Поступь хаоса

Несс Патрик

Часть вторая

 

 

7

Если бы на свете были девочки

— Это девочка, — повторяю я, все еще отдуваясь и чувствуя тяжесть в груди, и, уж конечно, не убирая ножа.

Девочка.

Она смотрит на нас как на убийц. Сжалась в крошечный комок, пытаясь скрыться, исчезнуть, провалиться под землю, и не сводит глаз с Манчи, время от времени бросая на меня косые взгляды.

На меня и на нож.

Манчи рвет и мечет, шерсть его встала дыбом, он скачет по земле, как по раскаленной сковородке, испуганный и растерянный, как я.

— Что девочка? — лает он. — Что девочка?

Это значит: «Что такое девочка?»

— Что девочка? — повторяет Манчи, а когда девочка делает попытку перелезть через большой корень и удрать, лай сменяется свирепым рычанием: — Стой, стой, стой, стой, стой…

— Хороший пес, — говорю я, хотя не очень-то понимаю, что в его поведении хорошего и что он вапще делает, но какая разница? Я совсем перестал соображать, все происходящее не имеет никакого смысла, и мир как бутто бы сходит с оси, как бутто стол с нашим миром опрокидывают и все летит вниз.

Меня зовут Тодд Хьюитт, говорю я про себя, сомневаясь даже в этом.

— Кто ты? — наконец выдавливаю я, только вряд ли меня слышно за ревом Шума и лаем Манчи. — Кто ты? — четче и громче повторяю я. — Что ты тут делаешь? Откуда ты взялась?

Наконец она отрывает взгляд от Манчи и смотрит на меня. Потом на нож, потом на мое лицо.

Она смотрит на меня.

Она.

Она.

Я знаю, что такое девочка. Конечно, знаю. Я видел их в Шуме отцов, тоскующих по своим дочерям — пусть и не так часто, как по женам. Мне показывали их по визорам. Девочки всегда маленькие, вежливые и улыбчивые. Они ходят в платьях, у них длинные волосы, заплетенные в странные колбаски на затылке или по обеим сторонам головы. Пока мальчики работают в поле, они делают работу по дому. В тринадцать лет они становятся женщинами (точьвточь как мальчики — мужчинами) и потом женами.

Так принято в Новом свете, в Прентисстауне. Верней, так было принято раньше. Девочек-то у нас никогда не было, они все умерли. Умерли вместе с мамами, бабушками, сестрами и тетями. Через несколько месяцев после моего рождения. Все-все до единой.

И вот передо мной сидит девочка. Живая.

Волосы у нее нисколько не длинные. Платья на ней тоже нет, ее одежда похожа на мою, только новей. Она такая новенькая, что смахивает на форму, хотя вся порвана и перепачкана грязью. А сама девочка довольно большая, с меня ростом — ну с виду так, — и нисколько не улыбчивая, даже наоборот.

Нисколько не улыбчивая.

— Спэк? — тихо бормочет Манчи.

— Черт, когда ты уже заткнешься?!

Но как же я узнал? Как я узнал, что это девочка?

Ну, во-первых, это не спэк. Спэки похожи на наших мужчин, только у них все больше, длинней и страньше, чем у нас. Рты располагаются выше, чем положено, а уши и глаза другие — совсем другие, не перепутаешь. И одежда растет прямо на них, вроде лишайника, которым можно резать и придавать ему любую форму, какую захочешь, — естественное приспасабление к условиям болотной жизни, говорит Бен. Вопщем, эта девочка выглядит иначе, одежда у нее нормальная, такшто это не спэк.

А во-вторых, я просто знаю и все. Не могу объяснить почему, но я смотрю на нее, вижу и знаю. Она не очень-то похожа на девочек из визоров или Шума, и живых девочек я никогда не видел, но она передо мной, и это самая настоящая девочка, я знаю! Не спрашивайте почему. То ли дело в форме ее тела, то ли в запахе, то ли еще в чем, но это девочка.

Если бы на свете были девочки, она была бы именно ею.

Она не мальчик, это точно. Она не как я. Даже близко на меня не похожа. Она совсем другая, я не знаю как и почему, но она — это не я, потомушто я знаю, кто я — Тодд Хьюитт, и я не она.

Она смотрит на меня. На мое лицо, на глаза. Смотрит и смотрит.

И я ничегошеньки не слышу.

О боже. Как больно в груди. Я словно лечу в пропасть.

— Кто ты? — повторяю я. Голос меня подводит, прямо ломается, потомушто мне очень грусно (заткнись!). От злости я скрежещу зубами, выставляю нож вперед и выдавливаю: — Кто ты? — Свободной рукой мне приходится быстро вытереть слезы.

Что-то должно случиться. Кто-то должен сделать шаг. Один из нас должен сделать хоть что-нибудь.

И в этом безумном мире до сих пор есть только мой Шум, больше ничей.

— Ты говорить умеешь? — спрашиваю я.

Она только смотрит и смотрит.

— Тихо! — лает Манчи.

— Заткнись! — кричу ему я. — Мне надо подумать.

А девочка по-прежнему молча смотрит на меня. Не издавая никакого Шума.

Что же мне теперь делать? Так нечестно! Бен сказал, на болоте я сам во всем разберусь и пойму, как быть дальше, но я ни черта не понимаю! Меня никто не предупреждал о девочке и о том, что от ее тишины так больно, так хочется плакать! Как бутто меня лишили чего-то очень важного, и я даже думать не могу нормально, как бутто пустота не в ней, а во мне, и исправить это нельзя.

Что мне делать?

Что делать?

Девочка немного успокаивается. Она уже не так сильно дрожит, руки чутьчуть опустила и вроде не собирается дать деру при первой возможности, хотя бесшумного человека разве поймешь? И вапще — разве можно быть человеком, если у тебя нет Шума?

А меня она слышит? Слышит? Может ли бесшумный человек слышать чужой Шум?

Я гляжу на нее и как можно громче и четче думаю: Ты меня слышишь? Слышишь?

Она даже в лице не меняется, взгляд остается каким был.

— Ладно, — говорю я и пячусь. — Ладно, стой на месте, хорошо? Просто стой на месте.

Я делаю несколько шагов назад, но глаз с девочки не свожу, а она не сводит глаз с меня. Я опускаю руку с ножом и стягиваю с себя одну лямку рюкзака, потом наклоняюсь и скидываю его на землю. Не выпуская ножа, открываю рюкзак и выуживаю книжку.

Она тяжелей, чем полагается быть вещи, полной одних слов. И пахнет кожей. А внутри — множество страниц, исписанных моей ма…

Придется им обождать.

— Смотри за девочкой, Манчи, — говорю я.

— Смотрю! — лает он в ответ.

Я заглядываю под обложку и вижу там сложенный вчетверо листок бумаги — как Бен и говорил. Разворачиваю. Это нарисованная от руки карта, а с другой стороны — сплошной ковер из слов, которые я даже не стану пытаться разобрать в таком Шуме.

Наш дом на самом верху, чуть ниже город и река, по берегу которой мы с Манчи только что спустились. Она ведет к болоту, и мы сейчас именно здесь. Но на этом карта не заканчивается, верно? Болото снова превращается в реку, и Бен нарисовал вдоль ее берега стрелочки — она приведет нас к…

БАЦ!!! Мир на секунду вспыхивает, и что-то тяжелое ударяет меня по голове — прямо по тому месту, куда бил Аарон. Я падаю, но успеваю взмахнуть ножом и слышу крик боли. Мне удается развернуться, и я с размаху шлепаюсь на собственный зад, прижимая руку с ножом к больной голове. Смотрю в ту сторону, откуда на меня напали, и вот он — мой первый урок:

Бесшумные твари умеют подкрадываться, как бутто их и нет вовсе.

Девочка тоже сидит на земле и стискивает плечо: между пальцев течет кровь. Она выронила палку, которой меня шибанула, а лицо ее искажено гримасой — видимо, ей очень больно.

— ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! — ору я, стараясь не прикасаться к лицу. Ох, ну когда же кончатся эти тумаки?

Девочка все еще смотрит на меня, морщась и стискивая рану.

Кровищи там будь здоров.

— Палка, Тодд! — лает Манчи.

— Черт, а ты-то где был?!

— Ка-ка, Тодд.

Я свирепо рычу. Он отбегает, а потом принимается непринужденно нюхать какие-то кустики. Внимания у собак с наперсток. Тупые, никчемные твари!

Начинает смеркаться, сонце село уже по-настоящему, а болото — и без того темное — становится еще темней. Но ответа я по-прежнему не нашел. Время идет, сидеть на месте мне нельзя, возвращаться тоже запретили, и вапще тут не должно бить никакой девочки.

Ух, кровь у нее хлещет только так.

— Эй… — говорю я дрожащим от волнения голосом.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, и я почти мужчина.

— Эй, — повторяю как можно спокойней.

Девочка поднимает взгляд.

— Я тебе ничего не сделаю, — говорю я, тяжело дыша, как и она. — Слышишь? Я ничего тебе не сделаю. Только ты больше не кидайся на меня с палками, хорошо?

Она смотрит мне в глаза, потом на мой нож.

Неужели понимает?

Я убираю нож от лица и кладу на землю. Но не отпускаю, вот еще! Свободной рукой я опять начинаю рыться в рюкзаке и достаю оттуда аптечку, которую положил мне Бен. Показываю ее девчонке.

— Аптечка, — говорю. Выражение ее лица не меняется. — Ап-теч-ка, — повторяю я по слогам и показываю на свое плечо, где у нее рана. — У тебя кровь.

Бесполезно.

Я вздыхаю и начинаю подниматься. Она вздрагивает и отползает назад. Я снова вздыхаю, но уже громко и сердито: Ничего я тебе не сделаю!!!

Поднимаю аптечку:

— Это лекарство. Оно остановит кровь.

По-прежнему ноль эмоций. Может, она вапще ничего не чувствует? И не думает?

— Слушай, — говорю я и с щелчком открываю коробку. Одной рукой шарю внутри, вытаскиваю кровоостанавливающий компресс и разрываю упаковку зубами. У меня наверняка идет кровь из того места, куда меня сперва ударил Аарон, а потом эта девчонка, такшто я беру компресс и тру им над бровью. Убираю — ну точно, кровь. Протягиваю компресс девочке, чтобы она получше разглядела.

— Видишь? — Я показываю на свой глаз. — Видишь? Кровь остановилась.

Делаю шаг вперед — всего один. Девочка отшатывается, но не отходит. Я делаю еще шаг, и еще, и вот я уже рядом с ней. Она не спускает глаз с ножа.

— Нож я не уберу, даже не думай, — говорю я и протягиваю ей компресс. — Эта штука склеивает даже глубокие раны, поняла? Я хочу помочь.

— Тодд? — лает Манчи.

— Погоди, — говорю ему я и продолжаю: — Слушай, у тебя кровь хлещет. А я могу ее остановить, ясно? Только не вздумай бить меня палками.

Она смотрит. И смотрит. И смотрит. Я пытаюсь напустить на себя спокойный вид. Не знаю, зачем я пытаюсь ей помочь — она меня чуть не убила, — но я теперь вапще мало что знаю. Бен сказал, я найду ответы на болоте, но никаких ответов тут нет, только девчонка с кровоточащей раной: это я ударил ее ножом, она сама напросилась, но всетаки надо помочь ей — хоть какоето доброе и полезное дело.

Не знаю. Я не знаю, что делать, поэтому делаю вот что.

Девочка все еще смотрит на меня и тяжело дышит. Но она хотя бы не убегает и не шарахается в сторону, а едва заметно подставляет мне плечо, чтобы я мог дотянуться до раны.

— Тодд? — опять лает мой пес.

— Молчи, — говорю я. Еще не хватало опять ее напугать. От того, что я стою так близко к тишине, мое сердце готово разбиться вдребезги. Я чувствую это, меня как бутто затягивает в бездонную яму, как бутто кто-то зовет меня туда, и я падаю, падаю, падаю.

Но я беру себя в руки, так-то. Я беру себя в руки, прижимаю компресс к ее плечу и легонько тру глубокую рану — вскоре она немного затягивается, и кровь перестает идти.

— Ты поаккуратней, — говорю я. — Она не совсем заросла, только снаружи. Твое тело само залечит остальное, надо подождать, поняла?

Девчонка только смотрит.

— Ладно, — говорю я себе и остальным. Одно дело сделано, что теперь?

— Тодд? — лает Манчи. — Тодд?

— Больше никаких палок, договорились? — говорю я девчонке. — Не бей меня.

— Тодд? — опять Манчи.

— И само собой, меня зовут Тодд.

Неужто в свете заходящего солнца я замечаю крохотный намек на улыбку? Неужто?

— Ты… — Я как можно глубже, насколько позволяет тяжесть в груди, заглядываю в ее глаза. — Ты меня понимаешь?

— Тодд! — Манчи как бутто забеспокоился.

Я оборачиваюсь.

— Что?!

— Тодд! ТОДД!!!

И тут мы все слышим, в чем дело. Кто-то продирается сквозь кусты, ломая ветви и громко топая и… О черт, это Шум, чей-то Шум!

— Вставай! — кричу я девчонке. — Живо вставай!!!

Я хватаю рюкзак и закидываю за спину. Вид у девчонки испуганный, но вроде не чересчур, бежать может. Я ору: «ЖИВО!», хватаю ее за руку, уже не заботясь о порезе, и пытаюсь поднять ее на ноги, но вдруг становится поздно: раздается вопль, рык и грохот, как бутто падает целое дерево, и нам с девчонкой остается только обернуться. Это Аарон, он в ярости, он изувечен, и он несется прямо на нас.

 

8

Так решил нож

Три шага — и он уже рядом с нами. Я даже отскочить не успеваю: Аарон хватает меня за шею и припечатывает к дереву.

— Ах ты ГАДЕНЫШ!!! — орет он и впивается пальцами в мою шею.

Я царапаю его руки и пытаюсь рубануть ножом, но рюкзак, от удара свалившийся у меня со спины, лямкой прижал мою руку к дереву, такшто Аарон может душить меня сколько душе угодно.

Его лицо — сущий кошмар, ужас, который я буду видеть до конца жизни, если вапще выживу. Кроки отгрызли ему левое ухо и выдрали здоровый кусок мяса из левой щеки. В ране сверкают зубы, левый глаз таращится так, бутто голова вот-вот взорвется. На подбородке и шее тоже раны, одежда порвана, и кровь хлещет почти отовсюду, а из раны на плече даже торчит зуб крока.

Я пытаюсь дышать, но не могу сделать ни единого вдоха. Вы не представляете, как это больно, мир начинает вертеться, и с головой происходит что-то странное, в ней крутится одна дурацкая мысль: Аарон умер, кроки его убили, но он был так взбешен, что смерть его не остановила, и он все равно пришел меня убивать.

— ЧЕГО ТЫ ДЫБИШЬСЯ?! — орет Аарон, брызгая мне в лицо слюной, кровью и мясом. Он стискивает мое горло и я чувствую рвотный позыв, но рвоте просто некуда выйти я не могу дышать все цвета сливаются и я умираю о боже я сейчас умру…

— А-А-А! — Аарон вдруг отшатывается и выпускает меня из рук. Я падаю на землю и меня рвет рвет и я глотаю воздух и кашляю кашляю кашляю. Я поднимаю глаза и вижу: Манчи впился зубами в ногу Аарона и не отпускает.

Хороший пес.

Аарон рукой отшвыривает Манчи в кусты. Я слышу удар, тявканье — и Тодд?

Аарон разворачивается ко мне, и я, как ни пытаюсь отвести взгляд, все равно смотрю на его лицо: с такими ранами никто не может выжить, никто, это невозможно…

Может, он и вправду умер.

— Где знамение? — спрашивает Аарон, его порванное в клочья лицо вдруг меняется, и он испуганно озирается по сторонам.

Знамение?

Что еще за…

Ах да. Девочка.

Я тоже оглядываюсь. Ее нигде нет.

Аарон вертится из стороны в сторону и наконец слышит то же, что и я: хруст веток и удаляющиеся быстрые шаги, удаляющуюся от нас пустоту. Даже не взглянув на меня, Аарон бросается в погоню.

Я вдруг остаюсь один.

Вот так запросто, как бутто я вапще тут ни при чем.

Какой же идиотский день…

— Тодд? — Ко мне, прихрамывая, бежит Манчи.

— Я жив-здоров, дружок, — пытаюсь выговорить я сквозь кашель, хоть это и вранье. — Все отлично.

Прижавшись лбом к земле, я коекак дышу, кашляю и капаю везде слюной и рвотой.

В голову лезут всякие нехорошие мысли. Непрошеные мысли.

Может, на этом все и кончилось? Вот так запросто? Аарону явно нужна девчонка, что бы он там ни имел в виду под «знамением», верно? И городу нужна именно она — иначе б они не взбесились так из-за тишины в моем Шуме. Если Аарон и город ее получат, все кончится, правильно? Они оставят меня в покое, вернутся к своим делам и все станет как было. Да, девчонке не поздоровится, зато я смогу спасти Бена и Киллиана.

Может.

Это всего лишь мысли, понятно? Я за них не в ответе, они сами лезут.

Мысли о том, что всему этому может прийти конец.

— Конец, — повторяет за мной Манчи.

А потом я слышу жуткий-прежуткий вопль — разумеется, это поймали девчонку. А в следующий миг выбор уже сделан.

Вновь раздается крик, и я вскакиваю на ноги, не успев даже подумать. Я скидываю рюкзак и шатаюсь на бегу и кашляю и хватаю ртом воздух, но нож у меня в руке и я бегу.

Найти их очень просто. Аарон продирался сквозь заросли точно бык, оставляя за собой ревущий Шумный след, и тишина девчонки тоже никуда не пропала, я слышу эту тишину постоянно, даже когда сама девчонка кричит. Я бегу со всех сил, Манчи следует за мной по пятам, и уже через полминуты мы на месте, а я, умник, понятия не имею, что теперь делать. Аарон загнал девчонку в неглубокую лужу под деревом и прижал к стволу. Он держит ее за запястья, а она сопротивляется, дерется из последних сил, но лицо у нее такое перепуганное, что я сам едва ворочаю языком от ужаса.

— Пусти ее, — хриплю я.

Никто не слышит. Шум Аарона ревет так яростно, что он не услышал бы даже моего крика. ЗНАМЕНИЕ ГОСПОДНЕ и ПУТЬ СВЯТОГО и всякие картинки: девочка в церкви, девочка пьет вино и кусает облатку, девочка превращается в ангела.

Девочку приносят в жертву.

Аарон хватает обе ее руки одной своей, сдергивает себя ремень и начинает ее связывать. Девчонка пинает проповедника в то место, куда его укусил Манчи, и он отвешивает ей оплеуху.

— Пусти ее, — повторяю я уже громче.

— Пусти! — вторит Манчи, все еще прихрамывая и все еще вне себя от ярости. Какой же, черт побери, славный пес!

Я делаю шаг вперед. Аарон стоит ко мне спиной, как бутто ему вапще на меня плевать, как бутто он не видит во мне никакой угрозы.

— Отпусти ее! — ору я во всю глотку и тут же задыхаюсь от кашля. По-прежнему ноль эмоций. Ни Аарон, ни девчонка не обращают на меня внимания.

Придется мне это сделать. Придется, другого выхода нет. О боже о боже о боже о боже мне придется это сделать.

Я должен его убить.

Я замахиваюсь ножом.

Я замахиваюсь ножом на человека.

Аарон оборачивается — не резко, а как бутто его окликнули. Он видит меня перед собой видит занесенный нож, а я все стою как дурак и последний трус не в силах пошевелиться и он улыбается о боже вы не представляете как ужасно он улыбается этим изуродованным лицом.

— Шум тебя выдает, малыш, — говорит он, отпуская девчонку. Она так крепко связана и так избита, что даже не пытается убежать. Аарон шагает мне навстречу.

Я пячусь (заткнись, умоляю заткнись!).

— Мэр расстроится, когда узнает о твоей безвременной кончине, малыш Тодд, — говорит Аарон, делая еще шаг.

Я тоже делаю шаг назад, держа нож перед собой, хотя толку от него никакого.

— Но Богу не нужны трусы, верно, юноша?

Стремительно, как змея, его левая рука бьет по моей правой и вышибает нож. Аарон толкает меня в воду и я чувствую его колени на своей груди его руки опять стискивают мое горло только на сей раз моя голова под водой и все должно закончиться куда быстрей.

Я сопротивляюсь, но я проиграл. Я проиграл. У меня был шанс и я его упустил я проиграл я заслуживаю смерти сам виноват, но я всетаки борюсь я слаб, но я борюсь. А потом я чувствую что конец близок и сдаюсь…

Я проиграл.

Проиграл.

И вдруг моя рука нащупывает на дне лужи камень.

БАХ!!! Я бью Аарона камнем прямо в висок.

БАХ!!! Еще раз.

БАХ!!! И еще.

Он соскальзывает с меня и я поднимаю голову из воды я едва дышу, но все равно встаю и опять замахиваюсь камнем, но Аарон уже лежит неподвижно, лицо наполовину в воде наполовину снаружи и зубы скалятся сквозь дыру в щеке. Я пододвигаюсь к нему кашляя и плюясь, но он так и не двигается и почти целиком погрузился на дно лужи.

Мне как бутто раздавили горло, но я выблевываю воду и дышать становится легче.

— Тодд? Тодд? Тодд? — причитает Манчи и лижется и лает как маленький щенок. Я чешу его за ухом, потомушто сказать пока ничего не могу.

А потом мы оба чувствуем тишину и оборачиваемся. Над нами стоит девчонка со связанными руками.

Она сжимает в них нож.

Я на секунду обмираю, Манчи начинает рычать, но потом до меня доходит, что она задумала. Я делаю еще несколько вдохов, а потом встаю, беру у девчонки нож и разрезаю ремень, которым Аарон связал ее запястья. Обрывки падают на землю, и девчонка трет больные руки, все еще глядя на меня и ничего не говоря.

Она знает. Она знает, что я струсил.

Черт бы тебя побрал, думаю я про себя. Черт бы тебя побрал.

Она смотрит на нож. Потом на Аарона, лежащего в воде.

Он все еще дышит. Вода клокочет у него в горле с каждым вдохом, но он дышит.

Я хватаю нож. Девчонка смотрит на меня, на нож, на Аарона и снова на меня.

Неужели она меня просит? Просит это сделать?

Он лежит беззащитный, наверняка тонет.

А у меня в руках нож.

Я встаю на ноги, падаю — голова страшно кружится — и встаю снова. Шагаю к Аарону. Замахиваюсь ножом. Опять.

Девочка втягивает воздух и — чувствую — затаивает дыхание.

Манчи говорит:

— Тодд?

Я стою над Аароном с занесенным ножом. Мне опять представился шанс. Я снова поднял нож.

Это в моих силах. Это не дурной поступок, я имею на него полное право.

Я мог бы запросто это сделать.

Но нож — это вам не просто так. Это решение, это твой собственный выбор. Нож говорит «да» или «нет», бить или не бить, умирать или жить. Нож берет решение из твоих рук и претворяет в жизнь, и взять его обратно уже нельзя.

Аарон умрет. Его лицо изувечено, голова разбита, он тонет в мелкой луже, даже не приходя в сознание. Он пытался меня убить, он хотел убить девочку, из-за него на меня ополчился весь город, он отправил мэра к нам на ферму — а значит, он в ответе за Бена и Киллиана. Он заслуживает смерти. Заслуживает.

А я все не могу опустить нож и довести дело до конца.

Кто я?

Я Тодд Хьюитт.

Я самое трусливое ничтожество на всем белом свете.

Я не могу это сделать.

Черт бы тебя побрал, снова думаю я.

— Пойдем, — говорю я девчонке. — Валим отсюдова.

 

9

Когда удача отвернулась

Сперва мне кажется, что она никуда со мной не пойдет. С чего бы? И с какой стати я ее позвал? Но как только я повторяю свой призыв — уже настойчивей и беря девчонку за руку, — она идет за мной, за нами с Манчи, и мы отправляемся в путь вместе, черт знает хорошо это или нет, но мы идем, такие дела.

Ночь в самом разгаре. Болото в темноте кажется еще гуще и черней, чем днем. Мы бежим обратно за моим рюкзаком, а потом разворачиваемся и уходим в темноту, чтобы хоть немного отойти от трупа Аарона (пожалста пожалста пусть он умер пусть это будет труп). Мы перелезаем через упавшие деревья и корни, все дальше уходя в болото. Наконец мы попадаем на крохотную полянку — просто участок ровной земли без деревьев и кустов, — и я останавливаюсь.

Я по-прежнему держу нож. Он лежит в моей руке и сверкает, как чувство вины, как слово «трус» — снова и снова. Лезвие то и дело отражает свет обеих лун, и боже, это очень мощная штука. Могущественная — я как бутто должен стать его частью, а не наоборот.

Я прячу нож в ножны, которые висят между моей спиной и рюкзаком — с глаз долой.

Потом снимаю рюкзак и нашариваю в нем фонарик.

— Умеешь пользоваться? — спрашиваю я девчонку, включая и выключая свет.

Она, как обычно, просто смотрит на меня.

— Ладно, неважно, — говорю я.

Горло все еще болит, лицо саднит, грудь ноет, Шум продолжает засыпать меня страшными картинками о том, каково пришлось Бену и Киллиану на ферме, и как скоро мэр Прентисс узнает, куда я сбежал и что будет, когда он погонится за мной, за нами (очень скоро, если не уже), поэтому, какая к черту разница, умеет ли девчонка пользоваться фонарем?! Конечно не умеет.

Я достаю из рюкзака книгу и свечу на страницы. Снова открываю карту и пальцем следую по стрелкам Бена от нашей фермы вдоль берега реки, через болото и снова вдоль реки.

Найти дорогу с болота не так-то сложно. На горизонте всегда видны три горных пика, один поближе, а остальные чуть дальше, но все же недалеко друг от друга. Река на карте Бена пролегает между первым и двумя остальными, такшто нам надо лишь держать курс на прогал между горами, пока не найдем реку. А там мы пойдем вдоль ее берега к тому месту, куда ведут стрелки.

К другому поселению.

Вот оно, в самом низу странички, на краю карты.

Новое и неведомое поселение.

Можно подумать, голова у меня и без того не забита всякими дурацкими мыслями.

Я смотрю на девочку, которая, по-прежнему не моргая, глазеет на меня. Свечу фонариком ей в лицо. Она морщится и отворачивается.

— Откуда ты родом? — спрашиваю. — Отсюдова?

Я тычу фонарем в карту и ставлю палец на второй город. Девчонка не шевелится, поэтому я машу ей рукой, но она по-прежнему неподвижно глазеет на меня. Я вздыхаю, сую дневник ей чуть ли не в лицо и подсвечиваю страницу.

— Я, — показываю на себя, — вот отсюдова. — Показываю на ферму к северу от Прентисстауна. — Это, — обвожу руками болото, — здесь. — Тычу в него пальцем на карте. — А идем мы вот сюда. — Указываю на второй город. Бен написал его название, но… А… неважно. — Ты отсюдова? — Показываю на девчонку, потом на город, потом снова на девчонку. — Ты отсюдова?

Наконец она переводит взгляд на карту, однако на увиденное никак не реагирует.

Я с досадой вздыхаю и отхожу. Мне неловко стоять так близко.

— Ну лучше бы ты была оттуда. — Я снова опускаю глаза на карту. — Потомушто мы туда идем.

— Тодд! — тявкает Манчи.

Я поднимаю голову. Девчонка начала ходить кругами по полянке и рассматривать деревья и кусты, как бутто уже видела их.

— Ты чего? — спрашиваю.

Она смотрит на меня, на мой фонарик и показывает пальцем между деревьев.

— Что? У нас нет времени…

Она опять показывает в нужную сторону и идет туда.

— Эй! — кричу ей вслед. — Эй, стой!

Что ж, придется бежать за ней…

— Мы должны идти по карте! — Я ныряю под ветки цепляюсь за них рюкзаком. — Эй, подожди!

Я коекак плетусь дальше, Манчи бежит следом, а от фонарика почти никакой пользы — луч только выхватывает из темноты отдельные ветки, сучки и лужи. Мне приходится то и дело опускать голову и выдирать откуданибудь рюкзак, такшто смотреть вперед, чтобы не упустить из вида девчонку, почти некогда. Вдруг она встает возле упавшего дерева с вроде бы обугленным стволом.

— Ты чего? — повторяю я, наконец ее догнав. — Куда ты…

И тут я все вижу.

Дерево и впрямь обгорело, причем недавно — неопаленные щепки почти белые и совсем свежие. А рядом полно точно таких же обугленных стволов, по обеим сторонам здоровой свежевырытой канавы: ее как бутто прорыл упавший с неба огромный горящий предмет.

— Что случилось? — Я обвожу фонарем канаву. — Кто это сделал?

Девчонка смотрит налево, туда, где один конец канавы исчезает в черноте ночи. Я направляю туда фонарик, но свет слишком слабый. И всетаки меня не покидает ощущение, что там что-то есть.

Девчонка молча уходит во мрак, навстречу неизвестно чему.

— Ты куда? — спрашиваю я, не надеясь на ответ, и никакого ответа, ясно дело, не получая. Манчи пускается за девчонкой, как бутто хозяин теперь не я, а она, и они вместе скрываются в темноте. Я держусь на расстоянии. От девчонки все еще исходит тишина, и она все еще меня пугает, точно вот-вот проглотит целый мир и меня вместе с ним.

Я машу фонариком туда-сюда, стараясь осветить каждый дюйм болота. Кроки обычно так далеко не забираются, но мало ли, да к тому же тут водятся ядовитые красные змеи и кусачие водяные куницы, а при нашей везучести с нами почти непременно произойдет все плохое, что только может произойти.

Мы приближаемся к концу канавы, и в свете фонарика начинает что-то мерцать: явно не дерево, не куст и не животное.

Что-то железное. Что-то большое и железное.

— Что это?

Мы подходим ближе, и мне поначалу кажется, что это ядерный мопед: какой придурок мог заехать на мопеде в болото? Они и по проселочным дорогам с трудом ездят, а уж грязь и корни им точно не по зубам.

Только это не мопед.

— Погоди.

Девчонка останавливается.

Ну надо же, а! Остановилась!

— Ты меня понимаешь!

Нет ответа.

— Ладно, погоди минуту, — говорю я, потомушто у меня в голове рождается одна мысль. Мы еще не подошли к железной штуке вплотную, но я вожу лучом по железу и по вырытой канаве, потом снова по железу. И по обгоревшим деревьям вокруг. Мысль почти сложилась.

Девчонке надоедает ждать, и она идет прямиком к железной штуке. Я тоже. Мы огибаем обугленное бревно, которое до сих пор тлеет в некоторых местах, и вот перед нами огромное не-пойми-что, здоровее самого здорового мопеда, но мне все равно кажется, что эта штука — только часть чего-то большего. Она вся разбитая и обгоревшая, и хотя я понятия не имею, как она выглядела раньше, мне ясно: вапщемто это обломки.

Обломки корабля.

Воздушного корабля. Или даже космического.

— Он твой? — спрашиваю я, направляя луч на девчонку. Она как обычно молчит, но ее молчание похоже на согласие. — Твой корабль разбился?

Я обвожу лучом всю ее одежду: она немного чудная, но не сказать, что уж совсем непохожа на мою.

— Откуда ты?

Конечно, девчонка ничего не говорит: вместо этого она снова уходит в темноту. На сей раз я не иду следом, а продолжаю разглядывать корабль. Точно корабль, вы только посмотрите на него! Разбился почти всмятку, но вот это явно кусок обшивки, там — двигатель, а здесь, похоже, иллюминатор.

Первые переселенцы построили свои дома из кораблей, на которых прилетели. Потом, конечно, в Прентисстауне появились настоящие деревянные дома, но Бен говорит, что после приземления надо как можно скорей соорудить себе укрытие, а проще всего его соорудить из подручных материалов. Наши церковь и заправка до сих пор отчасти сколочены из обшивки тех кораблей, некоторые отсеки даже сохранились целиком. И хоть этой горе железа досталось не на шутку, если посмотреть на нее под правильным углом, можно увидеть старинный прентисстаунский дом. Дом, который упал с неба и сгорел.

— Тодд! — раздается из темноты лай Манчи. — Тодд!

Я бегом мчусь за ними, огибаю обломки и вижу перед собой часть корабля, которая сохранилась лучше остальных. Можно даже различить дверь, к которой ведет коротенькая лестница, и свет внутри.

— Тодд! — лает Манчи, и я направляю на него луч света. Он стоит рядом с девчонкой, которая неотрывно смотрит на что-то внизу. Я свечу туда фонариком и вижу две вытянутые груды одежды.

Только это не одежда, а трупы, так?

Я подхожу ближе. Один труп — мужчина, у которого почти все тело и одежда обуглились. На лице тоже ожоги, но все равно видно, что это мужчина. Во лбу зияет рана, которая убила бы его и без ожогов, но какая уж теперь разница, он все равно умер. Умер и лежит на болоте.

Я свечу фонариком дальше: рядом с ним женщина, верно?

Мне спирает грудь.

Первая настоящая женщина в моей жизни. Это как с девчонкой: я никогда не видел женщин живьем, но если бы на свете были женщины, они были бы вот такими.

И она, конечно, тоже мертвая, только с виду не разберешь отчего: ожогов и ран нет. Наверное, от удара ей перебило внутренности.

И всетаки это женщина. Самая настоящая.

Я направляю луч света на девчонку. Она не шарахается.

— Твои родители, да? — тихо спрашиваю я.

Хотя девчонка молчит, я почти уверен, что это ее родители.

Я смотрю на обломки, на канаву и все понимаю: девчонка прилетела сюда с мамой и папой. Корабль разбился, они умерли, она выжила. И неважно, откуда они прилетели, из Нового света или откуда подальше. Они умерли, она выжила и осталась совсем одна.

А потом ее нашел Аарон.

Когда удача не с тобой, она против тебя.

На земле видны следы волочения: похоже, девчонка сама вынесла трупы родителей из корабля и притащила сюда, желая похоронить. Но в болоте можно хоронить только спэков, потомушто после двухдюймового слоя грязи начинается сплошная вода.

Трупная вонь мешается с болотной, такшто по запаху не разберешь, сколько они тут пробыли.

Девчонка смотрит на меня теми же пустыми глазами: не плачет, не улыбается, ничего. Потом проходит мимо, возвращается по следам ко входу в корабль и скрывается внутри.

 

10

Огонь и пища

— Эй! — кричу я и иду за ней. — Нам нельзя долго тут…

Только я подхожу к двери, как девчонка выскакивает наружу, а я со страху отпрыгиваю назад. Она ждет, пока я уйду с дороги, спускается по лесенке и идет мимо, держа сумку в одной руке и пару пакетов в другой. Я оглядываюсь на дверь и встаю на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. Там жуткий кавардак, всюду валяются вещи и осколки.

— Как ты умудрилась выжить? — спрашиваю я, оборачиваясь.

Но девчонка нашла себе занятие. Она отложила сумку и пакеты в сторону и ставит на более-менее сухой участок земли небольшую зеленую коробочку, поверх которой укладывает ветки.

Я изумленно гляжу на нее.

— Ты чего, у нас нет времени на…

Девчонка находит на боку коробки какую-то кнопку, нажимает, и — ВЖИХ! — в ту же секунду перед нами вспыхивает самый настоящий, большой и жаркий костер.

Я стою как дурак, разинув рот от удивления.

Хочу такую же коробку!

Девчонка смотрит на меня и потирает руки. Только тут до меня доходит, что я промок насквозь, замерз и дрожу всем телом, и что костер для меня настоящий подарок судьбы.

Я оглядываюсь на болото — можно подумать, я бы что-то разглядел в этой черноте. Ничего я там не вижу, конечно, однако звуков тоже нет. Пока что рядом никого. Пока.

Опять смотрю на костер.

— Ну хорошо, только на минутку.

Я подхожу к огню и, не снимая рюкзака, начинаю греть руки. Девчонка разрывает один пакет и кидает мне. Я недоуменно смотрю на него, но тут она залезает внутрь пальцами, достает что-то съедобное — сухофрукт или вроде того — и начинает жевать.

Она меня кормит. И греет.

Глаза у нее по-прежнему пустые, на лице никакого выражения: просто стоит у огня и жует. Я тоже начинаю есть. Сухофрукты похожи на маленькие сморщенные точки, но они сладкие и жуются, такшто я за полминуты уминаю целую пачку. И только потом замечаю, что Манчи тоже хочет есть.

— Тодд? — говорит он, облизываясь.

— Ой, прости!

Девчонка смотрит на меня, на Манчи, потом достает из своей пачки горсточку фруктов и протягивает моему псу. Когда он подходит, она невольно отшатывается и роняет еду на землю. Манчи все равно: он тут же все уминает.

Я киваю девчонке. Она не кивает в ответ.

Ночь уже в полном разгаре, и вокруг нашего костра стоит непроглядная темень. В дыре, проделанной в кронах деревьев упавшим кораблем, мерцают звезды. Я пытаюсь вспомнить, не слышал ли на прошлой неделе какого-нибудь грохота с болота, но такой звук мог запросто утонуть в прентисстаунском Шуме и остаться никем не замеченным.

Я вспоминаю об одном знакомом проповеднике.

Почти никем.

— Тут оставаться нельзя, — говорю я. — Мне жалко твоих родителей, правда, но за нами будет погоня. Даже если Аарон умер.

При упоминании Аарона девчонка вздрагивает — едва заметно. Он что, назвал ей свое имя? Или как?

— Прости, — извиняюсь я, сам не знаю за что. Поправляю рюкзак. Он кажется невыносимо тяжелым. — Спасибо за еду, нам пора. — Я внимательно смотрю на нее. — Если ты, конечно, с нами.

Девчонка секунду смотрит на меня, а потом мыском ботинка спихивает горящие ветки с зеленой коробочки, снова нажимает кнопку и без всякого страха обжечься берет коробку в руки.

Эх, вот бы мне такую штуку!

Девчонка прячет ее в сумку, которую вынесла из корабля, а потом перекидывает лямку через голову, как бутто это рюкзак. Как бутто она с самого начала собиралась идти со мной.

— Ну, — говорю я в ответ на ее пустой взгляд, — выходит, мы готовы.

Ни я, ни она не двигаемся с места.

Я оглядываюсь на ее ма и па. Девчонка тоже, лишь на секунду. Мне хочется ей что-нибудь сказать, что-нибудь утешительное, но разве я могу? Только я решаюсь открыть рот, как девчонка начинает рыться в сумке. Может, хочет запомнить родителей, исполнить какой-то ритуал или еще что… Но нет, она достает из сумки то, что искала, и это оказывается всего лишь фонарь. Значит, она всетаки умеет им пользоваться!

Девчонка проходит мимо меня и преспокойно идет дальше, бутто мы уже отправились в путь.

И все? Ничего, что тут ее мертвые родители?

Секунду я провожаю ее взглядом, потом окликаю:

— Стой!

Она оборачивается.

— Нам в другую сторону. — Показываю налево. — Сюда.

Я начинаю шагать в правильном направлении, Манчи бежит за мной. Оглядываюсь — девчонка тоже идет следом. Я бросаю быстрый взгляд ей за спину: как же хочется остаться и посмотреть, не завалялось ли на корабле еще каких интересных штуковин! Но нет, надо идти, хотя на дворе ночь и мы ни минуты не спали, все равно мы должны идти.

И мы идем, пытаясь различать между деревьев горизонт и шагать строго в сторону прогала между горами. Обоим лунам осталось не так долго до полнолуния, небо ясное, и чутьчуть света проникает даже под болотный полог.

— Слушай внимательно, — велю я Манчи.

— Что слушать? — спрашивает тот.

— Чтобы нас никто не сцапал, дурак.

По темному болоту шибко не побежишь, поэтому мы идем шагом — как можно быстрей, светя перед собой фонариками, огибая большие корни и совсем уж жидкую грязь. Манчи то и дело забегает вперед и возвращается, нюхая воздух и иногда лая, просто так, от нечего делать. Девчонка не отстает, но и слишком близко не подходит. И хорошо, потомушто хоть я и немного успокоился, мой Шум всякий раз вскидывается при приближении ее тишины.

Странно, что она ничего не сделала, когда уходила от ма и па. Ну там, не поплакала, не попрощалась с ними или еще чего. Согласны? Я бы все отдал, чтобы еще разок повидать Бена и Киллиана, даже если б они… Ладно, не будем об этом.

— Бен, — повторяет за мной Манчи, путаясь у меня под ногами.

— Знаю. — Чешу его между ушей.

И мы идем дальше.

Я бы попытался их похоронить, если бы до этого дошло. Я бы хоть что-нибудь сделал, не знаю что именно. Оборачиваюсь на девчонку, но у нее то же пустое выражение лица, такое же как всегда, — интересно, это из-за аварии и смерти родителей? Или после встречи с Аароном? Или потомушто она с другой планеты?

Может, она вапще ничего не чувствует? Может, у нее внутри пусто?

Девчонка ждет, когда я наконец пойду дальше.

В следующий миг я уже иду.

Несколько часов. Несколько часов жуткой быстрой ходьбы в полной тишине. Понятия не имею, далеко ли мы забрались и туда ли вапще идем, но мы шагаем несколько часов. То и дело до нас доносится Шум ночных тварей: болотные совы, воркуя, пикируют на короткохвостых мышей, Шум которых так тих, что и на язык-то не похож. Но чаще всего мы слышим другое: как ночные твари удирают в чащу леса, напуганные нашим шествием по болоту.

Странно другое: почему за нами до сих пор нету погони. Никакого Шума, ни треска веток, ничего… Может, Бену и Киллиану все же удалось сбить мэра со следа? Может, на самом деле все не так уж и страшно? Может…

Девчонка останавливается, чтобы вырвать из болот ной грязи застрявший ботинок.

Девчонка.

Нет. Они придут. Единственное правдоподобное «может» — они ждут рассвета, чтобы двигаться быстрее.

Такшто мы идем дальше, все больше и больше выбиваясь из сил, изредка останавливаясь, чтобы отойти в кусты. Потом настает моя очередь кормить своих спутников — я достаю из рюкзака припасы Бена и раздаю.

И мы снова отправляемся в путь.

Наконец наступает час — прямо перед рассветом, — когда мы уже не можем идти дальше.

— Надо передохнуть, — говорю я и бросаю рюкзак под дерево. — Сделаем привал.

Девчонка тоже кладет сумку — уговаривать ее не приходится, — и мы оба падаем как подкошенные.

— Пять минут, — говорю я, подкладывая рюкзак под голову, как подушку. Манчи сворачивается у моих ног и сразу закрывает глаза. — Пять минут, не больше! — напоминаю я девчонке, которая уже накрылась маленьким одеялом. — Не устраивайся слишком удобно.

Да-да, нам надо идти дальше. Я только на минутку закрою глаза, отдохну немного, и мы сразу пойдем — после отдыха шагать будет веселей.

Совсем ненадолго.

Я открываю глаза, и сонце уже почти встало. Не полностью, но светит только так.

Черт! Мы продрыхли целый час, если не два.

И тут я понимаю, что меня разбудило.

Шум.

Люди мэра!..

Я в панике вскакиваю на ноги…

И вижу, что никакие это не люди.

Над нами навис огромный кассор.

Еда? — спрашивает его Шум.

Я же говорил! Я знал, что кассоры не ушли с болота!

С того места, где спала девчонка, слышится испуганный вскрик. Проснулась, значит. Кассор поворачивается к ней. Тут вскакивает Манчи и лает как оголтелый: «Прочь! Прочь! Прочь!». Кассор снова поворачивает голову в нашу сторону.

Представьте себе самую большую птицу, какую только можете: она такая огромная, что даже не летает, ростом два, два с половиной, три метра и с длинной-предлинной шеей. Перья у нее еще остались, но они больше похожи на шерсть, а крылья годятся только на то, чтобы оглушать жертву. Но самое опасное — ее ноги. Мощные длинные ноги, мне по грудь, с острыми когтями. Если зазеваешься, один пинок такой ногой — и тебе конец.

— Не бойся, — говорю я девчонке. — Они безобидные.

Это правда. По крайней мере, так говорил Бен. Они питаются мышами и дерутся, только если на них напасть, а если их не трогать, они миролюбивые, доверчивые и даже едят с рук. А еще у них вкусное мясо, и это сочетание — миролюбия и съедобности — сделало их такой желанной добычей для переселенцев, что к моему рождению на много миль вокруг не осталось ни одного кассора. Еще одно существо, которого я видел только по визорам и в Шуме других мужчин.

Мой мир стремительно растет, скажу я вам.

— Прочь! Прочь! — лает Манчи, наворачивая круги вокруг кассора.

— Не кусай его! — ору я.

Шея кассора раскачивается из стороны в сторону: он играет с Манчи, бутто кошка с мышкой, а его Шум все твердит: Еда?

— Не еда, — говорю я, и он поворачивает голову ко мне.

Еда?

— Не еда. Всего-навсего собака.

Собака? думает кассор и снова начинает преследовать Манчи, норовя ущипнуть его клювом. Клюв у него нисколько не страшный — гусь и то больней ущипнет, — но Манчи все равно сходит с ума: прыгает туда-сюда и лает, лает, лает.

Я смеюсь. Это и вправду смешно.

А потом до меня доносится тихий смешок.

Я оборачиваюсь: девчонка стоит у своего дерева, наблюдает за огромной птицей, играющей с моим псом, и смеется.

Улыбается.

Потом замечает, что я смотрю, и перестает.

Еда?

Кассор уже засунул клюв в мой рюкзак.

— Эй! — Я принимаюсь его отгонять.

Еда?

— Вот! — Я вытаскиваю из рюкзака кусочек сыра, завернутый в платок.

Кассор нюхает сыр, пробует на вкус и тут же проглатывает: по его шее проходит волна. Он несколько раз щелкает клювом — как бутто облизывается, — но потом волна идет в обратную сторону, и брусок сыра летит прямо в меня, — целый и невредимый, только обслюнявленный. Он попадает мне в щеку и оставляет склизкий след.

Еда? повторяет кассор и медленно уходит в глубь болота, потеряв к нам всякий интерес.

— Прочь! Прочь! — лает Манчи ему в спину, но следом не бежит. Я вытираю с лица слизь и вижу, что девчонка улыбается.

— По-твоему, это смешно? — спрашиваю я, и она отворачивается, как бутто и не улыбалась никогда. Но я-то знаю, что улыбалась.

Она поднимает сумку.

— Да, — говорю я, снова становясь за главного. — Мы слишком долго спали. Надо торопиться.

Какоето время мы идем, ничего не говоря и больше не улыбаясь. Шагаем довольно быстро: земля становится суше. Деревья потихоньку редеют, пропуская редкие лучи солнца. Вскоре мы выходим на поляну, скорее, даже на маленькое поле, которое заканчивается небольшим утесом. Мы вскарабкиваемся на него и смотрим поверх деревьев на горизонт. Девчонка протягивает мне еще один пакет с сухофруктами: завтрак. Мы жуем и молча смотрим.

Сверху прекрасно видно, куда надо идти дальше. Большая гора прямо впереди, на горизонте, а две поменьше вдали, за клочками легкой дымки.

— Нам туда, — говорю я, показывая пальцем направление. — Ну, вроде бы.

Девчонка кладет пакет с фруктами на землю, снова залезает в сумку и достает самый клевый бинокль на свете. Мой старый (он сломался два года назад) по сравнению с этим похож на хлебницу. Она подносит его к глазам, смотрит вдаль, а потом передает мне.

Я беру бинокль и гляжу вперед. Все такое четкое. Перед нами зеленый лес, который потом сменяется настоящими горными долинами, и можно разглядеть, где болото снова превращается в нормальную реку, по мере приближения к горам прорезающую в земле все более и более глубокие ущелья. Если прислушаться, можно даже ее услышать. Я смотрю, смотрю и никаких поселений впереди не вижу, но кто знает, что кроется за теми изгибами и поворотами? Кто знает, что ждет нас впереди?

Я оглядываюсь назад. Болото застилает утренний туман, за которым ничего не разглядишь.

— Клевая штука, — говорю я, возвращая бинокль девчонке. Она убирает его в сумку, и еще минуту мы молча едим.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, потомушто ее тишина все еще меня пугает. Я жую сухофрукты и гадаю, каково это — не иметь Шума, жить в бесшумном мире. И что это за мир такой? Прекрасный? Ужасный?

Допустим, ты стоишь на вершине холма с человеком, у которого нет Шума. Что ты чувствуешь? Как бутто ты один? Как ты поделишься с этим человеком своими чувствами? Да и захочешь ли? К примеру, вот мы с девчонкой: впереди у нас куча опасностей и вапще неизвестно что, но мы не слышим Шума друг друга и не знаем, что думает другой. Неужели так и должно быть?

Я доедаю фрукты и сминаю пакет. Девчонка забирает его у меня и кидает обратно в сумку. Ни слов, ни мыслей — только мой Шум и огромная пустота с ее стороны.

Неужто так было с моими ма и па, когда они приземлились? Ведь раньше Новый свет был тихим…

Я резко вскидываю голову и смотрю на девчонку.

Раньше.

О нет!

Какой же я дурень.

Нет, ну и дурак!

У нее нет Шума. Значит, она прибыла с планеты, где нет Шума, идиот.

То есть она прилетела недавно и не успела заразиться микробом.

А как только заразится, с ней произойдет то же самое, что и со всеми остальными.

Он ее убьет.

Он ее убьет.

Я смотрю на девчонку, светит сонце, и ее глаза открываются все шире. И шире. И постепенно до меня доходит очевидное.

Я не слышу ее Шум, но это еще не значит, что она не слышит мой.

 

11

Книга без ответов

— Нет! — выпаливаю я. — Нет, не слушай! Я ошибся! Это неправда! Я ошибся!

Девчонка уже пятится, роняя пустые пакеты на землю и тараща глаза.

— Нет, постой…

Я шагаю к ней, но она начинает пятиться еще быстрее, роняя и сумку.

— Я просто… — Ну что тут скажешь? — Ошибся я, поняла? Ошибся! Я думал совсем про другое.

Вот глупость-то, она ведь слышит мой Шум, что толку врать? Она видит, как я пытаюсь выдумать себе оправдание, видит все мои мысли, и хотя они ужасно путанные, в них везде она, она, и к тому же мне давно известно: подуманного не воротишь.

Вот черт, черт, черт!

— Черт! — лает Манчи.

— Почему ты сразу не СКАЗАЛА, что слышишь меня?! — ору я. И плевать я хотел, что за все это время она вапще ни слова не вымолвила.

Она пятится дальше, прикрывая рот рукой, в ее глазах сплошные вопросительные знаки.

Я пытаюсь подумать хоть о чем-нибудь, чтобы все исправить, но в голову ничего не приходит. Только Шум, в котором сплошь смерть и отчаяние.

Девчонка разворачивается и бегом бросается вниз, прочь от меня.

Черт.

— Погоди! — ору я, пускаясь в погоню.

Она бежит назад, туда, откуда мы пришли, и скрывается за деревьями по другую сторону поляны, но я не отстаю, Манчи тоже бежит следом.

— Стой! — кричу я. — Подожди!

Только с какой стати ей ждать? Какая причина может заставить ее остановиться?

И знаете, бегает она будь здоров — когда захочет.

— Манчи! — кричу я. Он тут же все понимает и бросается в погоню. Хотя оторваться от меня девчонка не сможет, да и я не смогу ее потерять — от моего Шума никуда не денешься, и ее тишина ровно такая же громкая, даже сейчас, даже когда она знает, что умрет, — могильная тишина.

— Подожди! — кричу я, споткнувшись о корень и рухнув прямо на локти. От удара боль просыпается во всех ушибленных частях моего тела, но я должен встать. Я должен встать и бежать за ней. — Черт!

— Тодд! — лает Манчи. Он где-то рядом, но я его не вижу. Спотыкаясь, огибаю большие заросли кустарника и… вот она, девчонка, сидит на огромном плоском валуне, прижав колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя перед собой широко распахнутыми, по-прежнему пустыми глазами.

— Тодд! — снова лает Манчи, завидев меня. Он вскакивает на камень и начинает обнюхивать девчонку.

— Уйди, Манчи, — приказываю я, но он не слушается и продолжает обнюхивать ее лицо, облизывает пару раз, а потом садится рядом и упирается всем телом в ее бок.

— Слушай, — говорю я девчонке, отдуваясь и прекрасно зная, что сказать мне нечего. — Слушай… — повторяю я и умолкаю.

Я стою молча и тяжело дышу, а она все качается и качается. Мне остается только сесть рядом, но не слишком близко — из уважения и ради собственной безопасности. Так я и поступаю. Она все раскачивается, а я сижу и думаю, что теперь делать.

Так мы проводим несколько минут, несколько бесценных минут — а ведь должны были бежать. Болото вокруг нас продолжает жить своей жизнью.

Наконец мне приходит в голову дельная мысль.

— Возможно, я неправ, — тут же говорю я и начинаю тараторить: — Я могу и ошибаться, ясно? Все, что я знал, оказалось неправдой. Мне врали. Если не веришь — покопайся в моем Шуме, я разрешаю. — Я встаю и продолжаю все быстрей и быстрей: — Никакого второго поселения быть не должно. Прентисстаун всегда был единственным городом на этой клятой планете! Но вот оно, второе поселение, ты же сама видела карту. Такшто…

Я думаю, и думаю, и думаю.

— …возможно, вирус распространили только в Прентисстауне, и за городом ты в безопасности. Может быть, ты здорова. Потомушто ничего близко похожего на Шум я от тебя не слышу, и больной ты тоже не выглядишь. Возможно, ты не умрешь.

Она смотрит на меня, не переставая раскачиваться, и я понятия не имею, о чем она думает. «Возможно» — не такое уж приятное слово, когда речь идет о твоей жизни.

Я продолжаю думать, как можно шире открывая девчонке свой Шум. «Может быть, мы все заразились этим микробом и… и… — Да! Отличная мысль! — …и нарочно отрезали себя от остального мира, чтобы никого не заразить. Да-да, наверняка так и есть! А на болоте ты в полной безопасности!»

Девчонка перестает раскачиваться и молча смотрит на меня… Вдруг поверила?

Потом я, идиотина, продолжаю соображать в том же направлении, и что, вы думаете, приходит мне в голову? Если Прентисстаун и впрямь изолирован, в другом городе вряд ли примут меня с распростертыми объятьями, так? Может, это не мы отрезали себя от остального мира, а они нас? Может, прентисстаунцы заразны…

И если Шум можно подцепить, то девчонка тоже может…

— Ох, черт, — выдавливаю я и роняю руки на колени. Все мое тело как бутто обваливается, хотя я стою на месте. — Ох, черт!

Девчонка опять обхватывает себя руками, и все начинается заново, только еще хуже, чем было.

Так нечестно! Говорю вам, это нечестно. «Ступай на болото. Там ты разберешься, что делать, Тодд». Да, спасибо тебе огромное, Бен, спасибо за помощь и заботу! Я уже здесь и ни черта не понимаю. Так нечестно! Меня вышвырнули из дому, избили, а люди, которые якобы заботились обо мне все эти годы, оказались врунами. Теперь я должен идти по какой-то дурацкой карте в город, о котором ни черта не знаю, читать дурацкую книжку…

Книжка.

Я скидываю рюкзак и достаю из него дневник. Бен сказал, я найду в нем все ответы. Может, и впрямь?..

Ладно, проверим. Открываю карту. Сбоку Бен что-то написал, и я впервые смотрю на эти слова при свете дня (с фонариком особо не почитаешь, скажу я вам). Они записаны в верхнем углу, сначала «Иди…», да, это я могу понять, а потом два слова подлинней, разбирать их нет времени, и еще два здоровых абзаца, на которых у меня точно нет времени, но в самом-самом низу Бен подчеркнул несколько слов жирной линией.

Я гляжу на девчонку, которая все еще раскачивается, и отворачиваюсь. Ставлю палец под подчеркнутое слово.

Так, попробуем. Тэы? А, «ты»! Хорошо, дальше что? Дэ. Дэо. Дэолэжэеэн? Ты дэолэжэеэн? Ну и что это может значить? И. Хэ… «Их»! Ну конечно «их», болван! Ладно, дальше. Пэ. Рэ. Пэрэдупэре… А, черт.

Но что значит «ты, дэолэжэеэн их пэрэдупэ…»?

А?

Помните, что я говорил про Бена и свою учебу? Помните, что чтец из меня никудышный? Ну вот, теперь сами убедились.

А, ладно.

Ты дэолэжэеэн их пэрэдупэ…

Идиот!

Я снова смотрю на книгу, листаю страницы. Их десятки, десятки страниц, все сплошь исписаны словами, которые ни о чем мне не говорят, не дают никаких ответов.

Дурацкая книжонка!

Я засовываю карту обратно, захлопываю дневник и швыряю его на землю.

Болван!

— Дурацкая книжка! — говорю я вслух и пинаю первый попавшийся папоротник. Девчонка все еще качается из стороны в сторону, туда-сюда, и я ее понимаю, понимаю, ясно?! Но меня уже тошнит от этого. Потомушто это тупик, мне больше нечего предложить, и девчонка тоже ничего не предлагает, и я не знаю, что нам делать.

Мой Шум начинает трещать.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — говорю я. Она даже не смотрит. — Слышишь? Я с тобой разговариваю!

Но ничего. Ничего, ничего, ничего.

— Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ!!! — ору я во всю глотку, вскакиваю и топаю ногами, пока голос не срывается на хрип. — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! — Снова поворачиваюсь к девчонке. — ПРОСТИ! Прости, что я втянул тебя в это, но я понятия не имею, что делать, и ПЕРЕСТАНЬ УЖЕ КАЧАТЬСЯ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

— Громко, Тодд, — лает Манчи.

— А-а-а! — Я закрываю лицо руками, потом отнимаю их, но ничего не меняется. Вот какой урок я извлек из того, что меня вышвырнули из родного города: тебе никто не поможет. Ничто не изменится, пока ты сам это не изменишь.

— Надо идти дальше, — говорю я, в ярости хватая рюкзак. — Ты еще не заразилась, держись от меня подальше и иди следом. Я не знаю, что нам делать, но ничего другого не остается.

А она все раскачивается и раскачивается.

— Раз назад нельзя, придется идти вперед.

Раскачивается.

— Я же ЗНАЮ, что ты меня ПОНИМАЕШЬ!

Ноль эмоций.

Меня снова одолевает дикая усталость.

— Хорошо, — вздыхаю я. — Хорошо, если хочешь, оставайся тут и качайся сколько влезет. Мне плевать! Ясно? Плевать я на тебя хотел!

Я смотрю на книжку, которая валяется на земле. Дурацкая книжонка. Но больше у меня ничего нет, поэтому я поднимаю ее, убираю в пакет и кладу обратно в рюкзак, а рюкзак закидываю за плечи.

— Пошли, Манчи.

— Тодд?! — лает он, разрываясь между мной и девчонкой. — Нельзя уходить, Тодд!!!

— Если захочет, пойдет за нами, — говорю я, — а…

Я даже не знаю, что «а» — а если не захочет, пусть остается и умирает? Или бежит обратно — прямо в лапы мистера Прентисса-младшего? Или заражается от меня Шумом и все равно умирает?

Ну что за дурацкий мир!

— Эй, — говорю я как можно мягче, но мой Шум так разбушевался, что толку от этого никакого. — Ты ведь знаешь, куда мы идем? К реке, которая течет между гор. Просто иди вдоль берега, пока не дойдешь до города, ясно?

Может, она меня слышит, а может, и нет.

— Я буду за тобой приглядывать, — добавляю я. — Ты боишься заразиться, но я все равно буду за тобой приглядывать, издалека.

Я жду еще минуту — для верности.

— Ладно, удачи. Приятно было познакомиться.

Я ухожу, но у самых зарослей на всякий случай оборачиваюсь — вдруг одумалась. Нет, девчонка по-прежнему сидит на месте и раскачивается.

Ну, вот и все. Мы уходим, Манчи неохотно плетется за мной и без конца повторяет мое имя.

— Тодд! Тодд! Уходим, Тодд? Тодд! Нельзя уходить, Тодд! — В конце концов я не выдерживаю и шлепаю его по заду. — Ой, Тодд?

— Ничего не знаю, Манчи. Не спрашивай.

Мы пробираемся сквозь чащу на поляну и снова взбираемся на утес, где совсем недавно мы с девчонкой завтракали, любовались пейзажем, и я демонстрировал чудеса дидукцыи.

И где до сих пор лежит ее сумка.

— Черт!

Минуту я разглядываю сумку и лихорадочно соображаю. Что делать, отнести обратно? Надеяться, что девчонка сама ее найдет? Подвергну ли я ее опасности, если отнесу? А если нет?!

Сонце уже полностью встало, и небо синее, как свежее мясо. Подбоченившись, я оглядываюсь по сторонам — так делают все взрослые, когда думают. Смотрю на горизонт, смотрю назад, откуда мы пришли — дымка почти испарилась, и теперь хорошо видно те места, по которым мы недавно шагали. Будь у меня мощный бинокль, можно было увидеть весь наш путь до самого города.

Мощный бинокль.

Я снова опускаю взгляд на сумку.

И уже тянусь к ней, когда до меня доносится какой-то едва слышный звук. Вроде шепота. Мой Шум радостно вздрагивает, и я оглядываюсь: неужели девчонка все-таки пошла за мной? Если честно, это радует меня больше, чем хотелось бы.

Но нет, это не девчонка. Я снова слышу звук. Шепот. Больше, чем шепот. Как бутто ветер доносит чей-то тихий разговор.

— Тодд? — говорит Манчи, принюхиваясь.

Щурясь от солнца, я вглядываюсь в болото.

Что же там такое?

Я хватаю сумку и начинаю в ней рыться. Там полно всяких клевых штук, но мне нужен бинокль. Я достаю его и поднимаю к глазам.

Сплошное болото, и больше ничего — верхушки деревьев, полянки, проблескивающие грязными лужами, потом река с заболоченными берегами… Я отнимаю бинокль от лица и изучаю: всюду какие-то кнопочки, я жму несколько наугад, и картинка становится еще ближе. Вот теперь я точно слышу какой-то шепот. Точно.

Нахожу прорытую в болоте канаву, разбитый корабль. Там все по-прежнему. Поднимаю глаза над биноклем — вроде бы я заметил какоето движение. Снова смотрю в бинокль, поближе к нам, где шевелятся деревья.

Но это всего лишь ветер, так?

Я вожу биноклем тудасюда, приближая и отдаляя картинку, постоянно возвращаясь к тем деревьям. Рядом с ними поляна или вроде того, я навожу фокус на нее.

И смотрю.

Смотрю и смотрю, и нутро у меня скручивается в узел от страха. Сам не пойму, слышу я шепот или нет.

Но глаз не спускаю.

Тут шевеление в листве доходит до поляны, и на нее выезжает сам мэр верхом на коне, а следом еще несколько всадников.

Они держат путь прямо сюда.

 

12

Мост

Мэр. Не его сын, а сам мэр. В чистенькой шляпе, чистенькой одежде, с чистеньким лицом, прямой спиной и блестящими сапогами. Вапще-то мы, прентисстаунцы, нечасто его видим, особенно последнее время, но когда видим, он всегда выглядит именно так, даже в бинокль. Как бутто он умеет следить за собой, а мы — нет.

Я снова жму на кнопки и как можно сильней приближаю картинку. Всадников пять… нет, шесть, и их Шум без конца повторяет жуткие упражнения, «Я — КРУГ, КРУГ — ЭТО Я», и все в таком духе. Я вижу мистера Коллинза, мистера Макирни, мистера О'Хару и мистера Моргана, все на конях, что само по себе удивительно. Коней почти не осталось — новые-то не рождаются, — и мэр поставил на охрану своего личного табуна целую армию вооруженных мужчин.

Еще я вижу клятого мистера Прентисса-младшего: он едет на коне рядом с отцом, и под глазом у него фингал — Киллиан постарался. Приятно посмотреть.

Тут до меня доходит: раз они здесь, сражение на ферме закончилось. Что бы ни случилось с Беном и Киллианом, это уже случилось. Я на секунду опускаю бинокль и проглатываю ком в горле.

Мэр и его люди остановились и что-то обсуждают, разглядывая большой лист бумаги — видимо, карту. Небось, эта получше моей будет…

О черт!

О черт, вы шутите!

Аарон.

Из чащи выходит Аарон.

Мерзкий, гнусный, вонючий, тупой Аарон.

Его голова почти целиком закрыта повязкой, и он держится поодаль, размахивая руками, как бутто читает проповедь, хотя никто его не слушает.

Но КАК? КАК он выжил?! Когда он уже ПОДОХНЕТ?!

Это я виноват. Болван и трус. Слабак и тупой трус. Аарон выжил и повел мэра, черт бы его побрал, за нами! Я не убил его, и теперь он пришел убить меня.

Наваливается тошнота. Я сгибаюсь вдвое и со стоном хватаюсь за живот. В ушах стучит так громко, что перепуганный Манчи отползает в сторону.

— Все из-за меня, Манчи, — говорю я. — Это я виноват.

— Виноват, — растерянно тявкает пес. Он просто повторяет за мной, но ведь в точку, согласитесь?

Я заставляю себя еще раз глянуть в бинокль и вижу, как мэр подзывает Аарона. С тех пор, как мы стали слышать мысли друг друга, Аарон считает всех животных нечистыми и близко к ним не подходит, поэтому мэру не с первого раза удается его подозвать. Наконец тот подходит и смотрит в карту, слушая расспросы мэра.

А потом поднимает голову.

И глядит через болото и деревья наверх.

Прямо на мой холм.

Прямо на меня.

Он не может меня видеть, не может. Или?.. Нет, ему нужен мощный бинокль, как у девчонки, а ничего похожего у них нет, да и не было никогда. Он не может меня видеть.

Не успев даже толком подумать, что делать, я со всех ног мчусь обратно, к девчонке, на бегу выхватывая из-за спины нож. Манчи ураганом летит за мной по пятам и бешено лает. Я пробираюсь через чащу и огибаю заросли кустарника. Девчонка все еще сидит на камне, но хотя бы поднимает глаза, когда я подбегаю.

— Живо! — кричу я, хватая ее за руку. — Надо бежать!

Она шарахается, но я не отпускаю.

— Нет! — ору я. — Надо бежать! СЕЙЧАС ЖЕ!

Девчонка начинает отбиваться и пару раз попадает кулаком мне по лицу.

Я все равно не отпускаю.

— СЛУШАЙ! — кричу я и открываю свой Шум. Она успевает ударить меня еще раз, но потом затихает и смотрит, смотрит в мой Шум и видит, что нас ждет на болоте. Нет, не ждет, а прилагает все усилия, чтобы нас сцапать. Бессмертный Аарон сейчас вовсю напрягает мозги, чтобы найти нас и сдать вооруженным всадникам. А двигаются они куда быстрее нашего.

Девчонка кривит лицо, как бутто ей ужасно больно, и открывает рот, но не может даже крикнуть. Прежнее молчание. По-прежнему ни звука и никакого Шума.

Безумие какоето.

— Я не знаю, что нас ждет, — говорю, — и вапще ничего не знаю, но что бы нас ни ждало впереди, это лучше, чем то, что сзади. Должно быть лучше.

Лицо девчонки разглаживается и принимает почти прежнее отстраненное выражение, и она сжимает губы.

— Бежим! Бежим! Бежим! — лает Манчи.

Девчонка тянет руку к своей сумке. Я отдаю. Она встает, убирает внутрь бинокль, перекидывает сумку через плечо и смотрит мне в глаза.

— Ну вот и хорошо, — говорю я.

Так, уже во второй раз за два дня, я пускаюсь к реке вместе с Манчи, но на этот раз с девчонкой, которая следует за мной по пятам. Верней, передо мной, — бегает она будь здоров, это точно.

Мы опять поднимаемся на холм и спускаемся по другому склону. Болото остается позади и переходит в нормальный лес. Земля под ногами становится тверже, идти по ней гораздо легче, к тому же это спуск — неужто нам наконец улыбнулась удача? Слева коегде уже проблескивает нормальная река. Рюкзак колотит меня по спине, я задыхаюсь, но бегу.

И сжимаю в руке нож.

Клянусь. Клянусь Богом и чем угодно, если Аарон мне попадется, я его убью. Больше не буду медлить. Ни за что. Никогда. Клянусь вам, я его убью!

Убью гада!

Вот увидите.

Земля под нашими ногами начинает понемногу спускаться влево, и мы приближаемся к реке, где лес более лиственный и прозрачный, а потом снова уходит вправо. Манчи свесил язык и еле дышит, я тоже задыхаюсь, сердце бьется как ненормальное, а ноги вот-вот отвалятся, но мы все равно бежим.

Слева опять появляется река, и я кричу: «Погоди!». Девчонка, здорово меня опередившая, останавливается. Я подбегаю к берегу, быстро озираюсь по сторонам — нет ли кроков, — падаю и начинаю пить, загребая воду горстями. Уж очень она сладкая. Неизвестно, что в ней за дрянь после болота-то, но мне все равно, иначе я просто сдохну от жажды. Я чувствую тишину девчонки: она тоже падает рядом и пьет. Немного отодвигаюсь. Манчи жадно лакает, и между глотками все мы хрипло и тяжело дышим.

Я вытираю губы и смотрю вперед. Берег становится слишком скалистым и крутым — на таком не разбежишься, — и вверх от него уходит тропа.

Я изумленно моргаю, не веря своим глазам.

Тропа.

Девчонка поворачивается и тоже смотрит на нее. Тропа поднимается и вьется вдоль реки. Кто-то ведь ее проложил.

— Она должна вести к другому поселению, — говорю я вслух. — Должна.

И тут издалека доносится топот копыт. Тихий, но отчетливый.

Больше я ничего не говорю, потомушто мы уже вскочили и летим по тропе, река остается все дальше и ниже от нас, а на другом берегу впереди маячит первая гора. На нашей стороне вдоль обрыва тянется густой лес. Тропу явно проложили люди, чтобы можно было спускаться вдоль реки.

Она широкая, тут не одна лошадь поместится, а целых пять или шесть.

До меня доходит, что никакая это не тропа. Это дорога.

Мы несемся по ней: девчонка впереди, потом я, а следом Манчи…

Как вдруг я врезаюсь в девчонку и чуть не сшибаю ее с дороги вниз.

— Ты чего?! — ору я, хватая ее за руки, чтобы она не свалилась с обрыва, и одновременно пряча нож, чтобы случайно ее не порезать.

И тут мне открывается то, что увидела она.

Мост. Далеко впереди мост. Он соединяет два скалистых берега в тридцати или сорока метрах над рекой. На нашем берегу дорога заканчивается, упираясь в непроходимую чащу. То есть дальше пройти можно только по мосту.

У меня в голове начинает брезжить одна мысль.

Топот копыт становится громче. Я оглядываюсь и вижу вдали клубы пыли.

— Живо! — кричу я и обгоняю девчонку, на всех парах устремляясь к мосту. Мы бежим по дороге вдоль обрыва, тоже взметая пыль, уши Манчи от быстрого бега прижаты к голове. Наконец мы у моста: он не пешеходный, шириной в добрых два метра. Канаты обвязаны вокруг бревен, вбитых в скалы по обоим берегам, а между ними — прочные доски.

Я осторожно наступаю на мост одной ногой, но он такой прочный, что ни капельки не прогибается. Уж мы с девчонкой и собакой без труда по нему пройдем.

Да и наши преследователи на конях тоже.

Кто бы ни построил этот мост, строили на совесть.

Я опять оглядываюсь — там, где болото переходит в реку, клубится пыль, грохочут копыта, и Шум становится все отчетливей. Мне даже чудятся слова малыш Тодд, хотя наверняка это только игра воображения, ведь пеший Аарон должен быть еще очень далеко.

И всетаки я вижу собственными глазами: мост — единственный способ перейти реку. На много миль вверх и вниз по течению ничего похожего на брод нет и в помине.

Быть может, нам опять улыбнулась удача.

— Пошли.

Мы перебегаем через мост: он сбит так хорошо, что между досками даже щелей нет. Как бутто по обычной дороге шагаешь. На другом берегу девчонка останавливается и вопросительно смотрит на меня: она по-любому увидела в моем Шуме идею и ждет, когда я начну действовать.

Нож все еще у меня в руке. Сила у меня в руке.

Может, я наконец-то ей воспользуюсь.

Я смотрю на мост, туда, где он привязан к столбам, вбитым в скалу. У моего ножа часть лезвия зазубрена, такшто я выбираю самый слабый узел и начинаю его пилить.

Пилю и пилю.

Топот копыт становится все громче и эхом разносится по ущелью реки.

Если моста не станет…

Я пилю еще.

И еще.

И еще, и еще.

Но все без толку.

— Да что же это такое?! — Я удивленно смотрю на узел — на нем почти ни царапинки. Я трогаю зазубренное лезвие — оно острое-преострое, на пальце почти сразу выступает капелька крови. Приглядываюсь к канату. Он как бутто покрыт тонким слоем то ли резины, то ли еще чего…

Дурацкой прочной резины, которой ножи нипочем.

— Невероятно… — говорю я девчонке.

Она смотрит в бинокль туда, откуда мы прибежали.

— Видишь их?

Я тоже смотрю туда, и никакого бинокля мне не надо: их прекрасно видно. Маленькие силуэты все увеличиваются, копыта грохочут по дороге как оголтелые.

У нас минуты три. Может, четыре.

Вот черт!

Я опять начинаю пилить, быстрей и сильней, пот течет по моему лицу и брыжжет в разные стороны, и к привычной боли прибавляется новая. Я пилю, пилю и пилю, вода с моего носа капает прямо на лезвие.

— Давай, дав-вай… — скрипя зубами, выдавливаю я.

И убираю нож. Мне удалось прорезать один тонюсенький слой резины на одном малюсеньком узле клятого здоровенного моста.

— Черт подери! — выплевываю я.

А потом пилю еще, еще и еще. И снова пилю, и снова, глаза заливает потом и жжет.

— Тодд! — лает Манчи, разбрызгивая тревогу по всей округе.

Я пилю. И пилю.

Нож соскальзывает, и я до крови разбиваю костяшки о столб.

— ЧЕРТ ПОДЕРИ! — ору я, бросая нож. Он падает прямо под ноги девчонке. — ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ!

Теперь нам конец, так?

Конец всему.

Удача и не думала нам улыбаться.

Коней нам не обогнать при всем желании, а этот суперкрутой мост невозможно сломать. Нас поймают, Бен и Киллиан умерли, нас тоже убьют, и тогда придет конец света.

Мой Шум становится алым, первый раз со мной такое: внезапное и обжигающее чувство, как бутто к моему «я» прижимают раскаленное клеймо. Раскаленная докрасна боль, яростный рев и обида на ложь и несправедливость всего, что происходит.

Все сводится к одному.

Я поднимаю глаза на девчонку, и она в страхе отшатывается, видя мой взгляд.

— Ты, — выплевываю я. Теперь ничто меня не остановит. — Это все ты! Не появись ты на болоте, ничего бы не случилось! Я был бы ДОМА! Ухаживал бы за клятыми овцами, жил бы в своем клятом доме и спал бы в своей КЛЯТОЙ КРОВАТИ!

Только слова я выбираю покрепче.

— Так НЕТ! — ору я еще громче. — Появилась ТЫ! ТЫ со своей клятой ТИШИНОЙ! И мир полетел КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ!

Я и не замечаю, что подхожу к ней, пока она не начинает пятиться.

Черт, от нее по-прежнему ни звука!

— Ты НИКТО! — воплю я, делая еще шаг вперед. — НИКТО! У тебя внутри сплошная ПУСТОТА! В тебе ничего нет! Ты ПУСТАЯ, ты НИКТО, и мы умрем ПРОСТО ТАК!

Я стискиваю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони. Я так разъярен, мой Шум так рвет и мечет, что я вскидываю кулаки и хочу ударить ее, избить до смерти, ЗАТКНУТЬ эту чертову тишину, пока она не ПРОГЛОЮТИЛА МЕНЯ И ВЕСЬ МИР!

Я замахиваюсь и бью себя по лицу.

Потом еще, прямо в подбитый Аароном глаз.

И еще, заново разбивая губу.

Дурак, никчемный гнусный дурак!

Бью снова, такшто теряю равновесие и падаю на руки, выплевывая на землю кровь.

Тяжело дыша, поднимаю взгляд на девчонку.

Ничего. По-прежнему ничего.

Мы оба смотрим на другой берег. Преследователи уже добрались до того участка дороги, с которого хорошо видно мост. И нас на противоположном берегу. Можно разобрать лица всадников, и слышно бормотание их Шума, летящее к нам через реку. Мистер Макирни, лучший конник мэра, едет впереди, следом сам мэр, спокойный и довольный, точно выбрался на воскресную прогулку.

У нас минута, может, меньше.

Я оборачиваюсь к девчонке, пытаясь встать. Я устал, страшно устал…

— Еще можно попробовать убежать, — выдавливаю я, сплевывая кровь. — Можно попробовать.

И вдруг ее лицо меняется.

Она широко открывает рот и глаза, а потом внезапно скидывает на землю сумку и начинает в ней рыться.

— Ты чего? — спрашиваю я.

Она достает зеленую коробочку для разведения костра, оглядывается по сторонам и находит большой камень. Ставит коробку на землю, замахивается камнем…

— Стой, она еще может…

Девчонка бьет, и коробка трескается. Она берет ее в руки и с силой выкручивает, такшто трещина становится шире. Оттуда брызгает какая-то жидкость. Девчонка подбегает к мосту и обливает горючим узлы на ближайшем столбе, а последние капли вытряхивает в лужицу у основания.

Всадники подъезжают к мосту, все ближе, ближе, ближе…

— Быстрей! — кричу я.

Девчонка оборачивается и жестами велит мне отойти в сторону. Я отползаю и оттаскиваю Манчи. Девчонка тоже отходит как можно дальше, держа сломанную коробочку в вытянутой руке, и нажимает кнопку. Потом швыряет ее в столб и отпрыгивает.

Кони почти на мосту…

Девчонка падает чуть не на меня, а коробочка летит…

Летит…

Летит…

Непрестанно щелкая, летит прямо в лужицу у основания столба…

Конь мистера Макирни уже ставит на мост копыто…

Коробочка падает в лужу…

Щелкает последний раз…

И…

ВЖИХ!!!

Весь воздух высасывает из моих легких, и огромный огненный шар, куда БОЛЬШЕ чем можно ожидать от такой крошечной лужицы, на миг гасит все звуки вокруг…

БА-БАХ!!!

Канаты и столб разлетаются в стороны, окатывая нас полной щепок и стирая все мысли, Шум и звуки.

Когда мы снова поднимаем глаза, мост полыхает так, что конь мистера Макирни встает на дыбы и пятится, хотя сзади на него напирают остальные кони.

Пламя какого-то странного зеленоватого цвета, и жар вдруг становится невыносимым, как самый ужасный солнечный ожог на свете. Я уже думаю, что мы вот-вот загоримся сами, когда наш конец моста рушится вниз, унося с собой мистера Макирни и его коня. Мы садимся и смотрим, как они падают, падают, падают в реку — она слишком далеко, им не выжить. Мост еще наполовину цел: он с грохотом врезается в скалу на другом берегу, но пламя такое сильное, что через несколько минут от него останется один пепел. Мэру, мистеру Прентиссу-младшему и всем остальным приходится поворотить лошадей.

Девчонка отползает от меня, и секунду мы молча лежим, отдуваясь и кашляя, пытаясь прийти в себя.

Вот это да!

— Ты цел? — спрашиваю я Манчи, все еще держа его за ошейник.

— Огонь, Тодд! — лает он.

— Ага! Большой-пребольшой огонь. А ты как, цела? — спрашиваю девчонку, которая корчится на земле и кашляет. — Черт, что было в этой штуке?

Она, разумеется, не отвечает.

— ТОДД ХЬЮИТТ! — слышится с другого берега.

Я поднимаю взгляд. Это мэр. Впервые в жизни он обращается ко мне лично, сквозь пелену дыма и жара, от которой по его телу словно идет рябь.

— Это еще не конец, малыш Тодд! — кричит он сквозь рев реки и огня. — Все впереди!

Мэр спокоен, одежда на нем по-прежнему чистенькая, сапоги блестят, и всем ясно: ничто не помешает ему добиться задуманного.

Я встаю и показываю ему неприличный жест, но он уже скрывается за клубами дыма.

Кашляю и снова сплевываю кровь.

— Надо идти дальше, — с трудом выдавливаю я сквозь кашель. — Может, он вернется, а может, другого пути через реку нет, но ждать нельзя.

В пыли валяется мой нож. Меня стремительно охватывает стыд, похожий на новую боль — она прибавляется к остальным. Что же я наговорил… Я нагибаюсь, поднимаю нож и убираю в ножны.

Девчонка все еще сидит с опущенной головой и кашляет. Я беру с земли сумку и протягиваю ей.

— Пошли. Хоть от дыма подальше отойдем.

Она поднимает взгляд на меня.

Я смотрю на нее.

Щеки у меня горят, и вовсе не от жара.

— Прости. — Я отвожу взгляд от ее лица, как всегда пустого и безучастного.

И делаю первый шаг по дороге.

— Виола, — вдруг доносится сзади.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на девчонку.

— Что?!

Она смотрит на меня.

Она открывает рот.

Она говорит.

Меня так зовут, Виола.