— Верно, — говорю я, а потом спохватываюсь и торопливо добавляю: — Заткнись, Манчи! — Шлепаю его по заду.

— Ой, Тодд?

Я оглядываюсь на город, но теперь мой Шум не остановить, ведь так? Раз уж я начал об этом думать, ничего не поделаешь. И если бы это можно было видеть, все бы увидели, как прямо из меня вылетает та дырка в Шуме, прямо из моей головы, где я ее прятал, и она такая маленькая по сравнению с ревом города, что можно и не заметить, но всетаки она есть, есть, и она летит обратно — в мир мужчин.

 

3

Бен и Киллиан

— Ну и где тебя носило, позволь узнать? — спрашивает Киллиан, как только мы с Манчи показываемся на дорожке. Он лежит на земле под нашим ядерным генератором, который стоит перед домом, и опять что-то чинит. Руки у него по локоть в смазке, на лице досада, а Шум жужжит как рой сумасшедших пчел, и я сам начинаю злиться, хотя только-только пришел домой.

— Я ходил на болото за яблоками, — говорю.

— Работы невпроворот, а наш мальчик решил поиграть. — Киллиан переводит взгляд на генератор. Внутри что-то лязгает, и он шипит: — Проклятье!

— Я не играл, а собирал яблоки, если ты не слышал! — говорю я, почти срываясь на крик. — Бен захотел яблок, вот и я пошел!

— Ага, — кивает Киллиан и снова смотрит на меня. — И где же тогда эти самые яблоки?

Разумеется, у меня их нет. Я даже не помню, когда уронил пакет, но это почти наверняка случилось из-за…

— Из-за чего? — перехватывает мои мысли Киллиан.

— Кончай подслушивать.

Он испускает фирменный вздох и заводится:

— Мы и так тебя не утруждаем, Тодд. — Вранье, ей богу. — Но вдвоем нам с фермой не управиться. — А вот это правда. — И даже если ты сделаешь все дела, на что я не надеюсь, — опять вранье, я на них с утра до вечера горбачусь, — все равно работы будет невпроворот. — Тоже правда. Наш город не растет, рабочих рук все меньше и меньше, помощи ждать неоткуда. — Слушай, когда тебе говорят.

— Слушай! — подтявкивает Манчи.

— Заткнись.

— Не смей так разговаривать с собакой, — осаживает меня Киллиан.

«А я не с собакой говорил», — думаю я четко и ясно, чтобы он точно услышал.

Киллиан буравит меня злобным взглядом, а я злобно таращусь на него — все как обычно, наш Шум пульсирует алым, ссорой и досадой. Мы с Киллианом никогда не ладили — добрым и понимающим всегда был Бен, — но последнее время мы собачимся постоянно, потомушто скоро я стану мужчиной и тогда никто не сможет мной командовать.

Киллиан закрывает глаза и громко дышит носом.

— Тодд… — начинает он, чуть понизив голос.

— Где Бен?

Его лицо становится еще злей.

— Через неделю начинается ягнение, Тодд.

Я пропускаю его слова мимо ушей и повторяю:

— Где Бен?

— Накорми и загони овец, а потом почини ворота, которые выходят на восточное пастбище. Последний раз говорю, Тодд Хьюитт. Я уже дважды просил тебя это сделать.

Я напускаю на себя непринужденный вид.

— Ну и как ты сходил на болото, Тодд? — язвительно спрашиваю я. — О, там было клево и весело, Киллиан, спасибо за заботу. Видел что-нибудь интересное? Странно, что ты спросил, Киллиан, потомушто без приключений и впрямь не обошлось. Это даже объясняет, почему у меня разбита губа, о которой ты, кстати, не спросил, но ведь мне нужно сперва накормить овец и починить клятый забор!!!

— Не ругайся, — говорит Киллиан. — Мне не до игр. Ступай и займись овцами.

Я стискиваю кулаки и сдавленно рычу, давая Киллиану понять, что больше не стану терпеть его идиотизм.

— Пошли, Манчи.

— Овцы, Тодд! — кричит Киллиан мне в спину. — С начала овцы!

— Да покормлю я твоих клятых овец, — бормочу я себе под нос и ускоряю шаг. Кровь стучит в голове, и Манчи начинает волноваться в ответ на мой яростный Шум.

— Овцы, Тодд! — лает он. — Овцы, овцы, овцы! Овцы, овцы, Тодд! Тихо! Тихо на болоте, Тодд!

— Заткнись, Манчи.

— Как это понимать? — произносит Киллиан таким тоном, что мы оба невольно оборачиваемся. Он уже сидит рядом с генератором, и все его внимание обращено на нас, Шум пронзает меня насквозь, точно лазер.

— Тихо, Киллиан! — лает Манчи.

— Что значит «тихо»? — Он испытующе смотрит на меня.

— Тебе-то какая разница?! — Я отворачиваюсь. — Овцы же некормлены!

— Подожди, — окликает он меня, но тут генератор опять начинает пищать, и Киллиан с криком «Черт подери!» возвращается к работе. Вопросительные знаки в его Шуме еще какоето время преследуют меня, но я ухожу в поле, и они становятся слабей.

Сволочь, какая же ты сволочь, думаю я, топая по ферме, только слова выбираю покрепче. Мы живем примерно в километре к северо-востоку от города. На одной половине фермы у нас овцы, а на другой — пшеница. За пшеницей ухаживать тяжелей, поэтому ею занимаются васновном Бен и Киллиан, а мне, как только ростом я стал выше овцы, поручили овец. Мне, а не нам с Манчи, хотя вапщето его подарили именно для этого: чтобы я сделал из него пастушью собаку. По понятным причинам — я имею в виду его тупость конечно же, — план не сработал.

Кормить, поить, стричь, принимать роды, даже кастрировать и забивать — все это приходится делать мне. Наше хозяйство и еще два обеспечивают шерстью и мясом весь Прентисстаун (раньше таких ферм было пять, а скоро станет две, потомушто мистер Марджорибэнк вот-вот сопьется и помрет). Тогда мы объединим наши стада. Точней, я объединю его стадо с нашим, как это было два года назад, когда исчез мистер Голт, и мне пришлось забивать, кастрировать, стричь, кормить, поить вдобавок и его овец. Думаете, мне сказали «спасибо»? Щас!

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, пытаясь успокоить свой Шум, потомушто дома он разбушевался еще сильней. Я почти мужчина.

— Овцы! — говорят овцы, когда я, не останавливаясь, прохожу через поле. — Овцы! Овцы! Овцы!

— Овцы! — лает Манчи.

— Овцы! — отвечают они.

Овцам тоже говорить не о чем — даже меньше, чем собакам.

Всю дорогу я прислушивался к Шуму Бена и наконец вычислил, на каком пшеничном поле и в каком углу он работает. Сев давно кончился, сбор урожая только через несколько месяцев, поэтому сейчас на поле делать особо нечего: только следить за исправностью генераторов, ядерного трактора и молотилок. Вы могли подумать, что в это время года Бен и Киллиан помогают мне с овцами, но нет, ничего подобного.

Шум Бена доносится от арасительной трубы — насвистывает песенку. Я резко поворачиваю и иду к нему через все поле. Шум Бена — не то, что Киллиана. Он в сто раз спокойней, четче и другого цвета (видеть его нельзя, но если Шум Киллиана кажется красноватым, то у Бена он синий или иногда зеленый). Они вапще разные, как огонь и лед, Бен и Киллиан, — мои типа родители.

Вапщем, история такая: моя мама дружила с Беном еще до отбытия в Новый свет, они оба были прихожанами одной церкви, когда поступило предложение покинуть старую планету и колонизировать другую. Ма уговорила па, Бен уговорил Киллиана: так их корабли очутились здесь и была основана наша колония. Ма и па разводили овец, а на соседней ферме Бен с Киллианом выращивали пшеницу, и все жили счастливо и дружно, сонце никогда не заходило, мужчины и женщины пели песни, любили, никогда не болели и не умирали.

По крайней мере именно эту историю я вижу в их Шуме, но как знать, что было на самом деле? Потомушто когда я родился, все вдруг изменилось. Спэки выпустили микроб, убивший всех женщин и мою ма, потом началась война, мы ее выиграли, но Новому Свету вапщемто пришел конец. Я тогда был совсем крохой и ничего не понимал. Нас, детей, осталась целая куча, зато взрослых — всего-то полгорода мужчин. Поэтому многие дети умерли, а мне, считай, повезло, потомушто Бен и Киллиан взяли меня к себе, кормили, поили, воспитывали, учили и вапще всячески не давали умереть.

Словом, я как бы их сын. Ну не совсем «как бы», но и не сын. Бен говорит, что Киллиан на меня орет, потомушто волнуется. Если это правда, то более странного способа проявлять заботу я не видел — по-моему, никакая это не забота, если хотите знать мое мнение.

Бен — совсем другой, не то что Киллиан. Он добрый, а в Прентисстауне добрых людей не водится. Все мужчины этого города, все сто сорок пять, даже новоиспеченные, которым только недавно исполнилось тринадцать, даже Киллиан (хоть и в меньшей степени), в лучшем случае меня игнорируют, а в худшем — поколачивают, поэтому большую часть времени я стараюсь вести себя так, чтобы на меня не обращали внимания.

Бен другой. Я не стану его описывать, не то вы подумаете, что я сопливая девчонка. Только скажу, что я никогда не знал своего па, но если бы однажды утром меня попросили выбрать себе отца из всех мужчин — мол, давай, выбирай, кого хочешь, — то мой выбор, скорее, пал бы на Бена.

Он что-то насвистывает, а когда я подхожу — я его не вижу, и он не видит меня, — мелодия меняется, потомушто он меня почувствовал и теперь свистит нарочно, чтоб я узнал песню: Как-то ранним утром на истоке дня… Якобы это была любимая песня моей мамы, но я думаю, это его любимая, потомушто он пел ее мне с самого детства, сколько я себя помню. Моя кровь еще бесится из-за Киллиана, но я сразу начинаю успокаиваться.

Да-да, пусть песня для малышей, плевать я на это хотел, заткнитесь!

— Бен! — лает Манчи и принимается скакать вокруг арасительной установки.

— Привет, Манчи, — слышу я, поворачивая за угол. Бен чешет Манчи за ухом, а тот от удовольствия закрыл глаза и стучит задней лапой по земле. Хоть Бен уже давно вычислил по моему Шуму, что я опять поцапался с Киллианом, он ничего про это не говорит, только здоровается:

— Привет, Тодд.

— Привет, Бен. — Я впираюсь взглядом в землю и пинаю валяющийся под ногами камень.

В Шуме Бена яблоки, и Киллиан, и ты так вырос, и опять Киллиан, и рука ужасно чешется, и яблоки, и ужин, и Господи, какая теплынь, и все это звучит так непринужденно, ненавязчиво, как бутто в жаркий день купаешься в прохладном ручье.

— Успокоился немного, Тодд? — наконец говорит Бен. — Напоминал себе, кто ты?

— Ага, — отвечаю. — Не пойму только, чего он так на меня напустился? Почему нельзя просто поздороваться, а? Не успеешь домой зайти, как тебе с порога: «Я знаю, что ты виноват, и житья не дам, пока не узнаю и чем».

— Такой уж у нас Киллиан, что поделать. Ты ведь его знаешь.

— Вот все время ты так говоришь. — Я срываю зеленый пшеничный колосок и сую в рот, не глядя на Бена.

— Яблоки дома оставил?

Я смотрю на него и жую колосок. Он прекрасно знает, что яблоки не дома.

— И на то есть причина, — вслух говорит он, все еще почесывая Манчи за ухом. — Есть причина, которую я не могу уловить.

Он пытается прочесть мой Шум, пытается извлечь из него правду — для большинства мужчин это прекрасный повод начать драку, но мне плевать, это ведь Бен. Пусть читает.

— Аарон?

— Да, я встретил Аарона.

— Это он тебе губу разбил?

— Ага.

— Вот сукинсын! — Бен хмурится и делает шаг вперед. — Пожалуй, я схожу и перекинусь словечком с нашим проповедником.

— Нет, — останавливаю его я. — Не надо. Ты только хуже сделаешь, а мне совсем не больно.

Бен осторожно берет меня за подбородок и внимательно осматривает рану.

— Вот сукинсын, — тихо повторяет он и трогает разбитую губу.

Я отшатываюсь.

— Да ерунда, говорю!

— Держись от него подальше, Тодд Хьюитт.

— Думаешь, я спецально на болото побежал, чтоб его там встретить?

— Он скверный человек.

— Ну надо же, черт возьми, спасибо за полезные сведения, Бен!

Тут я улавливаю в его Шуме фразу один месяц и что-то новое, совсем мне не знакомое, но он быстро прикрывает это другими мыслями.

— Что происходит, Бен? — говорю я, оборачиваясь. — Что не так с моим днем рождения?

Он улыбается, и на секунду мне чудится, что улыбка эта какая-то тревожная.

— Сюрприз. Поэтому не ройся в моем Шуме, пожалуйста.

Хотя я почти мужчина и почти с Бена ростом, он все равно немного нагибается ко мне: не слишком близко, в самый раз, чтобы я не чувствовал себя неловко. Я чуть-чуть отвожу взгляд. И хотя это Бен, хотя я доверяю этому человеку больше, чем всем остальным в нашем гнусном городишке, и хотя он спас мне жизнь и спасет снова, если придется, я все равно не горю желанием открывать ему Шум, потомушто при мысли о случившемся на болоте грудь отчего-то спирает.

— Тодд? — Бен приглядывается ко мне.

— Тихо, — тявкает Манчи. — Тихо на болоте.

Бен смотрит на Манчи, потом переводит мягкий, полный тревоги взгляд на меня.

— О чем он, Тодд?

Я вздыхаю.

— Мы видели на болоте одну штуку. Ну, не то чтобы видели, оно спряталось, но это было вроде дыры в Шуме, какая-то пустота…

Я умолкаю, потомушто Бен перестал слушать мой Шум. Я открыл ему свои мысли и вспоминаю случившееся как можно правдивей, а он почему-то уставился на меня ожесточенным взглядом, и сзади доносится Шум Киллиана: тот идет по полю и испуганно зовет нас c Беном, и Шум Бена тоже начинает немного жужжать от волнения, а я все продолжаю вспоминать ту дыру, только тихо, тихо, как можно тише, чтобы меня не услышали в городе. Киллиан все еще идет к нам, а Бен просто смотрит, смотрит на меня, пока я наконец не выдерживаю:

— Это спэки? — спрашиваю я. — Спэки вернулись?

— Бен! — орет Киллиан, шагая к нам через поле.

— Мы в опасности? — не унимаюсь я. — Будет война?

Но Бен только выдавливает «О господи!», очень тихо, потом повторяет и тут же, не двигаясь и не сводя с меня глаз, говорит:

— Тебе надо бежать. Бежать прямо сейчас.

 

4

Не думай об этом

Киллиан подбегает к нам, но сказать ничего не успевает — Бен тут же его осаживает:

— Не думай об этом!

Он поворачивается ко мне.

— Ты тоже не думай. Прикрой другим Шумом, ясно? Спрячь. Спрячь как можно дальше!

Он хватает меня за плечи и стискивает так крепко, что кровь начинает стучать в голове еще сильней, чем раньше.

— Да что стряслось? — не понимаю я.

— Ты шел домой через город? — спрашивает Киллиан.

— Конечно, через город! Другой дороги вроде не проложили, — огрызаюсь я.

Лицо у Киллиана становится жестоким, но не потомушто он злится на меня, а потомушто ему страшно. Я слышу его страх — он похож на громкий крик в Шуме. На меня уже не орут за словечки вроде «черт» и «клятый», и оттого мне становится еще больше не по себе. Манчи лает как ненормальный: «Киллиан! Тихо! Черт! Тодд!», — но его даже не думают успокаивать.

Киллиан смотрит на Бена.

— Действовать надо сейчас.

— Знаю.

— Что стряслось?! — повторяю я очень громко. — Что вы задумали? — Я скидываю руки Бена и смотрю в упор на них обоих.

Они снова переглядываются.

— Тебе надо бежать из Прентисстауна, — говорит Бен.

Я перевожу взгляд с одного на другого, но в Шуме обоих ничего нет, кроме общего беспокойства.

— Что значит бежать? Куда? — вопрошаю я. — В Новом свете нет других городов!

Они опять переглядываются.

— Да хватит уже! — не выдерживаю я.

— Ну все, идем, — говорит Киллиан. — Мы собрали тебе сумку.

— Когда вы успели?!

Киллиан обращается к Бену:

— Времени совсем мало.

А Бен отвечает:

— Он может пойти вдоль реки.

Киллиан:

— Ты же знаешь, что может случиться.

Бен:

— Это не меняет наших планов.

— ЧЕРТ, ДА ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — ору я, только слово выбираю другое, так? Потомушто происходящее просит другого слова, покрепче. — КАКОГО ЕЩЕ ПЛАНА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?!

Но они по-прежнему не думают меня ругать.

Бен понижает голос, и я вижу, как он пытается привести в порядок свой Шум.

— Помни, это очень и очень важно: не смей думать о том, что случилось на болоте.

— Почему? Спэки вернулись и хотят нас убить?..

— Не думай об этом! — обрывает меня Киллиан. — Спрячь как можно дальше, забудь и не думай, пока не уйдешь далеко-далеко от города, где тебя никто не услышит. А теперь за мной!

И он бросается к дому — бежит, понимаете, бежит со всех ног.

— Пойдем, Тодд, — говорит Бен.

— Никуда я не пойду, пока вы мне все не объясните!

— Всему свое время. — Бен берет меня за руку и тащит за собой. — Объяснения получишь позже. — В его голосе столько грусти, что я больше не могу сопротивляться и просто спешу за ним к дому. За моей спиной лает во всю глотку Манчи.

Наконец мы добираемся до дома, и я жду, что…

Не знаю, чего я жду: увидеть, как из леса выходит армия спэков? А им навстречу люди мэра Прентисса с ружьями?.. В Шуме Бена и Киллиана ничего не разобрать, мои собственные мысли кипят, как вулкан, да вдобавок Манчи никак не заткнется — разве можно соображать в таком гвалте?

Но там никого нет. Только наш дом, самый обыкновенный фермерский дом. Киллиан влетает на кухню через черный ход, мчится в комнату для молитв, которой мы никогда не пользуемся, и начинает отдирать половицы. Бен идет в чулан и набивает тряпичный мешок сухофруктами и вяленым мясом, потом переходит в ванную и бросает в тот же мешок маленькую аптечку.

А я просто стою, как дурак, и не понимаю, что, черт побери, творится.

Вы, верно, подумали: как ты можешь не знать, если каждый день, каждую минуту своей жизни ты постоянно слышишь мысли этих двоих? Вапщем, в том-то вся штука. Шум — это шум. Лязг, грохот, да еще вперемешку со звуками, мыслями и образами. В нем сложно что-либо разобрать. Умы мужчин — как захламленные чуланы, а Шум — что-то вроде живого, дышащего воплощения этого хаоса. Это одновременно и правда, и вымысел, и фантазии, и страхи… Сначала Шум говорит одно, а в следующий миг совсем другое, и хотя где-то есть истина, как можно отличить ее от остального, когда на тебя валится все сразу?

— Никуда я не пойду, — говорю я, пока они собираются. Ноль внимания. — Не пойду, слышите! — повторяю я, но Бен только проходит в комнату для молитв, чтобы помочь Киллиану с половицами. Они находят то, что искали, и Киллиан вытаскивает из-под пола рюкзак — мой старый рюкзак, который я потерял несколько лет назад. Бен открывает его, заглядывает внутрь, и я успеваю разглядеть какую-то одежду и…

— Это что, книга? — спрашиваю я. — Их же давным-давно приказали сжечь!

Они по-прежнему не обращают на меня внимания, и воздух как бутто останавливается, когда Бен достает из рюкзака книжку. Это не совсем книга, а что-то вроде дневника в кожаной обложке. Бен листает страницы: они кремового цвета и сплошь исписаны мелким почерком.

Бен бережно закрывает дневник, убирает в пакет и прячет в рюкзак.

Они с Киллианом поворачиваются ко мне.

— Я никуда не пойду.

Раздается стук в дверь.

На миг мы все замираем. Манчи столько всего хочется пролаять, что какоето время он не издает ни звука, а потом наконец выдавливает: «Дверь!» Киллан одной рукой хватает его за ошейник, а второй затыкает пасть. Мы все переглядываемся, не зная, что делать дальше.

В дверь опять стучат, и чей-то голос громко произносит:

— Я знаю, что вы дома!

— Черт, — выдыхает Бен.

— Гаденыш Дейви Прентисс, — роняет Киллиан.

К нам пожаловал мистер Прентисс-младший, человек закона.

— Думаете, я не слышу ваш Шум? — говорит мистер Прентисс-младший через дверь. — Бенисон Мур. Киллиан Бойд. — Голос на секунду умолкает. — Тодд Хьюитт.

— Вот и спрятались, — говорю я, складывая руки на груди. Происходящее меня все еще бесит.

Киллиан и Бен снова переглядываются, потом Киллиан отпускает Манчи, велит нам обоим не двигаться и идет к двери. Бен запихивает мешок с едой в рюкзак и крепко завязывает. Отдает мне.

— Надевай, — шепчет он.

Сперва я отказываюсь его брать, но Бен повелительно указывает на рюкзак, и я неохотно закидываю его за спину. Весит он целую тонну, не меньше.

Киллиан открывает входную дверь.

— Чего тебе, Дейви? — слышим мы.

— Для тебя я шериф Прентисс, Киллиан, — говорит мистер Прентисс-младший.

— Мы тут обедаем, Дейви. Зайди позже.

— Нет уж, дело срочное. Мне надо потолковать с юным Тоддом.

Бен смотрит на меня, в его Шуме пульсирует тревога.

— У Тодда много работы в поле, — говорит Киллиан. — Он как раз пошел туда через черный ход, я слышу.

А вот это уже намек на то, что нам с Беном делать, верно? Но я сперва хочу знать, что происходит, черт побери!

— Ты меня за дурака держишь, Киллиан? — спрашивает мистер Прентисс-младший.

— А ты серьезно хочешь знать ответ, Дейви?

— Я слышу его мысли футах в двадцати отсюдова. И Бена тоже. — Шум шерифа меняет настрой. — Я просто хочу с ним поговорить, Киллиан. Ему ничего не грозит.

— Тогда почему у тебя винтовка? — спрашивает Киллиан, и Бен стискивает мое плечо.

Голос и Шум мистера Прентисса-младшего снова меняются.

— Тащи его сюда, Киллиан. Ты знаешь, зачем я пришел. Похоже, из головы твоего мальчика случайно вылетело одно слово, и мы хотим знать, что к чему.

— Мы?

— Господин мэр тоже хочет потолковать с юным Тоддом. — Мистер Прентисс-младший повышает голос — Выходите сейчасже, слышите? Ничего вам не будет, мы просто поболтаем.

Бен кивает в сторону черного хода — решительно и твердо, и на сей раз спорить с ним бесполезно. Мы начинаем медленно продвигаться к двери, но терпение Манчи к этому времени кончается, и он лает:

— Тодд?

— Вы ведь не думаете удрать через черный ход? — кричит нам шериф. — С дороги, Киллиан!

— Убирайся с моей земли, Дейви.

— Я два раза повторять не буду.

— Да ты уже трижды повторил, Дейви, такшто твои угрозы не работают.

Наступает молчание, но Шум обоих становится громче, и мы с Беном понимаем, что сейчас будет. Все происходит очень быстро: в дверь громко ударяют, потом еще и еще, а мы с Беном и Манчи летим на кухню, но не успеваем туда добраться, как все уже кончено. Мистер Прентисс-младший лежит на полу, зажимая рукой рот, из которого течет кровь. Его винтовка в руках у Киллиана, и он целится ею в шерифа.

— Убирайся из моего дома, Дейви.

Мистер Прентисс-младший переводит взгляд на нас, все еще зажимая ладонью окровавленный рот. Как я уже говорил, он всего-то на два года старше меня: его голос постоянно ломается посреди фразы, но по закону он уже стал мужчиной, а заодно и нашим шерифом.

Кровь течет на светлые коричневатые волосики, которые он сам зовет усами, а остальные не зовут никак.

— Ты знаешь, что так на вопросы не отвечают, верно? — Он сплевывает на пол кровь и выбитый зуб. — Ты знаешь, что это еще не конец. — Шериф смотрит мне прямо в глаза. — Что ты нашел на болоте, а, малыш?

Киллиан приставляет дуло к его голове.

— Вон.

— Мы строим на тебя планы, малыш. — Мистер Прентисс-младший кроваво улыбается и встает на ноги. — Последний ребенок. До дня рождения остался ровно месяц, верно?

Киллиан громко и угрожающе взводит курок.

Мистер Прентисс-младший снова смотрит на нас, сплевывает и говорит:

— Скоро увидимся. — Голос у него хрипит и срывается, поэтому он быстренько улепетывает в город.

Киллиан хлопает дверью.

— Бежать надо немедленно. Через болото.

— Знаю, — отвечает Бен. — Я надеялся…

— Я тоже.

— Эй-эй! Погодите! — кричу я. — Какое еще болото?! Там спэки!

— Думай тише, — осаживает меня Киллиан. — Все куда серьезней, чем тебе кажется.

— Мне вапще ни черта не кажется! — отвечаю я. — Никуда я не пойду, пока не получу объяснений!

— Тодд… — начинает Бен.

— Они скоро вернутся, — говорит Киллиан. — Дейви Прентисс вернется, он будет не один, и мы уже не сможем тебя защитить.

— Но…

— Никаких «но»!

— Пора, Тодд, — говорит Бен. — Манчи пойдет с тобой.

— Совсем отлично…

— Тодд… — Киллиан немножко изменился. В его Шуме я слышу что-то новое, какую-то печаль, почти горе. — Тодд, — повторяет он, а потом вдруг крепко-крепко меня обнимает, задевая воротником разбитую губу. Я вскрикиваю и отшатываюсь.

— Быть может, ты возненавидишь нас, — говорит он, — но постарайся поверить: мы делаем это только из любви к тебе. Хорошо?

— Нет, — отвечаю я. — Нехорошо. Ничего хорошего тут нет.

Киллиан, как обычно, не слушает. Он встает и говорит Бену:

— Все, бегите, я постараюсь их задержать.

— Я вернусь другим путем, — говорит Бен. — Может, удастся сбить их со следа.

На прощание они долго жмут друг другу руки, потом Бен смотрит на меня, говорит «Пошли!» и тащит меня за собой к черному ходу, а Киллиан опять берет винтовку. Мы переглядываемся, и на лице у него написано — на лице и в Шуме, — что это наше последнее прощание, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Я хочу ему что-то сказать, но дверь захлопывается, и его больше нет.

 

5

Все, что ты знаешь

— Я доведу тебя до реки, — говорит Бен, когда мы в спешке пересекаем поле — второй раз за день. — Оттуда пойдешь сам — по берегу до болота.

— Там же нет дороги, Бен, — говорю я. — И всюду кроки. Ты хочешь, чтобы меня убили?

Он глядит на меня ровным взглядом и, не сбавляя шага, отвечает:

— Другого пути нет.

— Кроки! Болото! Тихо! Ка-ка! — тявкает Манчи.

Я давно перестал спрашивать, что происходит — все равно никто и не думает мне отвечать, поэтому мы просто бежим мимо овец, которые до сих пор не в загонах — и, возможно, больше никогда туда не попадут.

— Овцы! — говорят они, провожая нас взглядами.

Мы идем дальше, мимо главного амбара, вдоль большой арасительной трубы, потом сворачиваем направо вдоль трубы поменьше и бежим в сторону дикой пустоши, туда, где вопщемто начинается остальная часть нашей огромной пустой планеты.

Бен заговаривает, только когда мы добираемся до деревьев.

— На той еде, что я тебе собрал, можно продержаться несколько дней, но растягивай ее до последнего: ешь фрукты, какие удастся найти, охоться.

— А сколько мне надо протянуть? Когда можно вернуться?

Бен останавливается. Мы только что вошли в лес. Река и тридцати метрах от нас, ее уже слышно, потомушто течение здесь довольно бурное.

Вдруг мне начинает казаться, что я попал в самое одинокое место на всем белом свете.

— Ты никогда не вернешься, Тодд, — тихо произносит Бен. — Тебе нельзя возвращаться.

— Почему? — спрашиваю я тонким голосом — выходит почти мяуканье. — Что я такого натворил, Бен?

Он подходит ко мне.

— Ничего, Тодд. Ты не сделал ничего дурного.

Бен обнимает меня — очень крепко, — и мою грудь вновь спирает: я напуган, зол и растерян. Севодня утром, когда я проснулся, все было как обычно, а сейчас меня выгоняют из города, Бен и Киллиан ведут себя так, словно я умираю, и это ужасно нечестно, не знаю почему, нечестно и все.

— Да, нечестно, — говорит Бен, отстраняясь и пристально глядя мне в глаза. — Но этому есть объяснение. — Он разворачивает меня, открывает рюкзак и что-то оттуда достает.

Книжку.

Я опускаю взгляд.

— Ты ведь знаешь, я плохо читаю, — говорю я, чувствуя себя идиотом и сгорая от стыда.

Бен немного нагибается, чтобы поравняться со мной. Его Шум ни капельки не успокаивает.

— Знаю, — мягко говорит он. — Я всегда хотел больше времени уделять твоему… — Он умолкает и протягивает мне книжку. — Дневник твоей ма. Она вела его с тех пор, как ты родился. И до самой смерти.

Мой Шум широко раскрывается.

Дневник моей ма. Личный дневник!

Бен проводит рукой по обложке.

— Мы пообещали ей, что не дадим тебя в обиду. Что ты будешь в безопасности. Пообещали, а потом тут же выбросили из головы, чтобы никто не догадался по нашему Шуму, что мы задумали.

— Включая меня.

— Иначе было нельзя. Если бы даже самая малость проникла в твой Шум, а потом в город…

Он не заканчивает.

— Как севодняшняя тишина на болоте, — добавляю я. — Стоило моим мыслям проникнуть в город, как начался хаос.

— Нет, признаться, этого мы не ожидали. — Бен глядит в ясное небо, давая понять, как сильно его застали врасплох севодняшние события. — Такого мы и представить себе не могли.

— На болоте прячется что-то опасное, Бен. Я чувствую.

Он только вновь протягивает мне книгу.

Я затряс головой.

— Бен…

— Знаю, Тодд. Но ты должен попытаться.

— Нет, Бен…

Он опять ловит мой взгляд — и не отпускает.

— Ты доверяешь мне, Тодд Хьюитт?

Я почесываю бок, не зная, что ответить.

— Конечно, — наконец выдавливаю я. — По крайней мере, доверял, пока ты не принялся собирать мои вещи.

Бен смотрит на меня еще пристальней, его взгляд похож на солнечный луч.

— Ты мне доверяешь? — повторяет он.

Я поднимаю взгляд. Конечно, я все еще ему доверяю.

— Да, Бен.

— Тогда поверь и вот чему: все, что ты сейчас знаешь, — неправда.

— Что именно? — спрашиваю я, немного повышен голос. — И почему ты просто не расскажешь мне правду?

— Потомушто знание опасно, — отвечает он серьезным, как никогда, тоном. Я пытаюсь заглянуть в его Шум, но тот взрывается и отгоняет меня. — Если я скажу сейчас, твои мысли загудят громче пчелиного улья во время сбора меда, и тебя сразу же найдут. Ты должен бежать, Тодд. Бежать как можно дальше.

— Но куда?! — кричу я. — Бежать-то некуда!

Бен глубоко вздыхает.

— Есть.

Я молчу.

— В начале дневника ты найдешь сложенную карту, — говорит Бен. — Я сделал ее сам. Не вздумай на нее смотреть, пока не убежишь подальше от города, ясно? Ступай на болото. Там ты разберешься, что делать.

Шум его говорит об обратном: он вовсе не уверен, что я разберусь.

— Да и мало ли что может случиться, верно? — вслух добавляю я.

Бен не отвечает.

— Почему вы заранее собрали мой рюкзак? — спрашиваю я, немного пятясь. — Если то, что случилось на болоте, было так неожиданно, почему вы давно были готовы выгнать меня из города?

— Мы задумали это, когда ты был совсем маленьким. — Он с трудом проглатывает ком в горле, и меня со всех сторон окружает его печаль. — Мы хотели выслать тебя отсюда, как только ты достаточно повзрослеешь и сможешь сам…

— Да бросьте, вы просто хотели отдать меня на съедение крокам! — Я снова пячусь.

— Нет, Тодд!.. — Бен делает шаг в мою сторону, по-прежнему протягивая мне дневник. Я пячусь еще немного. Он опускает руки.

А потом закрывает глаза и открывает мне Шум.

Первым делом я читаю в нем слова всего один месяц...

Тогда наступит мой день рождения…

День, когда я стану мужчиной…

И…

И…

И тогда…

Случится то, что случается со всеми мальчиками, которые становятся мужчинами…

Они проходят через это сами, в одиночку…

Без чьей-либо помощи…

Убивают в себе детство до последней капли…

И…

И…

И вот куда на самом деле подевались люди, которые…

Вот черт…

Я больше не хочу об этом говорить.

А описать свои чувства попросту не могу.

Я смотрю на Бена: он теперь стал совсем другим человеком, ничуть не похожим на моего Бена.

Знание опасно.

— Вот почему никто тебе не говорил, — произносит он. — Чтобы ты не сбежал отсюда.

— Разве вы бы не защитили меня? — спрашиваю я. Ах, черт, опять это мяуканье! Заткнись!

— Мы защищаем тебя, Тодд. Ты должен бежать. Вот для чего мы учили тебя выживанию — охоте и всему прочему. Тодд, тебе пора…

— Почему вы ждали так долго? Все должно случиться и уже через месяц! Зачем тянули?

— Беда в том, что мы не можем пойти с тобой, Тодд. А бросить тебя на произвол судьбы… Это невыносимо! Ты еще так мал… — Он опять гладит обложку дневника, — Мы надеялись на какоенибудь чудо, что нам не придется…

…тебя терять, продолжает за него Шум.

— Но чуда не произошло, — говорю я.

Бен качает головой и протягивает мне дневник.

— Прости нас. Прости, что все вышло именно так.

И в его Шуме столько искренней скорби, столько тревоги и невыносимой грусти, что я понимаю: он говорит правду и поделать ничего нельзя. Я неохотно беру книжку, кладу ее обратно в пакет и прячу в рюкзак. Больше мы ничего не говорим. Да и что говорить? Все или ничего. Всего не скажешь, остается ничего.

Бен вновь притягивает меня к себе, задевая воротником разбитую губу, как Киллиан, но на сей раз я не отшатываюсь.

— Всегда помни, — говорит он, — когда твоя ма умерла, ты стал нам сыном. Мы с Киллианом очень тебя любим. Всегда любили и будем любить.

Мне хочется промямлить что-то вроде «Никуда я не пойду…», но я не успеваю.

Раздается БАХ!!! — такого грохота я еще никогда не слышал в Прентисстауне, как бутто что-то взорвалось, взорвалось прямо в небе.

И звук мог раздаться только на нашей ферме.

Бен сразу меня отталкивает. Хотя он ничего не говорит, в его Шуме бьется одно слово Киллиан!

— Я пойду с тобой! — выпаливаю я. — Помогу вам драться.

— Нет! — кричит в ответ Бен. — Ты должен бежать. Пообещай мне, что убежишь. Пройдешь через болото и убежишь.

Секунду или две я молчу.

— Обещай, — повторяет Бен, теперь уже повелительно.

— Обещай! — лает Манчи, и даже в его голосе слышится страх.

— Обещаю, — наконец выдавливаю я.

Бен убирает руку за спину и что-то достает: дергает из стороны в сторону, пока оно не отстегивается совсем, и передает мне. Это его охотничий нож, большой, складной, с костяной рукоятью и зазубренным клинком — такой что угодно прорежет. Именно такой я мечтал получить на свой главный день рождения. Бен дает мне его прямо с ремнем, такшто теперь я могу носить его сам.

— Возьми. На болоте пригодится.

— Я еще никогда не дрался со спэком, Бен.

Но он не убирает нож — приходится взять.

С фермы опять долетает БАХ! Бен оборачивается на звук, потом снова смотрит на меня.

— Живо. Спустись вдоль реки к болоту и пройди его насквозь. Беги как можно быстрее и лучше не оглядывайся, Тодд Хьюитт. — Бен берет меня за руку и крепко сжимает. — Я найду тебя, если смогу. Клянусь, — говорит он. — Но ты не останавливайся, Тодд. Помни, что обещал.

Вот и все. Это наше прощание. Прощание, о котором севодня утром я даже не догадывался.

— Бен…

— Вперед! — кричит он и убегает прочь, оглянувшись всего один раз, — назад к тому, что творится сейчас на краю нашего света.

 

6

Нож в моей руке

— Вперед, Манчи, — говорю я и разворачиваюсь в сторону болота, хотя мне всей душой хочется броситься следом за Беном. Он побежал в другую сторону, чтобы сбить с толку преследователей.

На миг я останавливаюсь: из дома доносится несколько взрывов потише. Я вспоминаю про винтовку, которую Киллиан отобрал у Прентисса-младшего, и про винтовки мэра Прентисса и его людей, спрятанные в городе. Десятки ружей против одного украденного и нескольких наших… долго Киллиан не продержится. Но что это были за взрывы? Тут меня осеняет: Киллиан и взорвал генераторы, чтобы сбить с толку врагов, растревожить Шум города и спрятать мой шепоток во всеобщем гвалте.

Все ради меня.

— Вперед, Манчи, — повторяю я, и мы бежим к реке, а потом сворачиваем направо и спускаемся по берегу с холма, держась подальше от зарослей у самой кромки воды.

Зарослей, в которых живут кроки.

Я вынимаю нож и крепко стискиваю рукоять.

— Что так, Тодд? — без конца лает Манчи (это у него заместо «Что происходит?»).

— Не знаю, Манчи. Заткнись и не мешай мне думать.

Рюкзак на бегу бьет меня по спине, но мы не сбавляем шага: продираемся через высокую траву и перепрыгиваем через упавшие деревья.

Я вернусь. Да, я непременно вернусь. Мне сказали, на болоте я сам пойму, что делать: вот я и разобрался. Сперва убью спэка, если смогу, а потом вернусь на ферму и помогу Бену с Киллианом, и мы вместе сбежим в то место, о котором говорил Бен.

Да, так и поступлю.

— Обещал, Тодд, — говорит Манчи. У него испуганный голос: заросли все ближе и ближе.

— Заткнись. Я пообещал, что не буду останавливаться, но для этого мне сперва надо вернуться.

— Тодд? Тодд? — повторяет Манчи. А мне все равно.

На ферме нас теперь не слышно. Прежде чем превратиться в болото, река немного изгибается на восток, уводя нас еще дальше от города, и уже через минуту мы не слышим ничего, кроме собственного Шума и рева реки, который скрывает Шум охотящихся кроков. Бен называет это «эвалюцыей», но почему-то не велит думать о ней рядом с Аароном.

Я тяжело дышу и Манчи тоже задыхается, как бутто вот-вот отдаст концы. Сонце потихоньку начинает садиться, но вокруг все еще светло, как днем: на таком свету не спрячешься. Местность вокруг становится ровнее, и мы подходим ближе к реке, которая уже начала превращаться в болото. Ноги вязнут, идти очень тяжело. Да и зарослей вокруг намного больше. Ничего не поделаешь.

— Слушай кроков, — говорю я Манчи. — Слушай внимательно.

Вода здесь не так грохочет, и если немного сбавить свой Шум и хорошенько прислушаться, можно услышать этих тварей. Земля становится еще мокрей. Мы месим грязь и едва тащимся. Я сжимаю нож крепче и держу его перед собой.

— Тодд? — говорит Манчи.

— Ты их слышишь? — шепотом спрашиваю я, стараясь, смотреть под ноги, приглядывать за зарослями у воды и за Манчи одновременно.

— Кроки, Тодд, — говорит он как можно тише.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь.

Да, они там, их много, я слышу их мысли. Мясо, думают они.

Мясо, и пир, и зубы.

— Вот черт! — говорю я.

— Кроки! — повторяет Манчи.

— Идем.

Мы продолжаем путь, хотя земля вовсю хлюпает, и ноги теперь проваливаются в грязь при каждом шаге, а из ямок выступает вода, и пройти дальше можно только через заросли. Я начинаю размахивать ножом из стороны в сторону, пытаясь резануть по каждому кусту на пути.

Я смотрю вперед и вижу, куда надо идти: вперед и направо. Мы прошли мимо города, здесь от школы начинаются дикие поля, переходящие в болото. Если перебраться через эту топь, мы будем в безопасности: на одной из тропинок, что ведут в глубь болота.

Неужели я был там только севодня утром?

— Поторопись, Манчи, — говорю я. — Мы почти дошли.

Мясо, и пир, и зубы… И клянусь, Шум приближается.

— Живо!

Мясо.

— Тодд?

Я прорезаю кусты, вытаскиваю ногу из грязи и… Мясо, и пир, и зубы.

А потом: Ну-ка, песик…

Все, нам конец.

— Беги! — ору я.

И мы бежим, Манчи испуганно скулит и припускает вперед меня. Я вижу как прямо под его ногами из кустов вырастает крок. Он прыгает на Манчи, а тот со страху прыгает еще выше, выше, чем может, и зубы крока щелкают в пустом воздухе, а сам он с плеском падает в грязь рядом со мной, взбешенный и растерянный. В его Шуме раздается Ну-ка, мальчик и он прыгает на меня и я даже не думаю, а просто поворачиваюсь и тычу рукой в воздух и крок падает на меня, пасть у него открыта когти выпущены и я сейчас умру, но я выбираюсь из грязи на сухой клочок земли, а он на задних лапах бросается за мной и только через минуту я понимаю что никуда он не бросается, что крок умер, что мой новый нож торчит у него из головы и тварь дергается лишь потомушто я трясу ножом. Я вытаскиваю нож, и крок падает на землю, и я тоже падаю — от радости, что не умер.

И только когда я начинаю хватать ртом воздух, чувствуя стук крови в голове, а Манчи лает, лает и лает, и мы оба смеемся от облегчения, только тогда я понимаю, что мы слишком шумели и коечего не услышали.

— Куда это собрался, малыш Тодд?

Аарон. Стоит прямо надо мной.

Не успеваю я и рта раскрыть, как он бьет меня кулаком в лицо.

Я падаю обратно на землю, рюкзак впивается в спину, и я становлюсь похож на перевернутую черепаху. Я не успеваю даже шевельнуться: Аарон уже хватает меня за воротник и кожу под ним и рывком ставит на ноги. Я ору от боли.

Манчи злобно тявкает: «Аарон!» и кидается ему на ноги, но тот, даже не глядя, пинком отшвыривает его с дороги.

Он держит меня и заставляет смотреть себе в лицо. Я могу открыть только один глаз.

— О святые Небеса, что ты делаешь на болоте, Тодд Хьюитт? — Изо рта у него несет мясом, а в Шуме безумная мешанина, какую и врагу не пожелаешь услышать. — Ты должен быть на ферме, мальчик.

Свободной рукой он бьет меня в живот. Я пытаюсь скрючиться от боли, но Аарон все еще держит меня за воротник и кожу под ним.

— Немедленно возвращайся домой. Тебя ждут.

Я хватаю ртом воздух, но вдруг замечаю, каким тоном он это произносит, приглядываюсь к его Шуму и по некоторым картинкам узнаю всю правду.

— Это ты их подослал! — кричу я. — Моего Шума они не слышали! Это был ты!

— Из умных мальчиков выходят никчемные мужчины, — говорит Аарон, выкручивая руку.

Я воплю от боли.

— Они услышали тишину не в моем Шуме, а в твоем и ты подослал их ко мне, чтобы не забрали тебя!

— Брось, Тодд, — отвечает Аарон. — Они услышали ее в твоем Шуме, а я только им помог. Помог узнать, кто чуть не накликал беду на наш город. — Он скрипит зубами и улыбается, как сумасшедший. — И кого надо наградить за усилия.

— Ты спятил, — говорю я, и… боже, это чистая правда, боже, как бы я хотел ошибаться!

Он перестает улыбаться и стискивает зубы.

— Оно мое, Тодд. Мое.

Понятия не имею, о чем он, но думать об этом стараюсь, как можно громче, потомушто в какой-то миг понимаю: мы с Аароном забыли об одной важной вещи.

Я ведь так и не выпустил из рук нож.

Тут все происходит очень быстро.

Аарон слышит про нож в моем Шуме, осознает свою ошибку и замахивается кулаком для нового удара.

Я замахиваюсь ножом, гадая, не тонка ли у меня кишка.

Из кустов что-то выпрыгивает, Манчи лает: «Крок!»

А в следующую секунду мы все слышим Ну-ка, человек.

Не успевает Аарон обернуться, как крок уже на нем: впивается зубами в плечо, обхватывает когтистыми лапами и тащит в заросли. Аарон отпускает меня, и я снова падаю на землю, хватаясь за ушибленную грудь. Аарон бьется в грязи с кроком, со всех сторон к ним медленно приближаются еще несколько кустов-плавников.

— Бежим! — лает Манчи, срываясь на визг.

— Это ты славно придумал! — говорю я и с трудом поднимаюсь на ноги. От тяжести рюкзака меня немного шатает, а ушибленный глаз открывается с трудом, но мы не останавливаемся: бежим и бежим.

Вылетаем с прибрежных топей и вдоль дикого поля мчимся туда, где берет начало болотная тропинка. Когда мы добираемся до упавшего дерева, через которое я всегда переношу Манчи, он запросто перелетает его сам, даже не останавливаясь, а я прыгаю следом, и мы несемся к спэкским постройкам, точьвточь как севодня утром.

Нож все еще у меня в руке, в висках оглушительно бьется Шум, а я так зол и напуган и не в себе, что ни капельки не сомневаюсь: если я найду спэка, прячущегося в своей гнусной тишине, я зарежу его насмерть насмерть насмерть за все что случилось со мной севодня.

— Где? — спрашиваю я Манчи. — Где тишина?

Манчи нюхает воздух как сумасшедший, носится от здания к зданию, а я изо всех сил пытаюсь утихомирить свой Шум, но это попросту невозможно.

— Живей! — говорю я. — А то убежит…

Не успеваю я это сказать, как сам ее нахожу — дыру в Шуме, огромную и страшную, немного в стороне от нас, за постройкой, за теми кустами…

Уж теперь-то ей не уйти.

— Тихо! — лает Манчи и бросается мимо зданий прямо в заросли.

Тишина тоже двигается, а мне опять спирает грудь, жуткие мрачные картины встают перед глазами, но я не останавливаюсь, я бегу за своим псом задерживаю дыхание сглатываю тяжесть в груди стираю слезы хватаю нож. Манчи лает и я слышу тишину она за этим деревом прямо за этим деревом я с воплями бросаюсь туда прямо на тишину мои зубы оскалены я кричу и Манчи лает и…

Я останавливаюсь.

Как вкопанный.

Но нет, нож не убираю, не дождетесь.

Вот оно: смотрит на нас, тяжело дышит, скрючилось у корней дерева и шарахается от Манчи, в глазах неописуемый страх, руки вскинуты в жалкой попытке отпугнуть моего пса.

И я останавливаюсь.

Нож не убираю.

— Спэк! — лает Манчи как ненормальный. Я остановился, и ему теперь тоже страшно нападать. — Спэк! Спэк! Спэк!

— Заткнись, Манчи, — говорю я.

— Спэк!

— Я сказал заткнись!!!

На сей раз он затыкается.

— Спэк? — уже с сомнением спрашивает Манчи.

Я сглатываю слюну, пытаясь избавиться от комка в горле, от невероятной печали, которая все давит и давит и давит мне на грудь. Знание опасно, люди врут и мир меняется, хочу я этого или нет.

Никакой это не спэк.

— Это девочка, — вслух говорю я.

Это девочка.

 

Часть вторая

 

7

Если бы на свете были девочки

— Это девочка, — повторяю я, все еще отдуваясь и чувствуя тяжесть в груди, и, уж конечно, не убирая ножа.

Девочка.

Она смотрит на нас как на убийц. Сжалась в крошечный комок, пытаясь скрыться, исчезнуть, провалиться под землю, и не сводит глаз с Манчи, время от времени бросая на меня косые взгляды.

На меня и на нож.

Манчи рвет и мечет, шерсть его встала дыбом, он скачет по земле, как по раскаленной сковородке, испуганный и растерянный, как я.

— Что девочка? — лает он. — Что девочка?

Это значит: «Что такое девочка?»

— Что девочка? — повторяет Манчи, а когда девочка делает попытку перелезть через большой корень и удрать, лай сменяется свирепым рычанием: — Стой, стой, стой, стой, стой…

— Хороший пес, — говорю я, хотя не очень-то понимаю, что в его поведении хорошего и что он вапще делает, но какая разница? Я совсем перестал соображать, все происходящее не имеет никакого смысла, и мир как бутто бы сходит с оси, как бутто стол с нашим миром опрокидывают и все летит вниз.

Меня зовут Тодд Хьюитт, говорю я про себя, сомневаясь даже в этом.

— Кто ты? — наконец выдавливаю я, только вряд ли меня слышно за ревом Шума и лаем Манчи. — Кто ты? — четче и громче повторяю я. — Что ты тут делаешь? Откуда ты взялась?

Наконец она отрывает взгляд от Манчи и смотрит на меня. Потом на нож, потом на мое лицо.

Она смотрит на меня.

Она.

Она.

Я знаю, что такое девочка. Конечно, знаю. Я видел их в Шуме отцов, тоскующих по своим дочерям — пусть и не так часто, как по женам. Мне показывали их по визорам. Девочки всегда маленькие, вежливые и улыбчивые. Они ходят в платьях, у них длинные волосы, заплетенные в странные колбаски на затылке или по обеим сторонам головы. Пока мальчики работают в поле, они делают работу по дому. В тринадцать лет они становятся женщинами (точьвточь как мальчики — мужчинами) и потом женами.

Так принято в Новом свете, в Прентисстауне. Верней, так было принято раньше. Девочек-то у нас никогда не было, они все умерли. Умерли вместе с мамами, бабушками, сестрами и тетями. Через несколько месяцев после моего рождения. Все-все до единой.

И вот передо мной сидит девочка. Живая.

Волосы у нее нисколько не длинные. Платья на ней тоже нет, ее одежда похожа на мою, только новей. Она такая новенькая, что смахивает на форму, хотя вся порвана и перепачкана грязью. А сама девочка довольно большая, с меня ростом — ну с виду так, — и нисколько не улыбчивая, даже наоборот.

Нисколько не улыбчивая.

— Спэк? — тихо бормочет Манчи.

— Черт, когда ты уже заткнешься?!

Но как же я узнал? Как я узнал, что это девочка?

Ну, во-первых, это не спэк. Спэки похожи на наших мужчин, только у них все больше, длинней и страньше, чем у нас. Рты располагаются выше, чем положено, а уши и глаза другие — совсем другие, не перепутаешь. И одежда растет прямо на них, вроде лишайника, которым можно резать и придавать ему любую форму, какую захочешь, — естественное приспасабление к условиям болотной жизни, говорит Бен. Вопщем, эта девочка выглядит иначе, одежда у нее нормальная, такшто это не спэк.

А во-вторых, я просто знаю и все. Не могу объяснить почему, но я смотрю на нее, вижу и знаю. Она не очень-то похожа на девочек из визоров или Шума, и живых девочек я никогда не видел, но она передо мной, и это самая настоящая девочка, я знаю! Не спрашивайте почему. То ли дело в форме ее тела, то ли в запахе, то ли еще в чем, но это девочка.

Если бы на свете были девочки, она была бы именно ею.

Она не мальчик, это точно. Она не как я. Даже близко на меня не похожа. Она совсем другая, я не знаю как и почему, но она — это не я, потомушто я знаю, кто я — Тодд Хьюитт, и я не она.

Она смотрит на меня. На мое лицо, на глаза. Смотрит и смотрит.

И я ничегошеньки не слышу.

О боже. Как больно в груди. Я словно лечу в пропасть.

— Кто ты? — повторяю я. Голос меня подводит, прямо ломается, потомушто мне очень грусно (заткнись!). От злости я скрежещу зубами, выставляю нож вперед и выдавливаю: — Кто ты? — Свободной рукой мне приходится быстро вытереть слезы.

Что-то должно случиться. Кто-то должен сделать шаг. Один из нас должен сделать хоть что-нибудь.

И в этом безумном мире до сих пор есть только мой Шум, больше ничей.

— Ты говорить умеешь? — спрашиваю я.

Она только смотрит и смотрит.

— Тихо! — лает Манчи.

— Заткнись! — кричу ему я. — Мне надо подумать.

А девочка по-прежнему молча смотрит на меня. Не издавая никакого Шума.

Что же мне теперь делать? Так нечестно! Бен сказал, на болоте я сам во всем разберусь и пойму, как быть дальше, но я ни черта не понимаю! Меня никто не предупреждал о девочке и о том, что от ее тишины так больно, так хочется плакать! Как бутто меня лишили чего-то очень важного, и я даже думать не могу нормально, как бутто пустота не в ней, а во мне, и исправить это нельзя.

Что мне делать?

Что делать?

Девочка немного успокаивается. Она уже не так сильно дрожит, руки чутьчуть опустила и вроде не собирается дать деру при первой возможности, хотя бесшумного человека разве поймешь? И вапще — разве можно быть человеком, если у тебя нет Шума?

А меня она слышит? Слышит? Может ли бесшумный человек слышать чужой Шум?

Я гляжу на нее и как можно громче и четче думаю: Ты меня слышишь? Слышишь?

Она даже в лице не меняется, взгляд остается каким был.

— Ладно, — говорю я и пячусь. — Ладно, стой на месте, хорошо? Просто стой на месте.

Я делаю несколько шагов назад, но глаз с девочки не свожу, а она не сводит глаз с меня. Я опускаю руку с ножом и стягиваю с себя одну лямку рюкзака, потом наклоняюсь и скидываю его на землю. Не выпуская ножа, открываю рюкзак и выуживаю книжку.

Она тяжелей, чем полагается быть вещи, полной одних слов. И пахнет кожей. А внутри — множество страниц, исписанных моей ма…

Придется им обождать.

— Смотри за девочкой, Манчи, — говорю я.

— Смотрю! — лает он в ответ.

Я заглядываю под обложку и вижу там сложенный вчетверо листок бумаги — как Бен и говорил. Разворачиваю. Это нарисованная от руки карта, а с другой стороны — сплошной ковер из слов, которые я даже не стану пытаться разобрать в таком Шуме.

Наш дом на самом верху, чуть ниже город и река, по берегу которой мы с Манчи только что спустились. Она ведет к болоту, и мы сейчас именно здесь. Но на этом карта не заканчивается, верно? Болото снова превращается в реку, и Бен нарисовал вдоль ее берега стрелочки — она приведет нас к…

БАЦ!!! Мир на секунду вспыхивает, и что-то тяжелое ударяет меня по голове — прямо по тому месту, куда бил Аарон. Я падаю, но успеваю взмахнуть ножом и слышу крик боли. Мне удается развернуться, и я с размаху шлепаюсь на собственный зад, прижимая руку с ножом к больной голове. Смотрю в ту сторону, откуда на меня напали, и вот он — мой первый урок:

Бесшумные твари умеют подкрадываться, как бутто их и нет вовсе.

Девочка тоже сидит на земле и стискивает плечо: между пальцев течет кровь. Она выронила палку, которой меня шибанула, а лицо ее искажено гримасой — видимо, ей очень больно.

— ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! — ору я, стараясь не прикасаться к лицу. Ох, ну когда же кончатся эти тумаки?

Девочка все еще смотрит на меня, морщась и стискивая рану.

Кровищи там будь здоров.

— Палка, Тодд! — лает Манчи.

— Черт, а ты-то где был?!

— Ка-ка, Тодд.

Я свирепо рычу. Он отбегает, а потом принимается непринужденно нюхать какие-то кустики. Внимания у собак с наперсток. Тупые, никчемные твари!

Начинает смеркаться, сонце село уже по-настоящему, а болото — и без того темное — становится еще темней. Но ответа я по-прежнему не нашел. Время идет, сидеть на месте мне нельзя, возвращаться тоже запретили, и вапще тут не должно бить никакой девочки.

Ух, кровь у нее хлещет только так.

— Эй… — говорю я дрожащим от волнения голосом.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, и я почти мужчина.

— Эй, — повторяю как можно спокойней.

Девочка поднимает взгляд.

— Я тебе ничего не сделаю, — говорю я, тяжело дыша, как и она. — Слышишь? Я ничего тебе не сделаю. Только ты больше не кидайся на меня с палками, хорошо?

Она смотрит мне в глаза, потом на мой нож.

Неужели понимает?

Я убираю нож от лица и кладу на землю. Но не отпускаю, вот еще! Свободной рукой я опять начинаю рыться в рюкзаке и достаю оттуда аптечку, которую положил мне Бен. Показываю ее девчонке.

— Аптечка, — говорю. Выражение ее лица не меняется. — Ап-теч-ка, — повторяю я по слогам и показываю на свое плечо, где у нее рана. — У тебя кровь.

Бесполезно.

Я вздыхаю и начинаю подниматься. Она вздрагивает и отползает назад. Я снова вздыхаю, но уже громко и сердито: Ничего я тебе не сделаю!!!

Поднимаю аптечку:

— Это лекарство. Оно остановит кровь.

По-прежнему ноль эмоций. Может, она вапще ничего не чувствует? И не думает?

— Слушай, — говорю я и с щелчком открываю коробку. Одной рукой шарю внутри, вытаскиваю кровоостанавливающий компресс и разрываю упаковку зубами. У меня наверняка идет кровь из того места, куда меня сперва ударил Аарон, а потом эта девчонка, такшто я беру компресс и тру им над бровью. Убираю — ну точно, кровь. Протягиваю компресс девочке, чтобы она получше разглядела.

— Видишь? — Я показываю на свой глаз. — Видишь? Кровь остановилась.

Делаю шаг вперед — всего один. Девочка отшатывается, но не отходит. Я делаю еще шаг, и еще, и вот я уже рядом с ней. Она не спускает глаз с ножа.

— Нож я не уберу, даже не думай, — говорю я и протягиваю ей компресс. — Эта штука склеивает даже глубокие раны, поняла? Я хочу помочь.

— Тодд? — лает Манчи.

— Погоди, — говорю ему я и продолжаю: — Слушай, у тебя кровь хлещет. А я могу ее остановить, ясно? Только не вздумай бить меня палками.

Она смотрит. И смотрит. И смотрит. Я пытаюсь напустить на себя спокойный вид. Не знаю, зачем я пытаюсь ей помочь — она меня чуть не убила, — но я теперь вапще мало что знаю. Бен сказал, я найду ответы на болоте, но никаких ответов тут нет, только девчонка с кровоточащей раной: это я ударил ее ножом, она сама напросилась, но всетаки надо помочь ей — хоть какоето доброе и полезное дело.

Не знаю. Я не знаю, что делать, поэтому делаю вот что.

Девочка все еще смотрит на меня и тяжело дышит. Но она хотя бы не убегает и не шарахается в сторону, а едва заметно подставляет мне плечо, чтобы я мог дотянуться до раны.

— Тодд? — опять лает мой пес.

— Молчи, — говорю я. Еще не хватало опять ее напугать. От того, что я стою так близко к тишине, мое сердце готово разбиться вдребезги. Я чувствую это, меня как бутто затягивает в бездонную яму, как бутто кто-то зовет меня туда, и я падаю, падаю, падаю.

Но я беру себя в руки, так-то. Я беру себя в руки, прижимаю компресс к ее плечу и легонько тру глубокую рану — вскоре она немного затягивается, и кровь перестает идти.

— Ты поаккуратней, — говорю я. — Она не совсем заросла, только снаружи. Твое тело само залечит остальное, надо подождать, поняла?

Девчонка только смотрит.

— Ладно, — говорю я себе и остальным. Одно дело сделано, что теперь?

— Тодд? — лает Манчи. — Тодд?

— Больше никаких палок, договорились? — говорю я девчонке. — Не бей меня.

— Тодд? — опять Манчи.

— И само собой, меня зовут Тодд.

Неужто в свете заходящего солнца я замечаю крохотный намек на улыбку? Неужто?

— Ты… — Я как можно глубже, насколько позволяет тяжесть в груди, заглядываю в ее глаза. — Ты меня понимаешь?

— Тодд! — Манчи как бутто забеспокоился.

Я оборачиваюсь.

— Что?!

— Тодд! ТОДД!!!

И тут мы все слышим, в чем дело. Кто-то продирается сквозь кусты, ломая ветви и громко топая и… О черт, это Шум, чей-то Шум!

— Вставай! — кричу я девчонке. — Живо вставай!!!

Я хватаю рюкзак и закидываю за спину. Вид у девчонки испуганный, но вроде не чересчур, бежать может. Я ору: «ЖИВО!», хватаю ее за руку, уже не заботясь о порезе, и пытаюсь поднять ее на ноги, но вдруг становится поздно: раздается вопль, рык и грохот, как бутто падает целое дерево, и нам с девчонкой остается только обернуться. Это Аарон, он в ярости, он изувечен, и он несется прямо на нас.

 

8

Так решил нож

Три шага — и он уже рядом с нами. Я даже отскочить не успеваю: Аарон хватает меня за шею и припечатывает к дереву.

— Ах ты ГАДЕНЫШ!!! — орет он и впивается пальцами в мою шею.

Я царапаю его руки и пытаюсь рубануть ножом, но рюкзак, от удара свалившийся у меня со спины, лямкой прижал мою руку к дереву, такшто Аарон может душить меня сколько душе угодно.

Его лицо — сущий кошмар, ужас, который я буду видеть до конца жизни, если вапще выживу. Кроки отгрызли ему левое ухо и выдрали здоровый кусок мяса из левой щеки. В ране сверкают зубы, левый глаз таращится так, бутто голова вот-вот взорвется. На подбородке и шее тоже раны, одежда порвана, и кровь хлещет почти отовсюду, а из раны на плече даже торчит зуб крока.

Я пытаюсь дышать, но не могу сделать ни единого вдоха. Вы не представляете, как это больно, мир начинает вертеться, и с головой происходит что-то странное, в ней крутится одна дурацкая мысль: Аарон умер, кроки его убили, но он был так взбешен, что смерть его не остановила, и он все равно пришел меня убивать.

— ЧЕГО ТЫ ДЫБИШЬСЯ?! — орет Аарон, брызгая мне в лицо слюной, кровью и мясом. Он стискивает мое горло и я чувствую рвотный позыв, но рвоте просто некуда выйти я не могу дышать все цвета сливаются и я умираю о боже я сейчас умру…

— А-А-А! — Аарон вдруг отшатывается и выпускает меня из рук. Я падаю на землю и меня рвет рвет и я глотаю воздух и кашляю кашляю кашляю. Я поднимаю глаза и вижу: Манчи впился зубами в ногу Аарона и не отпускает.

Хороший пес.

Аарон рукой отшвыривает Манчи в кусты. Я слышу удар, тявканье — и Тодд?

Аарон разворачивается ко мне, и я, как ни пытаюсь отвести взгляд, все равно смотрю на его лицо: с такими ранами никто не может выжить, никто, это невозможно…

Может, он и вправду умер.

— Где знамение? — спрашивает Аарон, его порванное в клочья лицо вдруг меняется, и он испуганно озирается по сторонам.

Знамение?

Что еще за…

Ах да. Девочка.

Я тоже оглядываюсь. Ее нигде нет.

Аарон вертится из стороны в сторону и наконец слышит то же, что и я: хруст веток и удаляющиеся быстрые шаги, удаляющуюся от нас пустоту. Даже не взглянув на меня, Аарон бросается в погоню.

Я вдруг остаюсь один.

Вот так запросто, как бутто я вапще тут ни при чем.

Какой же идиотский день…

— Тодд? — Ко мне, прихрамывая, бежит Манчи.

— Я жив-здоров, дружок, — пытаюсь выговорить я сквозь кашель, хоть это и вранье. — Все отлично.

Прижавшись лбом к земле, я коекак дышу, кашляю и капаю везде слюной и рвотой.

В голову лезут всякие нехорошие мысли. Непрошеные мысли.

Может, на этом все и кончилось? Вот так запросто? Аарону явно нужна девчонка, что бы он там ни имел в виду под «знамением», верно? И городу нужна именно она — иначе б они не взбесились так из-за тишины в моем Шуме. Если Аарон и город ее получат, все кончится, правильно? Они оставят меня в покое, вернутся к своим делам и все станет как было. Да, девчонке не поздоровится, зато я смогу спасти Бена и Киллиана.

Может.

Это всего лишь мысли, понятно? Я за них не в ответе, они сами лезут.

Мысли о том, что всему этому может прийти конец.

— Конец, — повторяет за мной Манчи.

А потом я слышу жуткий-прежуткий вопль — разумеется, это поймали девчонку. А в следующий миг выбор уже сделан.

Вновь раздается крик, и я вскакиваю на ноги, не успев даже подумать. Я скидываю рюкзак и шатаюсь на бегу и кашляю и хватаю ртом воздух, но нож у меня в руке и я бегу.

Найти их очень просто. Аарон продирался сквозь заросли точно бык, оставляя за собой ревущий Шумный след, и тишина девчонки тоже никуда не пропала, я слышу эту тишину постоянно, даже когда сама девчонка кричит. Я бегу со всех сил, Манчи следует за мной по пятам, и уже через полминуты мы на месте, а я, умник, понятия не имею, что теперь делать. Аарон загнал девчонку в неглубокую лужу под деревом и прижал к стволу. Он держит ее за запястья, а она сопротивляется, дерется из последних сил, но лицо у нее такое перепуганное, что я сам едва ворочаю языком от ужаса.

— Пусти ее, — хриплю я.

Никто не слышит. Шум Аарона ревет так яростно, что он не услышал бы даже моего крика. ЗНАМЕНИЕ ГОСПОДНЕ и ПУТЬ СВЯТОГО и всякие картинки: девочка в церкви, девочка пьет вино и кусает облатку, девочка превращается в ангела.

Девочку приносят в жертву.

Аарон хватает обе ее руки одной своей, сдергивает себя ремень и начинает ее связывать. Девчонка пинает проповедника в то место, куда его укусил Манчи, и он отвешивает ей оплеуху.

— Пусти ее, — повторяю я уже громче.

— Пусти! — вторит Манчи, все еще прихрамывая и все еще вне себя от ярости. Какой же, черт побери, славный пес!

Я делаю шаг вперед. Аарон стоит ко мне спиной, как бутто ему вапще на меня плевать, как бутто он не видит во мне никакой угрозы.

— Отпусти ее! — ору я во всю глотку и тут же задыхаюсь от кашля. По-прежнему ноль эмоций. Ни Аарон, ни девчонка не обращают на меня внимания.

Придется мне это сделать. Придется, другого выхода нет. О боже о боже о боже о боже мне придется это сделать.

Я должен его убить.

Я замахиваюсь ножом.

Я замахиваюсь ножом на человека.

Аарон оборачивается — не резко, а как бутто его окликнули. Он видит меня перед собой видит занесенный нож, а я все стою как дурак и последний трус не в силах пошевелиться и он улыбается о боже вы не представляете как ужасно он улыбается этим изуродованным лицом.

— Шум тебя выдает, малыш, — говорит он, отпуская девчонку. Она так крепко связана и так избита, что даже не пытается убежать. Аарон шагает мне навстречу.

Я пячусь (заткнись, умоляю заткнись!).

— Мэр расстроится, когда узнает о твоей безвременной кончине, малыш Тодд, — говорит Аарон, делая еще шаг.

Я тоже делаю шаг назад, держа нож перед собой, хотя толку от него никакого.

— Но Богу не нужны трусы, верно, юноша?

Стремительно, как змея, его левая рука бьет по моей правой и вышибает нож. Аарон толкает меня в воду и я чувствую его колени на своей груди его руки опять стискивают мое горло только на сей раз моя голова под водой и все должно закончиться куда быстрей.

Я сопротивляюсь, но я проиграл. Я проиграл. У меня был шанс и я его упустил я проиграл я заслуживаю смерти сам виноват, но я всетаки борюсь я слаб, но я борюсь. А потом я чувствую что конец близок и сдаюсь…

Я проиграл.

Проиграл.

И вдруг моя рука нащупывает на дне лужи камень.

БАХ!!! Я бью Аарона камнем прямо в висок.

БАХ!!! Еще раз.

БАХ!!! И еще.

Он соскальзывает с меня и я поднимаю голову из воды я едва дышу, но все равно встаю и опять замахиваюсь камнем, но Аарон уже лежит неподвижно, лицо наполовину в воде наполовину снаружи и зубы скалятся сквозь дыру в щеке. Я пододвигаюсь к нему кашляя и плюясь, но он так и не двигается и почти целиком погрузился на дно лужи.

Мне как бутто раздавили горло, но я выблевываю воду и дышать становится легче.

— Тодд? Тодд? Тодд? — причитает Манчи и лижется и лает как маленький щенок. Я чешу его за ухом, потомушто сказать пока ничего не могу.

А потом мы оба чувствуем тишину и оборачиваемся. Над нами стоит девчонка со связанными руками.

Она сжимает в них нож.

Я на секунду обмираю, Манчи начинает рычать, но потом до меня доходит, что она задумала. Я делаю еще несколько вдохов, а потом встаю, беру у девчонки нож и разрезаю ремень, которым Аарон связал ее запястья. Обрывки падают на землю, и девчонка трет больные руки, все еще глядя на меня и ничего не говоря.

Она знает. Она знает, что я струсил.

Черт бы тебя побрал, думаю я про себя. Черт бы тебя побрал.

Она смотрит на нож. Потом на Аарона, лежащего в воде.

Он все еще дышит. Вода клокочет у него в горле с каждым вдохом, но он дышит.

Я хватаю нож. Девчонка смотрит на меня, на нож, на Аарона и снова на меня.

Неужели она меня просит? Просит это сделать?

Он лежит беззащитный, наверняка тонет.

А у меня в руках нож.

Я встаю на ноги, падаю — голова страшно кружится — и встаю снова. Шагаю к Аарону. Замахиваюсь ножом. Опять.

Девочка втягивает воздух и — чувствую — затаивает дыхание.

Манчи говорит:

— Тодд?

Я стою над Аароном с занесенным ножом. Мне опять представился шанс. Я снова поднял нож.

Это в моих силах. Это не дурной поступок, я имею на него полное право.

Я мог бы запросто это сделать.

Но нож — это вам не просто так. Это решение, это твой собственный выбор. Нож говорит «да» или «нет», бить или не бить, умирать или жить. Нож берет решение из твоих рук и претворяет в жизнь, и взять его обратно уже нельзя.

Аарон умрет. Его лицо изувечено, голова разбита, он тонет в мелкой луже, даже не приходя в сознание. Он пытался меня убить, он хотел убить девочку, из-за него на меня ополчился весь город, он отправил мэра к нам на ферму — а значит, он в ответе за Бена и Киллиана. Он заслуживает смерти. Заслуживает.

А я все не могу опустить нож и довести дело до конца.

Кто я?

Я Тодд Хьюитт.

Я самое трусливое ничтожество на всем белом свете.

Я не могу это сделать.

Черт бы тебя побрал, снова думаю я.

— Пойдем, — говорю я девчонке. — Валим отсюдова.

 

9

Когда удача отвернулась

Сперва мне кажется, что она никуда со мной не пойдет. С чего бы? И с какой стати я ее позвал? Но как только я повторяю свой призыв — уже настойчивей и беря девчонку за руку, — она идет за мной, за нами с Манчи, и мы отправляемся в путь вместе, черт знает хорошо это или нет, но мы идем, такие дела.

Ночь в самом разгаре. Болото в темноте кажется еще гуще и черней, чем днем. Мы бежим обратно за моим рюкзаком, а потом разворачиваемся и уходим в темноту, чтобы хоть немного отойти от трупа Аарона (пожалста пожалста пусть он умер пусть это будет труп). Мы перелезаем через упавшие деревья и корни, все дальше уходя в болото. Наконец мы попадаем на крохотную полянку — просто участок ровной земли без деревьев и кустов, — и я останавливаюсь.

Я по-прежнему держу нож. Он лежит в моей руке и сверкает, как чувство вины, как слово «трус» — снова и снова. Лезвие то и дело отражает свет обеих лун, и боже, это очень мощная штука. Могущественная — я как бутто должен стать его частью, а не наоборот.

Я прячу нож в ножны, которые висят между моей спиной и рюкзаком — с глаз долой.

Потом снимаю рюкзак и нашариваю в нем фонарик.

— Умеешь пользоваться? — спрашиваю я девчонку, включая и выключая свет.

Она, как обычно, просто смотрит на меня.

— Ладно, неважно, — говорю я.

Горло все еще болит, лицо саднит, грудь ноет, Шум продолжает засыпать меня страшными картинками о том, каково пришлось Бену и Киллиану на ферме, и как скоро мэр Прентисс узнает, куда я сбежал и что будет, когда он погонится за мной, за нами (очень скоро, если не уже), поэтому, какая к черту разница, умеет ли девчонка пользоваться фонарем?! Конечно не умеет.

Я достаю из рюкзака книгу и свечу на страницы. Снова открываю карту и пальцем следую по стрелкам Бена от нашей фермы вдоль берега реки, через болото и снова вдоль реки.

Найти дорогу с болота не так-то сложно. На горизонте всегда видны три горных пика, один поближе, а остальные чуть дальше, но все же недалеко друг от друга. Река на карте Бена пролегает между первым и двумя остальными, такшто нам надо лишь держать курс на прогал между горами, пока не найдем реку. А там мы пойдем вдоль ее берега к тому месту, куда ведут стрелки.

К другому поселению.

Вот оно, в самом низу странички, на краю карты.

Новое и неведомое поселение.

Можно подумать, голова у меня и без того не забита всякими дурацкими мыслями.

Я смотрю на девочку, которая, по-прежнему не моргая, глазеет на меня. Свечу фонариком ей в лицо. Она морщится и отворачивается.

— Откуда ты родом? — спрашиваю. — Отсюдова?

Я тычу фонарем в карту и ставлю палец на второй город. Девчонка не шевелится, поэтому я машу ей рукой, но она по-прежнему неподвижно глазеет на меня. Я вздыхаю, сую дневник ей чуть ли не в лицо и подсвечиваю страницу.

— Я, — показываю на себя, — вот отсюдова. — Показываю на ферму к северу от Прентисстауна. — Это, — обвожу руками болото, — здесь. — Тычу в него пальцем на карте. — А идем мы вот сюда. — Указываю на второй город. Бен написал его название, но… А… неважно. — Ты отсюдова? — Показываю на девчонку, потом на город, потом снова на девчонку. — Ты отсюдова?

Наконец она переводит взгляд на карту, однако на увиденное никак не реагирует.

Я с досадой вздыхаю и отхожу. Мне неловко стоять так близко.

— Ну лучше бы ты была оттуда. — Я снова опускаю глаза на карту. — Потомушто мы туда идем.

— Тодд! — тявкает Манчи.

Я поднимаю голову. Девчонка начала ходить кругами по полянке и рассматривать деревья и кусты, как бутто уже видела их.

— Ты чего? — спрашиваю.

Она смотрит на меня, на мой фонарик и показывает пальцем между деревьев.

— Что? У нас нет времени…

Она опять показывает в нужную сторону и идет туда.

— Эй! — кричу ей вслед. — Эй, стой!

Что ж, придется бежать за ней…

— Мы должны идти по карте! — Я ныряю под ветки цепляюсь за них рюкзаком. — Эй, подожди!

Я коекак плетусь дальше, Манчи бежит следом, а от фонарика почти никакой пользы — луч только выхватывает из темноты отдельные ветки, сучки и лужи. Мне приходится то и дело опускать голову и выдирать откуданибудь рюкзак, такшто смотреть вперед, чтобы не упустить из вида девчонку, почти некогда. Вдруг она встает возле упавшего дерева с вроде бы обугленным стволом.

— Ты чего? — повторяю я, наконец ее догнав. — Куда ты…

И тут я все вижу.

Дерево и впрямь обгорело, причем недавно — неопаленные щепки почти белые и совсем свежие. А рядом полно точно таких же обугленных стволов, по обеим сторонам здоровой свежевырытой канавы: ее как бутто прорыл упавший с неба огромный горящий предмет.

— Что случилось? — Я обвожу фонарем канаву. — Кто это сделал?

Девчонка смотрит налево, туда, где один конец канавы исчезает в черноте ночи. Я направляю туда фонарик, но свет слишком слабый. И всетаки меня не покидает ощущение, что там что-то есть.

Девчонка молча уходит во мрак, навстречу неизвестно чему.

— Ты куда? — спрашиваю я, не надеясь на ответ, и никакого ответа, ясно дело, не получая. Манчи пускается за девчонкой, как бутто хозяин теперь не я, а она, и они вместе скрываются в темноте. Я держусь на расстоянии. От девчонки все еще исходит тишина, и она все еще меня пугает, точно вот-вот проглотит целый мир и меня вместе с ним.

Я машу фонариком туда-сюда, стараясь осветить каждый дюйм болота. Кроки обычно так далеко не забираются, но мало ли, да к тому же тут водятся ядовитые красные змеи и кусачие водяные куницы, а при нашей везучести с нами почти непременно произойдет все плохое, что только может произойти.

Мы приближаемся к концу канавы, и в свете фонарика начинает что-то мерцать: явно не дерево, не куст и не животное.

Что-то железное. Что-то большое и железное.

— Что это?

Мы подходим ближе, и мне поначалу кажется, что это ядерный мопед: какой придурок мог заехать на мопеде в болото? Они и по проселочным дорогам с трудом ездят, а уж грязь и корни им точно не по зубам.

Только это не мопед.

— Погоди.

Девчонка останавливается.

Ну надо же, а! Остановилась!

— Ты меня понимаешь!

Нет ответа.

— Ладно, погоди минуту, — говорю я, потомушто у меня в голове рождается одна мысль. Мы еще не подошли к железной штуке вплотную, но я вожу лучом по железу и по вырытой канаве, потом снова по железу. И по обгоревшим деревьям вокруг. Мысль почти сложилась.

Девчонке надоедает ждать, и она идет прямиком к железной штуке. Я тоже. Мы огибаем обугленное бревно, которое до сих пор тлеет в некоторых местах, и вот перед нами огромное не-пойми-что, здоровее самого здорового мопеда, но мне все равно кажется, что эта штука — только часть чего-то большего. Она вся разбитая и обгоревшая, и хотя я понятия не имею, как она выглядела раньше, мне ясно: вапщемто это обломки.

Обломки корабля.

Воздушного корабля. Или даже космического.

— Он твой? — спрашиваю я, направляя луч на девчонку. Она как обычно молчит, но ее молчание похоже на согласие. — Твой корабль разбился?

Я обвожу лучом всю ее одежду: она немного чудная, но не сказать, что уж совсем непохожа на мою.

— Откуда ты?

Конечно, девчонка ничего не говорит: вместо этого она снова уходит в темноту. На сей раз я не иду следом, а продолжаю разглядывать корабль. Точно корабль, вы только посмотрите на него! Разбился почти всмятку, но вот это явно кусок обшивки, там — двигатель, а здесь, похоже, иллюминатор.

Первые переселенцы построили свои дома из кораблей, на которых прилетели. Потом, конечно, в Прентисстауне появились настоящие деревянные дома, но Бен говорит, что после приземления надо как можно скорей соорудить себе укрытие, а проще всего его соорудить из подручных материалов. Наши церковь и заправка до сих пор отчасти сколочены из обшивки тех кораблей, некоторые отсеки даже сохранились целиком. И хоть этой горе железа досталось не на шутку, если посмотреть на нее под правильным углом, можно увидеть старинный прентисстаунский дом. Дом, который упал с неба и сгорел.

— Тодд! — раздается из темноты лай Манчи. — Тодд!

Я бегом мчусь за ними, огибаю обломки и вижу перед собой часть корабля, которая сохранилась лучше остальных. Можно даже различить дверь, к которой ведет коротенькая лестница, и свет внутри.

— Тодд! — лает Манчи, и я направляю на него луч света. Он стоит рядом с девчонкой, которая неотрывно смотрит на что-то внизу. Я свечу туда фонариком и вижу две вытянутые груды одежды.

Только это не одежда, а трупы, так?

Я подхожу ближе. Один труп — мужчина, у которого почти все тело и одежда обуглились. На лице тоже ожоги, но все равно видно, что это мужчина. Во лбу зияет рана, которая убила бы его и без ожогов, но какая уж теперь разница, он все равно умер. Умер и лежит на болоте.

Я свечу фонариком дальше: рядом с ним женщина, верно?

Мне спирает грудь.

Первая настоящая женщина в моей жизни. Это как с девчонкой: я никогда не видел женщин живьем, но если бы на свете были женщины, они были бы вот такими.

И она, конечно, тоже мертвая, только с виду не разберешь отчего: ожогов и ран нет. Наверное, от удара ей перебило внутренности.

И всетаки это женщина. Самая настоящая.

Я направляю луч света на девчонку. Она не шарахается.

— Твои родители, да? — тихо спрашиваю я.

Хотя девчонка молчит, я почти уверен, что это ее родители.

Я смотрю на обломки, на канаву и все понимаю: девчонка прилетела сюда с мамой и папой. Корабль разбился, они умерли, она выжила. И неважно, откуда они прилетели, из Нового света или откуда подальше. Они умерли, она выжила и осталась совсем одна.

А потом ее нашел Аарон.

Когда удача не с тобой, она против тебя.

На земле видны следы волочения: похоже, девчонка сама вынесла трупы родителей из корабля и притащила сюда, желая похоронить. Но в болоте можно хоронить только спэков, потомушто после двухдюймового слоя грязи начинается сплошная вода.

Трупная вонь мешается с болотной, такшто по запаху не разберешь, сколько они тут пробыли.

Девчонка смотрит на меня теми же пустыми глазами: не плачет, не улыбается, ничего. Потом проходит мимо, возвращается по следам ко входу в корабль и скрывается внутри.

 

10

Огонь и пища

— Эй! — кричу я и иду за ней. — Нам нельзя долго тут…

Только я подхожу к двери, как девчонка выскакивает наружу, а я со страху отпрыгиваю назад. Она ждет, пока я уйду с дороги, спускается по лесенке и идет мимо, держа сумку в одной руке и пару пакетов в другой. Я оглядываюсь на дверь и встаю на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. Там жуткий кавардак, всюду валяются вещи и осколки.

— Как ты умудрилась выжить? — спрашиваю я, оборачиваясь.

Но девчонка нашла себе занятие. Она отложила сумку и пакеты в сторону и ставит на более-менее сухой участок земли небольшую зеленую коробочку, поверх которой укладывает ветки.

Я изумленно гляжу на нее.

— Ты чего, у нас нет времени на…

Девчонка находит на боку коробки какую-то кнопку, нажимает, и — ВЖИХ! — в ту же секунду перед нами вспыхивает самый настоящий, большой и жаркий костер.

Я стою как дурак, разинув рот от удивления.

Хочу такую же коробку!

Девчонка смотрит на меня и потирает руки. Только тут до меня доходит, что я промок насквозь, замерз и дрожу всем телом, и что костер для меня настоящий подарок судьбы.

Я оглядываюсь на болото — можно подумать, я бы что-то разглядел в этой черноте. Ничего я там не вижу, конечно, однако звуков тоже нет. Пока что рядом никого. Пока.

Опять смотрю на костер.

— Ну хорошо, только на минутку.

Я подхожу к огню и, не снимая рюкзака, начинаю греть руки. Девчонка разрывает один пакет и кидает мне. Я недоуменно смотрю на него, но тут она залезает внутрь пальцами, достает что-то съедобное — сухофрукт или вроде того — и начинает жевать.

Она меня кормит. И греет.

Глаза у нее по-прежнему пустые, на лице никакого выражения: просто стоит у огня и жует. Я тоже начинаю есть. Сухофрукты похожи на маленькие сморщенные точки, но они сладкие и жуются, такшто я за полминуты уминаю целую пачку. И только потом замечаю, что Манчи тоже хочет есть.

— Тодд? — говорит он, облизываясь.

— Ой, прости!

Девчонка смотрит на меня, на Манчи, потом достает из своей пачки горсточку фруктов и протягивает моему псу. Когда он подходит, она невольно отшатывается и роняет еду на землю. Манчи все равно: он тут же все уминает.

Я киваю девчонке. Она не кивает в ответ.

Ночь уже в полном разгаре, и вокруг нашего костра стоит непроглядная темень. В дыре, проделанной в кронах деревьев упавшим кораблем, мерцают звезды. Я пытаюсь вспомнить, не слышал ли на прошлой неделе какого-нибудь грохота с болота, но такой звук мог запросто утонуть в прентисстаунском Шуме и остаться никем не замеченным.

Я вспоминаю об одном знакомом проповеднике.

Почти никем.

— Тут оставаться нельзя, — говорю я. — Мне жалко твоих родителей, правда, но за нами будет погоня. Даже если Аарон умер.

При упоминании Аарона девчонка вздрагивает — едва заметно. Он что, назвал ей свое имя? Или как?

— Прости, — извиняюсь я, сам не знаю за что. Поправляю рюкзак. Он кажется невыносимо тяжелым. — Спасибо за еду, нам пора. — Я внимательно смотрю на нее. — Если ты, конечно, с нами.

Девчонка секунду смотрит на меня, а потом мыском ботинка спихивает горящие ветки с зеленой коробочки, снова нажимает кнопку и без всякого страха обжечься берет коробку в руки.

Эх, вот бы мне такую штуку!

Девчонка прячет ее в сумку, которую вынесла из корабля, а потом перекидывает лямку через голову, как бутто это рюкзак. Как бутто она с самого начала собиралась идти со мной.

— Ну, — говорю я в ответ на ее пустой взгляд, — выходит, мы готовы.

Ни я, ни она не двигаемся с места.

Я оглядываюсь на ее ма и па. Девчонка тоже, лишь на секунду. Мне хочется ей что-нибудь сказать, что-нибудь утешительное, но разве я могу? Только я решаюсь открыть рот, как девчонка начинает рыться в сумке. Может, хочет запомнить родителей, исполнить какой-то ритуал или еще что… Но нет, она достает из сумки то, что искала, и это оказывается всего лишь фонарь. Значит, она всетаки умеет им пользоваться!

Девчонка проходит мимо меня и преспокойно идет дальше, бутто мы уже отправились в путь.

И все? Ничего, что тут ее мертвые родители?

Секунду я провожаю ее взглядом, потом окликаю:

— Стой!

Она оборачивается.

— Нам в другую сторону. — Показываю налево. — Сюда.

Я начинаю шагать в правильном направлении, Манчи бежит за мной. Оглядываюсь — девчонка тоже идет следом. Я бросаю быстрый взгляд ей за спину: как же хочется остаться и посмотреть, не завалялось ли на корабле еще каких интересных штуковин! Но нет, надо идти, хотя на дворе ночь и мы ни минуты не спали, все равно мы должны идти.

И мы идем, пытаясь различать между деревьев горизонт и шагать строго в сторону прогала между горами. Обоим лунам осталось не так долго до полнолуния, небо ясное, и чутьчуть света проникает даже под болотный полог.

— Слушай внимательно, — велю я Манчи.

— Что слушать? — спрашивает тот.

— Чтобы нас никто не сцапал, дурак.

По темному болоту шибко не побежишь, поэтому мы идем шагом — как можно быстрей, светя перед собой фонариками, огибая большие корни и совсем уж жидкую грязь. Манчи то и дело забегает вперед и возвращается, нюхая воздух и иногда лая, просто так, от нечего делать. Девчонка не отстает, но и слишком близко не подходит. И хорошо, потомушто хоть я и немного успокоился, мой Шум всякий раз вскидывается при приближении ее тишины.

Странно, что она ничего не сделала, когда уходила от ма и па. Ну там, не поплакала, не попрощалась с ними или еще чего. Согласны? Я бы все отдал, чтобы еще разок повидать Бена и Киллиана, даже если б они… Ладно, не будем об этом.

— Бен, — повторяет за мной Манчи, путаясь у меня под ногами.

— Знаю. — Чешу его между ушей.

И мы идем дальше.

Я бы попытался их похоронить, если бы до этого дошло. Я бы хоть что-нибудь сделал, не знаю что именно. Оборачиваюсь на девчонку, но у нее то же пустое выражение лица, такое же как всегда, — интересно, это из-за аварии и смерти родителей? Или после встречи с Аароном? Или потомушто она с другой планеты?

Может, она вапще ничего не чувствует? Может, у нее внутри пусто?

Девчонка ждет, когда я наконец пойду дальше.

В следующий миг я уже иду.

Несколько часов. Несколько часов жуткой быстрой ходьбы в полной тишине. Понятия не имею, далеко ли мы забрались и туда ли вапще идем, но мы шагаем несколько часов. То и дело до нас доносится Шум ночных тварей: болотные совы, воркуя, пикируют на короткохвостых мышей, Шум которых так тих, что и на язык-то не похож. Но чаще всего мы слышим другое: как ночные твари удирают в чащу леса, напуганные нашим шествием по болоту.

Странно другое: почему за нами до сих пор нету погони. Никакого Шума, ни треска веток, ничего… Может, Бену и Киллиану все же удалось сбить мэра со следа? Может, на самом деле все не так уж и страшно? Может…

Девчонка останавливается, чтобы вырвать из болот ной грязи застрявший ботинок.

Девчонка.

Нет. Они придут. Единственное правдоподобное «может» — они ждут рассвета, чтобы двигаться быстрее.

Такшто мы идем дальше, все больше и больше выбиваясь из сил, изредка останавливаясь, чтобы отойти в кусты. Потом настает моя очередь кормить своих спутников — я достаю из рюкзака припасы Бена и раздаю.

И мы снова отправляемся в путь.

Наконец наступает час — прямо перед рассветом, — когда мы уже не можем идти дальше.

— Надо передохнуть, — говорю я и бросаю рюкзак под дерево. — Сделаем привал.

Девчонка тоже кладет сумку — уговаривать ее не приходится, — и мы оба падаем как подкошенные.

— Пять минут, — говорю я, подкладывая рюкзак под голову, как подушку. Манчи сворачивается у моих ног и сразу закрывает глаза. — Пять минут, не больше! — напоминаю я девчонке, которая уже накрылась маленьким одеялом. — Не устраивайся слишком удобно.

Да-да, нам надо идти дальше. Я только на минутку закрою глаза, отдохну немного, и мы сразу пойдем — после отдыха шагать будет веселей.

Совсем ненадолго.

Я открываю глаза, и сонце уже почти встало. Не полностью, но светит только так.

Черт! Мы продрыхли целый час, если не два.

И тут я понимаю, что меня разбудило.

Шум.

Люди мэра!..

Я в панике вскакиваю на ноги…

И вижу, что никакие это не люди.

Над нами навис огромный кассор.

Еда? — спрашивает его Шум.

Я же говорил! Я знал, что кассоры не ушли с болота!

С того места, где спала девчонка, слышится испуганный вскрик. Проснулась, значит. Кассор поворачивается к ней. Тут вскакивает Манчи и лает как оголтелый: «Прочь! Прочь! Прочь!». Кассор снова поворачивает голову в нашу сторону.

Представьте себе самую большую птицу, какую только можете: она такая огромная, что даже не летает, ростом два, два с половиной, три метра и с длинной-предлинной шеей. Перья у нее еще остались, но они больше похожи на шерсть, а крылья годятся только на то, чтобы оглушать жертву. Но самое опасное — ее ноги. Мощные длинные ноги, мне по грудь, с острыми когтями. Если зазеваешься, один пинок такой ногой — и тебе конец.

— Не бойся, — говорю я девчонке. — Они безобидные.

Это правда. По крайней мере, так говорил Бен. Они питаются мышами и дерутся, только если на них напасть, а если их не трогать, они миролюбивые, доверчивые и даже едят с рук. А еще у них вкусное мясо, и это сочетание — миролюбия и съедобности — сделало их такой желанной добычей для переселенцев, что к моему рождению на много миль вокруг не осталось ни одного кассора. Еще одно существо, которого я видел только по визорам и в Шуме других мужчин.

Мой мир стремительно растет, скажу я вам.

— Прочь! Прочь! — лает Манчи, наворачивая круги вокруг кассора.

— Не кусай его! — ору я.

Шея кассора раскачивается из стороны в сторону: он играет с Манчи, бутто кошка с мышкой, а его Шум все твердит: Еда?

— Не еда, — говорю я, и он поворачивает голову ко мне.

Еда?

— Не еда. Всего-навсего собака.

Собака? думает кассор и снова начинает преследовать Манчи, норовя ущипнуть его клювом. Клюв у него нисколько не страшный — гусь и то больней ущипнет, — но Манчи все равно сходит с ума: прыгает туда-сюда и лает, лает, лает.

Я смеюсь. Это и вправду смешно.

А потом до меня доносится тихий смешок.

Я оборачиваюсь: девчонка стоит у своего дерева, наблюдает за огромной птицей, играющей с моим псом, и смеется.

Улыбается.

Потом замечает, что я смотрю, и перестает.

Еда?

Кассор уже засунул клюв в мой рюкзак.

— Эй! — Я принимаюсь его отгонять.

Еда?

— Вот! — Я вытаскиваю из рюкзака кусочек сыра, завернутый в платок.

Кассор нюхает сыр, пробует на вкус и тут же проглатывает: по его шее проходит волна. Он несколько раз щелкает клювом — как бутто облизывается, — но потом волна идет в обратную сторону, и брусок сыра летит прямо в меня, — целый и невредимый, только обслюнявленный. Он попадает мне в щеку и оставляет склизкий след.

Еда? повторяет кассор и медленно уходит в глубь болота, потеряв к нам всякий интерес.

— Прочь! Прочь! — лает Манчи ему в спину, но следом не бежит. Я вытираю с лица слизь и вижу, что девчонка улыбается.

— По-твоему, это смешно? — спрашиваю я, и она отворачивается, как бутто и не улыбалась никогда. Но я-то знаю, что улыбалась.

Она поднимает сумку.

— Да, — говорю я, снова становясь за главного. — Мы слишком долго спали. Надо торопиться.

Какоето время мы идем, ничего не говоря и больше не улыбаясь. Шагаем довольно быстро: земля становится суше. Деревья потихоньку редеют, пропуская редкие лучи солнца. Вскоре мы выходим на поляну, скорее, даже на маленькое поле, которое заканчивается небольшим утесом. Мы вскарабкиваемся на него и смотрим поверх деревьев на горизонт. Девчонка протягивает мне еще один пакет с сухофруктами: завтрак. Мы жуем и молча смотрим.

Сверху прекрасно видно, куда надо идти дальше. Большая гора прямо впереди, на горизонте, а две поменьше вдали, за клочками легкой дымки.

— Нам туда, — говорю я, показывая пальцем направление. — Ну, вроде бы.

Девчонка кладет пакет с фруктами на землю, снова залезает в сумку и достает самый клевый бинокль на свете. Мой старый (он сломался два года назад) по сравнению с этим похож на хлебницу. Она подносит его к глазам, смотрит вдаль, а потом передает мне.

Я беру бинокль и гляжу вперед. Все такое четкое. Перед нами зеленый лес, который потом сменяется настоящими горными долинами, и можно разглядеть, где болото снова превращается в нормальную реку, по мере приближения к горам прорезающую в земле все более и более глубокие ущелья. Если прислушаться, можно даже ее услышать. Я смотрю, смотрю и никаких поселений впереди не вижу, но кто знает, что кроется за теми изгибами и поворотами? Кто знает, что ждет нас впереди?

Я оглядываюсь назад. Болото застилает утренний туман, за которым ничего не разглядишь.

— Клевая штука, — говорю я, возвращая бинокль девчонке. Она убирает его в сумку, и еще минуту мы молча едим.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, потомушто ее тишина все еще меня пугает. Я жую сухофрукты и гадаю, каково это — не иметь Шума, жить в бесшумном мире. И что это за мир такой? Прекрасный? Ужасный?

Допустим, ты стоишь на вершине холма с человеком, у которого нет Шума. Что ты чувствуешь? Как бутто ты один? Как ты поделишься с этим человеком своими чувствами? Да и захочешь ли? К примеру, вот мы с девчонкой: впереди у нас куча опасностей и вапще неизвестно что, но мы не слышим Шума друг друга и не знаем, что думает другой. Неужели так и должно быть?

Я доедаю фрукты и сминаю пакет. Девчонка забирает его у меня и кидает обратно в сумку. Ни слов, ни мыслей — только мой Шум и огромная пустота с ее стороны.

Неужто так было с моими ма и па, когда они приземлились? Ведь раньше Новый свет был тихим…

Я резко вскидываю голову и смотрю на девчонку.

Раньше.

О нет!

Какой же я дурень.

Нет, ну и дурак!

У нее нет Шума. Значит, она прибыла с планеты, где нет Шума, идиот.

То есть она прилетела недавно и не успела заразиться микробом.

А как только заразится, с ней произойдет то же самое, что и со всеми остальными.

Он ее убьет.

Он ее убьет.

Я смотрю на девчонку, светит сонце, и ее глаза открываются все шире. И шире. И постепенно до меня доходит очевидное.

Я не слышу ее Шум, но это еще не значит, что она не слышит мой.

 

11

Книга без ответов

— Нет! — выпаливаю я. — Нет, не слушай! Я ошибся! Это неправда! Я ошибся!

Девчонка уже пятится, роняя пустые пакеты на землю и тараща глаза.

— Нет, постой…

Я шагаю к ней, но она начинает пятиться еще быстрее, роняя и сумку.

— Я просто… — Ну что тут скажешь? — Ошибся я, поняла? Ошибся! Я думал совсем про другое.

Вот глупость-то, она ведь слышит мой Шум, что толку врать? Она видит, как я пытаюсь выдумать себе оправдание, видит все мои мысли, и хотя они ужасно путанные, в них везде она, она, и к тому же мне давно известно: подуманного не воротишь.

Вот черт, черт, черт!

— Черт! — лает Манчи.

— Почему ты сразу не СКАЗАЛА, что слышишь меня?! — ору я. И плевать я хотел, что за все это время она вапще ни слова не вымолвила.

Она пятится дальше, прикрывая рот рукой, в ее глазах сплошные вопросительные знаки.

Я пытаюсь подумать хоть о чем-нибудь, чтобы все исправить, но в голову ничего не приходит. Только Шум, в котором сплошь смерть и отчаяние.

Девчонка разворачивается и бегом бросается вниз, прочь от меня.

Черт.

— Погоди! — ору я, пускаясь в погоню.

Она бежит назад, туда, откуда мы пришли, и скрывается за деревьями по другую сторону поляны, но я не отстаю, Манчи тоже бежит следом.

— Стой! — кричу я. — Подожди!

Только с какой стати ей ждать? Какая причина может заставить ее остановиться?

И знаете, бегает она будь здоров — когда захочет.

— Манчи! — кричу я. Он тут же все понимает и бросается в погоню. Хотя оторваться от меня девчонка не сможет, да и я не смогу ее потерять — от моего Шума никуда не денешься, и ее тишина ровно такая же громкая, даже сейчас, даже когда она знает, что умрет, — могильная тишина.

— Подожди! — кричу я, споткнувшись о корень и рухнув прямо на локти. От удара боль просыпается во всех ушибленных частях моего тела, но я должен встать. Я должен встать и бежать за ней. — Черт!

— Тодд! — лает Манчи. Он где-то рядом, но я его не вижу. Спотыкаясь, огибаю большие заросли кустарника и… вот она, девчонка, сидит на огромном плоском валуне, прижав колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя перед собой широко распахнутыми, по-прежнему пустыми глазами.

— Тодд! — снова лает Манчи, завидев меня. Он вскакивает на камень и начинает обнюхивать девчонку.

— Уйди, Манчи, — приказываю я, но он не слушается и продолжает обнюхивать ее лицо, облизывает пару раз, а потом садится рядом и упирается всем телом в ее бок.

— Слушай, — говорю я девчонке, отдуваясь и прекрасно зная, что сказать мне нечего. — Слушай… — повторяю я и умолкаю.

Я стою молча и тяжело дышу, а она все качается и качается. Мне остается только сесть рядом, но не слишком близко — из уважения и ради собственной безопасности. Так я и поступаю. Она все раскачивается, а я сижу и думаю, что теперь делать.

Так мы проводим несколько минут, несколько бесценных минут — а ведь должны были бежать. Болото вокруг нас продолжает жить своей жизнью.

Наконец мне приходит в голову дельная мысль.

— Возможно, я неправ, — тут же говорю я и начинаю тараторить: — Я могу и ошибаться, ясно? Все, что я знал, оказалось неправдой. Мне врали. Если не веришь — покопайся в моем Шуме, я разрешаю. — Я встаю и продолжаю все быстрей и быстрей: — Никакого второго поселения быть не должно. Прентисстаун всегда был единственным городом на этой клятой планете! Но вот оно, второе поселение, ты же сама видела карту. Такшто…

Я думаю, и думаю, и думаю.

— …возможно, вирус распространили только в Прентисстауне, и за городом ты в безопасности. Может быть, ты здорова. Потомушто ничего близко похожего на Шум я от тебя не слышу, и больной ты тоже не выглядишь. Возможно, ты не умрешь.

Она смотрит на меня, не переставая раскачиваться, и я понятия не имею, о чем она думает. «Возможно» — не такое уж приятное слово, когда речь идет о твоей жизни.

Я продолжаю думать, как можно шире открывая девчонке свой Шум. «Может быть, мы все заразились этим микробом и… и… — Да! Отличная мысль! — …и нарочно отрезали себя от остального мира, чтобы никого не заразить. Да-да, наверняка так и есть! А на болоте ты в полной безопасности!»

Девчонка перестает раскачиваться и молча смотрит на меня… Вдруг поверила?

Потом я, идиотина, продолжаю соображать в том же направлении, и что, вы думаете, приходит мне в голову? Если Прентисстаун и впрямь изолирован, в другом городе вряд ли примут меня с распростертыми объятьями, так? Может, это не мы отрезали себя от остального мира, а они нас? Может, прентисстаунцы заразны…

И если Шум можно подцепить, то девчонка тоже может…

— Ох, черт, — выдавливаю я и роняю руки на колени. Все мое тело как бутто обваливается, хотя я стою на месте. — Ох, черт!

Девчонка опять обхватывает себя руками, и все начинается заново, только еще хуже, чем было.

Так нечестно! Говорю вам, это нечестно. «Ступай на болото. Там ты разберешься, что делать, Тодд». Да, спасибо тебе огромное, Бен, спасибо за помощь и заботу! Я уже здесь и ни черта не понимаю. Так нечестно! Меня вышвырнули из дому, избили, а люди, которые якобы заботились обо мне все эти годы, оказались врунами. Теперь я должен идти по какой-то дурацкой карте в город, о котором ни черта не знаю, читать дурацкую книжку…

Книжка.

Я скидываю рюкзак и достаю из него дневник. Бен сказал, я найду в нем все ответы. Может, и впрямь?..

Ладно, проверим. Открываю карту. Сбоку Бен что-то написал, и я впервые смотрю на эти слова при свете дня (с фонариком особо не почитаешь, скажу я вам). Они записаны в верхнем углу, сначала «Иди…», да, это я могу понять, а потом два слова подлинней, разбирать их нет времени, и еще два здоровых абзаца, на которых у меня точно нет времени, но в самом-самом низу Бен подчеркнул несколько слов жирной линией.

Я гляжу на девчонку, которая все еще раскачивается, и отворачиваюсь. Ставлю палец под подчеркнутое слово.

Так, попробуем. Тэы? А, «ты»! Хорошо, дальше что? Дэ. Дэо. Дэолэжэеэн? Ты дэолэжэеэн? Ну и что это может значить? И. Хэ… «Их»! Ну конечно «их», болван! Ладно, дальше. Пэ. Рэ. Пэрэдупэре… А, черт.

Но что значит «ты, дэолэжэеэн их пэрэдупэ…»?

А?

Помните, что я говорил про Бена и свою учебу? Помните, что чтец из меня никудышный? Ну вот, теперь сами убедились.

А, ладно.

Ты дэолэжэеэн их пэрэдупэ…

Идиот!

Я снова смотрю на книгу, листаю страницы. Их десятки, десятки страниц, все сплошь исписаны словами, которые ни о чем мне не говорят, не дают никаких ответов.

Дурацкая книжонка!

Я засовываю карту обратно, захлопываю дневник и швыряю его на землю.

Болван!

— Дурацкая книжка! — говорю я вслух и пинаю первый попавшийся папоротник. Девчонка все еще качается из стороны в сторону, туда-сюда, и я ее понимаю, понимаю, ясно?! Но меня уже тошнит от этого. Потомушто это тупик, мне больше нечего предложить, и девчонка тоже ничего не предлагает, и я не знаю, что нам делать.

Мой Шум начинает трещать.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — говорю я. Она даже не смотрит. — Слышишь? Я с тобой разговариваю!

Но ничего. Ничего, ничего, ничего.

— Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ!!! — ору я во всю глотку, вскакиваю и топаю ногами, пока голос не срывается на хрип. — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! — Снова поворачиваюсь к девчонке. — ПРОСТИ! Прости, что я втянул тебя в это, но я понятия не имею, что делать, и ПЕРЕСТАНЬ УЖЕ КАЧАТЬСЯ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

— Громко, Тодд, — лает Манчи.

— А-а-а! — Я закрываю лицо руками, потом отнимаю их, но ничего не меняется. Вот какой урок я извлек из того, что меня вышвырнули из родного города: тебе никто не поможет. Ничто не изменится, пока ты сам это не изменишь.

— Надо идти дальше, — говорю я, в ярости хватая рюкзак. — Ты еще не заразилась, держись от меня подальше и иди следом. Я не знаю, что нам делать, но ничего другого не остается.

А она все раскачивается и раскачивается.

— Раз назад нельзя, придется идти вперед.

Раскачивается.

— Я же ЗНАЮ, что ты меня ПОНИМАЕШЬ!

Ноль эмоций.

Меня снова одолевает дикая усталость.

— Хорошо, — вздыхаю я. — Хорошо, если хочешь, оставайся тут и качайся сколько влезет. Мне плевать! Ясно? Плевать я на тебя хотел!

Я смотрю на книжку, которая валяется на земле. Дурацкая книжонка. Но больше у меня ничего нет, поэтому я поднимаю ее, убираю в пакет и кладу обратно в рюкзак, а рюкзак закидываю за плечи.

— Пошли, Манчи.

— Тодд?! — лает он, разрываясь между мной и девчонкой. — Нельзя уходить, Тодд!!!

— Если захочет, пойдет за нами, — говорю я, — а…

Я даже не знаю, что «а» — а если не захочет, пусть остается и умирает? Или бежит обратно — прямо в лапы мистера Прентисса-младшего? Или заражается от меня Шумом и все равно умирает?

Ну что за дурацкий мир!

— Эй, — говорю я как можно мягче, но мой Шум так разбушевался, что толку от этого никакого. — Ты ведь знаешь, куда мы идем? К реке, которая течет между гор. Просто иди вдоль берега, пока не дойдешь до города, ясно?

Может, она меня слышит, а может, и нет.

— Я буду за тобой приглядывать, — добавляю я. — Ты боишься заразиться, но я все равно буду за тобой приглядывать, издалека.

Я жду еще минуту — для верности.

— Ладно, удачи. Приятно было познакомиться.

Я ухожу, но у самых зарослей на всякий случай оборачиваюсь — вдруг одумалась. Нет, девчонка по-прежнему сидит на месте и раскачивается.

Ну, вот и все. Мы уходим, Манчи неохотно плетется за мной и без конца повторяет мое имя.

— Тодд! Тодд! Уходим, Тодд? Тодд! Нельзя уходить, Тодд! — В конце концов я не выдерживаю и шлепаю его по заду. — Ой, Тодд?

— Ничего не знаю, Манчи. Не спрашивай.

Мы пробираемся сквозь чащу на поляну и снова взбираемся на утес, где совсем недавно мы с девчонкой завтракали, любовались пейзажем, и я демонстрировал чудеса дидукцыи.

И где до сих пор лежит ее сумка.

— Черт!

Минуту я разглядываю сумку и лихорадочно соображаю. Что делать, отнести обратно? Надеяться, что девчонка сама ее найдет? Подвергну ли я ее опасности, если отнесу? А если нет?!

Сонце уже полностью встало, и небо синее, как свежее мясо. Подбоченившись, я оглядываюсь по сторонам — так делают все взрослые, когда думают. Смотрю на горизонт, смотрю назад, откуда мы пришли — дымка почти испарилась, и теперь хорошо видно те места, по которым мы недавно шагали. Будь у меня мощный бинокль, можно было увидеть весь наш путь до самого города.

Мощный бинокль.

Я снова опускаю взгляд на сумку.

И уже тянусь к ней, когда до меня доносится какой-то едва слышный звук. Вроде шепота. Мой Шум радостно вздрагивает, и я оглядываюсь: неужели девчонка все-таки пошла за мной? Если честно, это радует меня больше, чем хотелось бы.

Но нет, это не девчонка. Я снова слышу звук. Шепот. Больше, чем шепот. Как бутто ветер доносит чей-то тихий разговор.

— Тодд? — говорит Манчи, принюхиваясь.

Щурясь от солнца, я вглядываюсь в болото.

Что же там такое?

Я хватаю сумку и начинаю в ней рыться. Там полно всяких клевых штук, но мне нужен бинокль. Я достаю его и поднимаю к глазам.

Сплошное болото, и больше ничего — верхушки деревьев, полянки, проблескивающие грязными лужами, потом река с заболоченными берегами… Я отнимаю бинокль от лица и изучаю: всюду какие-то кнопочки, я жму несколько наугад, и картинка становится еще ближе. Вот теперь я точно слышу какой-то шепот. Точно.

Нахожу прорытую в болоте канаву, разбитый корабль. Там все по-прежнему. Поднимаю глаза над биноклем — вроде бы я заметил какоето движение. Снова смотрю в бинокль, поближе к нам, где шевелятся деревья.

Но это всего лишь ветер, так?

Я вожу биноклем тудасюда, приближая и отдаляя картинку, постоянно возвращаясь к тем деревьям. Рядом с ними поляна или вроде того, я навожу фокус на нее.

И смотрю.

Смотрю и смотрю, и нутро у меня скручивается в узел от страха. Сам не пойму, слышу я шепот или нет.

Но глаз не спускаю.

Тут шевеление в листве доходит до поляны, и на нее выезжает сам мэр верхом на коне, а следом еще несколько всадников.

Они держат путь прямо сюда.

 

12

Мост

Мэр. Не его сын, а сам мэр. В чистенькой шляпе, чистенькой одежде, с чистеньким лицом, прямой спиной и блестящими сапогами. Вапще-то мы, прентисстаунцы, нечасто его видим, особенно последнее время, но когда видим, он всегда выглядит именно так, даже в бинокль. Как бутто он умеет следить за собой, а мы — нет.

Я снова жму на кнопки и как можно сильней приближаю картинку. Всадников пять… нет, шесть, и их Шум без конца повторяет жуткие упражнения, «Я — КРУГ, КРУГ — ЭТО Я», и все в таком духе. Я вижу мистера Коллинза, мистера Макирни, мистера О'Хару и мистера Моргана, все на конях, что само по себе удивительно. Коней почти не осталось — новые-то не рождаются, — и мэр поставил на охрану своего личного табуна целую армию вооруженных мужчин.

Еще я вижу клятого мистера Прентисса-младшего: он едет на коне рядом с отцом, и под глазом у него фингал — Киллиан постарался. Приятно посмотреть.

Тут до меня доходит: раз они здесь, сражение на ферме закончилось. Что бы ни случилось с Беном и Киллианом, это уже случилось. Я на секунду опускаю бинокль и проглатываю ком в горле.

Мэр и его люди остановились и что-то обсуждают, разглядывая большой лист бумаги — видимо, карту. Небось, эта получше моей будет…

О черт!

О черт, вы шутите!

Аарон.

Из чащи выходит Аарон.

Мерзкий, гнусный, вонючий, тупой Аарон.

Его голова почти целиком закрыта повязкой, и он держится поодаль, размахивая руками, как бутто читает проповедь, хотя никто его не слушает.

Но КАК? КАК он выжил?! Когда он уже ПОДОХНЕТ?!

Это я виноват. Болван и трус. Слабак и тупой трус. Аарон выжил и повел мэра, черт бы его побрал, за нами! Я не убил его, и теперь он пришел убить меня.

Наваливается тошнота. Я сгибаюсь вдвое и со стоном хватаюсь за живот. В ушах стучит так громко, что перепуганный Манчи отползает в сторону.

— Все из-за меня, Манчи, — говорю я. — Это я виноват.

— Виноват, — растерянно тявкает пес. Он просто повторяет за мной, но ведь в точку, согласитесь?

Я заставляю себя еще раз глянуть в бинокль и вижу, как мэр подзывает Аарона. С тех пор, как мы стали слышать мысли друг друга, Аарон считает всех животных нечистыми и близко к ним не подходит, поэтому мэру не с первого раза удается его подозвать. Наконец тот подходит и смотрит в карту, слушая расспросы мэра.

А потом поднимает голову.

И глядит через болото и деревья наверх.

Прямо на мой холм.

Прямо на меня.

Он не может меня видеть, не может. Или?.. Нет, ему нужен мощный бинокль, как у девчонки, а ничего похожего у них нет, да и не было никогда. Он не может меня видеть.

Не успев даже толком подумать, что делать, я со всех ног мчусь обратно, к девчонке, на бегу выхватывая из-за спины нож. Манчи ураганом летит за мной по пятам и бешено лает. Я пробираюсь через чащу и огибаю заросли кустарника. Девчонка все еще сидит на камне, но хотя бы поднимает глаза, когда я подбегаю.

— Живо! — кричу я, хватая ее за руку. — Надо бежать!

Она шарахается, но я не отпускаю.

— Нет! — ору я. — Надо бежать! СЕЙЧАС ЖЕ!

Девчонка начинает отбиваться и пару раз попадает кулаком мне по лицу.

Я все равно не отпускаю.

— СЛУШАЙ! — кричу я и открываю свой Шум. Она успевает ударить меня еще раз, но потом затихает и смотрит, смотрит в мой Шум и видит, что нас ждет на болоте. Нет, не ждет, а прилагает все усилия, чтобы нас сцапать. Бессмертный Аарон сейчас вовсю напрягает мозги, чтобы найти нас и сдать вооруженным всадникам. А двигаются они куда быстрее нашего.

Девчонка кривит лицо, как бутто ей ужасно больно, и открывает рот, но не может даже крикнуть. Прежнее молчание. По-прежнему ни звука и никакого Шума.

Безумие какоето.

— Я не знаю, что нас ждет, — говорю, — и вапще ничего не знаю, но что бы нас ни ждало впереди, это лучше, чем то, что сзади. Должно быть лучше.

Лицо девчонки разглаживается и принимает почти прежнее отстраненное выражение, и она сжимает губы.

— Бежим! Бежим! Бежим! — лает Манчи.

Девчонка тянет руку к своей сумке. Я отдаю. Она встает, убирает внутрь бинокль, перекидывает сумку через плечо и смотрит мне в глаза.

— Ну вот и хорошо, — говорю я.

Так, уже во второй раз за два дня, я пускаюсь к реке вместе с Манчи, но на этот раз с девчонкой, которая следует за мной по пятам. Верней, передо мной, — бегает она будь здоров, это точно.

Мы опять поднимаемся на холм и спускаемся по другому склону. Болото остается позади и переходит в нормальный лес. Земля под ногами становится тверже, идти по ней гораздо легче, к тому же это спуск — неужто нам наконец улыбнулась удача? Слева коегде уже проблескивает нормальная река. Рюкзак колотит меня по спине, я задыхаюсь, но бегу.

И сжимаю в руке нож.

Клянусь. Клянусь Богом и чем угодно, если Аарон мне попадется, я его убью. Больше не буду медлить. Ни за что. Никогда. Клянусь вам, я его убью!

Убью гада!

Вот увидите.

Земля под нашими ногами начинает понемногу спускаться влево, и мы приближаемся к реке, где лес более лиственный и прозрачный, а потом снова уходит вправо. Манчи свесил язык и еле дышит, я тоже задыхаюсь, сердце бьется как ненормальное, а ноги вот-вот отвалятся, но мы все равно бежим.

Слева опять появляется река, и я кричу: «Погоди!». Девчонка, здорово меня опередившая, останавливается. Я подбегаю к берегу, быстро озираюсь по сторонам — нет ли кроков, — падаю и начинаю пить, загребая воду горстями. Уж очень она сладкая. Неизвестно, что в ней за дрянь после болота-то, но мне все равно, иначе я просто сдохну от жажды. Я чувствую тишину девчонки: она тоже падает рядом и пьет. Немного отодвигаюсь. Манчи жадно лакает, и между глотками все мы хрипло и тяжело дышим.

Я вытираю губы и смотрю вперед. Берег становится слишком скалистым и крутым — на таком не разбежишься, — и вверх от него уходит тропа.

Я изумленно моргаю, не веря своим глазам.

Тропа.

Девчонка поворачивается и тоже смотрит на нее. Тропа поднимается и вьется вдоль реки. Кто-то ведь ее проложил.

— Она должна вести к другому поселению, — говорю я вслух. — Должна.

И тут издалека доносится топот копыт. Тихий, но отчетливый.

Больше я ничего не говорю, потомушто мы уже вскочили и летим по тропе, река остается все дальше и ниже от нас, а на другом берегу впереди маячит первая гора. На нашей стороне вдоль обрыва тянется густой лес. Тропу явно проложили люди, чтобы можно было спускаться вдоль реки.

Она широкая, тут не одна лошадь поместится, а целых пять или шесть.

До меня доходит, что никакая это не тропа. Это дорога.

Мы несемся по ней: девчонка впереди, потом я, а следом Манчи…

Как вдруг я врезаюсь в девчонку и чуть не сшибаю ее с дороги вниз.

— Ты чего?! — ору я, хватая ее за руки, чтобы она не свалилась с обрыва, и одновременно пряча нож, чтобы случайно ее не порезать.

И тут мне открывается то, что увидела она.

Мост. Далеко впереди мост. Он соединяет два скалистых берега в тридцати или сорока метрах над рекой. На нашем берегу дорога заканчивается, упираясь в непроходимую чащу. То есть дальше пройти можно только по мосту.

У меня в голове начинает брезжить одна мысль.

Топот копыт становится громче. Я оглядываюсь и вижу вдали клубы пыли.

— Живо! — кричу я и обгоняю девчонку, на всех парах устремляясь к мосту. Мы бежим по дороге вдоль обрыва, тоже взметая пыль, уши Манчи от быстрого бега прижаты к голове. Наконец мы у моста: он не пешеходный, шириной в добрых два метра. Канаты обвязаны вокруг бревен, вбитых в скалы по обоим берегам, а между ними — прочные доски.

Я осторожно наступаю на мост одной ногой, но он такой прочный, что ни капельки не прогибается. Уж мы с девчонкой и собакой без труда по нему пройдем.

Да и наши преследователи на конях тоже.

Кто бы ни построил этот мост, строили на совесть.

Я опять оглядываюсь — там, где болото переходит в реку, клубится пыль, грохочут копыта, и Шум становится все отчетливей. Мне даже чудятся слова малыш Тодд, хотя наверняка это только игра воображения, ведь пеший Аарон должен быть еще очень далеко.

И всетаки я вижу собственными глазами: мост — единственный способ перейти реку. На много миль вверх и вниз по течению ничего похожего на брод нет и в помине.

Быть может, нам опять улыбнулась удача.

— Пошли.

Мы перебегаем через мост: он сбит так хорошо, что между досками даже щелей нет. Как бутто по обычной дороге шагаешь. На другом берегу девчонка останавливается и вопросительно смотрит на меня: она по-любому увидела в моем Шуме идею и ждет, когда я начну действовать.

Нож все еще у меня в руке. Сила у меня в руке.

Может, я наконец-то ей воспользуюсь.

Я смотрю на мост, туда, где он привязан к столбам, вбитым в скалу. У моего ножа часть лезвия зазубрена, такшто я выбираю самый слабый узел и начинаю его пилить.

Пилю и пилю.

Топот копыт становится все громче и эхом разносится по ущелью реки.

Если моста не станет…

Я пилю еще.

И еще.

И еще, и еще.

Но все без толку.

— Да что же это такое?! — Я удивленно смотрю на узел — на нем почти ни царапинки. Я трогаю зазубренное лезвие — оно острое-преострое, на пальце почти сразу выступает капелька крови. Приглядываюсь к канату. Он как бутто покрыт тонким слоем то ли резины, то ли еще чего…

Дурацкой прочной резины, которой ножи нипочем.

— Невероятно… — говорю я девчонке.

Она смотрит в бинокль туда, откуда мы прибежали.

— Видишь их?

Я тоже смотрю туда, и никакого бинокля мне не надо: их прекрасно видно. Маленькие силуэты все увеличиваются, копыта грохочут по дороге как оголтелые.

У нас минуты три. Может, четыре.

Вот черт!

Я опять начинаю пилить, быстрей и сильней, пот течет по моему лицу и брыжжет в разные стороны, и к привычной боли прибавляется новая. Я пилю, пилю и пилю, вода с моего носа капает прямо на лезвие.

— Давай, дав-вай… — скрипя зубами, выдавливаю я.

И убираю нож. Мне удалось прорезать один тонюсенький слой резины на одном малюсеньком узле клятого здоровенного моста.

— Черт подери! — выплевываю я.

А потом пилю еще, еще и еще. И снова пилю, и снова, глаза заливает потом и жжет.

— Тодд! — лает Манчи, разбрызгивая тревогу по всей округе.

Я пилю. И пилю.

Нож соскальзывает, и я до крови разбиваю костяшки о столб.

— ЧЕРТ ПОДЕРИ! — ору я, бросая нож. Он падает прямо под ноги девчонке. — ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ!

Теперь нам конец, так?

Конец всему.

Удача и не думала нам улыбаться.

Коней нам не обогнать при всем желании, а этот суперкрутой мост невозможно сломать. Нас поймают, Бен и Киллиан умерли, нас тоже убьют, и тогда придет конец света.

Мой Шум становится алым, первый раз со мной такое: внезапное и обжигающее чувство, как бутто к моему «я» прижимают раскаленное клеймо. Раскаленная докрасна боль, яростный рев и обида на ложь и несправедливость всего, что происходит.

Все сводится к одному.

Я поднимаю глаза на девчонку, и она в страхе отшатывается, видя мой взгляд.

— Ты, — выплевываю я. Теперь ничто меня не остановит. — Это все ты! Не появись ты на болоте, ничего бы не случилось! Я был бы ДОМА! Ухаживал бы за клятыми овцами, жил бы в своем клятом доме и спал бы в своей КЛЯТОЙ КРОВАТИ!

Только слова я выбираю покрепче.

— Так НЕТ! — ору я еще громче. — Появилась ТЫ! ТЫ со своей клятой ТИШИНОЙ! И мир полетел КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ!

Я и не замечаю, что подхожу к ней, пока она не начинает пятиться.

Черт, от нее по-прежнему ни звука!

— Ты НИКТО! — воплю я, делая еще шаг вперед. — НИКТО! У тебя внутри сплошная ПУСТОТА! В тебе ничего нет! Ты ПУСТАЯ, ты НИКТО, и мы умрем ПРОСТО ТАК!

Я стискиваю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони. Я так разъярен, мой Шум так рвет и мечет, что я вскидываю кулаки и хочу ударить ее, избить до смерти, ЗАТКНУТЬ эту чертову тишину, пока она не ПРОГЛОЮТИЛА МЕНЯ И ВЕСЬ МИР!

Я замахиваюсь и бью себя по лицу.

Потом еще, прямо в подбитый Аароном глаз.

И еще, заново разбивая губу.

Дурак, никчемный гнусный дурак!

Бью снова, такшто теряю равновесие и падаю на руки, выплевывая на землю кровь.

Тяжело дыша, поднимаю взгляд на девчонку.

Ничего. По-прежнему ничего.

Мы оба смотрим на другой берег. Преследователи уже добрались до того участка дороги, с которого хорошо видно мост. И нас на противоположном берегу. Можно разобрать лица всадников, и слышно бормотание их Шума, летящее к нам через реку. Мистер Макирни, лучший конник мэра, едет впереди, следом сам мэр, спокойный и довольный, точно выбрался на воскресную прогулку.

У нас минута, может, меньше.

Я оборачиваюсь к девчонке, пытаясь встать. Я устал, страшно устал…

— Еще можно попробовать убежать, — выдавливаю я, сплевывая кровь. — Можно попробовать.

И вдруг ее лицо меняется.

Она широко открывает рот и глаза, а потом внезапно скидывает на землю сумку и начинает в ней рыться.

— Ты чего? — спрашиваю я.

Она достает зеленую коробочку для разведения костра, оглядывается по сторонам и находит большой камень. Ставит коробку на землю, замахивается камнем…

— Стой, она еще может…

Девчонка бьет, и коробка трескается. Она берет ее в руки и с силой выкручивает, такшто трещина становится шире. Оттуда брызгает какая-то жидкость. Девчонка подбегает к мосту и обливает горючим узлы на ближайшем столбе, а последние капли вытряхивает в лужицу у основания.

Всадники подъезжают к мосту, все ближе, ближе, ближе…

— Быстрей! — кричу я.

Девчонка оборачивается и жестами велит мне отойти в сторону. Я отползаю и оттаскиваю Манчи. Девчонка тоже отходит как можно дальше, держа сломанную коробочку в вытянутой руке, и нажимает кнопку. Потом швыряет ее в столб и отпрыгивает.

Кони почти на мосту…

Девчонка падает чуть не на меня, а коробочка летит…

Летит…

Летит…

Непрестанно щелкая, летит прямо в лужицу у основания столба…

Конь мистера Макирни уже ставит на мост копыто…

Коробочка падает в лужу…

Щелкает последний раз…

И…

ВЖИХ!!!

Весь воздух высасывает из моих легких, и огромный огненный шар, куда БОЛЬШЕ чем можно ожидать от такой крошечной лужицы, на миг гасит все звуки вокруг…

БА-БАХ!!!

Канаты и столб разлетаются в стороны, окатывая нас полной щепок и стирая все мысли, Шум и звуки.

Когда мы снова поднимаем глаза, мост полыхает так, что конь мистера Макирни встает на дыбы и пятится, хотя сзади на него напирают остальные кони.

Пламя какого-то странного зеленоватого цвета, и жар вдруг становится невыносимым, как самый ужасный солнечный ожог на свете. Я уже думаю, что мы вот-вот загоримся сами, когда наш конец моста рушится вниз, унося с собой мистера Макирни и его коня. Мы садимся и смотрим, как они падают, падают, падают в реку — она слишком далеко, им не выжить. Мост еще наполовину цел: он с грохотом врезается в скалу на другом берегу, но пламя такое сильное, что через несколько минут от него останется один пепел. Мэру, мистеру Прентиссу-младшему и всем остальным приходится поворотить лошадей.

Девчонка отползает от меня, и секунду мы молча лежим, отдуваясь и кашляя, пытаясь прийти в себя.

Вот это да!

— Ты цел? — спрашиваю я Манчи, все еще держа его за ошейник.

— Огонь, Тодд! — лает он.

— Ага! Большой-пребольшой огонь. А ты как, цела? — спрашиваю девчонку, которая корчится на земле и кашляет. — Черт, что было в этой штуке?

Она, разумеется, не отвечает.

— ТОДД ХЬЮИТТ! — слышится с другого берега.

Я поднимаю взгляд. Это мэр. Впервые в жизни он обращается ко мне лично, сквозь пелену дыма и жара, от которой по его телу словно идет рябь.

— Это еще не конец, малыш Тодд! — кричит он сквозь рев реки и огня. — Все впереди!

Мэр спокоен, одежда на нем по-прежнему чистенькая, сапоги блестят, и всем ясно: ничто не помешает ему добиться задуманного.

Я встаю и показываю ему неприличный жест, но он уже скрывается за клубами дыма.

Кашляю и снова сплевываю кровь.

— Надо идти дальше, — с трудом выдавливаю я сквозь кашель. — Может, он вернется, а может, другого пути через реку нет, но ждать нельзя.

В пыли валяется мой нож. Меня стремительно охватывает стыд, похожий на новую боль — она прибавляется к остальным. Что же я наговорил… Я нагибаюсь, поднимаю нож и убираю в ножны.

Девчонка все еще сидит с опущенной головой и кашляет. Я беру с земли сумку и протягиваю ей.

— Пошли. Хоть от дыма подальше отойдем.

Она поднимает взгляд на меня.

Я смотрю на нее.

Щеки у меня горят, и вовсе не от жара.

— Прости. — Я отвожу взгляд от ее лица, как всегда пустого и безучастного.

И делаю первый шаг по дороге.

— Виола, — вдруг доносится сзади.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на девчонку.

— Что?!

Она смотрит на меня.

Она открывает рот.

Она говорит.

Меня так зовут, Виола.

 

Часть третья

 

13

Виола

На минуту я теряю дар речи. Девчонка тоже молчит.

Пламя полыхает, дым клубится, Манчи тяжело дышит, свесив язык, и наконец я выдавливаю:

— Виола.

Она кивает.

— Виола, — повторяю я.

Второй раз она не кивает.

— Меня зовут Тодд.

— Знаю, — отвечает девчонка.

— Так ты умеешь говорить? — спрашиваю я.

Она бросает на меня быстрый взгляд и тут же его отводит. Я поворачиваюсь к полыхающему мосту, к пелене дыма, которая скрывает от нас противоположный берег — не знаю, спокойней мне от этого или наоборот, что лучше — видеть мэра или не видеть?

— Это… — начинаю я, но девчонка уже встает и тянет руку к сумке.

До меня доходит, что я все еще ее держу. Отдаю сумку девчонке.

— Нам пора, — говорит она. — Пошли отсюда.

У нее смешной акцент, она говорит совсем не так, как в Прентисстауне. Губы иначе обрисовывают буквы: как бы налетают на них сверху и силой придают им нужную форму. А в Прентисстауне все говорят так, словно подкрадываются к словам из-за спины и норовят ударить исподтишка.

Манчи очарован девчонкой.

— Пошли отсюда, — повторяет он и неотрывно пялится на нее, как бутто она сделана из его любимой еды.

Вот сейчас, казалось бы, можно начать задавать вопросы, расспросить обо всем, что хотелось узнать: кто она, откуда, что случилось, и мой Шум сплошь состоит из этих вопросов, они летят в нее, точно сотня дробинок. Сказать хочется так много, что я ни слова не могу выдавить, и девчонка просто перекидывает лямку сумки через голову и проходит мимо нас с Манчи.

— Эй!..

Она оборачивается.

— Меня подожди.

Я поднимаю рюкзак с земли и закидываю за спину, говорю: «За мной, Манчи!» — и иду по дороге вслед за девчонкой.

На этом берегу дорога медленно удаляется от обрыва и пронзает насквозь заросли кустарника, огибая таким образом первую гору, которая высится слева от нас.

На повороте мы с девчонкой останавливаемся и, не сговариваясь, смотрим назад. Мост до сих пор полыхает как оголтелый, и больше всего он похож на водопад из огня. Языки пламени теперь охватили его целиком, свирепые, зеленовато-желтые. Дым такой густой, что мы до сих пор не видим мэра и его людей — ушли они или ждут, или еще чего. Кажется, оттуда летит едва слышный шепот Шума, но в таком грохоте — ревут огонь и вода, трещит дерево, — что угодно может померещиться. Пока мы смотрим, огонь съедает столбы на другом берегу, и с оглушительным треском горящий мост срывается с обрыва и летит вниз, вниз, вниз, ударяясь о стены ущелья, а потом падает в реку, поднимая еще больше дыма и пара.

— Что было в коробке? — спрашиваю я девчонку.

Она смотрит на меня, открывает рот, потом опять закрывает и отворачивается.

— Не бойся, — говорю. — Я тебя не трону.

Она снова глядит на меня, и мой Шум полнится тем, что произошло несколько минут назад, когда я чуть было не «тронул» ее, чуть было не…

Плевать.

Больше мы ничего не говорим. Она снова начинает идти по дороге, а мы с Манчи шагаем следом.

Хотя теперь я знаю, что она умеет говорить, это не помогает от ее тишины. Да, в голове у девчонки есть слова, но что толку, если слышать их можно только тогда, когда она сама захочет? А пока она молчит, ничего не разберешь. Глядя на ее затылок, я все еще чувствую, как мое сердце тянется к этой тишине, я по-прежнему ощущаю жуткую боль, как бутто потерял нечто очень дорогое, и мне грусно до слез.

— До слез, — повторяет Манчи.

Ноль эмоций, только ее удаляющийся затылок впереди.

Дорога по-прежнему довольно широкая, кони легко по ней проедут, но местность вокруг становится более скалистой, и дорога начинает петлять между скал. Рев реки слышится откудато снизу, мы как бутто уходим от нее, углубляемся в странную, защищенную со всех сторон скалами местность — такое чувство, что идешь по дну коробки. Из всех расщелин торчат невысокие колючие ели, стволы которых обвиты желтыми шипастыми растениями. Со всех сторон на нас злобно шипят желтые ящерки-бритвы: Укушу! Укушу! Укушу!

В этом мире до чего ни дотронься — обязательно поранишься.

Минут через двадцать или тридцать дорога становится гораздо шире, по бокам от нее теперь растут нормальные деревья, и кажется, что вот-вот снова начнется лес. Трава и камни тут пониже, можно устроить привал. Что мы и делаем.

Я достаю из рюкзака вяленую баранину и ножом разрезаю на три полоски — себе, девчонке и Манчи. Она молча берет еду, минуту мы сидим и жуем.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, закрывая глаза. Теперь я знаю, что девчонка слышит мой Шум и думает о нем, и мне за него стыдно.

К тому же думает она втихомолку.

Меня зовут Тодд Хьюитт.

Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

А ведь это правда, доходит до меня. Время идет, даже если ты за ним не следишь.

Отрываю еще кусочек вяленой баранины.

— Никогда раньше не слышал такого имени — Виола, — говорю я вслух, глядя только на землю и на свой кусок мяса. Девчонка не отвечает, поэтому я невольно поднимаю голову.

Оказывается, она смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю.

— Твое лицо.

Я хмурюсь.

— Что с ним?

Девчонка сжимает руки в кулаки и делает вид, что бьет себя по лицу.

Я краснею.

— А… ну да…

— И раньше тоже. После… — Она умолкает.

— После Аарона, да.

— Аарон! — тявкает Манчи, и девчонка едва заметно морщится.

— Так его звали, верно?

Я киваю, не переставая жевать.

— Ага, в точку.

— Он не назвал своего имени. Я сама откудато узнала.

— Добро пожаловать в Новый свет. — Я откусываю еще мяса — верней, отрываю зубами, потомушто кусок попался жесткий, — и случайно задеваю болячку. Одну из многих. — Ай! — Выплевываю непрожеванное мясо и целую кучу крови.

Девчонка смотрит на это дело и вдруг откладывает еду в сторону. Она берет свою сумку и достает оттуда синюю коробочку, чуть побольше той, для разведения костра. Нажимает кнопку, открывает и вытаскивает кусок белой материи и маленький железный скальпель. Подходит ко мне.

Я все еще сижу, но отшатываюсь, когда девчонка протягивает руки к моему лицу.

— Пластырь, — говорит она.

— У меня свой есть.

— Этот лучше.

Я отползаю еще дальше.

— Ты… — говорю я, выдувая воздух через нос и тряся головой, — ты очень добра…

— Тебе больно.

— Да.

— Знаю, — говорит девчонка. — Потерпи.

Осмотрев мой опухший глаз, она скальпелем отрезает от пластыря небольшой кусочек и уже хочет наклеить его мне на лицо, когда я отползаю назад. Девчонка молчит, но рук не убирает — ждет, типа. Я вздыхаю, закрываю глаза и подставляю ей лицо.

Пластырь касается ушибленного места, и я тут же чувствую приятную прохладу, боль отступает, как бутто ее выметают мягкими перышками. Девчонка залепляет вторую рану, у линии волос, и аккуратно приклеивает кусочек пластыря на разбитую губу. Все это так приятно, что я до сих пор сижу с закрытыми глазами.

— Для зубов ничего нет, — говорит девчонка.

— Ну и ладно, — почти шепчу я. — Обалдеть, твой пластырь в сто раз лучше моего.

— Он частично живой. Из искусственной биоткани. Когда рана заживет, ткань отомрет сама.

— А-а, — протягиваю я со знающим видом, хотя на самом деле ни черта не понял.

Наступает долгая тишина, я открываю глаза. Девчонка отошла и сидит на камне, разглядывая меня, мое лицо.

Мы ждем. Похоже, так надо.

Да, так надо, потомушто через минуту или две ожидания девчонка начинает рассказывать.

— Наш корабль упал. — Она опускает голову, кашляет и начинает заново: — Наш корабль упал. Начался пожар, мы летели уже низко и думали, что все обойдется, но аварийное шасси оказалось неисправно, и… — Она растопыривает пальцы, показывая, что следует за «и». — Корабль разбился.

— Это были твои ма и па? — спрашиваю я через какоето время.

Девчонка только поднимает взгляд на небо, синее и тощее: облака похожи на кости.

— А потом встало сонце, и явился человек.

— Аарон.

— Он был такой странный. Кричал, вопил, а потом ушел. И я попробовала сбежать. — Она складывает руки на груди. — Я пыталась несколько раз, но все время ходила по кругу, и, где бы я ни пряталась, он везде меня находил, понятия не имею как. А потом я наткнулась на эти хижины или как их там.

— Постройки спэков, — говорю я, но девчонка не слушает.

Она поднимает взгляд на меня.

— И пришел ты. — Переводит взгляд на Манчи. — Ты и говорящая собака.

— Манчи! — лает мой пес.

Девчонка бледнеет, на ее глазах выступают слезы.

— Что это за место такое? — спрашивает она дрожащим голосом. — Почему ваши животные разговаривают? Почему я слышу твой голос, даже когда твои губы не шевелятся? Почему твоих голосов много, и они наслаиваются друг на друга, как будто девять миллионов тебя разговаривают одновременно? Почему я вижу картинки, когда смотрю на тебя? Почему я видела мысли того человека…

Она замолкает, подтягивает коленки к груди и крепко обхватывает их руками. Я чувствую, что мне лучше ответить сразу, не то она опять начнет раскачиваться.

— Мы переселенцы, — говорю я. Она поднимает взгляд на меня и все еще стискивает колени, но хотя бы не раскачивается. — Верней, были переселенцами. Лет двадцать назад мы приземлились в Новом свете и хотели тут обосноваться. Но наткнулись на аборигенов. Спэков. И они… они погнали нас прочь.

Я рассказываю ей историю, которую все прентисстаунцы, даже самые тупые фермерские мальчишки, знают наизусть.

— Мы годами пытались с ними помириться, однако спэки и слышать ничего не желали. Так началась война.

На слове «война» она опускает голову.

— Спэки сражались не просто так: они атаковали нас всякими болезнями и микробами. Такое у них было оружие. Один микроб, например, должен был убить весь наш скот, но вместо этого животные заговорили. — Я смотрю на Манчи. — Это не так клево, как кажется. — Снова поднимаю взгляд на девчонку. — А из-за другого микроба мы заболели Шумом.

Я жду. Она молчит. Но мы оба знаем, что будет дальше, потомушто мы это уже проходили, так?

Я делаю глубокий вдох.

— Микроб убил половину мужчин и всех женщин на планете, включая мою ма, а мысли выживших мужчин перестали быть тайной для остального мира.

Девчонка прячет подбородок между коленей.

— Иногда я слышу очень четко, — говорит она. — Иногда я могу точно сказать, о чем ты думаешь. Но только иногда. Все остальное время это просто…

— Шум.

Она кивает.

— А что стало с аборигенами?

— Нет больше аборигенов.

Опять кивает. Минуту мы сидим молча, игнорируя очевидное, но потом игнорировать его уже нельзя.

— Я умру? — тихо спрашивает она. — Микроб убьет и меня?

Слова звучат по-другому из ее уст, с этим странным акцентом, хотя означают ровно то же самое, и в моем Шуме стучит одно слово — возможно, однако вслух я заставляю себя сказать «Не знаю».

Девчонка опять пристально смотрит на меня.

— Правда, не знаю, — говорю я вполне искренне. — Спроси ты неделю назад, я бы даже не сомневался, но теперь… — Я смотрю на свой рюкзак, в котором лежит книга. — Я не знаю. Надеюсь, что нет.

Возможно, говорит за меня Шум. Возможно, ты умрешь, и хотя я изо всех сил пытаюсь скрыть эту мысль другим Шумом, она такая грусная и обидная, что никуда ее не денешь.

— Прости, — говорю я.

Она молчит.

— А возможно, если мы доберемся до второго поселения… — Я не заканчиваю, потомушто сам не знаю, что будет тогда. — Ты еще не заразилась. Это уже коечто.

— Ты должен их предупредить, — бубнит она себе в коленки.

Я резко поднимаю глаза.

— Что?

— Ну, та надпись на карте… Ты пытался прочесть книгу.

— Я не пытался, — говорю я почему-то гораздо громче, чем хотел.

— Неважно. Я видела слова. Там написано: «Ты должен их предупредить».

— Я знаю! Я знаю, что там написано.

Ну разумеется, «Ты должен их предупредить». Бол-пан, идиот!

— Мне показалось, что… — начинает девчонка.

— Я умею читать!

Она поднимает руки.

— Ладно, ладно.

— Умею!

— Да я только хотела…

— Мало ли что ты хотела! — Я хмурюсь, и мой Шум так разбушевался, что Манчи вскакивает на ноги. Я тоже. Поднимаю с землю рюкзак. — Нам пора.

— Кого тебе надо предупредить? — спрашивает девчонка. — И о чем?

Ответить я не успеваю (а впрочем, я и не знал ответа), потомушто раздается громкий щелчок, который в Прентисстауне значил бы только одно.

Что кто-то взвел курок.

На скале перед нами стоит человек с ружьем, и дуло смотрит прямо на нас.

— Что меня щас больше всего волнует, — говорит голос из-за ружья, — так это на кой ляд щенки спалили мой мост?

 

14

На другом конце ружья

— Ружье! Ружье! Ружье! — лает Манчи, прыгая туда сюда в пыли.

— Лучше бы вы успокоили свое чучело, — говорит ружье. Лицо говорящего от нас скрыто. — Вы ведь не хотите, чтоб с ним приключилась беда?

— Тихо, Манчи! — говорю я.

Он поворачивает ко мне морду.

— Ружье, Тодд? Пиф-паф!

— Знаю. Заткнись.

Он умолкает, и наступает тишина.

Ну, если не считать моего Шума.

— Я вроде только что задала щенкам вопрос, — говорит голос, — и теперь жду ответа, ага.

Я оглядываюсь на девчонку. Она пожимает плечами, но я замечаю, что руки у нас обоих подняты.

— Что? — переспрашиваю я ружье.

Оно сердито хмыкает.

— Грю, кто вам разрешил жечь чужие мосты, а?

Я молчу, девчонка тоже.

— Думаете, я вам палкой угрожаю?! — Ружье дергается.

— За нами гнались! — наконец заявляю я, не придумав ничего получше.

— Гнались, говоришь? — переспрашивает ружье. — И кто ж за вами гнался?

А вот тут я попадаю в тупик. Что опасней — сказать правду или соврать? На чьей стороне винтовка — на нашей или мэра? Не сдадут ли нас Прентиссу в качестве подарка? Или этот человек ведать не ведает о Прентисстауне?

Мир — опасное место, если ты знаешь слишком мало.

Например, почему здесь так тихо?!

— Про Прентисстаун мне известно, не волнуйся, — говорит ружье, читая мой Шум с неприятной точностью и снова щелкая затвором. — Если вы оттуда…

И тут девчонка подает голос. После этого она перестает быть для меня девчонкой и становится Виолой.

— Он спас мне жизнь.

Я спас ей жизнь.

Говорит Виола.

Забавное ощущение.

— Да что ты? — говорит ружье. — А откуда тебе знать, что он ради тебя старался, а не ради себя?

Девчонка — Виола — смотрит на меня и морщит лоб. Моя очередь пожимать плечами.

— Хотя нет. — Голос меняется. — Нет-нет, я ничего дурного в мальчишке не вижу. Ты ведь еще щенок, а?

Я коекак сглатываю.

— Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

— Нечем тут гордиться, щенок. Учитывая, откуда ты родом.

А потом он опускает ружье.

Вот почему было так тихо.

Он женщина.

Он взрослая женщина.

Нет, он старуха.

— Раз уж ты такой сообразительный, хватит говорить про меня «он». — Женщина все еще целится в нас. — И эта старуха, кстати, легко может вас пристрелить.

Она смотрит на меня пристально, мастерски читая мой Шум, как умел только Бен. Выражение ее лица то и дело меняется, словно она меня оценивает — точьвточь как делал Киллиан, пытаясь понять, вру я или нет. Впрочем, Шума у этой женщины нет, такшто она может хоть песенку про себя петь, а я и знать не буду.

Она поворачивается к Виоле и меряет ее таким же тяжелым взглядом.

— Вот так щенки! — восклицает старуха, снова поворачиваясь ко мне. — Тебя прочесть легко, как младенца. — Потом она обращается к Виоле: — А твоя история позапутанней будет, да?

— Я бы с удовольствием все рассказала, если бы вы перестали в нас целиться, — говорит Виола.

От удивления даже Манчи поднимает на нее взгляд. Я поворачиваюсь к Виоле с разинутым ртом.

Со скалы доносится хихиканье. Старуха смеется. На ней кожаная одежда, поношенная и насквозь пропыленная, шляпа с полями и высокие сапоги — чтобы ходить по грязи. Как бутто она самый обычный фермер.

Но она все еще целится в нас из ружья.

— Вы сбежали из Прентисстауна, так? — спрашивает она, снова заглядывая в мой Шум. Скрыть от нее ничего нельзя, такшто я рисую в воображении все, от чего мы сбежали, и что случилось на мосту, и кто за нами гнался. Старуха видит — я знаю, что видит, — но только сжимает губы и немножко щурится.

— Ну что ж, — говорит она наконец, беря винтовку в одну руку и спускаясь к нам. — Врать не буду: то, что вы взорвали мой мост, меня не порадовало. Грохот я услыхала еще на ферме, так-то. — Она спускается с последнего камня, встает неподалеку от нас, и от ее мощной взрослой тишины я, сам того не замечая, немного пячусь. — С другой стороны, на другой берег мы не ходили уже больше десяти лет. Я оставила мост на всякий случай. — Старуха еще раз окидывает нас внимательным взглядом. — И кто теперь скажет, что я была не права?

Мы все еще стоим с поднятыми руками, потомушто от такой чего угодно можно ждать, верно?

— Я щас задам один вопрос и повторять его не буду, — говорит старуха, снова поднимая ружье. — Оно мне понадобится?

Мы с Виолой переглядываемся.

— Нет, — говорю я.

— Нет, мэм, — отвечает Виола.

Мэм? думаю я.

— Это то же самое, что «сэр», красавчик. — Старуха закидывает винтовку за плечо. — Только про леди. — И приседает к Манчи. — А тебя как?

— Манчи! — лает тот в ответ.

— А… ну да, как же иначе! — Старуха треплет его за уши. — Ну а вы, щенки? — спрашивает она, не глядя на нас. — Вас как матушки окрестили?

Мы с Виолой опять переглядываемся. Называть свои имена не очень-то хочется, но старуха всетаки опустила ружье — честный обмен.

— Я Тодд. Она Виола.

— Чистая правда, — говорит старуха. К этому времени она уже уложила Манчи на спину и чешет ему пузо.

— Скажите, как еще можно перебраться через реку? — спрашиваю я. — Другие мосты есть? Те люди…

— Я Матильда, — перебивает меня старуха, — но так меня зовут только чужие, а вы называйте Хильди. Быть может, в один прекрасный день вы заслужите право пожать мне руку.

Я снова смотрю на Виолу. Если у человека нет Шума, как понять, что он сумасшедший?

Старуха хохочет.

— Смешной ты, пострел! — Она встает, а Манчи перекатывается обратно на живот и поднимает на нее влюбленные глаза. — Отвечая на твой вопрос: в паре дней езды отсюдова вверх по течению есть брод, а до мостов еще очень далеко — что в одну, что в другую сторону.

Старуха снова окидывает меня уверенным и ясным взглядом, едва заметно улыбаясь. Видимо, она опять читает мой Шум, но никакого прощупывания, как обычно бывает с другими, я не чувствую.

Пока она смотрит, до меня доходит сразу несколько вещей, и я начинаю соображать, что к чему. Похоже, Прентисстаун и впрямь изолировали из-за Шума, так? Потомушто передо мной стоит живая и здоровая женщина, которая смотрит на меня по-доброму, однако близко не подходит и всех гостей из моих краев встречает заряженным ружьем.

А если я заразный, то Виола почти наверняка заразилась и в эту самую секунду, пока мы разговариваем, уже умирает, и вряд ли мне будут рады в том поселении, скорей всего, мне велят держаться подальше, и тогда конец, верно? Мое путешествие закончилось, хотя я даже не успел сообразить, куда иду.

— О, тебе и впрямь не будут рады, — говорит старуха. — Никаких «вряд ли» и «скорей всего». Но… — Тут она подмигивает, ей-богу, подмигивает. — Нельзя умереть от того, чего не знаешь.

— Поспорим? — отвечаю я.

Старуха отворачивается и идет обратно к каменистой тропинке, по которой спустилась со скалы. Мы провожаем ее взглядом до самой вершины.

— Идете, нет? — спрашивает она таким тоном, бутто уже звала нас и мы ее задерживаем.

Я смотрю на Виолу, и та объясняет старухе:

— Нам надо попасть в поселение. — Виола косится на меня. — Рады нам там или нет.

— Попадете, не волнуйтесь, — отвечает старуха, — для начала вам, щеняткам, надо поесть и выспаться. Это и слепой увидит.

Мысль о еде и отдыхе так греет душу, что на секунду я даже забываю о винтовке. Но только на секунду.

— Надо идти дальше, — тихо говорю я Виоле.

— Я даже не знаю, куда мы идем, — так же тихо отвечает мне она. — А ты? Только честно.

— Бен сказал…

— Так, щенятки, слушай меня: вы сейчас пойдете на мою ферму, хорошенько подкрепитесь и выспитесь — постель, правда, мягкой не будет, обещаю. А уж завтра утром отправимся в поселение. — Она произносит это слово нарочито громко и вытаращив глаза, как бутто высмеивает нас.

Мы по-прежнему не двигаемся с места.

— Хорошо, смотрите на это так, — продолжает старуха. — У меня есть ружьишко. — Для наглядности она им помахивает. — Но я прошу вас пойти.

— Почему мы отказываемся? — шепотом спрашивает Виола. — Давай просто посмотрим.

Мой Шум удивленно вскидывается.

— Посмотрим на что?

— Я бы не отказалась от ванны. И от отдыха.

— Я тоже, — говорю я. — Но за нами гонятся люди, которых одним сломанным мостом не остановишь, и к тому же мы ничего о ней не знаем. Вдруг она убийца или еще кто.

— Да вроде нет. — Виола кидает на старуху быстрый взгляд. — Немного тронутая, но это, кажется, не опасно.

— Кажется! Да что тут может казаться? — Если честно, я уже немного злюсь. — Люди без Шума вапще никем не кажутся.

Виола вдруг морщится и стискивает зубы.

— Брось, я не про тебя…

— Вечно ты… — Она умолкает и трясет головой.

— Что вечно? — шепотом спрашиваю я.

Виола только злобно щурится на меня и поворачивается к старухе.

— Подождите! Я только возьму вещи. — Голос у нее сердитый.

— Эй! — удивленно вскрикиваю я. Что, уже забыла, как я спас ей жизнь? — Погоди, нам велели идти по дороге. Мы должны попасть в поселение!

— Дороги не всегда самый быстрый способ попасть в нужное место, — говорит старуха. — Вы еще не поняли?

Виола молча поднимает с земли сумку и хмурится, хмурится. Она готова идти — с первым попавшимся бесшумным человеком, — готова бросить меня по первому сладкому зову.

И она забыла то, о чем я не хотел говорить вслух.

— Я не могу пойти, Виола, — цежу я сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя и краснея от стыда (даже пластырь отваливается). — Я носитель микроба. Я опасен.

Она оборачивается и ядовито произносит:

— Может, тогда тебе вообще не стоило сюда идти?

Я разеваю рот.

— Ты чего, серьезно? Вот так возьмешь и просто уйдешь?!

Виола отворачивается, но ответить не успевает: ее перебивает старуха.

— Щеночек, — говорит она, — если ты волнуешься, что заразишь подругу, мы с ней пойдем впереди, а ты поодаль. Тебя твой пес будет охранять.

— Манчи! — лает Манчи.

— Его дело, — говорит Виола и начинает взбираться на скалу, к старухе.

— Еще раз: меня зовут Хильди, а не старуха, — говорит женщина.

Виола поднимается на вершину, и они, не сказав больше ни слова, уходят.

— Хильди, — повторяет Манчи.

— Заткнись.

Выбора у меня нет, так? Приходится топать за ними.

И вот мы шагаем по узкой, заросшей кустами тропинке — Виола и старуха Хильди впереди, мы с Манчи за милю от них, — навстречу неизвестно каким новым опасностям. Я постоянно оглядываюсь, опасаясь увидеть мэра, мистера Прентисса-младшего и Аарона.

Ну не знаю. Как тут вапще можно что-то знать? Чем думали Бен и Киллиан, как я должен был к этому подготовиться? Согласен, за постель и горячую еду не жалко и под пулю пойти, но, может, это ловушка… И поделом нам, тупицам.

За нами погоня, мы должны бежать.

Хильди могла нас заставить, но почему-то не заставила, а попросила. И Виола говорит, что она хорошая… только откуда ей знать? Или бесшумные люди умеют читать мысли друг друга?

Ну теперь поняли? Здесь сам черт ногу сломит.

Да и вапще, какая разница, что говорит Виола?

— Ты только посмотри на них, — говорю я Манчи. — Быстро они спелись. Прям не разлей вода!

— Хильди, — повторяет Манчи. Я замахиваюсь на него, но шлепнуть не успеваю — он припускает вперед.

Виола и Хильди о чем-то разговаривают: до меня доносится только неясное бормотание, ни слова не разобрать. Будь они нормальными Шумными людьми, мы бы сейчас спокойно болтали, и неважно, далеко я иду или рядом. Никаких тайн и секретов. Все бы тараторили без умолку, хотели бы они того или нет.

И никто бы не чувствовал себя изгоем. Никого бы не бросили одного при первом удобном случае.

Мы идем дальше.

И я начинаю думать.

И заодно позволяю им уйти подальше.

Я думаю, думаю…

Может, раз уж мы нашли Хильди, она и позаботится о Виоле? Спелись они только так, не то что со мной. Вдруг Хильди поможет ей вернуться на родину, потомушто я, очевидно, не могу. Мне вапще можно жить только в Прентисстауне, верно? Я носитель опасного микроба, который легко убьет ее и всех остальных, меня не пустят в новое поселение, а спать уложат в хлеву, с овцами и картошкой.

— Вот и все, правда, Манчи? — Я останавливаюсь и тяжело дышу. — Здесь нет никакого Шума, только мой. — Стираю пот со лба. — Нам некуда идти. Вперед нельзя, назад тоже.

Я сажусь на камень, постепенно сознавая, в каком ужасном положении я оказался.

— Нам некуда идти. Нечего делать.

— Нечего, Тодд, — говорит Манчи, виляя хвостом.

Так нечестно.

Нечестно, и все.

Тебе заказана дорога в твой единственный дом.

И ты всегда будешь один, до самого конца.

Почему ты так поступил со мной, Бен? Чем я это заслужил?

Вытираю рукавом глаза.

Вот бы Аарон и мэр пришли и забрали меня.

Скорей бы все это закончилось.

— Тодд? — лает Манчи, подходя вплотную ко мне и нюхая мое лицо.

— Пошел вон. — Я отталкиваю его от себя.

Хильди и Виола уходят все дальше, и если не встать сейчас, я рискую заблудиться.

Но я не встаю.

До меня по-прежнему долетает бормотание: оно становится все тише и тише, и никто из них даже не оглядывается.

Хильди, слышу я. А потом девчонка, и чертова протечка, и опять Хильди, и сгоревший мост.

Я вскидываю голову.

Это чей-то голос.

Но я не слышу его, он у меня в голове.

Хильди с Виолой уходят, однако им навстречу идет кто-то еще. Он машет рукой.

Кто-то, чей Шум говорит: Здрасьте!

 

15

Товарищи по несчастью

Это старик, он тоже несет винтовку, только держит ее дулом вниз. Его Шум становится громче и взволнованней, когда он подходит к Хильди, обнимает ее за талию и целует, а потом удивленно жужжит, когда его знакомят с Виолой, которая немного ошарашена таким теплым приемом.

Хильди замужем за Шумным человеком. За взрослым мужчиной, который спокойно разгуливает везде с Шумом. Но как?..

— Эй, щенок! — Хильди оборачивается ко мне. — Ты весь день будешь кукситься или поужинаешь с нами?

— Ужин, Тодд! — Манчи срывается с места и бежит к остальным.

Я не знаю, что и подумать.

— О, еще один Шумный малый! — кричит старик, проходя мимо Хильди и Виолы ко мне. Шум бьет из него фонтаном, полный сварливого добродушия и колючих приветствий. Щенок, и мост взорвался, и трубы текут, и товарищ по несчастью, и Хильди, моя Хильди. Винтовку он не убрал, но тянет мне руку для рукопожатия.

Сам не свой от изумления я даже ее жму.

— Меня зовут Тэм! — чуть ли не кричит старик. — А тебя как звать, щенок?

— Тодд.

— Рад знакомству, Тодд! — Он обнимает меня за плечи и прямо-таки тащит за собой по тропинке. Я кое-как волочу ноги, и скоро мы подходим к Хильди и Виоле, а старик всю дорогу тараторит: — Гостей у нас давненько не бывало, такшто вы не взыщите. Лачуга скромная, странников в наших краях с десяток лет не видали! Вот радость-то!

Мы подходим к остальным, и я все еще не знаю, что сказать. Молча перевожу взгляд с Хильди на Виолу, с нее на Тэма и так по кругу.

Мне просто хочется, чтобы мир стал чуточку понятнее, неужели это так плохо?

— Нет, Тодд, это не плохо, — тепло произносит Хильди.

— Почему вы не заразились Шумом? — спрашиваю я, когда слова наконец спускаются из моей головы ко рту. И тут мое сердце подпрыгивает, такшто глаза чуть не вылезают из орбит, а горло перехватывает, и Шум становится белого цвета — цвета надежды. — У вас есть лекарство?! — еле выговариваю я срывающимся голосом. — Вы изобрели лекарство?

— Если бы на свете было лекарство, — говорит, а точнее кричит Тэм, — разве бы я стал заваливать тебя этим мусором, что летит из моей головы?

— Помоги тебе бог, если бы стал, — с улыбкой говорит Хильди.

— И тебе помоги — ты ведь тогда нипочем не узнала бы, что у меня на уме, — улыбается в ответ Тэм, и его Шум искрится любовью. — Нет, щенок, — обращается он ко мне. — Лекарства еще не придумали. По крайней мере, я не слыхал.

— Вапще-то в Хейвене над ним работают. Люди так говорят.

— Это какие ж люди? — недоверчиво спрашивает Тэм.

— Талия, — отвечает Хильди. — Сюзан Ф. Моя сестрица.

Тэм насмешливо фыркает:

— Тогда я умолкаю. Сплетня на сплетне и сплетней погоняет! Твоя сестрица и своего имени правильно не напишет.

— Но… — говорю я, без конца переводя взгляд с Хильди на Тэма и обратно. — Как же вы тогда выжили? — спрашиваю я Хильди. — Шум убивает женщин. Всех женщин.

Они с Тэмом переглядываются, и я слышу — нет, чувствую, — как Тэм подавляет в своем Шуме какую-то мысль.

— Нет, щенок, — говорит Хильди, пожалуй, чересчур ласково. — Я и Виоле уже сказала: ей ничто не угрожает.

— Не угрожает?

— У женщин иммунитет, — поясняет Тэм. — Повезло шельмам, так-то.

— А вот и нет! — говорю я уже громче. — Не повезло! Все женщины Прентисстауна заразились микробом и умерли! Даже моя ма умерла! Может, спэки сбросили на вас микроб послабее…

— Щенок. — Тэм кладет руку мне на плечо.

Я стряхиваю ее, но не знаю, что еще сказать. Виола за все это время ни словечка не вымолвила. И на меня не смотрит.

— Я знаю, меня не обманешь, — почему-то продолжаю упираться я, хотя новость радостная — считай, полбеды не стало, так?

Неужели это правда?

Как такое возможно?

Тэм и Хильди опять переглядываются. Я заглядываю и Шум Тэма, но он, как и все мои знакомые, прекрасно обучился прятать важные мысли от любопытных глаз. Я вижу только доброту.

— У Прентисстауна грусная история. У вас там все пошло наперекосяк.

— Неправда, — говорю я, хотя даже по голосу слышно, что я больше ни в чем не уверен.

— Сейчас не время для таких разговоров, Тодд, — говорит Хильди, гладя Виолу по плечу. Та и не думает сопротивляться. — Тебе надо поесть и хорошенько выспаться. Ви сказала, что вы всю дорогу почти не спали, а прошли много миль. Отдохните — и сразу повеселеете.

— То есть, я неопасен? — на всякий случай переспрашиваю я, нарочно не обращая внимания на ласковое «Ви».

— Ну Шум твой она не подцепит, не переживай, — с улыбкой отвечает Хильди. — А насчет всего остального я не ручаюсь, время покажет.

Мне хочется верить, что она права, и одновременно хочется сказать, что она ошибается, поэтому я вапще ничего не говорю.

— Пошли, — нарушает тишину Тэм, — попируем на славу!

— Нет! — кричу я, вспоминая про самое главное. — Нет у нас времени пировать! — Я смотрю на Виолу. — За нами гонятся, если ты забыла. Этим людям плевать, сыты мы или нет. — Поднимаю взгляд на Хильди. — Вы уж простите, уверен, пир вышел бы очень славный, но…

— Тодд, щенок…

— Да какой я вам щенок! — огрызаюсь я.

Хильди поджимает губы и улыбается одними бровями.

— Тодд, щенок, — чуть тише повторяет она, — ни один тип оттуда не ступит на нашу землю, понял?

— Ага, — кивает Тэм. — Ты уж нам поверь.

Я перевожу взгляд с него на Хильди:

— Но…

— Я этот мост десять с лишним лет охраняю, щенок, — говорит Хильди, — а до того еще бог знает сколько лет была его смотрителем. Глядеть в оба у меня в крови, так-то. — Она смотрит на Виолу. — Никто за вами не придет. Вы в безопасности.

— Ага, — поддакивает Тэм, покачиваясь вперед-назад на каблуках.

— Но… — опять начинаю я.

— А теперь все пировать! — перебивает меня Хильди.

И на этом вопрос, похоже, решен. Виола не смотрит на меня, все еще держит скрещенные руки на груди и не отходит от Хильди, а я стою с Тэмом, который ждет, когда я наконец пойду за ними. Мне вапще не хочется никуда идти, но раз все идут, я тоже иду. Мы шагаем по личной тропинке Хильди и Тэма. Он без умолку тараторит — Шума от него, как от целого города.

— Хильди говорит, вы взорвали наш мост.

— Мой мост, — поправляет его жена.

— Ну да, она его построила, — кивает Тэм. — Только им никто никогда не пользовался.

— Никто? — спрашиваю я, вдруг вспомнив о пропавших без вести прентисстаунцах. Значит, ни один из них так далеко не ушел.

— Отлично был сработан, мостик-то, — продолжает Тэм, как бутто и не слышит меня. А может, и впрямь не слышит, уж очень он громко разговаривает. — Жаль, что его не стало.

— У нас не было выбора, — говорю я.

— О, выбор есть всегда, щенок, но вы, похоже, сделали правильный.

Несколько минут мы идем в тишине.

— А здесь точно безопасно? — спрашиваю я.

— Ну, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. — Тэм улыбается — немного печально. — Хотя не только отсутствие мостов мешает тем людям перейти реку.

Я пытаюсь прочесть его Шум, узнать, правду ли он ' говорит, но это такое чистое, теплое и сияющее место, что правдой может быть что угодно.

У прентисстаунцев все иначе.

— Не понимаю, — продолжаю упорствовать я. — Вас, наверное, заразили другим микробом.

— Мой Шум звучит не так, как твой? — спрашивает Тэм, как бутто с искренним любопытством.

Я на секунду прислушиваюсь: Хильди, и Прентисстаун, и картошка, и овцы, и переселенцы, и трубы текут, и снова Хильди.

— Вы много думаете о жене.

— Она моя звездочка в ночи, щенок. Я бы совсем потерялся в Шуме, если б она не протянула мне руку помощи.

— То есть? — Я не очень-то понимаю, о чем он говорит. — Вы воевали?

Шум Тэма вдруг становится серым и безликим, как пасмурный день — ничего не разберешь.

— Да, воевал, щенок. Но о войне не говорят под ясным небом, когда светит сонце.

— Почему?

— Я молю всех богов, чтобы ты никогда не узнал. — Он кладет руку мне на плечо. На сей раз я ее не стряхиваю.

— Как вы это делаете? — спрашиваю.

— Что?

— Делаете Шум плоским, такшто ничего не разберешь.

Тэм улыбается.

— Годы практики: попробуй что-нибудь утаить от этой женщины.

— Поэтому-то я так хорошо читаю! — бросает Хильди через плечо. — Чем лучше он прячет свои мысли, тем лучше я их нахожу.

Они опять дружно смеются. Я хочу переглянуться с Виолой и закатить глаза, но она даже не смотрит в мою сторону.

Скалистая местность остается позади, мы огибаем невысокий холм, и вдруг нашему взгляду открывается ферма: пшеничное поле, поле с капустой и пастбище, на котором пасется несколько овец.

— Здорово, овцы! — кричит им Тэм.

— Овцы! — отвечают они.

Первая постройка, которая встречается нам на пути, — сарай, сбитый так же крепко и добротно, как мост. Кажется, он простоит здесь вечно.

— Если, конечно, его не взорвать, — все еще смеясь, говорит Хильди.

— Посмотреть бы! — смеется в ответ Тэм.

Я начинаю уставать от их смеха по любому поводу.

Мы подходим к дому, который выглядит совсем иначе: на вид он железный, как наша заправка и церковь, только не такой покореженный. Одна его половина блестящим округлым боком поднимается к сонцу, точно парус, и из нее торчит длинная изогнутая труба, кашляющая дымом. Другая половина деревянная — тоже крепкая, как сарай, — и почему-то напоминает…

— Крылья, — вслух говорю я.

— Вот-вот, крылья, — кивает Тэм. — А что это за птичка, по-твоему?

Я приглядываюсь. Весь дом похож на огромную птицу: дымоход — это шея и голова, блестящая железная грудка, а сзади деревянные крылья, как бутто птица присела отдохнуть на воду или вроде того.

— Это лебедь, Тодд, — говорит Тэм.

— Кто-кто?

— Лебедь.

— А что такое «лебедь»? — спрашиваю я, глядя на дом.

Его Шум на секунду растерянно сжимается и начинает пульсировать грустью.

— Что?

— Да так, ничего, щенок… Вспомнил незапамятные времена.

Виола и Хильди все еще идут впереди, только Виола почему-то вытаращила глаза и хватает губами воздух, как рыба.

— Ну что я тебе говорила? — спрашивает Хильди.

Виола подбегает к забору и жадно снизу доверху рассматривает железную часть дома. Я подхожу к ней и тоже смотрю, но не знаю, что и сказать (заткнись!).

— По идее, это лебедь, — наконец выдавливаю я. — Что бы это ни значило.

Не обращая на меня никакого внимания, она резко оборачивается к Хильди:

— Это «Икспеншен 3-500»?!

— Что?

— Старше, детка. «Икс 3-200».

— А у нас уже семерки появились, — говорит Виола.

— Неудивительно.

— Да что вы несете?! — не выдерживаю я. — Икс… чего?

— Овцы! — лает вдалеке Манчи.

— Это корабль, на котором мы прилетели, — говорит Хильди, удивляясь, что я ничего не знаю. — «Икспеншен», класс третий, двухсотая серия.

Мой взгляд бегает между ней и Виолой. В Шуме Тэма появляется космический корабль, корпус которого очень похож на перевернутый вверх ногами фермерский дом.

— А… ну да, — говорю я таким тоном, как бутто сразу все понял. — Вы строите дома из подручных материалов.

— Верно, щенок, — отвечает Тэм. — А если очень хочется, можно превратить их в произведение искусства.

— Если жена у тебя инженер и умеет воздвигать дурацкие скульптуры, — добавляет Хильди.

— А ты-то откуда все знаешь? — спрашиваю я Виолу.

Она прячет глаза.

— Ты же не хочешь сказать… — начинаю я и умолкаю.

До меня доходит.

Ну конечно!

Слишком поздно, но всетаки до меня доходит.

— Вы переселенцы, — говорю я. — Вы тоже переселенцы.

Виола отводит взгляд и пожимает плечами.

— Но тот корабль, на котором вы прилетели… — вспоминаю я. — Он же слишком маленький!

— Это был всего лишь разведывательный корабль. А мой дом на корабле «Икспеншен» седьмого класса.

Виола поднимает взгляд на Тэма и Хильди, но те молчат. Хотя мысли Хильди я прочесть не могу, отчего-то мне кажется, что она это знала, а я нет. Виола ей сказала, а мне нет. Становится обидно.

Я смотрю на небо.

— Выходит, он где-то там, да? Твой «Икспеншен» седьмого класса.

Виола кивает.

— И на нем прилетят новые переселенцы. Новые жители Нового света.

— Когда наш корабль упал, все оборудование разбилось, — говорит Виола. — Я никак не могу связаться с ними, предупредить, чтобы не летели. — И тут она изумленно охает. — «Ты должен их предупредить!»

— Нет, он не это имел в виду, — быстро говорю я. — По-любому.

Виола морщится:

— С чего ты взял?

— Кто и что имел в виду? — вмешивается Тэм.

— Сколько? — спрашиваю я Виолу, чувствуя, как резко меняется моя картина мира. — Сколько вас человек?

Виола делает глубокий вдох, и я понимаю, что этого она не говорила даже Хильди.

— Тысячи, — отвечает она. — Нас тысячи.

 

16

Ночь без извинений

— Лететь им еще несколько месяцев, — говорит Хильди, передавая мне вторую тарелку с картофельным пюре. Мы с Виолой уплетаем за обе щеки, такшто говорят васнавном старики.

Болтают без умолку.

— Космические полеты совсем не такие, как по визорам показывают. — По бороде Тэма течет мясная подливка. — Нужно много-премного лет, чтобы вообще куда-нибудь добраться. От Старого света досюда — шестьдесят четыре года лёту.

— Шестьдесят четыре?! — вскрикиваю я, чуть не выплевывая картофельное пюре.

Тэм кивает.

— Большую часть пути ты заморожен, и время обходит тебя стороной. Добираешься молодым и здоровым — если не умрешь по дороге.

Я поворачиваюсь к Виоле:

— Тебе шестьдесят четыре года?!

— Шестьдесят четыре по календарю Старого света, — говорит Тэм и задумчиво стучит по столу пальцами. — А по-нашенски это… сколько? Пятьдесят восемь? Пятьдесят девять?

Но Виола уже трясет головой:

— Я родилась на борту. И всю жизнь бодрствовала.

— То есть, кто-то из твоих родителей был смотрителем, — говорит Хильди и, проглотив кусок чего-то вроде репы, поясняет: — Такой человек, который не спит и следит за кораблем.

— Мой папа, — отвечает Виола. — А до него — его мама и прадедушка.

— Погоди минутку. — Я соображаю куда медленней остальных. — Раз мы живем в Новом свете двадцать с лишним лет…

— Двадцать три года, — уточняет Тэм.

— …то вы улетели со своей планеты еще до того, как мы сюда попали, — заключаю я.

Я оглядываюсь по сторонам: неужели никому не приходит в голову тот же вопрос?

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем вы полетели сюда, ничего не зная о планете?

— А зачем сюда прибыли первые переселенцы? — спрашивает меня Хильди. — Зачем люди вапще ищут себе новое место для жизни?

— Потомушто оставаться на старом месте уже нельзя, — отвечает за меня Тэм. — Там так плохо, что нельзя не уйти.

— Старый свет — грязный, жестокий и тесный мир, — говорит Хильди, вытирая лицо салфеткой. — Он кишит людьми, которые ненавидят и убивают друг друга, которые хотят только зла. По крайней мере, так было много лет назад.

— Я там не была, не знаю, — говорит Виола. — Мои мама с папой… — Она умолкает.

А я все еще думаю, каково это: родиться на всамделишном космическом корабле, расти среди звезд и лететь, куда захочется, а не быть привязанным к планете, где все желают тебе только зла. Не подошло одно место — не беда, найдется другое. Полная свобода, лети, куда душа просит. По-моему, ничего лучше на свете быть не может.

За этими мыслями я не замечаю, какая тишина воцарилась за столом. Хильди гладит Виолу по спине, и я вижу, что глаза у нее на мокром месте, и она опять начинает раскачиваться туда-сюда.

— Вы чего? — спрашиваю я. — Что я опять натворил?

Виола только морщится.

— Да чего вы?!

— По-моему, на севодня хватит разговоров о Виолиных маме и папе, — ласково говорит Хильди. — Детишкам пора на боковую, вот что.

— Да еще не поздно! — Я выглядываю в окно. На улице даже сонце не село. — Нам надо добраться до поселения…

— Поселение называется Фарбранч, — перебивает меня Хильди, — и мы пойдем туда утром, как проснемся.

— Но те люди…

— Я охраняла здешние места еще до твоего рождения, щенок, — говорит Хильди, по-доброму, но твердо. — Никакие люди мне не страшны.

На это мне нечего ответить, а мой Шум Хильди игнорирует.

— Можно поинтересоваться, что у вас за дела в Фарбранче? — спрашивает Тэм, беря курительную трубку. Хотя он говорит непринужденным тоном, судя по Шуму, его разбирает любопытство.

— Просто дела, и все.

— У обоих?

Я смотрю на Виолу. Она перестала плакать, но лицо у нее все еще опухшее и красное. На вопрос Тэма я не отвечаю.

— Ну работы там невпроворот, — говорит Хильди, вставая из-за стола. — Если вы об этом. На огородах еще одна-две пары рук никогда лишними не будут.

Тэм тоже встает, и они вместе убирают со стола, а потом уносят тарелки на кухню, оставляя нас с Виолой наедине. Мы слышим их болтовню, непринужденную, но Шума не разберешь.

— Думаешь, нам и впрямь стоит остаться на ночь? — тихо спрашиваю я Виолу.

Она тут же начинает яростно шептать, как бутто и не слышала моего вопроса:

— Если из меня не бьет бесконечный фонтан мыслей и чувств, это еще не значит, что у меня их нет!

Я удивленно поворачиваюсь:

— Чего?!

Она продолжает злобно шептать:

— Каждый раз, когда ты думаешь: «Ах, у нее внутри сплошная пустота», или: «Да она ничего не чувствует», или: «Может, бросить ее с этой парочкой?», я все слышу, ясно?! Я все твои дурацкие мысли слышу! И понимаю куда больше, чем ты думаешь!

— Ах так?! — шепчу я в ответ, хотя Шум мой вовсе не шепчет. — А каждый раз, когда ты что-нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?

— Я не скрываю! Я просто веду себя как нормальные люди.

— Здесь это не нормально, Ви.

— А ты-то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вапще школ нету? Ты хоть что-нибудь знаешь?

— Людям не до истории, когда они пытаются выжить! — выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

— А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, — говорит вернувшаяся к столу Хильди. — А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!

Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.

— Тодд! — лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.

— Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, — говорит Хильди. — Такшто обойдетесь этими софочками.

Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.

— Ну а теперь, — говорит Хильди, когда мы заканчиваем, — извинитесь друг перед другом.

— Что? — переспрашивает Виола. — С какой стати?

— Это вапще не ваше дело! — бормочу я.

— Нельзя засыпать с обидой в сердце, — подбоченившись, объясняет Хильди. Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто-то попытается ее сдвинуть.

Мы с Виолой молчим.

— Он спас тебе жизнь или нет? — спрашивает Хильди Виолу.

Та опускает глаза и соглашается.

— Вот именно, спас! — говорю я.

— А она спасла твою, так? На мосту.

Ой!

— Вот именно, «ой», — говорит Хильди. — Неужели вы не понимаете, как много это значит?

Мы молчим.

Хильди вздыхает.

— Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. — Она уходит, даже не попрощавшись.

Я отворачиваюсь от Виолы, а она от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины софочки оказались всего-навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.

Тишину нарушает только мой Шум да потрескивание огня в камине — зачем он нужен непонятно, на улице и так жарища. Сонце только-только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.

— Тодд? — окликает меня Виола со своего дивана.

Я тут же просыпаюсь.

— А?

Секунду она молчит — может, раздумывает, как лучше извиниться?

— В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?

Мой Шум немного краснеет.

— Тебе-то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.

— Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? — спрашивает Виола. — И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?

— Конечно.

— Что?

Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?

— Спи давай, — говорю я.

— Там было написано «Фарбранч», — говорит Виола. — Это название места, куда мы вроде как идем.

— Заткнись. — Мой Шум опять начинает сердито жужжать.

— Не надо стыдиться того…

— Сказал же, заткнись!

— Я могу помочь…

Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать — подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.

Манчи остается с ней. Неудивительно.

Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.

А потом, видимо, засыпаю.

Потомушто я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?» И Манчи лает: «Тодд! Тодд!», — а потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…

Просыпаюсь весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.

Но это только Хильди.

— Ты чего здесь забыл?! — вопрошает она, стоя в дверях. Из-за ее спины бьет такое яркое сонце, что я заслоняю глаза рукой.

— Тут удобней, — бормочу я в ответ, сердце все еще колотится.

— Ну-ну, рассказывай, — говорит Хильди, читая мой сонный Шум. — Завтрак на столе.

Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, па кухню заходит Тэм — он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.

Дома.

Ладно, неважно.

— Поживей, щенок! — говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе. Я выпиваю, не поднимая головы.

— Там никого? — спрашиваю я.

— Ни шепоточка, — отвечает он. — И день, скажу я тебе, прекрасный.

Я поднимаю взгляд на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время — пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки, — мы так и не сказали друг другу ни слова.

— Удачи вам обоим, — говорит Тэм на прощание. — Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.

На это мы тоже ничего не отвечаем.

— Пошли, щенятки, — говорит Хильди. — Время не ждет.

Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.

— Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, — рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. — Нью-Элизабет, как раньше говорили.

— А потом? — спрашиваю я.

— Прентисстаун, — отвечает Хильди. — Давнымдавно он звался Нью-Элизабет.

— Не было такого! — удивленно говорю я, поднимая брови.

Хильди насмешливо смотрит на меня:

— Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!

— Наверное, — отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

— А нам будет, где остановиться в Фарбранче? — спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.

— Я отведу вас к сестре, — говорит Хильди. — Она в этом году заместитель мэра.

— И что нам там делать? — говорю я, растерянно пиная пыль под ногами.

— А это уж вам видней, — отвечает Хильди. — Вы ведь сами строите свою судьбу, так?

— Пока нет, — едва слышно произносит Виола. В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.

Даже почти улыбаемся. Но только почти.

В эту секунду до нас долетает чей-то Шум.

— А… — говорит Хильди, тоже его услышав. — Вот и Фарбранч.

Дорога приводит нас к началу небольшой долины.

И вот оно, второе поселение. Прямо перед нами.

Второе поселение, которого, по идее, нет на свете.

Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.

Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами — аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и арасительными системами, — которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и веселый бегучий ручей, который наверняка впадает в какую-нибудь большую реку.

И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.

Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами и толстые рабочие фартуки, а на женщинах длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с арасительными трубами — ну и все такое.

Мужчины и женщины, женщины и мужчины.

Мужчин человек двадцать — тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.

А женщин не знаю сколько.

И все они живут в другом городе, совсем другом.

Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.

Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться; а может и отказаться, и если служба закончится в час, я еще успею… и так далее и тому подобное, без конца.

Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.

Потомушто все это очень странно.

И даже больше, чем странно.

Вокруг все такое… ну не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.

И никто ни по чему не тоскует.

Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.

— Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, — бормочу я Манчи.

И тут же с полей доносится удивленное Прентисстаун?

А потом и с другой стороны, и с третьей. Прентисстаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вапще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.

— Идем-идем, — говорит Хильди. — Не останавливайтесь. Это простое любопытство.

Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.

— Спокойно, — говорит Хильди. — Просто всем хочется своими глазами уви…

Она замолкает на полуслове.

Нам преграждают путь.

По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.

— Прентисстаун? — вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.

— Доброе утро, Мэтью, — говорит Хильди. — Я тут привела…

— Прентисстаун, — повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит. Смотрит он прямо на меня. — Тебя здесь не ждут.

И в руках у него здоровущий мачете — я таких еще не видел.

 

17

Встреча на огороде

Моя рука невольно тянется за спину, к ножнам.

— Спокойно, щеночек, — говорит мне Хильди, не отрывая взгляда от человека. — Так дело не пойдет.

— Кого ты притащила в нашу деревню, Хильди? — спрашивает ее человек с мачете, все еще глядя на меня. В его Шуме звучит искреннее удивление и…

Неужели боль?

— Двух щенят, мальчика и девочку, которые заблудились в лесу, — отвечает Хильди. — С дороги, Мэтью.

— Что-то я не вижу здесь мальчиков, — говорит Мэтью, в его глазах уже полыхает ярость. Высоченный, плечи как у быка, а лоб толстый и нахмуренный — он похож на ходячую и говорящую грозу. — Я вижу только прентисстаунца. Прентисстаунца с грязными прентисстаунскими мыслями в прентисстаунском Шуме.

— Ты что-то не то видишь, — не сдается Хильди. — Приглядись получше.

Шум Мэтью уже тянется ко мне, точно огромные кулачищи, врываясь в мои мысли, потроша мою душу. Он свирепый, настойчивый и такой громкий, что в нем ни слова не разберешь.

— Ты ведь знаешь закон, Хильди, — говорит Мэтью.

Закон?

— Закон касается взрослых мужчин, — по-прежнему спокойным тоном отвечает Хильди, как бутто мы тут о погоде болтаем. Неужели она не видит, какой красный у Мэтью Шум? Когда у человека Шум такого цвета, лучше выбрать себе другого собеседника. — А этот щенок еще не мужчина.

— Двадцать восемь дней осталось, — не подумав, вставляю я.

— Твои цифры тут ничего не значат, — выплевывает Мэтью. — Плевать я хотел, сколько тебе осталось дней.

— Успокойся, — говорит ему Хильди строго. К моему удивлению, Мэтью бросает на нее обиженный взгляд и сдает назад. — Он сбежал из Прентисстауна, — уже мягче произносит она. — Сбежал, слышишь?

Мэтью подозрительно косится на нее, а потом снова на меня, но немного опускает мачете. Совсем чутьчуть.

— Как однажды сбежал ты сам, — добавляет Хильди.

Чего?!

— Вы из Прентисстауна?! — выпаливаю я.

Мачете снова поднимается, и Мэтью шагает мне навстречу — вид у него довольно грозный, такшто Манчи тут же начинает лаять: «Прочь! Прочь! Прочь!»

— Я из Нью-Элизабет, — рычит Мэтью сквозь стиснутые зубы. — Я никогда не жил в Прентисстауне, мальчик, запомни раз и навсегда!

В его Шуме начинают вспыхивать более отчетливые картины. Это безумие, сплошной поток каких-то ужасных небылиц, и он как бутто не может с ними совладать. Это хуже, чем все, что тайком показывал по визорам мистер Хаммар самым старшим мальчишкам — люди там вроде как умирали взаправду, а не понарошку, но точно сказать нельзя. Страшные образы, слова, кровь, крики и…

— Сейчас же прекрати! — вопит Хильди. — Возьми себя в руки, Мэтью Лайл. Немедленно!

Шум Мэтью немного утихает, но все еще кипит тревогой. Он управляет им куда хуже, чем Тэм, но лучше любого жителя Прентисстауна.

Не успеваю я это подумать, как мачете снова взлетает в воздух.

— Чтоб я больше не слышал этого слова в нашей деревне, сопляк!

— Покуда я жива, никто не имеет права угрожать моим гостям, — решительно и четко произносит Хильди. — Надеюсь, понятно?

Мэтью смотрит на нее, не кивает, не говорит «да», но всем ясно, что ему все понятно. Впрочем, он явно не испытывает по этому поводу большой радости. Его Шум все еще на меня давит, а если бы мог, и ударил бы, точно вам говорю. Наконец Мэтью переводит взгляд на Виолу.

— А это тогда кто? — спрашивает он, показывая на нее мачете.

И тут, клянусь, я даже