Поступь хаоса

Несс Патрик

Часть первая

 

 

1

Дыра в шуме

Когда твоя собака учится говорить, первым делом ты понимаешь, что сказать собакам особо нечего. То есть совсем нечего.

— Хочу ка-ка, Тодд.

— Заткнись, Манчи.

— Ка-ка. Ка-ка, Тодд!

— Заткнись, говорю!

Мы бредем по лесу на юго-востоке от города — он спускается к реке, а потом переходит в болото. Бен велел мне насобирать болотных яблок и заставил взять с собой Манчи. Вапщето Киллиан купил его, чтобы подмазаться к мэру Прентиссу, и вот мне подарили на ДР щенка, хотя я и не просил щенка, а просил починить мой ядерный мопед, чтобы не таскаться пешком по всему городу как дурак, но нет, с днем рожденья, Тодд, вот тебе новенький щенок, Тодд, и пусть ты его не просил, Тодд, угадай, кто теперь будет кормить его, дрисеровать, купать, выгуливать и слушать его идиотский треп, потомушто он уже вырос и успел заразиться говорильным микробом! Угадай!

— Ка-ка, — тихо тявкает Манчи себе под нос. — Ка-ка, ка-ка.

— Давай уже, делай свои дела, и хорош тявкать!

Я вырываю придорожный сорняк и замахиваюсь им на Манчи, но он припускает вперед, и я не попадаю. Вапщето я и не думал попадать, дурачился просто, но этот гад все равно смеется. Я иду дальше, махая сорняком из стороны в сторону, щурясь от сонца и пытаясь ни о чем не думать.

По правде говоря, болотные яблоки нам даром не сдались. Если очень захочется, Бен может купить их в лавке мистера Фелпса. И вторая правда: поход на болото за яблоками — не мужское дело, у мужчин всегда есть работа поважней. Но офецнально я пока не мужчина — стану им только через тридцать дней. Я прожил двенадцать долгих лет по тринадцать месяцев каждый, а потом еще двенадцать месяцев, то есть до самого важного дня рождения мне остался ровно один месяц. Все уже строят планы и готовятся к празднику, наверное, будет вечеринка, хотя у меня в голове на этот счет мелькают какие-то странные картинки, очень темные и яркие одновременно, но в любом случае я скоро стану взрослым, а собирать яблоки на болоте — не дело для мужчины и даже для почти-мужчины.

А всетаки Бен знает, что может послать меня за яблоками и я пойду как миленький, потомушто болото — единственное место в окрестностях Прентисстауна, где можно чутьчуть отдохнуть от постоянного Шума, который разбрызгивают вокруг себя мужчины, от бесконечного лязга и дребезга, которые не смолкают даже ночью, когда город спит, от мыслей, которые всегда и у всех на виду. От мужчин и от их Шума. Не понимаю, как это они до сих пор друг друга не переубивали.

Мужчины очень Шумные создания.

— Белка! — вопит Манчи и бросается в поле, хоть я и ору на него как ненормальный. Ну а я, конечно, лечу за ним по этому клятому полю (на всякий случай оглядываюсь по сторонам: нет ли кого поблизости), потомушто Киллиан спятит от злости, если Манчи провалится в какую-нибудь клятую дыру, и я буду во всем виноват, хоть я вапщето не просил дарить мне никаких клятых собак.

— Манчи! А ну ко мне!!!

— Белка!

Я продираюсь через высокую траву, в ноги впиваются грублеты. Один лопается, когда я пытаюсь его сбросить, и на кроссовках остается яркое зеленое пятно, которое ничем не отмоешь — знаю по опыту.

— Манчи! — в бешенстве ору я.

— Белка! Белка! Белка!

Он прыгает вокруг дерева и лает как оголтелый, а белка скачет туда-сюда по стволу и дразнится. Ну-ка, собачка, ну-ка, ну-ка, — звучит в ее Шуме, — поймай меня, поймай! Ну-ка, ну-ка, ну-ка!

— Белка, Тодд! Белка!

Черт подери, какие же они тупые, эти звери.

Я хватаю Манчи за шкирку и больно шлепаю по заду.

— Ой, Тодд? Ой? — Бью еще. — Ой, Тодд?

— Хорош!!! — Мой Шум такой громкий от ярости, что я едва слышу собственные мысли и очень скоро пожалею об этом, сейчас поймете почему.

Ну-ка, мальчик, ну-ка, мальчик, — обращается белка ко мне. — Поймай меня, ну-ка, мальчик.

— Катись к чертям! — кричу я ей, только использую совсем другое слово — то, вместо которого полагается говорить «фиг».

И почему я не огляделся по сторонам? Дурачина!

Из высокой травы на меня выпрыгивает Аарон: он отвешивает мне оплеуху, царапая губу перстнем, а потом замахивается кулаком и бьет прямо в скулу. До носа не достает — я падаю, уворачиваясь от удара, и выпускаю из рук Манчи. Он летит обратно к белке, предатель, и лает как оголтелый, а я падаю на траву и весь измазываюсь в соке грублетов.

И сижу там, на земле, тяжело дыша.

Аарон нависает надо мной, в его Шуме цитаты из Писания и из последней проповеди, и следи за языком, Тодд, и найти жертву, и святой мученик избрал свой путь, и Господь слышит, и целый вихрь картинок, которые есть в Шуме каждого, а между ними мелькает…

Что? Что это за бред?..

Но Аарон уже блокирует мысль громким отрывком из проповеди, а я смотрю ему в глаза и ничего не хочу знать. Ничего. Я чувствую вкус крови — перстень рассек мне губу, — и не хочу ничего знать. Он никогда сюда не приходил, мужчины вапще не ходят на болото, на то есть свои причины, здесь никого не должно было быть, кроме нас с Манчи, но Аарон стоит передо мной и я не хочу не хочу не хочу ничего знать.

Он улыбается мне сквозь бороду, улыбается мне, сидящему в траве.

И кулак у него улыбчивый.

— Следи за языком, Тодд, — говорит он. — Мы все связаны языком, как узники цепью. Неужели церковь ничему тебя не научила, сын мой? — И повторяет свою излюбленную фразу: — Если падет один, падут все.

«Хорошо, Аарон», — думаю я.

— Следи за языком, Тодд.

— Хорошо, Аарон.

— Что это еще за «черти»? Ты что себе позволяешь? Я все слышу, Тодд. Шум тебя выдает. Он всех выдает.

«Не всех», — думаю я, а вслух говорю:

— Прости, Аарон.

Он наклоняется ко мне, близко-близко, такшто я чую его дыхание, тяжесть его дыхания, которое цепкими пальцами хватает меня за горло.

— Господь слышит, — шепчет Аарон. — Господь слышит.

Он вновь замахивается, я шарахаюсь в сторону, а он хохочет и уходит, вот так запросто уходит в город по тропе и уносит с собой Шум.

Я весь дрожу, кровь стучит в голове от удара и от неожиданности, и от злости, и от ненависти ко всем этим людям и к этому городу. Я так дрожу, что даже не сразу могу встать и пойти искать собаку. Что он вапще тут делал, черт возьми? Я пытаюсь думать, но в голове до сих пор стучит от ненависти (и от страха, да, от страха, и заткнись!), и я даже не смотрю по сторонам, Аарон ведь еще может слышать мой Шум. Но я не смотрю. Не смотрю.

А потом всетаки оглядываюсь, встаю и нахожу свою собаку.

— Аарон, Тодд? Аарон?

— Никогда не произноси это имя, Манчи.

— Кровь, Тодд? Тодд? Тодд? Тодд? Кровь?

— Знаю. Заткнись.

— Ну-ка, — без всякой задней мысли повторят он за белкой, и голова у него пуста, как ясное небо.

Я шлепаю его по заду.

— Это тоже не смей говорить!

— Ой, Тодд?

Мы идем дальше, держась подальше от реки слева от нас. Начинается она далеко к северу от фермы, потом проходит несколько узких ущелий в восточной части города, а здесь постепенно сходит на нет и превращается в болото. К заболоченным берегам реки лучше не соваться, потомушто здесь живут кроки — огромные кропи, которым ничего не стоит сожрать почти-мужчину и его пса. Их спинные плавники выглядят точьвточь как кусты, а если подойти к ним слишком близко — БАХ! — они выскочат из воды, щелкая зубами и лязгая когтями, и тогда ты точно не жилец.

Мы обходим заболоченный берег стороной, и я пытаюсь свыкнуться с приближающейся болотной тишью. Смотреть тут особо не на что и делать нечего, поэтому мужчины сюда и не ходят. И еще из-за вони. Я не говорю, что здесь ничем не пахнет, но всетаки вонь не такая ужасная, как они воображают. Это вонь их воспоминаний, а не настоящая вонь — они чуют то, что было раньше. Горы трупов. У спэков и людей были разные притставления о том, как хоронить покойников. Спэки просто бросали своих в болото, те уходили на дно, и все было нормально — наверное, потомушто их тела так устроены. Ну Бен так говорит. Из воды, грязи и спэкской мертвечины не получалось никаких ядов, они только абагащали болото, как человечья плоть абагащает почву.

А потом спэкских трупов стало много, очень много, даже болото не могло столько проглотить, а оно у нас гигантское, будь здоров. И живых спэков не осталось совсем, понятно? Только их трупы, горы трупов, которые гнили и воняли черт знает сколько времени, пока болото снова не стало болотом. До тех пор там были только мухи, вонь и черт знает какие еще микробы, заготовленные спэками спецально для людей.

Вот в таком мире я родился, в таком сумасшедшем мире, где болота и клатбища были переполнены, а город — наоборот. И я ничего не помню — не помню, как жилось в мире без Шума. Папа заболел и умер до моего рождения, потом и мама тоже — ну это понятно, тут ничего странного. Меня приютили Бен с Киллианом. Они меня вырастили. Бен говорит, моя ма была последней из женщин, но все так говорят о своих мамах. Может, Бен и не заливает, он и правда так думает, поди тут разберись.

Я самый младший житель города. Раньше я швырял камни в полевых ворон вместе с Регом Оливером (он на семь месяцев и восемь дней старше меня), Лайамом Смитом (старше на четыре месяца и двадцать девять дней) и Сэбом Манди, он почти мой ровесник, но и он перестал со мной водиться, как только стал мужчиной.

Так происходит со всеми, кому исполняется тринадцать.

Это городской обычай. Мальчики становятся мужчинами и ходят на собрания, куда пускают только мужчин — уж не знаю, о чем они там разговаривают, — но детей туда точно не пускают, и если ты последний ребенок в городе, то дожидаться взросления приходится в одиночку.

Ну разве что собаку можно завести.

В общем, перед нами болото с извилистыми тропами, которые ведут в обход самых страшных участков воды, мимо больших сучковатых деревьев — высоко-высоко над нашими головами из их ветвей складывается колючий полог. Воздух густой, темный и тяжелый, но эта густота, темнота и тяжесть совсем не жуткие. Здесь полным-полно живности, которой нет никакого дела до города и его жителей, множество птиц, змей, лягушек, кивитов, белок обеих разнавидностей и (ей богу, не вру!) есть кассор или даже два, ну и красные змеи, конечно, куда без них. И хотя вокруг темень, сквозь полог листьев тут и там пробиваются косые лучи света. Если хотите знать мое мнение (ну мало ли, вдруг хотите), для меня болото похоже на большую, уютную, не слишком Шумную комнату. Темную, но живую. Живую, но дружелюбную. Дружелюбную, но не назойливую.

Манчи задирает заднюю лапу почти на все, что встречается нам на пути. Когда писать становится нечем, он идет к ближайшему кустику — видимо, по другому важному делу.

Болото не возражает. С чего бы ему возражать? Здесь всюду сплошная живность, которая рождается, живет по своим законам, умирает и поедает себя, чтобы расти. Я не говорю, что здесь вапще нет Шума. Таких мест на свете не бывает, от Шума нельзя укрыться, но всетаки тут потише, чем в городе. Болотный Шум другой, не то что человеческий, он состоит из сплошного любопытства. Здешним тварям интересно, кто ты и надо ли тебя бояться. А город и так знает о тебе все, но хочет знать еще больше и бить, бить тебя этим знанием, покуда от самого тебя, от твоих мыслей ничего не останется.

Вапщем, болотный Шум — это мысли птиц, на уме у которых сплошные птичьи хлопоты. Где еда? Где дом? Где безопасно? А еще это мысли восковых и ржавых белок (восковые — наглое хулиганье, их хлебом не корми, дай подразниться, а ржавые похожи на тупых детей), и иногда болотных лис (они охотятся на белок и поэтому имитируют их мысли), и совсем уж редко — мавенов, которые поют свои странные мавенские песни. Один раз я даже видел кассора — он удрал от меня на длинных тонких ногах, — хотя Бен говорит, что мне почудилось, кассоры давнымдавно не живут на болоте.

Ну не знаю. Я верю своим глазам.

Манчи выходит из-за кустика и садится рядом со мной: я стою посреди тропы. Он оглядывается по сторонам и говорит:

— Хорошо ка-ка, Тодд.

— Не сомневаюсь.

Черт, пусть только попробуют подарить мне еще одну собаку на деньрожденья! Чего я хочу, так это настоящий охотничий нож, как у Бена. Вот подарок так подарок!

— Ка-ка, — тихо говорит Манчи.

Мы идем дальше. Заросли болотных яблонь находятся в глубине болота: надо одолеть еще несколько тропинок и перебраться через упавшее дерево. Мы подходим к нему, и я беру Манчи на руки, чтобы поставить на ствол. Он прекрасно понимает, что я делаю, но все равно лягается как ненормальный, суетится не пойми с чего.

— Да успокойся, идиотина!

— Пусти, пусти, пусти! — верещит он, царапая лапами воздух.

— Тупая псина.

Я ставлю его на ствол и забираюсь сам. Мы вместе соскакиваем на землю: Манчи при этом вопит «Прыг!» — и потом еще долго повторяет это слово, скача по тропинке.

После бревна идет настоящая болотная темень, и первым делом в глаза бросаются старые спэкские здания. Они проступают из темноты, похожие на куски подтаявшего мороженого, только размером с дом. Никто не знает или не помнит назначения этих построек; самой правдоподобной мне кажется идея Бена — он у нас горазд на хорошие идеи, — что они связаны с похоронными ритуалами. Может, это что-то вроде церквей, только ведь у спэков ничего похожего на рилигию не было.

Держась от них на порядочном расстоянии, я вхожу в яблоневую рощицу. Яблоки спелые, почти черные — съедобные, сказал бы Киллиан. Я срываю одно с ветки, откусываю, и на подбородок сразу брыжжет сок.

— Тодд?

— Что, Манчи? — Я достаю из кармана свернутый пакет и начинаю бросать в него яблоки.

— Тодд?! — повторяет пес, и только тут я замечаю перемену в его голосе. Оборачиваюсь: Манчи смотрит на спэкские постройки, — шерсть дыбом, уши дрожат как ненормальные.

Я выпрямляюсь.

— Что такое, малыш?

Он уже рычит и злобно скалит пасть. В голове у меня снова начинает стучать.

— Крок? — спрашиваю я.

— Тихо, Тодд, — рычит Манчи.

— Молчу-молчу. Но что там?

— Там тихо, Тодд. — Он лает — и это настоящий собачий лай, обычное «гав!».

Меня как бутто пробивает электрический заряд — еще чутьчуть, и я стану биться током.

— Слушай, — рычит Манчи.

И я слушаю.

Слушаю.

Повожу головой в разные стороны и слышу.

Слышу дыру в Шуме.

Да быть этого не может!

Что-то очень странное притаилось там, в деревьях, или еще где, вопщем в том месте, где мои уши и мозг не слышат Шума. Как бутто невидимый предмет, контур которого можно определить только по тому, как меняются очертания касающихся его предметов. Как бутто вода в форме чашки, но без самой чашки. Это дыра, и все, что в нее попадает, перестает испускать Шум, вапще перестает быть. Болотная тишина совсем другая, — тот же Шум, только тише городского. Но это… это похоже на контур пустоты, дыра, в которой весь Шум умолкает.

А такого не может быть.

Наш мир целиком состоит из Шума, из постоянного потока мыслей людей и всякой живности, которая встречается тебе на пути — виной тому микроб, которым спэки заразили нас во время войны, микроб, убивший половину мужчин и всех женщин, включая мою ма, микроб, который свел с ума всех оставшихся в живых мужчин и положил конец спэкам, когда спятившие мужчины взяли в руки оружие.

— Тодд?! — Манчи ни жив ни мертв от страха. — Что такое, Тодд? Тодд?!

— Ты что-нибудь чуешь?

— Чую тишину, Тодд, — лает Манчи сперва тихо, а мотом все громче и громче: — Тихо! Тихо!

И в следующий миг тишина за спэкскими постройками начинает двигаться.

Кровь ударяет в голову с такой силой, что чуть не валит с ног. Манчи прыгает вокруг меня и тявкает, тявкает как сумасшедший. Мне становится вдвое страшней, и я мнить шлепаю его по заду («Ой, Тодд?»), пытаясь успокоиться.

— Нет на свете никаких дыр и никакой пустоты, — вслух говорю я. — Это не ничто, а что-то, ясно?

— Что-то, Тодд, — лает Манчи.

— Ты слышал, куда оно двинулось?

— Оно же тихое, Тодд.

— Ну ты меня понял.

Манчи принюхивается и делает шаг в сторону спэкских зданий, потом второй и третий. Значит, мы всетаки идем на поиски. Я медленно-медленно двигаюсь в сторону самого большого растаявшего мороженого и не спускаю глаз с покосившейся треугольной дверки: не высунется ли оттуда какая-нибудь тварь. Манчи нюхает дверь, но не рычит, поэтому я делаю глубокий вдох и заглядываю внутрь.

Внутри пусто. Потолок поднимается вверх примерно на еще один мой рост, пол грязный, увитый всякими болотными растениями, больше в комнате ничего нет. Никаких тебе дыр, пустоты и всякого такого.

Глупо, конечно, но я скажу.

А вдруг спэки вернулись?

Этого не может быть.

Дыры в Шуме тоже не может быть.

Значит, что-то из этих двух невозможностей — правда.

Манчи снаружи опять начинает что-то вынюхивать, поэтому я выхожу на улицу и направляюсь ко второму мороженому. На стене дома есть надпись, единственные написанные на спэкском языке слова, которые кто-либо когда-либо видел. Видимо, остальные не заслуживали такой чести. Буквы тоже спэкские, но Бен говорит, что читаются они «эс'пэкили» или вроде того. Если презрительно выплюнуть — а после войны их иначе не произносят, — получается «спэки». То есть «люди» по-нашенски.

Во втором здании тоже ничего нет. Я снова выхожу на болото и опять прислушиваюсь. Опускаю голову и слушаю, напрягаю все нужные части мозга и слушаю, слушаю.

Слушаю.

— Тихо! Тихо! — выпаливает Манчи и бежит прямиком к последнему мороженому. Я несусь следом, в голове опять стучит, потомушто дыра в Шуме именно там, да, она там.

Я ее слышу.

Ну, то есть не в прямом смысле слышу, но, когда я бегу к ней, пустота касается моей груди, тянет за руки, и в ней так много тишины, нет, не просто тишины, молчания, в ней так много невероятного молчания, что меня бутто рвет на части и я бутто потерял самое дорогое что у меня есть на этом свете, и я бегу и на глазах выступают слезы и грудь спирает и я никого не вижу, но все еще могу думать и из моих глаз брыжжут слезы, и глаза начинают плакать, черт они начинают плакать и я на минуту останавливаюсь, хватит реветь заткнись уже заткнись, но я теряю целую минуту, целую клятую минуту черт подери, я стою согнувшись в три погибели и за это время дыра уходит ну конечно она ушла ее больше нет.

Манчи не знает, что делать: то ли бежать за ней, то ли вернуться ко мне. Потом всетаки возвращается.

— Плачешь, Тодд?

— Заткнись. — Я хочу его пнуть и промахиваюсь. Нарочно.

 

2

Прентисстаун

Мы выбираемся из болота и идем обратно в город, и мир вокруг кажется черно-серым, хотя сонце палит вовсю. Даже Манчи всю дорогу молчит. Мой Шум бурлит и пенится, точно котелок на огне, пока я наконец не останавливаюсь, чтобы взять себя в руки.

На свете не бывает тишины. Тишины нет даже во сне, даже когда ты остаешься один.

«Меня зовут Тодд Хьюитт, — думаю я про себя с закрытыми глазами. — Мне двенадцать лет и двенадцать месяцев. Я живу в Прентисстауне, планета Новый свет. Ровно через месяц я стану мужчиной».

Этому фокусу меня научил Бен — помогает угомонить свой Шум. Закрываешь глаза и ясно, четко произносишь, кто ты такой. Потомушто в Шуме об этом как-то забываешь.

Я Тодд Хьюитт.

— Тодд Хьюитт, — бормочет Манчи себе под нос, шагая рядом.

Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.

Да, вот кто я. Тодд Хьюитт.

Мы идем прочь от болота и реки, по диким полям на холме к небольшой гряде в южной части города, где раньше была школа — бесполезное и никому не нужное учириждение. До того, как я родился, мальчики получали абразавание дома, их учили мамы, а потом, когда остались только мальчики и мужчины, нам просто включали обучающие модули по визорам, пока мэр Прентисс не запретил и такую учебу, заявив, что она «оказывает разрушительное влеяние на десцеплину разума».

У мэра Прентисса, видите ли, на все есть своя Точка Зрения.

Целых полгода все мальчики собирались в здании на отшибе города, подальше от основного Шума, где старый грусный мистер Ройял пытался вложить в наши головы хоть какие-то знания. Бесполезное занятие. Чему можно научить в комнате, полной детского Шума? А уж контрольную и подавно нельзя провести. Ты все равно сдуешь у соседа, даже если не хочешь — а хотели все.

И тогда мэр Прентисс решил сжечь все книги до единой, даже те, что хранились дома, потомушто книги тоже оказывали разрушительное влеяние, а мистер Ройял, добрый человек, обозлившийся от того, что пил виски прямо на уроке, взял ружье и покончил с собой — так пришел конец и моей учебе.

Остальному меня научил Бен. Чинить технику, готовить, еду, шить, штопать, вазделывать землю и всякое такое. Но васнавном выживанию: как охотиться, отличать съедобные фрукты от ядовитых, определять стороны света по лунам, пользоваться ножом, ружьем, лечебными снадобьями и как угомонить свой Шум, если очень надо.

Он хотел научить меня читать и писать, но мэр Прентисс уловил это в моем Шуме и на целую неделю бросил Бена в тюрьму. Так я и не узнал грамоту. Мне еще многому надо научиться, а дел на ферме целая прорва — выживать-то еле успеваешь. Словом, читать я так и не научился.

Ну и пусть. Книг в Прентисстауне никто писать не собирается.

Мы с Манчи проходим мимо школы, взбираемся на маленькую гряду и смотрим на север: впереди наш городок. Не то чтоб от него много осталось. Один магазин (раньше было два). Один паб (раньше было два). Одна клиника, одна тюрьма, одна неработающая заправка, один большой дом — мэра, — один полицейский участок. Церковь. Одна коротенькая улица, пролегающая через центр города — давнымдавно ее замостили, но следить за ней никто не следит, поэтому она быстро превращается в гравийную. Все дома и прочие постройки находятся за городской чертой — это фермы, точней, раньше были фермы. Теперь большинство из них опустели, а некоторые и того хуже.

Вот и весь Прентисстаун. Насиление сто сорок семь человек, и оно все уменьшается, уменьшается, уменьшается. Точней, сто сорок шесть мужчин и один почти-мужчина.

Бен говорит, раньше по всему Новому свету были раскиданы города и деревни: наши корабли приземлились одновременно, лет за десять до моего рождения, потом началась война со спэками, спэки выпустили микроб, и все остальные поселения вымерли. Прентисстаун тоже почти вымер, но благодаря военным талантам мэра Прентисса всетаки спасся, и хотя мэр Прентисс — ходячий ужас, мы обязаны ему уже тем, что выжили и продолжаем коекак выживать на этом безотрадном свете, в вымирающем городишке из ста сорока шести мужчин.

Не все могут такое вынести, верно? Некоторые кончают с жизнью, как мистер Ройял, другие просто исчезают, как мистер Голт, наш сосед с овечьей фермы неподалеку, или мистер Майкл, наш лучший плотник, или мистер Ван Виджк, пропавший в тот самый день, когда его сын стал мужчиной. Обычное дело. Когда весь мир — это единственный Шумный и вымирающий город, люди порой уходят — даже если идти больше некуда.

Когда я, почти-мужчина, смотрю на этот город, я слышу мысли всех оставшихся в живых ста сорока шести мужчин. Черт, я слышу каждого. Их Шум бешеным потоком несется по холму прямо на меня, точно лесной пожар, точно чудовище размером с небо, от которого нельзя скрыться.

Вот на что это похоже. Вот что я слышу каждую минуту своей клятой жизни в этом клятом городишке. Не трудитесь затыкать уши — все равно не поможет:

И это только слова — голоса, которые без конца что-то твердят, стонут и плачут, а ведь есть еще картинки, образы, они ураганом врываются тебе в голову, как бы ты ни сопротивлялся, чужие воспоминания, фантазии, тайны, планы и вранье, вранье, вранье. Да, в Шуме тоже можно врать, хоть твои мысли и у всех на виду, можно закапывать одно под другое, просто думать сбивчиво или убеждать себя в чем-то обратном, и кто же тогда сможет отличить, настоящую воду от той, которая тебя не намочит?

Люди врут, а больше всего они врут самим себе.

Например, я никогда не видел живьем ни женщину, ни спэка. По визорам-то я их видел, конечно, пока смотреть не запретили, а сейчас я постоянно вижу их в Шуме других мужчин — ведь мужчины ни о чем, кроме секса и врагов, думать не могут. Но спэки из Шума куда страшней и злей спэков из визора. А женщины гораздо блондинистей, фигуристей, одежды на них меньше, и сами они гораздо свободней выражают свои чувства. Итак, вот что нужно помнить, вот что самое важное во всей этой мути: Шум — это не чистая правда, а то, что мужчины выдают за правду. Разница огромная — такая огромная, что и убить может, если не быть начеку. Скоро сами увидите.

— Домой, Тодд? — Манчи начинает лаять громче, потомушто по-другому тебя в Шуме не услышат.

— Да, пошли, — отвечаю я. Мы живем на другом конце, на северо-востоке, поэтому нам придется идти прямиком через город. Устрою вам короткую экскурсию (не бойтесь, она не займет много времени, я только дойду до противоположного края).

Первая постройка на пути — магазин мистера Фелпса. Магазин умирает, как и весь город, а мистер Фелпс дни и ночи напролет хандрит. Даже когда он любезничает с покупателями, отчаяние лезет из него, как гной из раны. Конец, говорит его Шум, Всему конец, и тряпки, тряпки, тряпки, и моя Джули, моя любимая, любимая Джули — это его жена, которая, судя по Шуму, всюду разгуливала нагишом.

— Здорово, Тодд! — кричит он, когда мы с Манчи проходим мимо.

— Здорово, мистер Фелпс!

— Отличный денек, а?

— И вправду, мистер Фелпс.

— Отличный! — лает Манчи, и мистер Фелпс смеется, но его Шум по-прежнему твердит про конец, Джули, тряпки и рисует всякое, как бутто его жена была бог весть какая необыкновенная.

Ничего особенного в моем Шуме про мистера Фелпса нет — обычная муть, с которой все равно ничего не поделаешь. Но, так уж и быть, признаюсь: я думаю чуть громче обычного, чтобы скрыть мысли о дыре, которую я нашел на болоте, заглушить их более громким Шумом.

Сам не знаю, зачем я это делаю, зачем скрываю свою находку.

Но все равно скрываю.

Мы с Манчи ускоряем шаг, потомушто проходим мимо заправки и мистера Хаммара. Заправка давно не работает: ядерный генератор, который делал бензин, сдох еще в прошлом году и теперь просто торчит рядом с заправкой, точно уродливый палец, и никто не хочет жить рядом с ним, кроме мистера Хаммара, а мистер Хаммар в сто раз хуже мистера Фелпса, потомушто свой Шум он направляет прямо на тебя.

И это ужасный Шум, это злой Шум: мистер Хаммар видит тебя в таких сетуациях, в каких и врагу не пожелаешь оказаться — всюду кровища, насилие и страх, и поделать с этим ничего нельзя. Разве что взять весь свой Шум, примешать к нему Шум мистера Фелпса и швырнуть, эту смесь обратно в Хаммара. Яблоки, и конец, и Бен, и Джули, и Отличный денек, Тодд? и генератор барахлит, и тряпки, и заткнитесь, умоляю, заткнитесь и Посмотри на меня, мальчик…

Конечно, я оборачиваюсь, хоть и не хочу. Я вижу в окне мистера Хаммара: он смотрит прямо на меня и думает Остался всего месяц, в его Шуме я вижу себя, я стою там один, как бутто бы один на всем белом свете… Понятия не имею, что это значит, и правда это или вранье, поэтому я просто воображаю огромный молот и обрушиваю его на голову мистера Хаммара, снова и снова и снова, а он все стоит у окна и улыбается.

Дорога огибает заправку и проходит мимо клиники, где работает доктор Болдуин и куда приходят нытики, у которых на самом деле все нормально. Севодня там сидит мистер Фокс и жалуется, что ему больно дышать, — я бы даже его пожалел, если бы он не дымил как паровоз. А потом — Господь Всемогущий! — мы проходим мимо жуткого-прежуткого паба, который даже в этот ранний час переполнен Шумом, потомушто там врубают музыку на всю катушку, как бутто она может заглушить Шум, но на деле становится только хуже, приходится слушать громкую музыку и громкий Шум. Нет, хуже, пьяный Шум, который бьет по мозгам точно кувалда. Крики и вопли и рыдания мужчин, чьи лица никогда не меняются, в их Шуме прошлая жизнь и умершие женщины. Целая куча женщин, но разобрать ничего не разберешь, потомушто пьяный Шум как пьяный человек: надоедливый, бессмысленный и опасный.

Идти по центру города тяжело, мысль о каждом следующем шаге дается с трудом, потомушто на плечи давит огромная глыба Шума. Понятия не имею, как мужчины с этим справляются, как я буду с этим справляться, когда тоже стану мужчиной, если только не случится что-нибудь, о чем я пока не знаю.

После паба дорога берет вправо и проходит мимо полицейского участка и тюрьмы, которой пользуются куда чаще, чем можно ожидать от такого маленького городка. Шериф — мистер Прентисс-младший, который старше меня на каких-то два года и мужчиной стал совсем недавно, работу свою делает хорошо и каждую неделю сажает в камеру любого, на чьем примере мэр Прентисс захочет показать горожанам, как делать не надо. Сейчас там сидит мистер Тернер, который передал слишком мало маиса «на нужды родного города» — то есть попросту отказался давать мистеру Прентиссу и его людям бесплатный маис.

Итак, мы с собакой прошли через весь город и оставили позади Шум мистера Фелпса, мистера Хаммара, доктора Болдуина, мистера Фокса, много-много пьяного Шума из паба, Шум мистера Прентисса-младшего и стоны мистера Тернера, но впереди нас опять ждет Шум, потомушто мы подходим к церкви.

Церковь — это главная причина, по которой мы все оказались в Новом свете, и почти каждое воскресенье здесь можно услышать проповедь Аарона о том, почему мы оставили грехи и мерзость Старого света позади и начали новую чистую жизнь в этом Эдеме.

Ничего у нас не вышло, как вы успели заметить.

И все же народ до сих пор ходит в церковь, потомушто должен, хотя мэр Прентисс не утруждает себя этими глупостями. Приходится всем остальным слушать треп Аарона о том, что на этом свете мы можем положиться только друг на друга, и как нам надлежит стать дружным и единым целым.

Мол, если падет один, падут все.

Последнюю фразу он повторяет особенно часто.

Мы с Манчи как можно тише проходим мимо ворот церкви. Изнутри доносится молитвенный Шум — это особая разнавидность, с багровым оттенком, как бутто мужчины им кровоточат, и хотя молятся они всегда об одном и том же, багровая кровь все течет и течет. Помоги, спаси, прости, помоги, спаси, прости, забери нас отсюда, умоляю, Господи, умоляю, Господи, и так без конца, хотя никто, насколько мне известно, никогда не слышал от Бога ответного Шума.

Аарон вернулся с прогулки и читает проповедь. Я слышу не только его Шум, но и голос, он без конца твердит про Писание, благословение и святость. Аарон так разошелся, что его Шум стал похож на серое пламя, и разобрать в нем ничегошеньки нельзя. А если, положим, он хочет что-нибудь скрыть? Проповедь, ему в этом поможет, и я даже знаю, что именно он сейчас утаивает.

А потом в его Шуме раздается Малыш Тодд? Я кричу: «Живей, Манчи!», — и мы быстренько улепетываем.

Последняя постройка на прентисстаунском холме — дом мэра Прентисса. Отсюдова исходит самый странный и самый жуткий Шум на свете, потомушто мэр Прентисс…

Ну, он другой.

Его Шум ужасно отчетливый, ужасно в буквальном смысле. Понимаете, мэр считает, что Шум можно упорядочить, разложить по полочкам, обуздать и использовать, для дела. Проходя мимо его дома, вы это слышите. Сам мэр и его друзья, его приближенные, без конца повторяют упражнения: считают, представляют себе всякие фигуры и твердят одну и ту же упорядоченную белиберду, вроде «Я — ЭТО КРУГ, КРУГ — ЭТО Я». Он как бутто бы лепит маленькую армию, готовится к чему-то, кует из Шума оружие.

Звучит угрожающе. Словно мир меняется, а ты остался не у дел.

1 2 3 4 4 3 2 1 Я — ЭТО КРУГ, КРУГ — ЭТО Я 1 2 3 4 4 3 2 1 ЕСЛИ ПАДАЕТ ОДИН, ПАДУТ ВСЕ

Скоро я стану мужчиной, а мужчины не убегают от опасностей, но я все равно поторапливаю Манчи, и дом мэра мы минуем даже быстрее, чем остальное, да еще обходим сторонкой. Наконец впереди показывается гравийная дорожка, ведущая к нашему дому.

Через некоторое время город остается позади и Шум немного утихает (но не замолкает совсем), и тут можно вздохнуть свободней.

Манчи лает:

— Шум, Тодд!

— Угу.

— На болоте тихо, Тодд. Тихо, тихо, тихо.

— Верно, — говорю я, а потом спохватываюсь и торопливо добавляю: — Заткнись, Манчи! — Шлепаю его по заду.

— Ой, Тодд?

Я оглядываюсь на город, но теперь мой Шум не остановить, ведь так? Раз уж я начал об этом думать, ничего не поделаешь. И если бы это можно было видеть, все бы увидели, как прямо из меня вылетает та дырка в Шуме, прямо из моей головы, где я ее прятал, и она такая маленькая по сравнению с ревом города, что можно и не заметить, но всетаки она есть, есть, и она летит обратно — в мир мужчин.

 

3

Бен и Киллиан

— Ну и где тебя носило, позволь узнать? — спрашивает Киллиан, как только мы с Манчи показываемся на дорожке. Он лежит на земле под нашим ядерным генератором, который стоит перед домом, и опять что-то чинит. Руки у него по локоть в смазке, на лице досада, а Шум жужжит как рой сумасшедших пчел, и я сам начинаю злиться, хотя только-только пришел домой.

— Я ходил на болото за яблоками, — говорю.

— Работы невпроворот, а наш мальчик решил поиграть. — Киллиан переводит взгляд на генератор. Внутри что-то лязгает, и он шипит: — Проклятье!

— Я не играл, а собирал яблоки, если ты не слышал! — говорю я, почти срываясь на крик. — Бен захотел яблок, вот и я пошел!

— Ага, — кивает Киллиан и снова смотрит на меня. — И где же тогда эти самые яблоки?

Разумеется, у меня их нет. Я даже не помню, когда уронил пакет, но это почти наверняка случилось из-за…

— Из-за чего? — перехватывает мои мысли Киллиан.

— Кончай подслушивать.

Он испускает фирменный вздох и заводится:

— Мы и так тебя не утруждаем, Тодд. — Вранье, ей богу. — Но вдвоем нам с фермой не управиться. — А вот это правда. — И даже если ты сделаешь все дела, на что я не надеюсь, — опять вранье, я на них с утра до вечера горбачусь, — все равно работы будет невпроворот. — Тоже правда. Наш город не растет, рабочих рук все меньше и меньше, помощи ждать неоткуда. — Слушай, когда тебе говорят.

— Слушай! — подтявкивает Манчи.

— Заткнись.

— Не смей так разговаривать с собакой, — осаживает меня Киллиан.

«А я не с собакой говорил», — думаю я четко и ясно, чтобы он точно услышал.

Киллиан буравит меня злобным взглядом, а я злобно таращусь на него — все как обычно, наш Шум пульсирует алым, ссорой и досадой. Мы с Киллианом никогда не ладили — добрым и понимающим всегда был Бен, — но последнее время мы собачимся постоянно, потомушто скоро я стану мужчиной и тогда никто не сможет мной командовать.

Киллиан закрывает глаза и громко дышит носом.

— Тодд… — начинает он, чуть понизив голос.

— Где Бен?

Его лицо становится еще злей.

— Через неделю начинается ягнение, Тодд.

Я пропускаю его слова мимо ушей и повторяю:

— Где Бен?

— Накорми и загони овец, а потом почини ворота, которые выходят на восточное пастбище. Последний раз говорю, Тодд Хьюитт. Я уже дважды просил тебя это сделать.

Я напускаю на себя непринужденный вид.

— Ну и как ты сходил на болото, Тодд? — язвительно спрашиваю я. — О, там было клево и весело, Киллиан, спасибо за заботу. Видел что-нибудь интересное? Странно, что ты спросил, Киллиан, потомушто без приключений и впрямь не обошлось. Это даже объясняет, почему у меня разбита губа, о которой ты, кстати, не спросил, но ведь мне нужно сперва накормить овец и починить клятый забор!!!

— Не ругайся, — говорит Киллиан. — Мне не до игр. Ступай и займись овцами.

Я стискиваю кулаки и сдавленно рычу, давая Киллиану понять, что больше не стану терпеть его идиотизм.

— Пошли, Манчи.

— Овцы, Тодд! — кричит Киллиан мне в спину. — С начала овцы!

— Да покормлю я твоих клятых овец, — бормочу я себе под нос и ускоряю шаг. Кровь стучит в голове, и Манчи начинает волноваться в ответ на мой яростный Шум.

— Овцы, Тодд! — лает он. — Овцы, овцы, овцы! Овцы, овцы, Тодд! Тихо! Тихо на болоте, Тодд!

— Заткнись, Манчи.

— Как это понимать? — произносит Киллиан таким тоном, что мы оба невольно оборачиваемся. Он уже сидит рядом с генератором, и все его внимание обращено на нас, Шум пронзает меня насквозь, точно лазер.

— Тихо, Киллиан! — лает Манчи.

— Что значит «тихо»? — Он испытующе смотрит на меня.

— Тебе-то какая разница?! — Я отворачиваюсь. — Овцы же некормлены!

— Подожди, — окликает он меня, но тут генератор опять начинает пищать, и Киллиан с криком «Черт подери!» возвращается к работе. Вопросительные знаки в его Шуме еще какоето время преследуют меня, но я ухожу в поле, и они становятся слабей.

Сволочь, какая же ты сволочь, думаю я, топая по ферме, только слова выбираю покрепче. Мы живем примерно в километре к северо-востоку от города. На одной половине фермы у нас овцы, а на другой — пшеница. За пшеницей ухаживать тяжелей, поэтому ею занимаются васновном Бен и Киллиан, а мне, как только ростом я стал выше овцы, поручили овец. Мне, а не нам с Манчи, хотя вапщето его подарили именно для этого: чтобы я сделал из него пастушью собаку. По понятным причинам — я имею в виду его тупость конечно же, — план не сработал.

Кормить, поить, стричь, принимать роды, даже кастрировать и забивать — все это приходится делать мне. Наше хозяйство и еще два обеспечивают шерстью и мясом весь Прентисстаун (раньше таких ферм было пять, а скоро станет две, потомушто мистер Марджорибэнк вот-вот сопьется и помрет). Тогда мы объединим наши стада. Точней, я объединю его стадо с нашим, как это было два года назад, когда исчез мистер Голт, и мне пришлось забивать, кастрировать, стричь, кормить, поить вдобавок и его овец. Думаете, мне сказали «спасибо»? Щас!

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, пытаясь успокоить свой Шум, потомушто дома он разбушевался еще сильней. Я почти мужчина.

— Овцы! — говорят овцы, когда я, не останавливаясь, прохожу через поле. — Овцы! Овцы! Овцы!

— Овцы! — лает Манчи.

— Овцы! — отвечают они.

Овцам тоже говорить не о чем — даже меньше, чем собакам.

Всю дорогу я прислушивался к Шуму Бена и наконец вычислил, на каком пшеничном поле и в каком углу он работает. Сев давно кончился, сбор урожая только через несколько месяцев, поэтому сейчас на поле делать особо нечего: только следить за исправностью генераторов, ядерного трактора и молотилок. Вы могли подумать, что в это время года Бен и Киллиан помогают мне с овцами, но нет, ничего подобного.

Шум Бена доносится от арасительной трубы — насвистывает песенку. Я резко поворачиваю и иду к нему через все поле. Шум Бена — не то, что Киллиана. Он в сто раз спокойней, четче и другого цвета (видеть его нельзя, но если Шум Киллиана кажется красноватым, то у Бена он синий или иногда зеленый). Они вапще разные, как огонь и лед, Бен и Киллиан, — мои типа родители.

Вапщем, история такая: моя мама дружила с Беном еще до отбытия в Новый свет, они оба были прихожанами одной церкви, когда поступило предложение покинуть старую планету и колонизировать другую. Ма уговорила па, Бен уговорил Киллиана: так их корабли очутились здесь и была основана наша колония. Ма и па разводили овец, а на соседней ферме Бен с Киллианом выращивали пшеницу, и все жили счастливо и дружно, сонце никогда не заходило, мужчины и женщины пели песни, любили, никогда не болели и не умирали.

По крайней мере именно эту историю я вижу в их Шуме, но как знать, что было на самом деле? Потомушто когда я родился, все вдруг изменилось. Спэки выпустили микроб, убивший всех женщин и мою ма, потом началась война, мы ее выиграли, но Новому Свету вапщемто пришел конец. Я тогда был совсем крохой и ничего не понимал. Нас, детей, осталась целая куча, зато взрослых — всего-то полгорода мужчин. Поэтому многие дети умерли, а мне, считай, повезло, потомушто Бен и Киллиан взяли меня к себе, кормили, поили, воспитывали, учили и вапще всячески не давали умереть.

Словом, я как бы их сын. Ну не совсем «как бы», но и не сын. Бен говорит, что Киллиан на меня орет, потомушто волнуется. Если это правда, то более странного способа проявлять заботу я не видел — по-моему, никакая это не забота, если хотите знать мое мнение.

Бен — совсем другой, не то что Киллиан. Он добрый, а в Прентисстауне добрых людей не водится. Все мужчины этого города, все сто сорок пять, даже новоиспеченные, которым только недавно исполнилось тринадцать, даже Киллиан (хоть и в меньшей степени), в лучшем случае меня игнорируют, а в худшем — поколачивают, поэтому большую часть времени я стараюсь вести себя так, чтобы на меня не обращали внимания.

Бен другой. Я не стану его описывать, не то вы подумаете, что я сопливая девчонка. Только скажу, что я никогда не знал своего па, но если бы однажды утром меня попросили выбрать себе отца из всех мужчин — мол, давай, выбирай, кого хочешь, — то мой выбор, скорее, пал бы на Бена.

Он что-то насвистывает, а когда я подхожу — я его не вижу, и он не видит меня, — мелодия меняется, потомушто он меня почувствовал и теперь свистит нарочно, чтоб я узнал песню: Как-то ранним утром на истоке дня… Якобы это была любимая песня моей мамы, но я думаю, это его любимая, потомушто он пел ее мне с самого детства, сколько я себя помню. Моя кровь еще бесится из-за Киллиана, но я сразу начинаю успокаиваться.

Да-да, пусть песня для малышей, плевать я на это хотел, заткнитесь!

— Бен! — лает Манчи и принимается скакать вокруг арасительной установки.

— Привет, Манчи, — слышу я, поворачивая за угол. Бен чешет Манчи за ухом, а тот от удовольствия закрыл глаза и стучит задней лапой по земле. Хоть Бен уже давно вычислил по моему Шуму, что я опять поцапался с Киллианом, он ничего про это не говорит, только здоровается:

— Привет, Тодд.

— Привет, Бен. — Я впираюсь взглядом в землю и пинаю валяющийся под ногами камень.

В Шуме Бена яблоки, и Киллиан, и ты так вырос, и опять Киллиан, и рука ужасно чешется, и яблоки, и ужин, и Господи, какая теплынь, и все это звучит так непринужденно, ненавязчиво, как бутто в жаркий день купаешься в прохладном ручье.

— Успокоился немного, Тодд? — наконец говорит Бен. — Напоминал себе, кто ты?

— Ага, — отвечаю. — Не пойму только, чего он так на меня напустился? Почему нельзя просто поздороваться, а? Не успеешь домой зайти, как тебе с порога: «Я знаю, что ты виноват, и житья не дам, пока не узнаю и чем».

— Такой уж у нас Киллиан, что поделать. Ты ведь его знаешь.

— Вот все время ты так говоришь. — Я срываю зеленый пшеничный колосок и сую в рот, не глядя на Бена.

— Яблоки дома оставил?

Я смотрю на него и жую колосок. Он прекрасно знает, что яблоки не дома.

— И на то есть причина, — вслух говорит он, все еще почесывая Манчи за ухом. — Есть причина, которую я не могу уловить.

Он пытается прочесть мой Шум, пытается извлечь из него правду — для большинства мужчин это прекрасный повод начать драку, но мне плевать, это ведь Бен. Пусть читает.

— Аарон?

— Да, я встретил Аарона.

— Это он тебе губу разбил?

— Ага.

— Вот сукинсын! — Бен хмурится и делает шаг вперед. — Пожалуй, я схожу и перекинусь словечком с нашим проповедником.

— Нет, — останавливаю его я. — Не надо. Ты только хуже сделаешь, а мне совсем не больно.

Бен осторожно берет меня за подбородок и внимательно осматривает рану.

— Вот сукинсын, — тихо повторяет он и трогает разбитую губу.

Я отшатываюсь.

— Да ерунда, говорю!

— Держись от него подальше, Тодд Хьюитт.

— Думаешь, я спецально на болото побежал, чтоб его там встретить?

— Он скверный человек.

— Ну надо же, черт возьми, спасибо за полезные сведения, Бен!

Тут я улавливаю в его Шуме фразу один месяц и что-то новое, совсем мне не знакомое, но он быстро прикрывает это другими мыслями.

— Что происходит, Бен? — говорю я, оборачиваясь. — Что не так с моим днем рождения?

Он улыбается, и на секунду мне чудится, что улыбка эта какая-то тревожная.

— Сюрприз. Поэтому не ройся в моем Шуме, пожалуйста.

Хотя я почти мужчина и почти с Бена ростом, он все равно немного нагибается ко мне: не слишком близко, в самый раз, чтобы я не чувствовал себя неловко. Я чуть-чуть отвожу взгляд. И хотя это Бен, хотя я доверяю этому человеку больше, чем всем остальным в нашем гнусном городишке, и хотя он спас мне жизнь и спасет снова, если придется, я все равно не горю желанием открывать ему Шум, потомушто при мысли о случившемся на болоте грудь отчего-то спирает.

— Тодд? — Бен приглядывается ко мне.

— Тихо, — тявкает Манчи. — Тихо на болоте.

Бен смотрит на Манчи, потом переводит мягкий, полный тревоги взгляд на меня.

— О чем он, Тодд?

Я вздыхаю.

— Мы видели на болоте одну штуку. Ну, не то чтобы видели, оно спряталось, но это было вроде дыры в Шуме, какая-то пустота…

Я умолкаю, потомушто Бен перестал слушать мой Шум. Я открыл ему свои мысли и вспоминаю случившееся как можно правдивей, а он почему-то уставился на меня ожесточенным взглядом, и сзади доносится Шум Киллиана: тот идет по полю и испуганно зовет нас c Беном, и Шум Бена тоже начинает немного жужжать от волнения, а я все продолжаю вспоминать ту дыру, только тихо, тихо, как можно тише, чтобы меня не услышали в городе. Киллиан все еще идет к нам, а Бен просто смотрит, смотрит на меня, пока я наконец не выдерживаю:

— Это спэки? — спрашиваю я. — Спэки вернулись?

— Бен! — орет Киллиан, шагая к нам через поле.

— Мы в опасности? — не унимаюсь я. — Будет война?

Но Бен только выдавливает «О господи!», очень тихо, потом повторяет и тут же, не двигаясь и не сводя с меня глаз, говорит:

— Тебе надо бежать. Бежать прямо сейчас.

 

4

Не думай об этом

Киллиан подбегает к нам, но сказать ничего не успевает — Бен тут же его осаживает:

— Не думай об этом!

Он поворачивается ко мне.

— Ты тоже не думай. Прикрой другим Шумом, ясно? Спрячь. Спрячь как можно дальше!

Он хватает меня за плечи и стискивает так крепко, что кровь начинает стучать в голове еще сильней, чем раньше.

— Да что стряслось? — не понимаю я.

— Ты шел домой через город? — спрашивает Киллиан.

— Конечно, через город! Другой дороги вроде не проложили, — огрызаюсь я.

Лицо у Киллиана становится жестоким, но не потомушто он злится на меня, а потомушто ему страшно. Я слышу его страх — он похож на громкий крик в Шуме. На меня уже не орут за словечки вроде «черт» и «клятый», и оттого мне становится еще больше не по себе. Манчи лает как ненормальный: «Киллиан! Тихо! Черт! Тодд!», — но его даже не думают успокаивать.

Киллиан смотрит на Бена.

— Действовать надо сейчас.

— Знаю.

— Что стряслось?! — повторяю я очень громко. — Что вы задумали? — Я скидываю руки Бена и смотрю в упор на них обоих.

Они снова переглядываются.

— Тебе надо бежать из Прентисстауна, — говорит Бен.

Я перевожу взгляд с одного на другого, но в Шуме обоих ничего нет, кроме общего беспокойства.

— Что значит бежать? Куда? — вопрошаю я. — В Новом свете нет других городов!

Они опять переглядываются.

— Да хватит уже! — не выдерживаю я.

— Ну все, идем, — говорит Киллиан. — Мы собрали тебе сумку.

— Когда вы успели?!

Киллиан обращается к Бену:

— Времени совсем мало.

А Бен отвечает:

— Он может пойти вдоль реки.

Киллиан:

— Ты же знаешь, что может случиться.

Бен:

— Это не меняет наших планов.

— ЧЕРТ, ДА ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — ору я, только слово выбираю другое, так? Потомушто происходящее просит другого слова, покрепче. — КАКОГО ЕЩЕ ПЛАНА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?!

Но они по-прежнему не думают меня ругать.

Бен понижает голос, и я вижу, как он пытается привести в порядок свой Шум.

— Помни, это очень и очень важно: не смей думать о том, что случилось на болоте.

— Почему? Спэки вернулись и хотят нас убить?..

— Не думай об этом! — обрывает меня Киллиан. — Спрячь как можно дальше, забудь и не думай, пока не уйдешь далеко-далеко от города, где тебя никто не услышит. А теперь за мной!

И он бросается к дому — бежит, понимаете, бежит со всех ног.

— Пойдем, Тодд, — говорит Бен.

— Никуда я не пойду, пока вы мне все не объясните!

— Всему свое время. — Бен берет меня за руку и тащит за собой. — Объяснения получишь позже. — В его голосе столько грусти, что я больше не могу сопротивляться и просто спешу за ним к дому. За моей спиной лает во всю глотку Манчи.

Наконец мы добираемся до дома, и я жду, что…

Не знаю, чего я жду: увидеть, как из леса выходит армия спэков? А им навстречу люди мэра Прентисса с ружьями?.. В Шуме Бена и Киллиана ничего не разобрать, мои собственные мысли кипят, как вулкан, да вдобавок Манчи никак не заткнется — разве можно соображать в таком гвалте?

Но там никого нет. Только наш дом, самый обыкновенный фермерский дом. Киллиан влетает на кухню через черный ход, мчится в комнату для молитв, которой мы никогда не пользуемся, и начинает отдирать половицы. Бен идет в чулан и набивает тряпичный мешок сухофруктами и вяленым мясом, потом переходит в ванную и бросает в тот же мешок маленькую аптечку.

А я просто стою, как дурак, и не понимаю, что, черт побери, творится.

Вы, верно, подумали: как ты можешь не знать, если каждый день, каждую минуту своей жизни ты постоянно слышишь мысли этих двоих? Вапщем, в том-то вся штука. Шум — это шум. Лязг, грохот, да еще вперемешку со звуками, мыслями и образами. В нем сложно что-либо разобрать. Умы мужчин — как захламленные чуланы, а Шум — что-то вроде живого, дышащего воплощения этого хаоса. Это одновременно и правда, и вымысел, и фантазии, и страхи… Сначала Шум говорит одно, а в следующий миг совсем другое, и хотя где-то есть истина, как можно отличить ее от остального, когда на тебя валится все сразу?

— Никуда я не пойду, — говорю я, пока они собираются. Ноль внимания. — Не пойду, слышите! — повторяю я, но Бен только проходит в комнату для молитв, чтобы помочь Киллиану с половицами. Они находят то, что искали, и Киллиан вытаскивает из-под пола рюкзак — мой старый рюкзак, который я потерял несколько лет назад. Бен открывает его, заглядывает внутрь, и я успеваю разглядеть какую-то одежду и…

— Это что, книга? — спрашиваю я. — Их же давным-давно приказали сжечь!

Они по-прежнему не обращают на меня внимания, и воздух как бутто останавливается, когда Бен достает из рюкзака книжку. Это не совсем книга, а что-то вроде дневника в кожаной обложке. Бен листает страницы: они кремового цвета и сплошь исписаны мелким почерком.

Бен бережно закрывает дневник, убирает в пакет и прячет в рюкзак.

Они с Киллианом поворачиваются ко мне.

— Я никуда не пойду.

Раздается стук в дверь.

На миг мы все замираем. Манчи столько всего хочется пролаять, что какоето время он не издает ни звука, а потом наконец выдавливает: «Дверь!» Киллан одной рукой хватает его за ошейник, а второй затыкает пасть. Мы все переглядываемся, не зная, что делать дальше.

В дверь опять стучат, и чей-то голос громко произносит:

— Я знаю, что вы дома!

— Черт, — выдыхает Бен.

— Гаденыш Дейви Прентисс, — роняет Киллиан.

К нам пожаловал мистер Прентисс-младший, человек закона.

— Думаете, я не слышу ваш Шум? — говорит мистер Прентисс-младший через дверь. — Бенисон Мур. Киллиан Бойд. — Голос на секунду умолкает. — Тодд Хьюитт.

— Вот и спрятались, — говорю я, складывая руки на груди. Происходящее меня все еще бесит.

Киллиан и Бен снова переглядываются, потом Киллиан отпускает Манчи, велит нам обоим не двигаться и идет к двери. Бен запихивает мешок с едой в рюкзак и крепко завязывает. Отдает мне.

— Надевай, — шепчет он.

Сперва я отказываюсь его брать, но Бен повелительно указывает на рюкзак, и я неохотно закидываю его за спину. Весит он целую тонну, не меньше.

Киллиан открывает входную дверь.

— Чего тебе, Дейви? — слышим мы.

— Для тебя я шериф Прентисс, Киллиан, — говорит мистер Прентисс-младший.

— Мы тут обедаем, Дейви. Зайди позже.

— Нет уж, дело срочное. Мне надо потолковать с юным Тоддом.

Бен смотрит на меня, в его Шуме пульсирует тревога.

— У Тодда много работы в поле, — говорит Киллиан. — Он как раз пошел туда через черный ход, я слышу.

А вот это уже намек на то, что нам с Беном делать, верно? Но я сперва хочу знать, что происходит, черт побери!

— Ты меня за дурака держишь, Киллиан? — спрашивает мистер Прентисс-младший.

— А ты серьезно хочешь знать ответ, Дейви?

— Я слышу его мысли футах в двадцати отсюдова. И Бена тоже. — Шум шерифа меняет настрой. — Я просто хочу с ним поговорить, Киллиан. Ему ничего не грозит.

— Тогда почему у тебя винтовка? — спрашивает Киллиан, и Бен стискивает мое плечо.

Голос и Шум мистера Прентисса-младшего снова меняются.

— Тащи его сюда, Киллиан. Ты знаешь, зачем я пришел. Похоже, из головы твоего мальчика случайно вылетело одно слово, и мы хотим знать, что к чему.

— Мы?

— Господин мэр тоже хочет потолковать с юным Тоддом. — Мистер Прентисс-младший повышает голос — Выходите сейчасже, слышите? Ничего вам не будет, мы просто поболтаем.

Бен кивает в сторону черного хода — решительно и твердо, и на сей раз спорить с ним бесполезно. Мы начинаем медленно продвигаться к двери, но терпение Манчи к этому времени кончается, и он лает:

— Тодд?

— Вы ведь не думаете удрать через черный ход? — кричит нам шериф. — С дороги, Киллиан!

— Убирайся с моей земли, Дейви.

— Я два раза повторять не буду.

— Да ты уже трижды повторил, Дейви, такшто твои угрозы не работают.

Наступает молчание, но Шум обоих становится громче, и мы с Беном понимаем, что сейчас будет. Все происходит очень быстро: в дверь громко ударяют, потом еще и еще, а мы с Беном и Манчи летим на кухню, но не успеваем туда добраться, как все уже кончено. Мистер Прентисс-младший лежит на полу, зажимая рукой рот, из которого течет кровь. Его винтовка в руках у Киллиана, и он целится ею в шерифа.

— Убирайся из моего дома, Дейви.

Мистер Прентисс-младший переводит взгляд на нас, все еще зажимая ладонью окровавленный рот. Как я уже говорил, он всего-то на два года старше меня: его голос постоянно ломается посреди фразы, но по закону он уже стал мужчиной, а заодно и нашим шерифом.

Кровь течет на светлые коричневатые волосики, которые он сам зовет усами, а остальные не зовут никак.

— Ты знаешь, что так на вопросы не отвечают, верно? — Он сплевывает на пол кровь и выбитый зуб. — Ты знаешь, что это еще не конец. — Шериф смотрит мне прямо в глаза. — Что ты нашел на болоте, а, малыш?

Киллиан приставляет дуло к его голове.

— Вон.

— Мы строим на тебя планы, малыш. — Мистер Прентисс-младший кроваво улыбается и встает на ноги. — Последний ребенок. До дня рождения остался ровно месяц, верно?

Киллиан громко и угрожающе взводит курок.

Мистер Прентисс-младший снова смотрит на нас, сплевывает и говорит:

— Скоро увидимся. — Голос у него хрипит и срывается, поэтому он быстренько улепетывает в город.

Киллиан хлопает дверью.

— Бежать надо немедленно. Через болото.

— Знаю, — отвечает Бен. — Я надеялся…

— Я тоже.

— Эй-эй! Погодите! — кричу я. — Какое еще болото?! Там спэки!

— Думай тише, — осаживает меня Киллиан. — Все куда серьезней, чем тебе кажется.

— Мне вапще ни черта не кажется! — отвечаю я. — Никуда я не пойду, пока не получу объяснений!

— Тодд… — начинает Бен.

— Они скоро вернутся, — говорит Киллиан. — Дейви Прентисс вернется, он будет не один, и мы уже не сможем тебя защитить.

— Но…

— Никаких «но»!

— Пора, Тодд, — говорит Бен. — Манчи пойдет с тобой.

— Совсем отлично…

— Тодд… — Киллиан немножко изменился. В его Шуме я слышу что-то новое, какую-то печаль, почти горе. — Тодд, — повторяет он, а потом вдруг крепко-крепко меня обнимает, задевая воротником разбитую губу. Я вскрикиваю и отшатываюсь.

— Быть может, ты возненавидишь нас, — говорит он, — но постарайся поверить: мы делаем это только из любви к тебе. Хорошо?

— Нет, — отвечаю я. — Нехорошо. Ничего хорошего тут нет.

Киллиан, как обычно, не слушает. Он встает и говорит Бену:

— Все, бегите, я постараюсь их задержать.

— Я вернусь другим путем, — говорит Бен. — Может, удастся сбить их со следа.

На прощание они долго жмут друг другу руки, потом Бен смотрит на меня, говорит «Пошли!» и тащит меня за собой к черному ходу, а Киллиан опять берет винтовку. Мы переглядываемся, и на лице у него написано — на лице и в Шуме, — что это наше последнее прощание, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Я хочу ему что-то сказать, но дверь захлопывается, и его больше нет.

 

5

Все, что ты знаешь

— Я доведу тебя до реки, — говорит Бен, когда мы в спешке пересекаем поле — второй раз за день. — Оттуда пойдешь сам — по берегу до болота.

— Там же нет дороги, Бен, — говорю я. — И всюду кроки. Ты хочешь, чтобы меня убили?

Он глядит на меня ровным взглядом и, не сбавляя шага, отвечает:

— Другого пути нет.

— Кроки! Болото! Тихо! Ка-ка! — тявкает Манчи.

Я давно перестал спрашивать, что происходит — все равно никто и не думает мне отвечать, поэтому мы просто бежим мимо овец, которые до сих пор не в загонах — и, возможно, больше никогда туда не попадут.

— Овцы! — говорят они, провожая нас взглядами.

Мы идем дальше, мимо главного амбара, вдоль большой арасительной трубы, потом сворачиваем направо вдоль трубы поменьше и бежим в сторону дикой пустоши, туда, где вопщемто начинается остальная часть нашей огромной пустой планеты.

Бен заговаривает, только когда мы добираемся до деревьев.

— На той еде, что я тебе собрал, можно продержаться несколько дней, но растягивай ее до последнего: ешь фрукты, какие удастся найти, охоться.

— А сколько мне надо протянуть? Когда можно вернуться?

Бен останавливается. Мы только что вошли в лес. Река и тридцати метрах от нас, ее уже слышно, потомушто течение здесь довольно бурное.

Вдруг мне начинает казаться, что я попал в самое одинокое место на всем белом свете.

— Ты никогда не вернешься, Тодд, — тихо произносит Бен. — Тебе нельзя возвращаться.

— Почему? — спрашиваю я тонким голосом — выходит почти мяуканье. — Что я такого натворил, Бен?

Он подходит ко мне.

— Ничего, Тодд. Ты не сделал ничего дурного.

Бен обнимает меня — очень крепко, — и мою грудь вновь спирает: я напуган, зол и растерян. Севодня утром, когда я проснулся, все было как обычно, а сейчас меня выгоняют из города, Бен и Киллиан ведут себя так, словно я умираю, и это ужасно нечестно, не знаю почему, нечестно и все.

— Да, нечестно, — говорит Бен, отстраняясь и пристально глядя мне в глаза. — Но этому есть объяснение. — Он разворачивает меня, открывает рюкзак и что-то оттуда достает.

Книжку.

Я опускаю взгляд.

— Ты ведь знаешь, я плохо читаю, — говорю я, чувствуя себя идиотом и сгорая от стыда.

Бен немного нагибается, чтобы поравняться со мной. Его Шум ни капельки не успокаивает.

— Знаю, — мягко говорит он. — Я всегда хотел больше времени уделять твоему… — Он умолкает и протягивает мне книжку. — Дневник твоей ма. Она вела его с тех пор, как ты родился. И до самой смерти.

Мой Шум широко раскрывается.

Дневник моей ма. Личный дневник!

Бен проводит рукой по обложке.

— Мы пообещали ей, что не дадим тебя в обиду. Что ты будешь в безопасности. Пообещали, а потом тут же выбросили из головы, чтобы никто не догадался по нашему Шуму, что мы задумали.

— Включая меня.

— Иначе было нельзя. Если бы даже самая малость проникла в твой Шум, а потом в город…

Он не заканчивает.

— Как севодняшняя тишина на болоте, — добавляю я. — Стоило моим мыслям проникнуть в город, как начался хаос.

— Нет, признаться, этого мы не ожидали. — Бен глядит в ясное небо, давая понять, как сильно его застали врасплох севодняшние события. — Такого мы и представить себе не могли.

— На болоте прячется что-то опасное, Бен. Я чувствую.

Он только вновь протягивает мне книгу.

Я затряс головой.

— Бен…

— Знаю, Тодд. Но ты должен попытаться.

— Нет, Бен…

Он опять ловит мой взгляд — и не отпускает.

— Ты доверяешь мне, Тодд Хьюитт?

Я почесываю бок, не зная, что ответить.

— Конечно, — наконец выдавливаю я. — По крайней мере, доверял, пока ты не принялся собирать мои вещи.

Бен смотрит на меня еще пристальней, его взгляд похож на солнечный луч.

— Ты мне доверяешь? — повторяет он.

Я поднимаю взгляд. Конечно, я все еще ему доверяю.

— Да, Бен.

— Тогда поверь и вот чему: все, что ты сейчас знаешь, — неправда.

— Что именно? — спрашиваю я, немного повышен голос. — И почему ты просто не расскажешь мне правду?

— Потомушто знание опасно, — отвечает он серьезным, как никогда, тоном. Я пытаюсь заглянуть в его Шум, но тот взрывается и отгоняет меня. — Если я скажу сейчас, твои мысли загудят громче пчелиного улья во время сбора меда, и тебя сразу же найдут. Ты должен бежать, Тодд. Бежать как можно дальше.

— Но куда?! — кричу я. — Бежать-то некуда!

Бен глубоко вздыхает.

— Есть.

Я молчу.

— В начале дневника ты найдешь сложенную карту, — говорит Бен. — Я сделал ее сам. Не вздумай на нее смотреть, пока не убежишь подальше от города, ясно? Ступай на болото. Там ты разберешься, что делать.

Шум его говорит об обратном: он вовсе не уверен, что я разберусь.

— Да и мало ли что может случиться, верно? — вслух добавляю я.

Бен не отвечает.

— Почему вы заранее собрали мой рюкзак? — спрашиваю я, немного пятясь. — Если то, что случилось на болоте, было так неожиданно, почему вы давно были готовы выгнать меня из города?

— Мы задумали это, когда ты был совсем маленьким. — Он с трудом проглатывает ком в горле, и меня со всех сторон окружает его печаль. — Мы хотели выслать тебя отсюда, как только ты достаточно повзрослеешь и сможешь сам…

— Да бросьте, вы просто хотели отдать меня на съедение крокам! — Я снова пячусь.

— Нет, Тодд!.. — Бен делает шаг в мою сторону, по-прежнему протягивая мне дневник. Я пячусь еще немного. Он опускает руки.

А потом закрывает глаза и открывает мне Шум.

Первым делом я читаю в нем слова всего один месяц...

Тогда наступит мой день рождения…

День, когда я стану мужчиной…

И…

И…

И тогда…

Случится то, что случается со всеми мальчиками, которые становятся мужчинами…

Они проходят через это сами, в одиночку…

Без чьей-либо помощи…

Убивают в себе детство до последней капли…

И…

И…

И вот куда на самом деле подевались люди, которые…

Вот черт…

Я больше не хочу об этом говорить.

А описать свои чувства попросту не могу.

Я смотрю на Бена: он теперь стал совсем другим человеком, ничуть не похожим на моего Бена.

Знание опасно.

— Вот почему никто тебе не говорил, — произносит он. — Чтобы ты не сбежал отсюда.

— Разве вы бы не защитили меня? — спрашиваю я. Ах, черт, опять это мяуканье! Заткнись!

— Мы защищаем тебя, Тодд. Ты должен бежать. Вот для чего мы учили тебя выживанию — охоте и всему прочему. Тодд, тебе пора…

— Почему вы ждали так долго? Все должно случиться и уже через месяц! Зачем тянули?

— Беда в том, что мы не можем пойти с тобой, Тодд. А бросить тебя на произвол судьбы… Это невыносимо! Ты еще так мал… — Он опять гладит обложку дневника, — Мы надеялись на какоенибудь чудо, что нам не придется…

…тебя терять, продолжает за него Шум.

— Но чуда не произошло, — говорю я.

Бен качает головой и протягивает мне дневник.

— Прости нас. Прости, что все вышло именно так.

И в его Шуме столько искренней скорби, столько тревоги и невыносимой грусти, что я понимаю: он говорит правду и поделать ничего нельзя. Я неохотно беру книжку, кладу ее обратно в пакет и прячу в рюкзак. Больше мы ничего не говорим. Да и что говорить? Все или ничего. Всего не скажешь, остается ничего.

Бен вновь притягивает меня к себе, задевая воротником разбитую губу, как Киллиан, но на сей раз я не отшатываюсь.

— Всегда помни, — говорит он, — когда твоя ма умерла, ты стал нам сыном. Мы с Киллианом очень тебя любим. Всегда любили и будем любить.

Мне хочется промямлить что-то вроде «Никуда я не пойду…», но я не успеваю.

Раздается БАХ!!! — такого грохота я еще никогда не слышал в Прентисстауне, как бутто что-то взорвалось, взорвалось прямо в небе.

И звук мог раздаться только на нашей ферме.

Бен сразу меня отталкивает. Хотя он ничего не говорит, в его Шуме бьется одно слово Киллиан!

— Я пойду с тобой! — выпаливаю я. — Помогу вам драться.

— Нет! — кричит в ответ Бен. — Ты должен бежать. Пообещай мне, что убежишь. Пройдешь через болото и убежишь.

Секунду или две я молчу.

— Обещай, — повторяет Бен, теперь уже повелительно.

— Обещай! — лает Манчи, и даже в его голосе слышится страх.

— Обещаю, — наконец выдавливаю я.

Бен убирает руку за спину и что-то достает: дергает из стороны в сторону, пока оно не отстегивается совсем, и передает мне. Это его охотничий нож, большой, складной, с костяной рукоятью и зазубренным клинком — такой что угодно прорежет. Именно такой я мечтал получить на свой главный день рождения. Бен дает мне его прямо с ремнем, такшто теперь я могу носить его сам.

— Возьми. На болоте пригодится.

— Я еще никогда не дрался со спэком, Бен.

Но он не убирает нож — приходится взять.

С фермы опять долетает БАХ! Бен оборачивается на звук, потом снова смотрит на меня.

— Живо. Спустись вдоль реки к болоту и пройди его насквозь. Беги как можно быстрее и лучше не оглядывайся, Тодд Хьюитт. — Бен берет меня за руку и крепко сжимает. — Я найду тебя, если смогу. Клянусь, — говорит он. — Но ты не останавливайся, Тодд. Помни, что обещал.

Вот и все. Это наше прощание. Прощание, о котором севодня утром я даже не догадывался.

— Бен…

— Вперед! — кричит он и убегает прочь, оглянувшись всего один раз, — назад к тому, что творится сейчас на краю нашего света.

 

6

Нож в моей руке

— Вперед, Манчи, — говорю я и разворачиваюсь в сторону болота, хотя мне всей душой хочется броситься следом за Беном. Он побежал в другую сторону, чтобы сбить с толку преследователей.

На миг я останавливаюсь: из дома доносится несколько взрывов потише. Я вспоминаю про винтовку, которую Киллиан отобрал у Прентисса-младшего, и про винтовки мэра Прентисса и его людей, спрятанные в городе. Десятки ружей против одного украденного и нескольких наших… долго Киллиан не продержится. Но что это были за взрывы? Тут меня осеняет: Киллиан и взорвал генераторы, чтобы сбить с толку врагов, растревожить Шум города и спрятать мой шепоток во всеобщем гвалте.

Все ради меня.

— Вперед, Манчи, — повторяю я, и мы бежим к реке, а потом сворачиваем направо и спускаемся по берегу с холма, держась подальше от зарослей у самой кромки воды.

Зарослей, в которых живут кроки.

Я вынимаю нож и крепко стискиваю рукоять.

— Что так, Тодд? — без конца лает Манчи (это у него заместо «Что происходит?»).

— Не знаю, Манчи. Заткнись и не мешай мне думать.

Рюкзак на бегу бьет меня по спине, но мы не сбавляем шага: продираемся через высокую траву и перепрыгиваем через упавшие деревья.

Я вернусь. Да, я непременно вернусь. Мне сказали, на болоте я сам пойму, что делать: вот я и разобрался. Сперва убью спэка, если смогу, а потом вернусь на ферму и помогу Бену с Киллианом, и мы вместе сбежим в то место, о котором говорил Бен.

Да, так и поступлю.

— Обещал, Тодд, — говорит Манчи. У него испуганный голос: заросли все ближе и ближе.

— Заткнись. Я пообещал, что не буду останавливаться, но для этого мне сперва надо вернуться.

— Тодд? Тодд? — повторяет Манчи. А мне все равно.

На ферме нас теперь не слышно. Прежде чем превратиться в болото, река немного изгибается на восток, уводя нас еще дальше от города, и уже через минуту мы не слышим ничего, кроме собственного Шума и рева реки, который скрывает Шум охотящихся кроков. Бен называет это «эвалюцыей», но почему-то не велит думать о ней рядом с Аароном.

Я тяжело дышу и Манчи тоже задыхается, как бутто вот-вот отдаст концы. Сонце потихоньку начинает садиться, но вокруг все еще светло, как днем: на таком свету не спрячешься. Местность вокруг становится ровнее, и мы подходим ближе к реке, которая уже начала превращаться в болото. Ноги вязнут, идти очень тяжело. Да и зарослей вокруг намного больше. Ничего не поделаешь.

— Слушай кроков, — говорю я Манчи. — Слушай внимательно.

Вода здесь не так грохочет, и если немного сбавить свой Шум и хорошенько прислушаться, можно услышать этих тварей. Земля становится еще мокрей. Мы месим грязь и едва тащимся. Я сжимаю нож крепче и держу его перед собой.

— Тодд? — говорит Манчи.

— Ты их слышишь? — шепотом спрашиваю я, стараясь, смотреть под ноги, приглядывать за зарослями у воды и за Манчи одновременно.

— Кроки, Тодд, — говорит он как можно тише.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь.

Да, они там, их много, я слышу их мысли. Мясо, думают они.

Мясо, и пир, и зубы.

— Вот черт! — говорю я.

— Кроки! — повторяет Манчи.

— Идем.

Мы продолжаем путь, хотя земля вовсю хлюпает, и ноги теперь проваливаются в грязь при каждом шаге, а из ямок выступает вода, и пройти дальше можно только через заросли. Я начинаю размахивать ножом из стороны в сторону, пытаясь резануть по каждому кусту на пути.

Я смотрю вперед и вижу, куда надо идти: вперед и направо. Мы прошли мимо города, здесь от школы начинаются дикие поля, переходящие в болото. Если перебраться через эту топь, мы будем в безопасности: на одной из тропинок, что ведут в глубь болота.

Неужели я был там только севодня утром?

— Поторопись, Манчи, — говорю я. — Мы почти дошли.

Мясо, и пир, и зубы… И клянусь, Шум приближается.

— Живо!

Мясо.

— Тодд?

Я прорезаю кусты, вытаскиваю ногу из грязи и… Мясо, и пир, и зубы.

А потом: Ну-ка, песик…

Все, нам конец.

— Беги! — ору я.

И мы бежим, Манчи испуганно скулит и припускает вперед меня. Я вижу как прямо под его ногами из кустов вырастает крок. Он прыгает на Манчи, а тот со страху прыгает еще выше, выше, чем может, и зубы крока щелкают в пустом воздухе, а сам он с плеском падает в грязь рядом со мной, взбешенный и растерянный. В его Шуме раздается Ну-ка, мальчик и он прыгает на меня и я даже не думаю, а просто поворачиваюсь и тычу рукой в воздух и крок падает на меня, пасть у него открыта когти выпущены и я сейчас умру, но я выбираюсь из грязи на сухой клочок земли, а он на задних лапах бросается за мной и только через минуту я понимаю что никуда он не бросается, что крок умер, что мой новый нож торчит у него из головы и тварь дергается лишь потомушто я трясу ножом. Я вытаскиваю нож, и крок падает на землю, и я тоже падаю — от радости, что не умер.

И только когда я начинаю хватать ртом воздух, чувствуя стук крови в голове, а Манчи лает, лает и лает, и мы оба смеемся от облегчения, только тогда я понимаю, что мы слишком шумели и коечего не услышали.

— Куда это собрался, малыш Тодд?

Аарон. Стоит прямо надо мной.

Не успеваю я и рта раскрыть, как он бьет меня кулаком в лицо.

Я падаю обратно на землю, рюкзак впивается в спину, и я становлюсь похож на перевернутую черепаху. Я не успеваю даже шевельнуться: Аарон уже хватает меня за воротник и кожу под ним и рывком ставит на ноги. Я ору от боли.

Манчи злобно тявкает: «Аарон!» и кидается ему на ноги, но тот, даже не глядя, пинком отшвыривает его с дороги.

Он держит меня и заставляет смотреть себе в лицо. Я могу открыть только один глаз.

— О святые Небеса, что ты делаешь на болоте, Тодд Хьюитт? — Изо рта у него несет мясом, а в Шуме безумная мешанина, какую и врагу не пожелаешь услышать. — Ты должен быть на ферме, мальчик.

Свободной рукой он бьет меня в живот. Я пытаюсь скрючиться от боли, но Аарон все еще держит меня за воротник и кожу под ним.

— Немедленно возвращайся домой. Тебя ждут.

Я хватаю ртом воздух, но вдруг замечаю, каким тоном он это произносит, приглядываюсь к его Шуму и по некоторым картинкам узнаю всю правду.

— Это ты их подослал! — кричу я. — Моего Шума они не слышали! Это был ты!

— Из умных мальчиков выходят никчемные мужчины, — говорит Аарон, выкручивая руку.

Я воплю от боли.

— Они услышали тишину не в моем Шуме, а в твоем и ты подослал их ко мне, чтобы не забрали тебя!

— Брось, Тодд, — отвечает Аарон. — Они услышали ее в твоем Шуме, а я только им помог. Помог узнать, кто чуть не накликал беду на наш город. — Он скрипит зубами и улыбается, как сумасшедший. — И кого надо наградить за усилия.

— Ты спятил, — говорю я, и… боже, это чистая правда, боже, как бы я хотел ошибаться!

Он перестает улыбаться и стискивает зубы.

— Оно мое, Тодд. Мое.

Понятия не имею, о чем он, но думать об этом стараюсь, как можно громче, потомушто в какой-то миг понимаю: мы с Аароном забыли об одной важной вещи.

Я ведь так и не выпустил из рук нож.

Тут все происходит очень быстро.

Аарон слышит про нож в моем Шуме, осознает свою ошибку и замахивается кулаком для нового удара.

Я замахиваюсь ножом, гадая, не тонка ли у меня кишка.

Из кустов что-то выпрыгивает, Манчи лает: «Крок!»

А в следующую секунду мы все слышим Ну-ка, человек.

Не успевает Аарон обернуться, как крок уже на нем: впивается зубами в плечо, обхватывает когтистыми лапами и тащит в заросли. Аарон отпускает меня, и я снова падаю на землю, хватаясь за ушибленную грудь. Аарон бьется в грязи с кроком, со всех сторон к ним медленно приближаются еще несколько кустов-плавников.

— Бежим! — лает Манчи, срываясь на визг.

— Это ты славно придумал! — говорю я и с трудом поднимаюсь на ноги. От тяжести рюкзака меня немного шатает, а ушибленный глаз открывается с трудом, но мы не останавливаемся: бежим и бежим.

Вылетаем с прибрежных топей и вдоль дикого поля мчимся туда, где берет начало болотная тропинка. Когда мы добираемся до упавшего дерева, через которое я всегда переношу Манчи, он запросто перелетает его сам, даже не останавливаясь, а я прыгаю следом, и мы несемся к спэкским постройкам, точьвточь как севодня утром.

Нож все еще у меня в руке, в висках оглушительно бьется Шум, а я так зол и напуган и не в себе, что ни капельки не сомневаюсь: если я найду спэка, прячущегося в своей гнусной тишине, я зарежу его насмерть насмерть насмерть за все что случилось со мной севодня.

— Где? — спрашиваю я Манчи. — Где тишина?

Манчи нюхает воздух как сумасшедший, носится от здания к зданию, а я изо всех сил пытаюсь утихомирить свой Шум, но это попросту невозможно.

— Живей! — говорю я. — А то убежит…

Не успеваю я это сказать, как сам ее нахожу — дыру в Шуме, огромную и страшную, немного в стороне от нас, за постройкой, за теми кустами…

Уж теперь-то ей не уйти.

— Тихо! — лает Манчи и бросается мимо зданий прямо в заросли.

Тишина тоже двигается, а мне опять спирает грудь, жуткие мрачные картины встают перед глазами, но я не останавливаюсь, я бегу за своим псом задерживаю дыхание сглатываю тяжесть в груди стираю слезы хватаю нож. Манчи лает и я слышу тишину она за этим деревом прямо за этим деревом я с воплями бросаюсь туда прямо на тишину мои зубы оскалены я кричу и Манчи лает и…

Я останавливаюсь.

Как вкопанный.

Но нет, нож не убираю, не дождетесь.

Вот оно: смотрит на нас, тяжело дышит, скрючилось у корней дерева и шарахается от Манчи, в глазах неописуемый страх, руки вскинуты в жалкой попытке отпугнуть моего пса.

И я останавливаюсь.

Нож не убираю.

— Спэк! — лает Манчи как ненормальный. Я остановился, и ему теперь тоже страшно нападать. — Спэк! Спэк! Спэк!

— Заткнись, Манчи, — говорю я.

— Спэк!

— Я сказал заткнись!!!

На сей раз он затыкается.

— Спэк? — уже с сомнением спрашивает Манчи.

Я сглатываю слюну, пытаясь избавиться от комка в горле, от невероятной печали, которая все давит и давит и давит мне на грудь. Знание опасно, люди врут и мир меняется, хочу я этого или нет.

Никакой это не спэк.

— Это девочка, — вслух говорю я.

Это девочка.