Поступь хаоса

Несс Патрик

Часть третья

 

 

13

Виола

На минуту я теряю дар речи. Девчонка тоже молчит.

Пламя полыхает, дым клубится, Манчи тяжело дышит, свесив язык, и наконец я выдавливаю:

— Виола.

Она кивает.

— Виола, — повторяю я.

Второй раз она не кивает.

— Меня зовут Тодд.

— Знаю, — отвечает девчонка.

— Так ты умеешь говорить? — спрашиваю я.

Она бросает на меня быстрый взгляд и тут же его отводит. Я поворачиваюсь к полыхающему мосту, к пелене дыма, которая скрывает от нас противоположный берег — не знаю, спокойней мне от этого или наоборот, что лучше — видеть мэра или не видеть?

— Это… — начинаю я, но девчонка уже встает и тянет руку к сумке.

До меня доходит, что я все еще ее держу. Отдаю сумку девчонке.

— Нам пора, — говорит она. — Пошли отсюда.

У нее смешной акцент, она говорит совсем не так, как в Прентисстауне. Губы иначе обрисовывают буквы: как бы налетают на них сверху и силой придают им нужную форму. А в Прентисстауне все говорят так, словно подкрадываются к словам из-за спины и норовят ударить исподтишка.

Манчи очарован девчонкой.

— Пошли отсюда, — повторяет он и неотрывно пялится на нее, как бутто она сделана из его любимой еды.

Вот сейчас, казалось бы, можно начать задавать вопросы, расспросить обо всем, что хотелось узнать: кто она, откуда, что случилось, и мой Шум сплошь состоит из этих вопросов, они летят в нее, точно сотня дробинок. Сказать хочется так много, что я ни слова не могу выдавить, и девчонка просто перекидывает лямку сумки через голову и проходит мимо нас с Манчи.

— Эй!..

Она оборачивается.

— Меня подожди.

Я поднимаю рюкзак с земли и закидываю за спину, говорю: «За мной, Манчи!» — и иду по дороге вслед за девчонкой.

На этом берегу дорога медленно удаляется от обрыва и пронзает насквозь заросли кустарника, огибая таким образом первую гору, которая высится слева от нас.

На повороте мы с девчонкой останавливаемся и, не сговариваясь, смотрим назад. Мост до сих пор полыхает как оголтелый, и больше всего он похож на водопад из огня. Языки пламени теперь охватили его целиком, свирепые, зеленовато-желтые. Дым такой густой, что мы до сих пор не видим мэра и его людей — ушли они или ждут, или еще чего. Кажется, оттуда летит едва слышный шепот Шума, но в таком грохоте — ревут огонь и вода, трещит дерево, — что угодно может померещиться. Пока мы смотрим, огонь съедает столбы на другом берегу, и с оглушительным треском горящий мост срывается с обрыва и летит вниз, вниз, вниз, ударяясь о стены ущелья, а потом падает в реку, поднимая еще больше дыма и пара.

— Что было в коробке? — спрашиваю я девчонку.

Она смотрит на меня, открывает рот, потом опять закрывает и отворачивается.

— Не бойся, — говорю. — Я тебя не трону.

Она снова глядит на меня, и мой Шум полнится тем, что произошло несколько минут назад, когда я чуть было не «тронул» ее, чуть было не…

Плевать.

Больше мы ничего не говорим. Она снова начинает идти по дороге, а мы с Манчи шагаем следом.

Хотя теперь я знаю, что она умеет говорить, это не помогает от ее тишины. Да, в голове у девчонки есть слова, но что толку, если слышать их можно только тогда, когда она сама захочет? А пока она молчит, ничего не разберешь. Глядя на ее затылок, я все еще чувствую, как мое сердце тянется к этой тишине, я по-прежнему ощущаю жуткую боль, как бутто потерял нечто очень дорогое, и мне грусно до слез.

— До слез, — повторяет Манчи.

Ноль эмоций, только ее удаляющийся затылок впереди.

Дорога по-прежнему довольно широкая, кони легко по ней проедут, но местность вокруг становится более скалистой, и дорога начинает петлять между скал. Рев реки слышится откудато снизу, мы как бутто уходим от нее, углубляемся в странную, защищенную со всех сторон скалами местность — такое чувство, что идешь по дну коробки. Из всех расщелин торчат невысокие колючие ели, стволы которых обвиты желтыми шипастыми растениями. Со всех сторон на нас злобно шипят желтые ящерки-бритвы: Укушу! Укушу! Укушу!

В этом мире до чего ни дотронься — обязательно поранишься.

Минут через двадцать или тридцать дорога становится гораздо шире, по бокам от нее теперь растут нормальные деревья, и кажется, что вот-вот снова начнется лес. Трава и камни тут пониже, можно устроить привал. Что мы и делаем.

Я достаю из рюкзака вяленую баранину и ножом разрезаю на три полоски — себе, девчонке и Манчи. Она молча берет еду, минуту мы сидим и жуем.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, закрывая глаза. Теперь я знаю, что девчонка слышит мой Шум и думает о нем, и мне за него стыдно.

К тому же думает она втихомолку.

Меня зовут Тодд Хьюитт.

Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

А ведь это правда, доходит до меня. Время идет, даже если ты за ним не следишь.

Отрываю еще кусочек вяленой баранины.

— Никогда раньше не слышал такого имени — Виола, — говорю я вслух, глядя только на землю и на свой кусок мяса. Девчонка не отвечает, поэтому я невольно поднимаю голову.

Оказывается, она смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю.

— Твое лицо.

Я хмурюсь.

— Что с ним?

Девчонка сжимает руки в кулаки и делает вид, что бьет себя по лицу.

Я краснею.

— А… ну да…

— И раньше тоже. После… — Она умолкает.

— После Аарона, да.

— Аарон! — тявкает Манчи, и девчонка едва заметно морщится.

— Так его звали, верно?

Я киваю, не переставая жевать.

— Ага, в точку.

— Он не назвал своего имени. Я сама откудато узнала.

— Добро пожаловать в Новый свет. — Я откусываю еще мяса — верней, отрываю зубами, потомушто кусок попался жесткий, — и случайно задеваю болячку. Одну из многих. — Ай! — Выплевываю непрожеванное мясо и целую кучу крови.

Девчонка смотрит на это дело и вдруг откладывает еду в сторону. Она берет свою сумку и достает оттуда синюю коробочку, чуть побольше той, для разведения костра. Нажимает кнопку, открывает и вытаскивает кусок белой материи и маленький железный скальпель. Подходит ко мне.

Я все еще сижу, но отшатываюсь, когда девчонка протягивает руки к моему лицу.

— Пластырь, — говорит она.

— У меня свой есть.

— Этот лучше.

Я отползаю еще дальше.

— Ты… — говорю я, выдувая воздух через нос и тряся головой, — ты очень добра…

— Тебе больно.

— Да.

— Знаю, — говорит девчонка. — Потерпи.

Осмотрев мой опухший глаз, она скальпелем отрезает от пластыря небольшой кусочек и уже хочет наклеить его мне на лицо, когда я отползаю назад. Девчонка молчит, но рук не убирает — ждет, типа. Я вздыхаю, закрываю глаза и подставляю ей лицо.

Пластырь касается ушибленного места, и я тут же чувствую приятную прохладу, боль отступает, как бутто ее выметают мягкими перышками. Девчонка залепляет вторую рану, у линии волос, и аккуратно приклеивает кусочек пластыря на разбитую губу. Все это так приятно, что я до сих пор сижу с закрытыми глазами.

— Для зубов ничего нет, — говорит девчонка.

— Ну и ладно, — почти шепчу я. — Обалдеть, твой пластырь в сто раз лучше моего.

— Он частично живой. Из искусственной биоткани. Когда рана заживет, ткань отомрет сама.

— А-а, — протягиваю я со знающим видом, хотя на самом деле ни черта не понял.

Наступает долгая тишина, я открываю глаза. Девчонка отошла и сидит на камне, разглядывая меня, мое лицо.

Мы ждем. Похоже, так надо.

Да, так надо, потомушто через минуту или две ожидания девчонка начинает рассказывать.

— Наш корабль упал. — Она опускает голову, кашляет и начинает заново: — Наш корабль упал. Начался пожар, мы летели уже низко и думали, что все обойдется, но аварийное шасси оказалось неисправно, и… — Она растопыривает пальцы, показывая, что следует за «и». — Корабль разбился.

— Это были твои ма и па? — спрашиваю я через какоето время.

Девчонка только поднимает взгляд на небо, синее и тощее: облака похожи на кости.

— А потом встало сонце, и явился человек.

— Аарон.

— Он был такой странный. Кричал, вопил, а потом ушел. И я попробовала сбежать. — Она складывает руки на груди. — Я пыталась несколько раз, но все время ходила по кругу, и, где бы я ни пряталась, он везде меня находил, понятия не имею как. А потом я наткнулась на эти хижины или как их там.

— Постройки спэков, — говорю я, но девчонка не слушает.

Она поднимает взгляд на меня.

— И пришел ты. — Переводит взгляд на Манчи. — Ты и говорящая собака.

— Манчи! — лает мой пес.

Девчонка бледнеет, на ее глазах выступают слезы.

— Что это за место такое? — спрашивает она дрожащим голосом. — Почему ваши животные разговаривают? Почему я слышу твой голос, даже когда твои губы не шевелятся? Почему твоих голосов много, и они наслаиваются друг на друга, как будто девять миллионов тебя разговаривают одновременно? Почему я вижу картинки, когда смотрю на тебя? Почему я видела мысли того человека…

Она замолкает, подтягивает коленки к груди и крепко обхватывает их руками. Я чувствую, что мне лучше ответить сразу, не то она опять начнет раскачиваться.

— Мы переселенцы, — говорю я. Она поднимает взгляд на меня и все еще стискивает колени, но хотя бы не раскачивается. — Верней, были переселенцами. Лет двадцать назад мы приземлились в Новом свете и хотели тут обосноваться. Но наткнулись на аборигенов. Спэков. И они… они погнали нас прочь.

Я рассказываю ей историю, которую все прентисстаунцы, даже самые тупые фермерские мальчишки, знают наизусть.

— Мы годами пытались с ними помириться, однако спэки и слышать ничего не желали. Так началась война.

На слове «война» она опускает голову.

— Спэки сражались не просто так: они атаковали нас всякими болезнями и микробами. Такое у них было оружие. Один микроб, например, должен был убить весь наш скот, но вместо этого животные заговорили. — Я смотрю на Манчи. — Это не так клево, как кажется. — Снова поднимаю взгляд на девчонку. — А из-за другого микроба мы заболели Шумом.

Я жду. Она молчит. Но мы оба знаем, что будет дальше, потомушто мы это уже проходили, так?

Я делаю глубокий вдох.

— Микроб убил половину мужчин и всех женщин на планете, включая мою ма, а мысли выживших мужчин перестали быть тайной для остального мира.

Девчонка прячет подбородок между коленей.

— Иногда я слышу очень четко, — говорит она. — Иногда я могу точно сказать, о чем ты думаешь. Но только иногда. Все остальное время это просто…

— Шум.

Она кивает.

— А что стало с аборигенами?

— Нет больше аборигенов.

Опять кивает. Минуту мы сидим молча, игнорируя очевидное, но потом игнорировать его уже нельзя.

— Я умру? — тихо спрашивает она. — Микроб убьет и меня?

Слова звучат по-другому из ее уст, с этим странным акцентом, хотя означают ровно то же самое, и в моем Шуме стучит одно слово — возможно, однако вслух я заставляю себя сказать «Не знаю».

Девчонка опять пристально смотрит на меня.

— Правда, не знаю, — говорю я вполне искренне. — Спроси ты неделю назад, я бы даже не сомневался, но теперь… — Я смотрю на свой рюкзак, в котором лежит книга. — Я не знаю. Надеюсь, что нет.

Возможно, говорит за меня Шум. Возможно, ты умрешь, и хотя я изо всех сил пытаюсь скрыть эту мысль другим Шумом, она такая грусная и обидная, что никуда ее не денешь.

— Прости, — говорю я.

Она молчит.

— А возможно, если мы доберемся до второго поселения… — Я не заканчиваю, потомушто сам не знаю, что будет тогда. — Ты еще не заразилась. Это уже коечто.

— Ты должен их предупредить, — бубнит она себе в коленки.

Я резко поднимаю глаза.

— Что?

— Ну, та надпись на карте… Ты пытался прочесть книгу.

— Я не пытался, — говорю я почему-то гораздо громче, чем хотел.

— Неважно. Я видела слова. Там написано: «Ты должен их предупредить».

— Я знаю! Я знаю, что там написано.

Ну разумеется, «Ты должен их предупредить». Бол-пан, идиот!

— Мне показалось, что… — начинает девчонка.

— Я умею читать!

Она поднимает руки.

— Ладно, ладно.

— Умею!

— Да я только хотела…

— Мало ли что ты хотела! — Я хмурюсь, и мой Шум так разбушевался, что Манчи вскакивает на ноги. Я тоже. Поднимаю с землю рюкзак. — Нам пора.

— Кого тебе надо предупредить? — спрашивает девчонка. — И о чем?

Ответить я не успеваю (а впрочем, я и не знал ответа), потомушто раздается громкий щелчок, который в Прентисстауне значил бы только одно.

Что кто-то взвел курок.

На скале перед нами стоит человек с ружьем, и дуло смотрит прямо на нас.

— Что меня щас больше всего волнует, — говорит голос из-за ружья, — так это на кой ляд щенки спалили мой мост?

 

14

На другом конце ружья

— Ружье! Ружье! Ружье! — лает Манчи, прыгая туда сюда в пыли.

— Лучше бы вы успокоили свое чучело, — говорит ружье. Лицо говорящего от нас скрыто. — Вы ведь не хотите, чтоб с ним приключилась беда?

— Тихо, Манчи! — говорю я.

Он поворачивает ко мне морду.

— Ружье, Тодд? Пиф-паф!

— Знаю. Заткнись.

Он умолкает, и наступает тишина.

Ну, если не считать моего Шума.

— Я вроде только что задала щенкам вопрос, — говорит голос, — и теперь жду ответа, ага.

Я оглядываюсь на девчонку. Она пожимает плечами, но я замечаю, что руки у нас обоих подняты.

— Что? — переспрашиваю я ружье.

Оно сердито хмыкает.

— Грю, кто вам разрешил жечь чужие мосты, а?

Я молчу, девчонка тоже.

— Думаете, я вам палкой угрожаю?! — Ружье дергается.

— За нами гнались! — наконец заявляю я, не придумав ничего получше.

— Гнались, говоришь? — переспрашивает ружье. — И кто ж за вами гнался?

А вот тут я попадаю в тупик. Что опасней — сказать правду или соврать? На чьей стороне винтовка — на нашей или мэра? Не сдадут ли нас Прентиссу в качестве подарка? Или этот человек ведать не ведает о Прентисстауне?

Мир — опасное место, если ты знаешь слишком мало.

Например, почему здесь так тихо?!

— Про Прентисстаун мне известно, не волнуйся, — говорит ружье, читая мой Шум с неприятной точностью и снова щелкая затвором. — Если вы оттуда…

И тут девчонка подает голос. После этого она перестает быть для меня девчонкой и становится Виолой.

— Он спас мне жизнь.

Я спас ей жизнь.

Говорит Виола.

Забавное ощущение.

— Да что ты? — говорит ружье. — А откуда тебе знать, что он ради тебя старался, а не ради себя?

Девчонка — Виола — смотрит на меня и морщит лоб. Моя очередь пожимать плечами.

— Хотя нет. — Голос меняется. — Нет-нет, я ничего дурного в мальчишке не вижу. Ты ведь еще щенок, а?

Я коекак сглатываю.

— Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

— Нечем тут гордиться, щенок. Учитывая, откуда ты родом.

А потом он опускает ружье.

Вот почему было так тихо.

Он женщина.

Он взрослая женщина.

Нет, он старуха.

— Раз уж ты такой сообразительный, хватит говорить про меня «он». — Женщина все еще целится в нас. — И эта старуха, кстати, легко может вас пристрелить.

Она смотрит на меня пристально, мастерски читая мой Шум, как умел только Бен. Выражение ее лица то и дело меняется, словно она меня оценивает — точьвточь как делал Киллиан, пытаясь понять, вру я или нет. Впрочем, Шума у этой женщины нет, такшто она может хоть песенку про себя петь, а я и знать не буду.

Она поворачивается к Виоле и меряет ее таким же тяжелым взглядом.

— Вот так щенки! — восклицает старуха, снова поворачиваясь ко мне. — Тебя прочесть легко, как младенца. — Потом она обращается к Виоле: — А твоя история позапутанней будет, да?

— Я бы с удовольствием все рассказала, если бы вы перестали в нас целиться, — говорит Виола.

От удивления даже Манчи поднимает на нее взгляд. Я поворачиваюсь к Виоле с разинутым ртом.

Со скалы доносится хихиканье. Старуха смеется. На ней кожаная одежда, поношенная и насквозь пропыленная, шляпа с полями и высокие сапоги — чтобы ходить по грязи. Как бутто она самый обычный фермер.

Но она все еще целится в нас из ружья.

— Вы сбежали из Прентисстауна, так? — спрашивает она, снова заглядывая в мой Шум. Скрыть от нее ничего нельзя, такшто я рисую в воображении все, от чего мы сбежали, и что случилось на мосту, и кто за нами гнался. Старуха видит — я знаю, что видит, — но только сжимает губы и немножко щурится.

— Ну что ж, — говорит она наконец, беря винтовку в одну руку и спускаясь к нам. — Врать не буду: то, что вы взорвали мой мост, меня не порадовало. Грохот я услыхала еще на ферме, так-то. — Она спускается с последнего камня, встает неподалеку от нас, и от ее мощной взрослой тишины я, сам того не замечая, немного пячусь. — С другой стороны, на другой берег мы не ходили уже больше десяти лет. Я оставила мост на всякий случай. — Старуха еще раз окидывает нас внимательным взглядом. — И кто теперь скажет, что я была не права?

Мы все еще стоим с поднятыми руками, потомушто от такой чего угодно можно ждать, верно?

— Я щас задам один вопрос и повторять его не буду, — говорит старуха, снова поднимая ружье. — Оно мне понадобится?

Мы с Виолой переглядываемся.

— Нет, — говорю я.

— Нет, мэм, — отвечает Виола.

Мэм? думаю я.

— Это то же самое, что «сэр», красавчик. — Старуха закидывает винтовку за плечо. — Только про леди. — И приседает к Манчи. — А тебя как?

— Манчи! — лает тот в ответ.

— А… ну да, как же иначе! — Старуха треплет его за уши. — Ну а вы, щенки? — спрашивает она, не глядя на нас. — Вас как матушки окрестили?

Мы с Виолой опять переглядываемся. Называть свои имена не очень-то хочется, но старуха всетаки опустила ружье — честный обмен.

— Я Тодд. Она Виола.

— Чистая правда, — говорит старуха. К этому времени она уже уложила Манчи на спину и чешет ему пузо.

— Скажите, как еще можно перебраться через реку? — спрашиваю я. — Другие мосты есть? Те люди…

— Я Матильда, — перебивает меня старуха, — но так меня зовут только чужие, а вы называйте Хильди. Быть может, в один прекрасный день вы заслужите право пожать мне руку.

Я снова смотрю на Виолу. Если у человека нет Шума, как понять, что он сумасшедший?

Старуха хохочет.

— Смешной ты, пострел! — Она встает, а Манчи перекатывается обратно на живот и поднимает на нее влюбленные глаза. — Отвечая на твой вопрос: в паре дней езды отсюдова вверх по течению есть брод, а до мостов еще очень далеко — что в одну, что в другую сторону.

Старуха снова окидывает меня уверенным и ясным взглядом, едва заметно улыбаясь. Видимо, она опять читает мой Шум, но никакого прощупывания, как обычно бывает с другими, я не чувствую.

Пока она смотрит, до меня доходит сразу несколько вещей, и я начинаю соображать, что к чему. Похоже, Прентисстаун и впрямь изолировали из-за Шума, так? Потомушто передо мной стоит живая и здоровая женщина, которая смотрит на меня по-доброму, однако близко не подходит и всех гостей из моих краев встречает заряженным ружьем.

А если я заразный, то Виола почти наверняка заразилась и в эту самую секунду, пока мы разговариваем, уже умирает, и вряд ли мне будут рады в том поселении, скорей всего, мне велят держаться подальше, и тогда конец, верно? Мое путешествие закончилось, хотя я даже не успел сообразить, куда иду.

— О, тебе и впрямь не будут рады, — говорит старуха. — Никаких «вряд ли» и «скорей всего». Но… — Тут она подмигивает, ей-богу, подмигивает. — Нельзя умереть от того, чего не знаешь.

— Поспорим? — отвечаю я.

Старуха отворачивается и идет обратно к каменистой тропинке, по которой спустилась со скалы. Мы провожаем ее взглядом до самой вершины.

— Идете, нет? — спрашивает она таким тоном, бутто уже звала нас и мы ее задерживаем.

Я смотрю на Виолу, и та объясняет старухе:

— Нам надо попасть в поселение. — Виола косится на меня. — Рады нам там или нет.

— Попадете, не волнуйтесь, — отвечает старуха, — для начала вам, щеняткам, надо поесть и выспаться. Это и слепой увидит.

Мысль о еде и отдыхе так греет душу, что на секунду я даже забываю о винтовке. Но только на секунду.

— Надо идти дальше, — тихо говорю я Виоле.

— Я даже не знаю, куда мы идем, — так же тихо отвечает мне она. — А ты? Только честно.

— Бен сказал…

— Так, щенятки, слушай меня: вы сейчас пойдете на мою ферму, хорошенько подкрепитесь и выспитесь — постель, правда, мягкой не будет, обещаю. А уж завтра утром отправимся в поселение. — Она произносит это слово нарочито громко и вытаращив глаза, как бутто высмеивает нас.

Мы по-прежнему не двигаемся с места.

— Хорошо, смотрите на это так, — продолжает старуха. — У меня есть ружьишко. — Для наглядности она им помахивает. — Но я прошу вас пойти.

— Почему мы отказываемся? — шепотом спрашивает Виола. — Давай просто посмотрим.

Мой Шум удивленно вскидывается.

— Посмотрим на что?

— Я бы не отказалась от ванны. И от отдыха.

— Я тоже, — говорю я. — Но за нами гонятся люди, которых одним сломанным мостом не остановишь, и к тому же мы ничего о ней не знаем. Вдруг она убийца или еще кто.

— Да вроде нет. — Виола кидает на старуху быстрый взгляд. — Немного тронутая, но это, кажется, не опасно.

— Кажется! Да что тут может казаться? — Если честно, я уже немного злюсь. — Люди без Шума вапще никем не кажутся.

Виола вдруг морщится и стискивает зубы.

— Брось, я не про тебя…

— Вечно ты… — Она умолкает и трясет головой.

— Что вечно? — шепотом спрашиваю я.

Виола только злобно щурится на меня и поворачивается к старухе.

— Подождите! Я только возьму вещи. — Голос у нее сердитый.

— Эй! — удивленно вскрикиваю я. Что, уже забыла, как я спас ей жизнь? — Погоди, нам велели идти по дороге. Мы должны попасть в поселение!

— Дороги не всегда самый быстрый способ попасть в нужное место, — говорит старуха. — Вы еще не поняли?

Виола молча поднимает с земли сумку и хмурится, хмурится. Она готова идти — с первым попавшимся бесшумным человеком, — готова бросить меня по первому сладкому зову.

И она забыла то, о чем я не хотел говорить вслух.

— Я не могу пойти, Виола, — цежу я сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя и краснея от стыда (даже пластырь отваливается). — Я носитель микроба. Я опасен.

Она оборачивается и ядовито произносит:

— Может, тогда тебе вообще не стоило сюда идти?

Я разеваю рот.

— Ты чего, серьезно? Вот так возьмешь и просто уйдешь?!

Виола отворачивается, но ответить не успевает: ее перебивает старуха.

— Щеночек, — говорит она, — если ты волнуешься, что заразишь подругу, мы с ней пойдем впереди, а ты поодаль. Тебя твой пес будет охранять.

— Манчи! — лает Манчи.

— Его дело, — говорит Виола и начинает взбираться на скалу, к старухе.

— Еще раз: меня зовут Хильди, а не старуха, — говорит женщина.

Виола поднимается на вершину, и они, не сказав больше ни слова, уходят.

— Хильди, — повторяет Манчи.

— Заткнись.

Выбора у меня нет, так? Приходится топать за ними.

И вот мы шагаем по узкой, заросшей кустами тропинке — Виола и старуха Хильди впереди, мы с Манчи за милю от них, — навстречу неизвестно каким новым опасностям. Я постоянно оглядываюсь, опасаясь увидеть мэра, мистера Прентисса-младшего и Аарона.

Ну не знаю. Как тут вапще можно что-то знать? Чем думали Бен и Киллиан, как я должен был к этому подготовиться? Согласен, за постель и горячую еду не жалко и под пулю пойти, но, может, это ловушка… И поделом нам, тупицам.

За нами погоня, мы должны бежать.

Хильди могла нас заставить, но почему-то не заставила, а попросила. И Виола говорит, что она хорошая… только откуда ей знать? Или бесшумные люди умеют читать мысли друг друга?

Ну теперь поняли? Здесь сам черт ногу сломит.

Да и вапще, какая разница, что говорит Виола?

— Ты только посмотри на них, — говорю я Манчи. — Быстро они спелись. Прям не разлей вода!

— Хильди, — повторяет Манчи. Я замахиваюсь на него, но шлепнуть не успеваю — он припускает вперед.

Виола и Хильди о чем-то разговаривают: до меня доносится только неясное бормотание, ни слова не разобрать. Будь они нормальными Шумными людьми, мы бы сейчас спокойно болтали, и неважно, далеко я иду или рядом. Никаких тайн и секретов. Все бы тараторили без умолку, хотели бы они того или нет.

И никто бы не чувствовал себя изгоем. Никого бы не бросили одного при первом удобном случае.

Мы идем дальше.

И я начинаю думать.

И заодно позволяю им уйти подальше.

Я думаю, думаю…

Может, раз уж мы нашли Хильди, она и позаботится о Виоле? Спелись они только так, не то что со мной. Вдруг Хильди поможет ей вернуться на родину, потомушто я, очевидно, не могу. Мне вапще можно жить только в Прентисстауне, верно? Я носитель опасного микроба, который легко убьет ее и всех остальных, меня не пустят в новое поселение, а спать уложат в хлеву, с овцами и картошкой.

— Вот и все, правда, Манчи? — Я останавливаюсь и тяжело дышу. — Здесь нет никакого Шума, только мой. — Стираю пот со лба. — Нам некуда идти. Вперед нельзя, назад тоже.

Я сажусь на камень, постепенно сознавая, в каком ужасном положении я оказался.

— Нам некуда идти. Нечего делать.

— Нечего, Тодд, — говорит Манчи, виляя хвостом.

Так нечестно.

Нечестно, и все.

Тебе заказана дорога в твой единственный дом.

И ты всегда будешь один, до самого конца.

Почему ты так поступил со мной, Бен? Чем я это заслужил?

Вытираю рукавом глаза.

Вот бы Аарон и мэр пришли и забрали меня.

Скорей бы все это закончилось.

— Тодд? — лает Манчи, подходя вплотную ко мне и нюхая мое лицо.

— Пошел вон. — Я отталкиваю его от себя.

Хильди и Виола уходят все дальше, и если не встать сейчас, я рискую заблудиться.

Но я не встаю.

До меня по-прежнему долетает бормотание: оно становится все тише и тише, и никто из них даже не оглядывается.

Хильди, слышу я. А потом девчонка, и чертова протечка, и опять Хильди, и сгоревший мост.

Я вскидываю голову.

Это чей-то голос.

Но я не слышу его, он у меня в голове.

Хильди с Виолой уходят, однако им навстречу идет кто-то еще. Он машет рукой.

Кто-то, чей Шум говорит: Здрасьте!

 

15

Товарищи по несчастью

Это старик, он тоже несет винтовку, только держит ее дулом вниз. Его Шум становится громче и взволнованней, когда он подходит к Хильди, обнимает ее за талию и целует, а потом удивленно жужжит, когда его знакомят с Виолой, которая немного ошарашена таким теплым приемом.

Хильди замужем за Шумным человеком. За взрослым мужчиной, который спокойно разгуливает везде с Шумом. Но как?..

— Эй, щенок! — Хильди оборачивается ко мне. — Ты весь день будешь кукситься или поужинаешь с нами?

— Ужин, Тодд! — Манчи срывается с места и бежит к остальным.

Я не знаю, что и подумать.

— О, еще один Шумный малый! — кричит старик, проходя мимо Хильди и Виолы ко мне. Шум бьет из него фонтаном, полный сварливого добродушия и колючих приветствий. Щенок, и мост взорвался, и трубы текут, и товарищ по несчастью, и Хильди, моя Хильди. Винтовку он не убрал, но тянет мне руку для рукопожатия.

Сам не свой от изумления я даже ее жму.

— Меня зовут Тэм! — чуть ли не кричит старик. — А тебя как звать, щенок?

— Тодд.

— Рад знакомству, Тодд! — Он обнимает меня за плечи и прямо-таки тащит за собой по тропинке. Я кое-как волочу ноги, и скоро мы подходим к Хильди и Виоле, а старик всю дорогу тараторит: — Гостей у нас давненько не бывало, такшто вы не взыщите. Лачуга скромная, странников в наших краях с десяток лет не видали! Вот радость-то!

Мы подходим к остальным, и я все еще не знаю, что сказать. Молча перевожу взгляд с Хильди на Виолу, с нее на Тэма и так по кругу.

Мне просто хочется, чтобы мир стал чуточку понятнее, неужели это так плохо?

— Нет, Тодд, это не плохо, — тепло произносит Хильди.

— Почему вы не заразились Шумом? — спрашиваю я, когда слова наконец спускаются из моей головы ко рту. И тут мое сердце подпрыгивает, такшто глаза чуть не вылезают из орбит, а горло перехватывает, и Шум становится белого цвета — цвета надежды. — У вас есть лекарство?! — еле выговариваю я срывающимся голосом. — Вы изобрели лекарство?

— Если бы на свете было лекарство, — говорит, а точнее кричит Тэм, — разве бы я стал заваливать тебя этим мусором, что летит из моей головы?

— Помоги тебе бог, если бы стал, — с улыбкой говорит Хильди.

— И тебе помоги — ты ведь тогда нипочем не узнала бы, что у меня на уме, — улыбается в ответ Тэм, и его Шум искрится любовью. — Нет, щенок, — обращается он ко мне. — Лекарства еще не придумали. По крайней мере, я не слыхал.

— Вапще-то в Хейвене над ним работают. Люди так говорят.

— Это какие ж люди? — недоверчиво спрашивает Тэм.

— Талия, — отвечает Хильди. — Сюзан Ф. Моя сестрица.

Тэм насмешливо фыркает:

— Тогда я умолкаю. Сплетня на сплетне и сплетней погоняет! Твоя сестрица и своего имени правильно не напишет.

— Но… — говорю я, без конца переводя взгляд с Хильди на Тэма и обратно. — Как же вы тогда выжили? — спрашиваю я Хильди. — Шум убивает женщин. Всех женщин.

Они с Тэмом переглядываются, и я слышу — нет, чувствую, — как Тэм подавляет в своем Шуме какую-то мысль.

— Нет, щенок, — говорит Хильди, пожалуй, чересчур ласково. — Я и Виоле уже сказала: ей ничто не угрожает.

— Не угрожает?

— У женщин иммунитет, — поясняет Тэм. — Повезло шельмам, так-то.

— А вот и нет! — говорю я уже громче. — Не повезло! Все женщины Прентисстауна заразились микробом и умерли! Даже моя ма умерла! Может, спэки сбросили на вас микроб послабее…

— Щенок. — Тэм кладет руку мне на плечо.

Я стряхиваю ее, но не знаю, что еще сказать. Виола за все это время ни словечка не вымолвила. И на меня не смотрит.

— Я знаю, меня не обманешь, — почему-то продолжаю упираться я, хотя новость радостная — считай, полбеды не стало, так?

Неужели это правда?

Как такое возможно?

Тэм и Хильди опять переглядываются. Я заглядываю и Шум Тэма, но он, как и все мои знакомые, прекрасно обучился прятать важные мысли от любопытных глаз. Я вижу только доброту.

— У Прентисстауна грусная история. У вас там все пошло наперекосяк.

— Неправда, — говорю я, хотя даже по голосу слышно, что я больше ни в чем не уверен.

— Сейчас не время для таких разговоров, Тодд, — говорит Хильди, гладя Виолу по плечу. Та и не думает сопротивляться. — Тебе надо поесть и хорошенько выспаться. Ви сказала, что вы всю дорогу почти не спали, а прошли много миль. Отдохните — и сразу повеселеете.

— То есть, я неопасен? — на всякий случай переспрашиваю я, нарочно не обращая внимания на ласковое «Ви».

— Ну Шум твой она не подцепит, не переживай, — с улыбкой отвечает Хильди. — А насчет всего остального я не ручаюсь, время покажет.

Мне хочется верить, что она права, и одновременно хочется сказать, что она ошибается, поэтому я вапще ничего не говорю.

— Пошли, — нарушает тишину Тэм, — попируем на славу!

— Нет! — кричу я, вспоминая про самое главное. — Нет у нас времени пировать! — Я смотрю на Виолу. — За нами гонятся, если ты забыла. Этим людям плевать, сыты мы или нет. — Поднимаю взгляд на Хильди. — Вы уж простите, уверен, пир вышел бы очень славный, но…

— Тодд, щенок…

— Да какой я вам щенок! — огрызаюсь я.

Хильди поджимает губы и улыбается одними бровями.

— Тодд, щенок, — чуть тише повторяет она, — ни один тип оттуда не ступит на нашу землю, понял?

— Ага, — кивает Тэм. — Ты уж нам поверь.

Я перевожу взгляд с него на Хильди:

— Но…

— Я этот мост десять с лишним лет охраняю, щенок, — говорит Хильди, — а до того еще бог знает сколько лет была его смотрителем. Глядеть в оба у меня в крови, так-то. — Она смотрит на Виолу. — Никто за вами не придет. Вы в безопасности.

— Ага, — поддакивает Тэм, покачиваясь вперед-назад на каблуках.

— Но… — опять начинаю я.

— А теперь все пировать! — перебивает меня Хильди.

И на этом вопрос, похоже, решен. Виола не смотрит на меня, все еще держит скрещенные руки на груди и не отходит от Хильди, а я стою с Тэмом, который ждет, когда я наконец пойду за ними. Мне вапще не хочется никуда идти, но раз все идут, я тоже иду. Мы шагаем по личной тропинке Хильди и Тэма. Он без умолку тараторит — Шума от него, как от целого города.

— Хильди говорит, вы взорвали наш мост.

— Мой мост, — поправляет его жена.

— Ну да, она его построила, — кивает Тэм. — Только им никто никогда не пользовался.

— Никто? — спрашиваю я, вдруг вспомнив о пропавших без вести прентисстаунцах. Значит, ни один из них так далеко не ушел.

— Отлично был сработан, мостик-то, — продолжает Тэм, как бутто и не слышит меня. А может, и впрямь не слышит, уж очень он громко разговаривает. — Жаль, что его не стало.

— У нас не было выбора, — говорю я.

— О, выбор есть всегда, щенок, но вы, похоже, сделали правильный.

Несколько минут мы идем в тишине.

— А здесь точно безопасно? — спрашиваю я.

— Ну, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. — Тэм улыбается — немного печально. — Хотя не только отсутствие мостов мешает тем людям перейти реку.

Я пытаюсь прочесть его Шум, узнать, правду ли он ' говорит, но это такое чистое, теплое и сияющее место, что правдой может быть что угодно.

У прентисстаунцев все иначе.

— Не понимаю, — продолжаю упорствовать я. — Вас, наверное, заразили другим микробом.

— Мой Шум звучит не так, как твой? — спрашивает Тэм, как бутто с искренним любопытством.

Я на секунду прислушиваюсь: Хильди, и Прентисстаун, и картошка, и овцы, и переселенцы, и трубы текут, и снова Хильди.

— Вы много думаете о жене.

— Она моя звездочка в ночи, щенок. Я бы совсем потерялся в Шуме, если б она не протянула мне руку помощи.

— То есть? — Я не очень-то понимаю, о чем он говорит. — Вы воевали?

Шум Тэма вдруг становится серым и безликим, как пасмурный день — ничего не разберешь.

— Да, воевал, щенок. Но о войне не говорят под ясным небом, когда светит сонце.

— Почему?

— Я молю всех богов, чтобы ты никогда не узнал. — Он кладет руку мне на плечо. На сей раз я ее не стряхиваю.

— Как вы это делаете? — спрашиваю.

— Что?

— Делаете Шум плоским, такшто ничего не разберешь.

Тэм улыбается.

— Годы практики: попробуй что-нибудь утаить от этой женщины.

— Поэтому-то я так хорошо читаю! — бросает Хильди через плечо. — Чем лучше он прячет свои мысли, тем лучше я их нахожу.

Они опять дружно смеются. Я хочу переглянуться с Виолой и закатить глаза, но она даже не смотрит в мою сторону.

Скалистая местность остается позади, мы огибаем невысокий холм, и вдруг нашему взгляду открывается ферма: пшеничное поле, поле с капустой и пастбище, на котором пасется несколько овец.

— Здорово, овцы! — кричит им Тэм.

— Овцы! — отвечают они.

Первая постройка, которая встречается нам на пути, — сарай, сбитый так же крепко и добротно, как мост. Кажется, он простоит здесь вечно.

— Если, конечно, его не взорвать, — все еще смеясь, говорит Хильди.

— Посмотреть бы! — смеется в ответ Тэм.

Я начинаю уставать от их смеха по любому поводу.

Мы подходим к дому, который выглядит совсем иначе: на вид он железный, как наша заправка и церковь, только не такой покореженный. Одна его половина блестящим округлым боком поднимается к сонцу, точно парус, и из нее торчит длинная изогнутая труба, кашляющая дымом. Другая половина деревянная — тоже крепкая, как сарай, — и почему-то напоминает…

— Крылья, — вслух говорю я.

— Вот-вот, крылья, — кивает Тэм. — А что это за птичка, по-твоему?

Я приглядываюсь. Весь дом похож на огромную птицу: дымоход — это шея и голова, блестящая железная грудка, а сзади деревянные крылья, как бутто птица присела отдохнуть на воду или вроде того.

— Это лебедь, Тодд, — говорит Тэм.

— Кто-кто?

— Лебедь.

— А что такое «лебедь»? — спрашиваю я, глядя на дом.

Его Шум на секунду растерянно сжимается и начинает пульсировать грустью.

— Что?

— Да так, ничего, щенок… Вспомнил незапамятные времена.

Виола и Хильди все еще идут впереди, только Виола почему-то вытаращила глаза и хватает губами воздух, как рыба.

— Ну что я тебе говорила? — спрашивает Хильди.

Виола подбегает к забору и жадно снизу доверху рассматривает железную часть дома. Я подхожу к ней и тоже смотрю, но не знаю, что и сказать (заткнись!).

— По идее, это лебедь, — наконец выдавливаю я. — Что бы это ни значило.

Не обращая на меня никакого внимания, она резко оборачивается к Хильди:

— Это «Икспеншен 3-500»?!

— Что?

— Старше, детка. «Икс 3-200».

— А у нас уже семерки появились, — говорит Виола.

— Неудивительно.

— Да что вы несете?! — не выдерживаю я. — Икс… чего?

— Овцы! — лает вдалеке Манчи.

— Это корабль, на котором мы прилетели, — говорит Хильди, удивляясь, что я ничего не знаю. — «Икспеншен», класс третий, двухсотая серия.

Мой взгляд бегает между ней и Виолой. В Шуме Тэма появляется космический корабль, корпус которого очень похож на перевернутый вверх ногами фермерский дом.

— А… ну да, — говорю я таким тоном, как бутто сразу все понял. — Вы строите дома из подручных материалов.

— Верно, щенок, — отвечает Тэм. — А если очень хочется, можно превратить их в произведение искусства.

— Если жена у тебя инженер и умеет воздвигать дурацкие скульптуры, — добавляет Хильди.

— А ты-то откуда все знаешь? — спрашиваю я Виолу.

Она прячет глаза.

— Ты же не хочешь сказать… — начинаю я и умолкаю.

До меня доходит.

Ну конечно!

Слишком поздно, но всетаки до меня доходит.

— Вы переселенцы, — говорю я. — Вы тоже переселенцы.

Виола отводит взгляд и пожимает плечами.

— Но тот корабль, на котором вы прилетели… — вспоминаю я. — Он же слишком маленький!

— Это был всего лишь разведывательный корабль. А мой дом на корабле «Икспеншен» седьмого класса.

Виола поднимает взгляд на Тэма и Хильди, но те молчат. Хотя мысли Хильди я прочесть не могу, отчего-то мне кажется, что она это знала, а я нет. Виола ей сказала, а мне нет. Становится обидно.

Я смотрю на небо.

— Выходит, он где-то там, да? Твой «Икспеншен» седьмого класса.

Виола кивает.

— И на нем прилетят новые переселенцы. Новые жители Нового света.

— Когда наш корабль упал, все оборудование разбилось, — говорит Виола. — Я никак не могу связаться с ними, предупредить, чтобы не летели. — И тут она изумленно охает. — «Ты должен их предупредить!»

— Нет, он не это имел в виду, — быстро говорю я. — По-любому.

Виола морщится:

— С чего ты взял?

— Кто и что имел в виду? — вмешивается Тэм.

— Сколько? — спрашиваю я Виолу, чувствуя, как резко меняется моя картина мира. — Сколько вас человек?

Виола делает глубокий вдох, и я понимаю, что этого она не говорила даже Хильди.

— Тысячи, — отвечает она. — Нас тысячи.

 

16

Ночь без извинений

— Лететь им еще несколько месяцев, — говорит Хильди, передавая мне вторую тарелку с картофельным пюре. Мы с Виолой уплетаем за обе щеки, такшто говорят васнавном старики.

Болтают без умолку.

— Космические полеты совсем не такие, как по визорам показывают. — По бороде Тэма течет мясная подливка. — Нужно много-премного лет, чтобы вообще куда-нибудь добраться. От Старого света досюда — шестьдесят четыре года лёту.

— Шестьдесят четыре?! — вскрикиваю я, чуть не выплевывая картофельное пюре.

Тэм кивает.

— Большую часть пути ты заморожен, и время обходит тебя стороной. Добираешься молодым и здоровым — если не умрешь по дороге.

Я поворачиваюсь к Виоле:

— Тебе шестьдесят четыре года?!

— Шестьдесят четыре по календарю Старого света, — говорит Тэм и задумчиво стучит по столу пальцами. — А по-нашенски это… сколько? Пятьдесят восемь? Пятьдесят девять?

Но Виола уже трясет головой:

— Я родилась на борту. И всю жизнь бодрствовала.

— То есть, кто-то из твоих родителей был смотрителем, — говорит Хильди и, проглотив кусок чего-то вроде репы, поясняет: — Такой человек, который не спит и следит за кораблем.

— Мой папа, — отвечает Виола. — А до него — его мама и прадедушка.

— Погоди минутку. — Я соображаю куда медленней остальных. — Раз мы живем в Новом свете двадцать с лишним лет…

— Двадцать три года, — уточняет Тэм.

— …то вы улетели со своей планеты еще до того, как мы сюда попали, — заключаю я.

Я оглядываюсь по сторонам: неужели никому не приходит в голову тот же вопрос?

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем вы полетели сюда, ничего не зная о планете?

— А зачем сюда прибыли первые переселенцы? — спрашивает меня Хильди. — Зачем люди вапще ищут себе новое место для жизни?

— Потомушто оставаться на старом месте уже нельзя, — отвечает за меня Тэм. — Там так плохо, что нельзя не уйти.

— Старый свет — грязный, жестокий и тесный мир, — говорит Хильди, вытирая лицо салфеткой. — Он кишит людьми, которые ненавидят и убивают друг друга, которые хотят только зла. По крайней мере, так было много лет назад.

— Я там не была, не знаю, — говорит Виола. — Мои мама с папой… — Она умолкает.

А я все еще думаю, каково это: родиться на всамделишном космическом корабле, расти среди звезд и лететь, куда захочется, а не быть привязанным к планете, где все желают тебе только зла. Не подошло одно место — не беда, найдется другое. Полная свобода, лети, куда душа просит. По-моему, ничего лучше на свете быть не может.

За этими мыслями я не замечаю, какая тишина воцарилась за столом. Хильди гладит Виолу по спине, и я вижу, что глаза у нее на мокром месте, и она опять начинает раскачиваться туда-сюда.

— Вы чего? — спрашиваю я. — Что я опять натворил?

Виола только морщится.

— Да чего вы?!

— По-моему, на севодня хватит разговоров о Виолиных маме и папе, — ласково говорит Хильди. — Детишкам пора на боковую, вот что.

— Да еще не поздно! — Я выглядываю в окно. На улице даже сонце не село. — Нам надо добраться до поселения…

— Поселение называется Фарбранч, — перебивает меня Хильди, — и мы пойдем туда утром, как проснемся.

— Но те люди…

— Я охраняла здешние места еще до твоего рождения, щенок, — говорит Хильди, по-доброму, но твердо. — Никакие люди мне не страшны.

На это мне нечего ответить, а мой Шум Хильди игнорирует.

— Можно поинтересоваться, что у вас за дела в Фарбранче? — спрашивает Тэм, беря курительную трубку. Хотя он говорит непринужденным тоном, судя по Шуму, его разбирает любопытство.

— Просто дела, и все.

— У обоих?

Я смотрю на Виолу. Она перестала плакать, но лицо у нее все еще опухшее и красное. На вопрос Тэма я не отвечаю.

— Ну работы там невпроворот, — говорит Хильди, вставая из-за стола. — Если вы об этом. На огородах еще одна-две пары рук никогда лишними не будут.

Тэм тоже встает, и они вместе убирают со стола, а потом уносят тарелки на кухню, оставляя нас с Виолой наедине. Мы слышим их болтовню, непринужденную, но Шума не разберешь.

— Думаешь, нам и впрямь стоит остаться на ночь? — тихо спрашиваю я Виолу.

Она тут же начинает яростно шептать, как бутто и не слышала моего вопроса:

— Если из меня не бьет бесконечный фонтан мыслей и чувств, это еще не значит, что у меня их нет!

Я удивленно поворачиваюсь:

— Чего?!

Она продолжает злобно шептать:

— Каждый раз, когда ты думаешь: «Ах, у нее внутри сплошная пустота», или: «Да она ничего не чувствует», или: «Может, бросить ее с этой парочкой?», я все слышу, ясно?! Я все твои дурацкие мысли слышу! И понимаю куда больше, чем ты думаешь!

— Ах так?! — шепчу я в ответ, хотя Шум мой вовсе не шепчет. — А каждый раз, когда ты что-нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?

— Я не скрываю! Я просто веду себя как нормальные люди.

— Здесь это не нормально, Ви.

— А ты-то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вапще школ нету? Ты хоть что-нибудь знаешь?

— Людям не до истории, когда они пытаются выжить! — выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

— А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, — говорит вернувшаяся к столу Хильди. — А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!

Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.

— Тодд! — лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.

— Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, — говорит Хильди. — Такшто обойдетесь этими софочками.

Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.

— Ну а теперь, — говорит Хильди, когда мы заканчиваем, — извинитесь друг перед другом.

— Что? — переспрашивает Виола. — С какой стати?

— Это вапще не ваше дело! — бормочу я.

— Нельзя засыпать с обидой в сердце, — подбоченившись, объясняет Хильди. Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто-то попытается ее сдвинуть.

Мы с Виолой молчим.

— Он спас тебе жизнь или нет? — спрашивает Хильди Виолу.

Та опускает глаза и соглашается.

— Вот именно, спас! — говорю я.

— А она спасла твою, так? На мосту.

Ой!

— Вот именно, «ой», — говорит Хильди. — Неужели вы не понимаете, как много это значит?

Мы молчим.

Хильди вздыхает.

— Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. — Она уходит, даже не попрощавшись.

Я отворачиваюсь от Виолы, а она от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины софочки оказались всего-навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.

Тишину нарушает только мой Шум да потрескивание огня в камине — зачем он нужен непонятно, на улице и так жарища. Сонце только-только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.

— Тодд? — окликает меня Виола со своего дивана.

Я тут же просыпаюсь.

— А?

Секунду она молчит — может, раздумывает, как лучше извиниться?

— В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?

Мой Шум немного краснеет.

— Тебе-то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.

— Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? — спрашивает Виола. — И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?

— Конечно.

— Что?

Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?

— Спи давай, — говорю я.

— Там было написано «Фарбранч», — говорит Виола. — Это название места, куда мы вроде как идем.

— Заткнись. — Мой Шум опять начинает сердито жужжать.

— Не надо стыдиться того…

— Сказал же, заткнись!

— Я могу помочь…

Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать — подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.

Манчи остается с ней. Неудивительно.

Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.

А потом, видимо, засыпаю.

Потомушто я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?» И Манчи лает: «Тодд! Тодд!», — а потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…

Просыпаюсь весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.

Но это только Хильди.

— Ты чего здесь забыл?! — вопрошает она, стоя в дверях. Из-за ее спины бьет такое яркое сонце, что я заслоняю глаза рукой.

— Тут удобней, — бормочу я в ответ, сердце все еще колотится.

— Ну-ну, рассказывай, — говорит Хильди, читая мой сонный Шум. — Завтрак на столе.

Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, па кухню заходит Тэм — он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.

Дома.

Ладно, неважно.

— Поживей, щенок! — говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе. Я выпиваю, не поднимая головы.

— Там никого? — спрашиваю я.

— Ни шепоточка, — отвечает он. — И день, скажу я тебе, прекрасный.

Я поднимаю взгляд на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время — пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки, — мы так и не сказали друг другу ни слова.

— Удачи вам обоим, — говорит Тэм на прощание. — Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.

На это мы тоже ничего не отвечаем.

— Пошли, щенятки, — говорит Хильди. — Время не ждет.

Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.

— Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, — рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. — Нью-Элизабет, как раньше говорили.

— А потом? — спрашиваю я.

— Прентисстаун, — отвечает Хильди. — Давнымдавно он звался Нью-Элизабет.

— Не было такого! — удивленно говорю я, поднимая брови.

Хильди насмешливо смотрит на меня:

— Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!

— Наверное, — отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

— А нам будет, где остановиться в Фарбранче? — спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.

— Я отведу вас к сестре, — говорит Хильди. — Она в этом году заместитель мэра.

— И что нам там делать? — говорю я, растерянно пиная пыль под ногами.

— А это уж вам видней, — отвечает Хильди. — Вы ведь сами строите свою судьбу, так?

— Пока нет, — едва слышно произносит Виола. В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.

Даже почти улыбаемся. Но только почти.

В эту секунду до нас долетает чей-то Шум.

— А… — говорит Хильди, тоже его услышав. — Вот и Фарбранч.

Дорога приводит нас к началу небольшой долины.

И вот оно, второе поселение. Прямо перед нами.

Второе поселение, которого, по идее, нет на свете.

Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.

Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами — аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и арасительными системами, — которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и веселый бегучий ручей, который наверняка впадает в какую-нибудь большую реку.

И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.

Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами и толстые рабочие фартуки, а на женщинах длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с арасительными трубами — ну и все такое.

Мужчины и женщины, женщины и мужчины.

Мужчин человек двадцать — тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.

А женщин не знаю сколько.

И все они живут в другом городе, совсем другом.

Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.

Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться; а может и отказаться, и если служба закончится в час, я еще успею… и так далее и тому подобное, без конца.

Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.

Потомушто все это очень странно.

И даже больше, чем странно.

Вокруг все такое… ну не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.

И никто ни по чему не тоскует.

Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.

— Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, — бормочу я Манчи.

И тут же с полей доносится удивленное Прентисстаун?

А потом и с другой стороны, и с третьей. Прентисстаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вапще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.

— Идем-идем, — говорит Хильди. — Не останавливайтесь. Это простое любопытство.

Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.

— Спокойно, — говорит Хильди. — Просто всем хочется своими глазами уви…

Она замолкает на полуслове.

Нам преграждают путь.

По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.

— Прентисстаун? — вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.

— Доброе утро, Мэтью, — говорит Хильди. — Я тут привела…

— Прентисстаун, — повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит. Смотрит он прямо на меня. — Тебя здесь не ждут.

И в руках у него здоровущий мачете — я таких еще не видел.

 

17

Встреча на огороде

Моя рука невольно тянется за спину, к ножнам.

— Спокойно, щеночек, — говорит мне Хильди, не отрывая взгляда от человека. — Так дело не пойдет.

— Кого ты притащила в нашу деревню, Хильди? — спрашивает ее человек с мачете, все еще глядя на меня. В его Шуме звучит искреннее удивление и…

Неужели боль?

— Двух щенят, мальчика и девочку, которые заблудились в лесу, — отвечает Хильди. — С дороги, Мэтью.

— Что-то я не вижу здесь мальчиков, — говорит Мэтью, в его глазах уже полыхает ярость. Высоченный, плечи как у быка, а лоб толстый и нахмуренный — он похож на ходячую и говорящую грозу. — Я вижу только прентисстаунца. Прентисстаунца с грязными прентисстаунскими мыслями в прентисстаунском Шуме.

— Ты что-то не то видишь, — не сдается Хильди. — Приглядись получше.

Шум Мэтью уже тянется ко мне, точно огромные кулачищи, врываясь в мои мысли, потроша мою душу. Он свирепый, настойчивый и такой громкий, что в нем ни слова не разберешь.

— Ты ведь знаешь закон, Хильди, — говорит Мэтью.

Закон?

— Закон касается взрослых мужчин, — по-прежнему спокойным тоном отвечает Хильди, как бутто мы тут о погоде болтаем. Неужели она не видит, какой красный у Мэтью Шум? Когда у человека Шум такого цвета, лучше выбрать себе другого собеседника. — А этот щенок еще не мужчина.

— Двадцать восемь дней осталось, — не подумав, вставляю я.

— Твои цифры тут ничего не значат, — выплевывает Мэтью. — Плевать я хотел, сколько тебе осталось дней.

— Успокойся, — говорит ему Хильди строго. К моему удивлению, Мэтью бросает на нее обиженный взгляд и сдает назад. — Он сбежал из Прентисстауна, — уже мягче произносит она. — Сбежал, слышишь?

Мэтью подозрительно косится на нее, а потом снова на меня, но немного опускает мачете. Совсем чутьчуть.

— Как однажды сбежал ты сам, — добавляет Хильди.

Чего?!

— Вы из Прентисстауна?! — выпаливаю я.

Мачете снова поднимается, и Мэтью шагает мне навстречу — вид у него довольно грозный, такшто Манчи тут же начинает лаять: «Прочь! Прочь! Прочь!»

— Я из Нью-Элизабет, — рычит Мэтью сквозь стиснутые зубы. — Я никогда не жил в Прентисстауне, мальчик, запомни раз и навсегда!

В его Шуме начинают вспыхивать более отчетливые картины. Это безумие, сплошной поток каких-то ужасных небылиц, и он как бутто не может с ними совладать. Это хуже, чем все, что тайком показывал по визорам мистер Хаммар самым старшим мальчишкам — люди там вроде как умирали взаправду, а не понарошку, но точно сказать нельзя. Страшные образы, слова, кровь, крики и…

— Сейчас же прекрати! — вопит Хильди. — Возьми себя в руки, Мэтью Лайл. Немедленно!

Шум Мэтью немного утихает, но все еще кипит тревогой. Он управляет им куда хуже, чем Тэм, но лучше любого жителя Прентисстауна.

Не успеваю я это подумать, как мачете снова взлетает в воздух.

— Чтоб я больше не слышал этого слова в нашей деревне, сопляк!

— Покуда я жива, никто не имеет права угрожать моим гостям, — решительно и четко произносит Хильди. — Надеюсь, понятно?

Мэтью смотрит на нее, не кивает, не говорит «да», но всем ясно, что ему все понятно. Впрочем, он явно не испытывает по этому поводу большой радости. Его Шум все еще на меня давит, а если бы мог, и ударил бы, точно вам говорю. Наконец Мэтью переводит взгляд на Виолу.

— А это тогда кто? — спрашивает он, показывая на нее мачете.

И тут, клянусь, я даже сообразить ничего не успеваю.

Только что я стоял позади всех — и вдруг выскакиваю вперед, держу в руке нож, мой Шум грохочет, как лавина, а губы сами собой произносят:

— Два шага назад, а ну живо!

— Тодд! — вскрикивает Хильди.

— Тодд! — лает Манчи.

— Тодд! — визжит Виола.

Но что сделано, то сделано: я стою перед Мэтью, грозя ему ножом, и сердце бешено колотится в груди, как бутто оно уже сообразило, что я натворил.

Вот только назад пути нет.

И как, скажите на милость, это случилось?

— Назови мне хоть одну причину, — рычит Мэтью, вскидывая мачете, — хоть одну причину, прентисстаунец, почему я должен тебя слушать.

— Хватит! — обрывает его Хильди.

И на сей раз в ее голосе звучит особая нотка, как бутто ее слово — это слово закона, и Мэтью едва заметно вздрагивает. Он еще держит мачете наготове и злобно смотрит на меня и на Хильди, а его Шум пульсирует болью, точно свежая рана.

А потом его лицо вдруг искажается гримасой.

И он начинает — вы не поверите! — он начинает плакать.

Злобно, раздраженно и тщетно пытаясь остановиться, этот здоровый бык стоит передо мной с мачете в руках и плачет.

Вот уж удивил так удивил.

Хильди немного смягчается:

— Убери оружие, щенок.

Мэтью роняет мачете на землю, закрывает глаза ладонью и воет, хнычет, стонет… Я гляжу на Виолу. Она молча уставилась на Мэтью — небось удивлена не меньше моего.

Я опускаю руку с ножом, но сам нож не прячу. Рано пока.

Мэтью глубоко втягивает воздух, его Шум прямо сочится болью, горем и яростью, оттого, что расплакался на людях.

— Все же давно кончилось! — коекак выговаривает он. — Должно было кончиться!

— Знаю. — Хильди подходит и кладет руку ему на плечо.

— Да в чем дело? — не понимаю я.

— Не обращай внимания, щенок, — отвечает Хильди. — Просто у твоего города очень грусная история.

— И Тэм так говорит. Можно подумать, я не знал!

Мэтью поднимает голову.

— Ты не знаешь самого начала этой истории, сопляк, — сквозь стиснутые зубы цедит он.

— Ну все, хватит, — осаживает его Хильди. — Мальчик тебе не враг. — Она смотрит на меня и немножко таращит глаза. — Именно поэтому он сейчас спрячет нож!

Я пару раз стискиваю рукоять ножа, а потом убираю его за спину и прячу в ножны. Мэтью еще злобно пялится на меня, но всетаки он заметно притих — кто ж эта Хильди такая и почему он ее слушается?

— Они безобидные, как ягнятки, Мэтью, — говорит Хильди.

— Безобидных людей не бывает, — яростно отрезает Мэтью, вытирая остатки слез и соплей и снова берясь за мачете. — Нет таких!

Он разворачивается и уходит прочь, не оглядываясь.

Все попрежнему глазеют на нас.

— Время не ждет, — обводя собравшихся взглядом, говорит Хильди. — Наздороваться и наговориться мы еще успеем.

Жители расходятся по огородам: коекто еще косится на нас, но большинство возвращаются к работе.

— Вы тут главная или как? — спрашиваю я Хильди.

— Или как, щенок. Пойдемте, вы еще не видели город.

— О каком законе он говорил?

— Долгая история, Тодд. Позже расскажу.

Дорога все еще довольно широка, чтобы по ней спокойно могли проехать и машины, и лошади, но я вижу одних людей. Мы идем дальше, мимо садов и огородов, разбитых на склоне холма.

— А что это за фрукты такие? — спрашивает Виола, когда мимо нас проходят две женщины с полными корзинками и провожают нас любопытными взглядами.

— Хохлатый ананас. Сладкий как сахар, а полезный — страсть!..

— Первый раз слышу, — говорю я.

— Немудрено, — отвечает Хильди.

Я удивленно оглядываюсь: уж очень много тут деревьев, насиление-то всего человек пятьдесят.

— Вы только ими и питаетесь, что ли?

— Нет, конечно, — отвечает Хильди. — Лишнее продаем в другие деревни.

Мой Шум так резко вскидывается от удивления, что Виола издает сдавленный смешок.

— Ты ведь не думал, что на всем Новом свете только два поселения? — спрашивает меня Хильди.

— Нет, — отвечаю я, краснея, — но жителей всех остальных городов перебили во время войны.

— М-м… — мычит Хильди, прикусив нижнюю губу и кивая, но больше ничего путного не говорит.

— Это Хейвен? — тихо спрашивает Виола.

— Что «Хейвен»? — тут же переспрашиваю я.

— Ну еще одно поселение, — отвечает Виола, не глядя на меня. — Вы говорили, что там придумали лекарство от Шума.

— А-а… — фыркает Хильди, — это все пустые сплетни.

— Но Хейвен существует? — спрашиваю я.

— Это самый крупный город Нового света, хотя до большого города не дотягивает. И самый первый. Он очень далеко, и крестьянам вроде нас там не место.

— Первый раз слышу, — повторяю я.

На сей раз все молчат — мне кажется, из вежливости. После той жуткой встречи с Мэтью на дороге Виола на меня больше не смотрела. Честно говоря, я уже не знаю, что и думать.

Такшто мы просто идем дальше.

Во всем Фарбранче максимум семь-восемь построек, меньше чем в Прентисстауне. Это лишь здания, но почемуто даже они выглядят иначе: как бутто из Нового света мы попали в совершенно другой мир.

Первым делом мы проходим мимо небольшой каменной церквушки, чистенькой, аккуратной и светлой — не то что наша темная громадина, в которой проповедует Аарон. Потом большой магазин с пристроенной мастерской механика, хотя вокруг ни машин, ни станков не видно. Я и ядерных мопедов не заметил на улицах, даже сломанных. За магазином стоит большая постройка, похожая на зал для собраний, потом домик с вырезанной на крыльце докторской змеей и два здоровых амбара или сарая.

— Не бог весть что, — говорит Хильди, — но это наш дом.

— Не ваш, — возражаю я. — Ферма далеко отсюдова.

— Верно, как и дома большинства жителей. Хоть мы и привыкли к Шуму, гораздо приятней слышать мысли только любимых и близких, а не всех подряд. От гомона так устаешь!

Я прислушиваюсь к этому гомону, но он даже близко не похож на то, что творится в Прентисстауне. Конечно, Шум есть и здесь: мужчины занимаются повседневными делами, и мысли у них совершенно обыденные, вроде Живо, живо! или Больше семи за десяток не заплачу, или Нет, Вы только послушайте, как поет, или Севодня же починю эту клеть, или Сейчас он оттуда свалится и так далее, и тому подобное — словом, самые обычные рассуждения о том о сём, которые по сравнению с черным прентисстаунским Шумом кажутся приятной теплой водой.

— Иногда эта вода чернеет, Тодд, — говорит Хильди. — Мужчины здесь тоже вспыльчивы. Да и женщины.

— Вапщето невежливо все время слушать Шум другого мужчины! — огрызаюсь я.

— Твоя правда, щенок. — Она ухмыляется. — Но ты же сам сказал, что ты пока не мужчина.

Мы проходим через самый центр города, по которому туда-сюда расхаживают люди. Все они вежливо салютуют Хильди и удивленно пялятся на нас.

Я пялюсь в ответ.

Если хорошенько прислушаться, легко установить, где в городе находятся женщины, а где мужчины. Женщины похожи на скалы, омываемые Шумом: точки их тишины рассыпаны по всему поселению. Ей-богу, если бы мне дали постоять и подумать минутку, я бы смог сосчитать, сколько женщин в каждом доме.

А рядом с Шумом десятков мужчин эта тишина…

Знаете, она уже и вполовину не такая грусная.

Тут я замечаю, что из-за кустов за нами наблюдают какие-то крошечные человечки.

Дети.

Дети, и гораздо младше меня.

Первый раз таких вижу.

Проходящая мимо женщина с полной корзинкой гонит их прочь. Она улыбается и хмурится одновременно, а дети, хихикая, прячутся за церковью.

Я провожаю их взглядом. В груди тоскливо тянет.

— Идешь, нет? — окликает меня Хильди.

— Ага, — отвечаю я и иду за ней, то и дело оглядываясь.

Дети. Самые настоящие дети. Выходит, здесь безопасно. Может, и Виола сможет ужиться среди этих добрых и славных (на вид, по крайней мере) мужчин, женщин и детей. Может, здесь она будет в безопасности, даже если я нет.

Наверняка так и будет.

Я кошусь на Виолу, и она тут же прячет глаза.

Хильди приводит нас к самой дальней постройке Фарбранча: ко входу ведет лестница, а над крышей развевается небольшой флаг.

Я останавливаюсь.

— Дом мэра? — спрашиваю. — Да?

— Заместителя мэра, — отвечает Хильди, с громким топотом поднимаясь по деревянной лестнице. — И моей сестры.

— Моей тоже, — добавляет открывшая нам дверь женщина — точьвточь Хильди, только немножко пухлее, моложе и сердитей.

— Франсиа! — говорит Хильди.

— Хильди, — говорит Франсиа.

Они кивают друг другу — не обнимаются, не пожимают руки, а просто кивают.

— Что за напасть ты притащила в мой город? — спрашивает Франсиа, окидывая нас взглядом.

— Так он теперь твой? — улыбаясь и приподнимая брови, говорит Хильди. Затем поворачивается к нам. — Как я уже сказала Мэтью Лайлу, этим щеняткам нужно убежище. А если Фарбранч не убежище, то что?

— Я не про щенят, — отвечает Франсиа. — Я про армию, которая за ними гонится.

 

18

Фарбранч

— Армия? — выдавливаю я. От страха мое нутро скручивается в узел. Виола говорит то же самое, хором со мной, но на сей раз никто не улыбается.

— Какая еще армия? — Хильди хмурит лоб.

— С дальних полей долетели слухи, бутто на другом берегу реки собирается армия, — отвечает Франсиа. — Армия конников. Из Прентисстауна.

Хильди поджимает губы.

— Пять человек на конях — еще не армия. Этот отряд послали в погоню за нашими щенятками.

Франсию слова Хильди явно не убеждают. Первый раз вижу руки, настолько скрещенные на груди.

— Да и вапще, брод через реку очень далеко, вниз по течению, — продолжает Хильди, — такшто в ближайшее время до Фарбранча никто не доберется. — Она вновь смотрит на нас и качает головой. — Армия! Скажешь тоже.

— Мой долг — бороться с любыми угрозами…

Хильди закатывает глаза.

— Вот не надо этих красивых слов о долге, сестренка! — говорит она, проходя мимо Франсии к двери. — Твой долг придумала я, так-то. Пошли, щенятки!

Мы с Виолой не двигаемся с места. Франсиа ведь нас не приглашала.

— Тодд? — лает Манчи.

Я делаю глубокий вдох и шагаю навстречу Франсии:

— Здрасьте, мим…

— Мэм! — шепчет сзади Виола.

— Здрасьте, мэм! — с замиранием сердца исправляюсь я. — Меня зовут Тодд. А это Виола. — Франсиа все еще держит руки скрещенными, бутто у них с Хильди какоето соревнование. — Честное слово, там было всего пять человек, — говорю я, хотя слово «армия» торчит из моего Шума со всех сторон.

— И я должна тебе верить? — спрашивает Франсиа. — Мальчишке, за которым гонятся? — Она смотрит на Виолу, не сходя с нижней ступеньки. — Интересно, почему вы вапще убегаете?

— Да брось уже, Франсиа! — говорит Хильди, открыв дверь и придерживая ее для нас.

Франсиа разворачивается и отгоняет Хильди в сторону.

— В этом доме я решаю, кого пускать, а кого нет!.. — Опять смотрит на нас. — Ну заходите, коли пришли.

Так мы впервые сталкиваемся с фарбранчским гостеприимством. Заходим внутрь. Франсиа и Хильди грызутся между собой: первая утверждает, что ей некуда нас положить. Но Хильди берет верх, и нам показывают две отдельные комнатки на втором этаже.

— Собака будет спать на улице, — говорит Франсиа.

— Но он же…

— Это был не вопрос, — перебивает меня она и выходит из комнаты.

Я выхожу следом за ней. Она, не оборачиваясь, спускается по лестнице. В следующую минуту снизу опять раздаются их с Хильди сердитые голоса, хоть они и пытаются не шуметь. Виола тоже выходит из комнаты и прислушивается. Секунду или около того мы стоим молча.

— Что думаешь? — спрашиваю я Виолу.

Она на меня и не смотрит. А потом вроде как решает посмотреть и даже отвечает:

— Не знаю. А ты?

Пожимаю плечами:

— Не шибко-то она нам рада. Но здесь безопасней будет. Стены есть и все такое. — Я опять пожимаю плечами. — Да и Бен хотел, чтобы мы сюда пришли.

Это правда, только я до сих пор не соображу зачем.

Виола обхватывает себя руками — прямо как Франсиа и в то же время совсем иначе.

— Понимаю.

— Такшто, думаю, на время можно и остановиться.

— Да, — кивает Виола. — На время.

Мы опять прислушиваемся к ссоре.

— Знаешь, то, что ты сделал на огороде… — начинает Виола.

— Дурацкий поступок, забыли, — быстро выпаливаю я. — Даже обсуждать не хочу.

Щеки у меня начинают гореть, и я скрываюсь в своей комнатушке. Стою там и кусаю нижнюю губу. Комната выглядит так, как бутто раньше здесь жил какой-то старик. Да и пахнет так же, зато кровать нормальная, и на том спасибо. Я снимаю и открываю рюкзак.

Озираюсь по сторонам — не смотрит ли кто? — и вытаскиваю книжку. Разворачиваю карту, веду пальцем по стрелкам через болото и вдоль реки. Хотя моста на карте нет, но есть поселение. А под ним надпись.

— Фэ-рэ… — читаю я себе под нос. — Фэ-а-рэ-бэ-рэ…

Фарбранч, ясное дело.

Я громко соплю, разглядывая текст с обратной стороны карты. Слова «Ты должен их предупредить» (да, да, я знаю, заткнись уже) подчеркнуты. Виола правильно спросила: кого мне надо предупредить? Жителей Фарбранча? Хильди?

— И предупредить о чем? — вслух спрашиваю я. Листаю книжку: множество страниц, исписанных сотнями и сотнями слов: как бутто Шум записали на бумаге, ничего не разобрать.

— Эх, Бен, — шепчу я, — чем же ты думал?

— Тодд? — кричит Хильди с первого этажа. — Ви?

Я закрываю дневник и гляжу на обложку.

Позже. Спрошу об этом позже.

Обязательно.

Но не сейчас.

Откладываю книжку и спускаюсь по лестнице. Виола уже там. Хильди с Франсией тоже, и руки у них по-прежнему скрещены на груди.

— Мне пора возвращаться на ферму, щенятки, — говорит Хильди. — Надо работать на благо деревни. Севодня за вами присмотрит Франсиа, а завтра я опять приду.

Мы с Виолой переглядываемся: нам почему-то не хочется, чтобы Хильди уходила.

— Вот спасибочки! — Франсиа хмурится. — Уж не знаю, что вам наболтала про меня сестрица, но детьми я не питаюсь.

— Да она вапще… — начинаю я и умолкаю, но Шум заканчивает за меня: …ничего про вас не говорила.

— Еще б говорила! — отвечает Франсиа, сверкнув глазами, но не слишком сердито. — Пока поживете у меня. Па и тетушка давно умерли, а на их комнаты нынче мало кто зарится.

Значит, я был прав. В моей комнате жил старик.

— Учтите, Фарбранч — город тружеников. Лодырничать вам никто не даст. — Франсиа переводит взгляд с меня на Виолу и обратно. — Такшто за ночлег заплатите трудом, даже если вы тут на пару дней, пока с планами определяетесь.

— Мы еще ничего не решили, — отвечает Виола.

— Хм… — хмыкает Франсиа. — Если надумаете задержаться, то сразу после перекрестка школа.

— Школа?!

— Школа и церковь, — добавляет Хильди. — Но это если вы задержитесь. — Видимо, она опять читает мой Шум. — Надолго вы к нам?

Я молчу, Виола тоже, и Франсиа опять хмыкает.

— Миссус Франсиа… — обращается к ней Виола.

— Просто Франсиа, дитя, — удивленно поправляет ее хозяйка дома. — Что ты хотела?

— Как я могу связаться со своим кораблем?

— С кораблем, говоришь… — задумчиво тянет Франсиа. — Хочешь сказать, где-то в черноте болтается корабль с переселенцами, и они летят сюда?

Виола кивает:

— Мама с папой должны были отправить им отчет. Рассказать, что нашли.

Она говорит так тихо, а лицо у нее такое открытое, полное надежды и готовое к разочарованиям, что я опять чувствую знакомый укол печали, от которой весь Шум наполняется горем и чувством утраты. Чтобы удержаться на ногах, я опираюсь на спинку дивана.

— Ах девонька ты моя, — говорит Хильди подозрительно ласковым голосом. — Твой корабль небось пытался связаться с Новым светом?

— Да, — кивает Виола. — Никто не ответил.

Хильди с Франсией обмениваются кивками.

— Ты забыла, что мы — люди рилигиозные, — начинает Франсиа. — Мы сбежали от мирской суеты, чтобы построить своими руками утопию, а все машины и электронику забросили подальше.

Глаза Виолы раскрываются чуть шире.

— То есть у вас нет никакой связи с внешним миром?

— Даже с другими поселениями нет, — отвечает Франсиа, — что уж говорить о космосе.

— Мы фермеры, девонька, — добавляет Хильди. — Простые фермеры, которые хотят простой жизни. Ради этого мы и проделали такой огромный путь, ради этого отказались от всего, что будило в людях ненависть. — Она постукивает пальцами по столу. — Вот только по-задуманному не вышло.

— Признаться, мы больше никого не ждали, — говорит Франсиа. — Учитывая, каким был Старый свет, когда мы оттуда улетели.

— То есть я тут застряла? — чуть дрожащим голосом спрашивает Виола.

— Видать, так, до прибытия твоего корабля.

— А далеко они? — спрашивает Франсиа.

— Вход в систему через двадцать четыре недели. Через четыре недели перигелий, а еще через две — вход на орбиту.

— Вот бедняжка, — сказала Франсиа. — Похоже, ты с нами застряла на семь месяцев.

Виола отворачивается, с трудом переваривая новости.

За семь месяцев всякое может случиться.

— Кстати! — с притворным весельем говорит Хильда. — Я слыхала, в Хейвене каких только хитроумных штук нет! Ядерные машины, проспекты, магазинов уймища. Может, рано пока расстраиваться — вдруг там повезет?

Хильди подмигивает Франсии, и та говорит:

— Тодд, сынок, а ты мог бы поработать на складе. Ты ведь на ферме вырос?

— Но… — начинаю я.

— На ферме всегда работы невпроворот, — перебивает меня Франсиа. — Хотя что я говорю, ты и сам знаешь.

За этой болтовней Франсиа потихоньку выводит меня за дверь. Я оглядываюсь и вижу, как Хильди утешает Виолу ласковыми, неслышными мне словами, смысла которых я опять не могу разобрать.

Франсиа затворяет дверь и ведет нас с Манчи через главную улицу к одному из больших сараев, которые я видел по дороге сюда. Двое мужчин подвозят к воротам тачки с полными корзинами фруктов, а третий их разгружает.

— Это восточный склад, здесь хранятся продукты, которыми мы торгуем с другими деревнями. Обожди-ка.

Я останавливаюсь, и Франсиа подходит к грузчику. Они о чем-то переговариваются, и в его Шуме сразу возникает отчетливое Прентисстаун?, за которым следует целый ураган чувств. Они немного отличаются от тех, что я слышал раньше, но прислушаться я не успеваю: они утихают, а Франсиа возвращается ко мне:

— Иван говорит, на складе некому подметать.

— Подметать?! — в ужасе переспрашиваю я. — Я вапще-то знаю, как ферма устроена, мим, и…

— Не сомневаюсь, но ты уже заметил, что Прентисстаун здесь не в чести. Лучше тебе держаться подальше от остальных, пока к тебе не привыкли. Справедливо?

Она все еще разговаривает очень строго и держит руки на груди, но вопщемто я согласен, она дело говорит, и хоть лицо у нее на вид не слишком доброе, на самом деле она славная.

— Ну да… — протягиваю я.

Франсиа кивает и подводит меня к Ивану. На вид он примерно ровесник Бена, только ниже ростом, с темными волосами и огромными ручищами с дуб толщиной.

— Иван, это Тодд, — говорит Франсиа.

Я протягиваю ему руку, но Иван ее не берет, только свирепо таращит на меня глаза.

— Работать будешь на задах, — говорит он. — Чтоб ни тебя, ни собаку твою я не видел.

Франсиа уходит, а Иван ведет нас внутрь, показывает мне метлу, и я приступаю к работе. Так проходит мой первый день в Фарбранче: я торчу в темном сарае, гоняя пыль из одного угла в другой и глядя на единственную полоску голубого неба над дверью в дальнем конце.

Вот счастье-то привалило!

— Ка-ка, Тодд, — говорит Манчи.

— Не здесь, понял? Даже не думай!

Склад довольно большой, метров семьдесят пять, а то и восемьдесят в длину, и примерно наполовину заполнен корзинами с ананасами. Есть отсек с огромными рулонами силоса, скрепленными тонкой бечевкой и уложенными до самого потолка, и еще один отсек с пшеницей, которую предстоит смолоть в муку.

— Вы все это продаете в другие деревни? — кричу я Ивану, который работает в передней части склада.

— Болтать будешь потом, — отзывается он.

Я не отвечаю, но в моем Шуме невольно проскальзывает какая-то грубость. Я спешно возвращаюсь к работе.

Утро в самом разгаре. Я думаю про Бена и Киллиана. Про Виолу. Про Аарона и мэра. Про слово «армия», и как от него сжимается живот.

Ну не знаю.

Зря мы, наверное, остановились. Столько бежали, и вот…

Все делают вид, что здесь безопасно, но разве это так?

Пока я подметаю, Манчи то и дело выходит за заднюю дверь или гоняет розовую моль, которую я выметаю из углов. Иван меня сторонится, я тоже не суюсь, однако все равно замечаю, какие любопытные долгие взгляды бросают в мою сторону люди, приносящие на склад корзины. Некоторые даже щурятся, всматриваясь в темноту и пытаясь разглядеть самого настоящего прентисстаунского мальчика.

Так, я понял, они ненавидят Прентисстаун. Я тоже его ненавижу, но причин для ненависти у меня куда больше, чем у них.

Утро постепенно сходит на нет, и я начинаю коечто замечать. Например, хотя тяжелую работу выполняют и мужчины, и женщины, последние чаще распоряжаются и отдают приказы, а первые васнавном подчиняются. И раз уж Франсиа — заместитель мэра, а Хильди не пойми кто, но тоже кто-то важный, до меня потихоньку доходит, что Фарбранчем заправляют женщины. Я постоянно слышу их тишину: они идут по улицам, а в ответ летит Шум мужчин, иногда брюзгливый и раздраженный, но по большей части мирный.

И вапще Шум здесь куда более сдержанный и спокойный, чем тот, к которому я привык. Зная, сколько тут женщин, и помня о прентисстаунском Шуме, можно подумать, что все небо над Фарбранчем должно быть забито образами выделывающих всякие непотребности женщин. Ничего подобного. Нет, мужчины и здесь мужчины, конечно, временами что-то такое встречается, но васнавном слышны только песни, молитвы или мысли о работе.

Жители Фарбранча невероятно спокойны и оттого немного наводят жуть.

Я то и дело пытаюсь расслышать тишину Виолы.

Но ее нигде нет.

В обед Франсиа приходит снова и приносит мне сэндвич и кувшин воды.

— А где Виола? — спрашиваю я.

— Всегда пожалуйста, — говорит Франсиа.

— Не понял?

Она вздыхает и отвечает на мой вопрос:

— Виола работает в саду, собирает опавшие фрукты.

Я хочу спросить, как она, но не спрашиваю, а Франсиа почему-то (нарочно?) не угадывает этот вопрос в моем Шуме.

— Ну как ты, справляешься?

— Да я вапще-то не только с метлой обращаться умею! — огрызаюсь я.

— Не перечь старшим, щенок. Еще успеешь наработаться.

Со мной она не остается: тут же отходит к Ивану и перекидывается с ним несколькими словами, а потом убегает по своим делам, уж не знаю, чем там занимаются заместители мэров целый день.

Можно я коечто скажу? Глупо, конечно, но Франсиа мне даже нравится. Может, потомушто своими дурацкими замашками она напоминает Киллиана. Всетаки память странная штука, правда?

Только я набрасываюсь на сэндвич, как слышу приближающийся Шум Ивана.

— Крошки я подмету, — говорю.

Как ни странно, он смеется — грубоватым таким смехом.

— Не сомневаюсь. — Он кусает свой сэндвич. — Франсиа сказала, что севодня будет собрание.

— Насчет меня?

— Насчет вас обоих. Тебя и девчонки. Тебя и девчонки, которой удалось спастись из Прентисстауна.

Шум у него какой-то странный. Осторожный, но напористый, как бутто он меня проверяет. Враждебности я не чувствую — по крайней мере, к себе, — но что-то похожее просачивается сквозь его мысли.

— Нас познакомят с жителями? — спрашиваю я.

— Посмотрим. Сперва надо все обсудить.

— Если будете голосовать, — говорю я, уплетая сэндвич, — вряд ли кто-то встанет на мою сторону.

— За тебя выступает Хильди, — говорит Иван. — А в Фарбранче это дорогого стоит — дороже, чем следовало бы. — Он умолкает и проглатывает свой кусок. — Да и люди здесь живут добрые, славные. Мы и раньше кой-кого из Прентисстауна принимали. Правда, давно это было, в лихие времена.

— В войну? — спрашиваю я.

Иван пристально смотрит на меня, прощупывая Шумом и пытаясь понять, что мне известно.

— Ага. В войну.

Он обводит взглядом склад — вроде бы непринужденно, только я-то знаю, он смотрит, нет ли кого поблизости. Потом снова поворачивается и упирается в меня взглядом. Очень пытливым взглядом.

— И потом, не все жители Фарбранча думают одинаково.

— О чем? — спрашиваю я. Мне совсем не нравится жужжание его Шума.

— О прошлом. — Он говорит тихо, сверля меня взглядом и нагибаясь все ближе.

Я немножко пячусь:

— Да что вы такое говорите?

— У Прентисстауна еще есть союзники, — шепчет он. — Только они прячутся в самых неожиданных местах.

В Шуме Ивана начинают проступать картинки: совсем маленькие, как бутто он не хочет, чтобы их увидели другие. Постепенно я вижу их все ясней: что-то яркое, что-то мокрое, что-то быстрое, сонце светит на красн…

— Щенята! Щенята! — доносится из угла пронзительный лай Манчи. Я подскакиваю на месте, и даже Иван в испуге отшатывается. Картинки быстро исчезают. Манчи продолжает лаять, и на меня обрушивается целый шквал хихиканья. Я оборачиваюсь.

Сквозь дырку в стене на нас смотрят несколько ребятишек: они улыбаются и подталкивают друг друга к дырке.

Показывают пальцем. На меня.

Какие же они маленькие. Крохи совсем.

Нет, да вы только посмотрите!

— А ну брысь отсюдова, паразиты! — прикрикивает на них Иван. В его голосе и Шуме уже звучит смех, а от прежних картинок не осталось и следа.

С улицы доносится визг, и дети бросаются врассыпную.

И все, их больше нет.

Как бутто и не было. Как бутто я их выдумал.

— Щенята, Тодд! — лает Манчи. — Щенята!

— Знаю, — говорю я и чешу его за ухом. — Знаю.

Иван хлопает в ладоши.

— Ну пообедали и хватит. Пора за работу.

Прежде чем уйти на свое место, он бросает на меня последний многозначительный взгляд.

— Что это вапще было? — говорю я Манчи.

— Щенята, — бормочет пес, тыча мордой мне в ладонь.

А потом начинается день, и проходит он примерно так же, как утро. Я подметаю, подметаю, на склад заглядывают люди, потом мы прерываемся, чтобы попить воды (Иван больше ничего не говорит), и я снова подметаю.

Какоето время я раздумываю над тем, что нам делать дальше. Да и нам ли? Севодня в Фарбранче будет собрание, и они наверняка решат оставить Виолу у себя, пока не прибудет ее корабль. Но захотят ли они оставить меня?

И если да, то стоит ли мне оставаться?

И нужно ли мне их предупредить?

В животе жжет всякий раз, когда я думаю о дневнике, поэтому я все время меняю тему.

Проходит целая вечность, и сонце начинает садиться. Подметать в этом дурацком сарае больше нечего. Я прошел его от края до края несколько раз, сосчитал все корзины, пересчитал, даже попробовал залатать дырку в стене, хотя никто и не просил. Сколько занятий, оказывается, можно найти, когда тебя запирают в сарае!

— Неужели? — говорит внезапно выросшая из ниоткуда Хильди.

— Нельзя так подкрадываться к людям, — бурчу я. — Вас, бесшумных, и за метр не услышишь!

— Франсиа приготовила вам с Виолой ужин. Сходи домой, подкрепись.

— Пока у вас будет собрание?

— Да, щенок, пока у нас будет собрание, — отвечает Хильди. — Виола уже дома, твою порцию небось доедает.

— Кушать, Тодд! — лает Манчи.

— Тебе тоже кой-чего приготовили, песик, — говорит Хильди, нагибаясь к нему. Он тут же плюхается на спину — ну никакой гордости у собаки!

— Так о чем будет собрание? — спрашиваю я.

— О новых переселенцах, которые скоро прибудут. Это важная новость. — Она переводит взгляд с Манчи на меня. — Ну и вас представим народу конечно же. Надо свыкнуться с мыслью, что вы теперь живете у нас.

— А нас на собрание пустят?

— Люди боятся неизвестного, щенок, — говорит Хильди, вставая. — Как только вы познакомитесь, все устроится.

— Нам разрешат остаться?

— Думаю, да! Если вы сами захотите.

На это я ничего не отвечаю.

— Ступайте пока в дом, — говорит Хильди. — Я зайду за вами, когда придет пора.

Я киваю, она машет мне на прощанье и идет к выходу через склад, в котором теперь стоит почти кромешная тьма. Я отношу метлу на место и прислушиваюсь: отовсюду доносится Шум мужчин и тишина женщин, стекающихся на собрание со всего города. Чаще всего в Шуме встречается слово Прентисстаун, а еще мое имя, Виолино и Хильди.

И вот что я замечаю: хотя в мыслях мужчин чувствуются страх и опаска, явной враждебности там все же нет. Вопросов много, это да, а вот свирепого гнева, который обуревал Мэтью Лайла, я не вижу.

Такшто все может быть. Вдруг дела не так уж плохи?

— Пошли, Манчи! — говорю я. — Недурно бы перекусить.

— Перекусить, Тодд! — вторит он, скача за мной по пятам.

— Интересно, как прошел день у Виолы…

Шагая к воротам склада, я вдруг замечаю, что один источник Шума отделился от общего бормотания.

Источник, который сейчас двигается прямиком к складу.

Я замираю в темноте.

В дверном проеме мелькает чья-то тень.

Мэтью Лайл.

И его Шум говорит: Никуда ты не пойдешь, сопляк!

 

19

И снова решает нож

— Прочь! Прочь! Прочь! — тут же взрывается Манчи.

В мачете Мэтью Лайла отражаются луны.

Я тяну руку за спину. Ножны я спрятал под рубашку, когда работал, но это не мешает мне достать и крепко стиснуть в руке нож.

— Старая карга ушла — тебя некому защитить, — говорит Мэтью, размахивая мачете, как бутто нарезая на куски воздух. — Ни одной юбки поблизости.

— Да я ничего не сделал! — вскрикиваю я, пятясь и стараясь не выдать мысль о задних воротах, которые у меня за спиной.

— Ну и что? — Мэтью идет прямо на меня. — У нас есть закон.

— Я не хочу с вами ссориться!

— Зато я хочу, сопляк. — Его Шум начинает бурлить гневом, а еще в нем проскальзывает какоето странное горе, яростная боль, которую можно буквально почувствовать на вкус. И непонятное волнение, как бы он ни пытался его скрыть.

Я снова пячусь в темноту.

— Я вапще-то неплохой человек, чтоб ты знал, — вдруг говорит Мэтью, почему-то смутившись, но по-прежнему размахивая мачете. — У меня жена есть. И дочка.

— Им не понравится, что вы напали на безобидного мальчика…

— Молчать! — Мэтью с трудом сглатывает слюну.

Он не уверен в себе. И не знает, что делать дальше.

Да что здесь происходит?!

— Ума не приложу, с чего вы так на меня взъелись, — говорю я, — но все равно прошу прощения. За что угодно…

— Прежде чем ты поплатишься, — выдавливает Мэтью, как бутто силится меня не слушать, — я хочу, чтобы ты уяснил вот что. Мою маму звали Джессика, сопляк!

Я отшатываюсь.

— Простите?

— Мою мать, — рычит он, — звали Джессика!

Ничего не понимаю.

— Что? Я не…

— Слушай, сопляк! Просто слушай.

И он широко открывает мне свой Шум.

И я вижу…

Вижу…

Вижу…

Я вижу, что он мне показывает.

— Вранье! — кричу я. — Гнусная ложь!

Ох, лучше бы я промолчал…

Мэтью испускает яростный вопль и кидается на меня.

— Беги! — ору я Манчи, разворачиваясь и со всех ног бросаясь к задним воротам. (Да ладно, вы всерьез думаете, что один нож на что-то годится против мачете?) Мой пес без умолку лает, его Шум взрывается у меня за спиной, я подбегаю к дверям, распахиваю их… И тут до меня доходит.

Манчи со мной нет.

Я оборачиваюсь. Когда я крикнул «Беги!», Манчи побежал в другую сторону: со всей звериной яростью он кинулся на Мэтью.

— Манчи!!!

На складе так темно, что я ничего не вижу, только слышу лай, рык и лязг, а в следующую секунду раздается крик боли: всетаки Мэтью досталось от моего пса.

Хороший пес, думаю я, хороший пес.

Не могу же я его бросить!

Я лечу обратно в темноту, туда, где Мэтью скачет и размахивает мачете, а мой пес, уворачиваясь от ударов, пляшет у него под ногами и лает как оголтелый:

— Тодд! Тодд! Тодд!

Я уже в пяти шагах от них, когда Мэтью хватает мачете обеими руками и со всей силы прорубает им воздух, такшто кончик втыкается в дощатый пол. Раздается визг — никаких слов, сплошная боль, — и Манчи отлетает в дальний угол.

Я с воплем врезаюсь прямо в Мэтью, и мы оба валимся на пол. Мне больно, но я хотя бы приземляюсь на него, а не наоборот, такшто могло быть и хуже.

Мы откатываемся в разные стороны, и я слышу человеческий крик. Я вскакиваю на ноги с ножом в руке: задние ворота теперь далеко, а Мэтью в нескольких метрах от меня — перегородил мне путь. Где-то в темноте скулит Манчи.

А еще из деревни, со стороны зала собраний, начинает подниматься какой-то Шум, но мне сейчас не до этого.

— Я не боюсь тебя убить! — кричу я, хотя боюсь еще как. Вся надежда на то, что в моем разгоряченном и испуганном Шуме сейчас ничего не разберешь.

— Тогда нас двое, — отвечает Мэтью, хватаясь за мачете. С первого раза оно не выходит, со второго тоже. Я не упускаю случая: ныряю в темноту и отправляюсь на поиски Манчи.

— Манчи! — зову его я, с надеждой заглядывая за снопы сена и корзины. Мэтью все еще сопит, пытаясь вытащить мачете из пола, а Шум в городе становится все громче.

— Тодд? — доносится из темноты, из-за вязанок силоса, из маленького закутка возле стены.

— Манчи? — шепчу я, засовывая туда голову.

И быстро оглядываюсь.

Мэтью с силой выдирает мачете из пола.

— Тодд? — говорит Манчи, напуганный и растерянный. — Тодд?

Мэтью идет к нам, идет тяжело и медленно, как бутто ему больше некуда торопиться, а впереди сплошной волной катится его Шум, не терпящий возражений.

У меня нет выбора. Я заползаю в закуток и выставляю вперед нож.

— Я уйду из деревни! Если вы нас не тронете, мы уйдем!

— Слишком поздно, — отвечает Мэтью. Он совсем близко.

— Вы ведь не хотите меня убивать! Я чувствую.

— Заткни пасть!

— Прошу, — говорю я, размахивая ножом. — Я тоже не хочу вам зла.

— Не убедил!

Он все ближе, ближе…

Откудато издалека доносится грохот. Люди бегут по улице и кричат, но ни я, ни Мэтью не оборачиваемся.

Я пытаюсь всем телом вжаться в закуток, но он слишком мал для меня. Озираюсь по сторонам: где же спрятаться?

Негде. Спрятаться негде.

Теперь решать моему ножу. Пусть даже он ничего не стоит против мачете.

— Тодд? — доносится из-за спины.

— Не бойся, Манчи, — говорю я. — Все будет хорошо.

Откуда мне знать, вдруг он поверит?

Мэтью почти рядом.

Я стискиваю нож.

Мэтью останавливается в метре от меня — так близко, что я вижу блеск его глаз.

— Джессика, — говорит он.

И замахивается мачете.

Я откидываюсь назад, заношу нож, собираю в кулак всю волю…

Но Мэтью мешкает…

Мешкает…

Я узнаю это замешательство…

И не теряю ни секунды.

Быстро помолившись — только бы они не были сделаны из той же резиновой дряни, что и канаты моста! — я одним движением перерезаю несколько веревок, скрепляющих вязанки силоса. Остальные веревки тут же рвутся, не выдержав тяжести, а я закрываю голову руками и как можно глубже вжимаюсь в закуток.

Гул, удар, «Ох!» от Мэтью, и я поднимаю глаза: его с головой завалило вязанками, только сбоку торчит рука, мачете валяется на полу. Я отшвыриваю его ногой и оглядываюсь по сторонам в поисках Манчи.

Он спрятался в темном углу за упавшими вязанками. Подбегаю к нему.

— Тодд? — говорит он. — Хвостик, Тодд?

— Манчи! — Вокруг темно, хоть глаз выколи, и мне приходится сесть на корточки. Хвост Манчи стал короче на две трети, всюду кровища, но — благослови Бог моего пса! — он все еще пытается им вилять.

— Ой, Тодд?

— Все хорошо, Манчи, — говорю я, плача в голос от радости, что ему оттяпали только хвост. — Мы тебя живо подлатаем.

— Ты, Тодд?

— Я цел, — отвечаю, гладя его по голове. Манчи прикусывает мою руку, но я не злюсь: это он от боли. Он лижет укушенное место и кусает снова. — Ой, Тодд!

— Тодд Хьюитт! — Женский голос со стороны главных ворот.

Франсиа.

— Я здесь! — кричу, вставая. — Все нормально. Мэтью сошел с ума…

Но она меня не слушает.

— Тебе надо спрятаться, щенок, — быстро произносит Франсиа. — Тебе надо…

Она умолкает, замечая под вязанками Мэтью, и тут же начинает их растаскивать.

— Что случилось? — Стащив одну с лица Мэтью, Франсиа проверяет, дышит ли он.

Я показываю на мачете.

— Вот что.

Франсиа смотрит на мачете, потом долго смотрит на меня, и по ее лицу ничего нельзя понять. Я не знаю, жив Мэтью или нет, и никогда не узнаю.

— На нас напали, щенок, — говорит она.

— Что?!

— Мужчины. Прентисстаунцы. Тот отряд, который за вами гнался. Они напали на деревню.

Сердце вываливается у меня из ботинок.

— О нет, — выдавливаю я. — О нет!

Франсиа все еще смотрит на меня, и только Богу известно, о чем она думает.

— Не отдавайте нас! — снова пятясь, кричу я. — Они нас убьют!

Франсиа хмурится.

— Что ж я за человек, по-твоему?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — В том и вся беда.

— Я никому тебя не отдам. Честное слово. И Виолу тоже. Если уж на то пошло, на собрании все только и думали, как защитить вас от того, кто почти наверняка за вами пожалует. — Она смотрит на Мэтью. — Жаль, одного обещания мы не сдержали.

— Где Виола?

— У меня дома, — отвечает Франсиа, опять всполошившись. — Идем, тебя надо спрятать.

— Стойте.

Я протискиваюсь между вязанками и стеной к Манчи. Он все еще сидит в углу и лижет хвост. — Сейчас я возьму тебя на руки. Ты только не кусайся очень сильно, хорошо?

— Хорошо, Тодд! — отвечает он, поскуливая от каждого движения больным хвостом.

Я нагибаюсь и поднимаю его к груди. Он взвизгивает, хватает меня зубами за руку и тут же лижет укушенное место.

— Ничего, дружок, — говорю я, стараясь нести его как можно бережней.

Франсиа ждет меня у ворот склада, и мы вместе выходим на главную улицу.

Всюду носятся люди. Мужчины и женщины с винтовками бегут к садам, а остальные загоняют домой детей (вот они, опять!). Где-то вдали раздаются выстрелы и крики.

— Где Хильди?! — ору я.

Франсиа не отвечает. Мы подбегаем к ее крыльцу.

— Что с Хильди? — снова спрашиваю я, когда мы поднимаемся по ступенькам.

— Она сражается, — не глядя на меня, говорит Франсиа. — Ее ферма первой попалась им на пути. Тэм встретил их один.

— О нет! — повторяю я, как дурак. Можно подумать, от моих «о нет!» есть какая-то польза.

Виола слетает по лестнице нам навстречу.

— Почему так долго? — спрашивает она чересчур громким голосом, непонятно, к кому обращаясь. Завидев Манчи, она охает.

— Тащи свои пластыри, — говорю я. — Ну те, крутые.

Виола кивает и снова убегает наверх.

— Сидите здесь, понятно? — говорит Франсиа. — Что бы ни случилось, не выходите на улицу.

— Но нам надо бежать! — кричу я, ничего не понимая. — Нам нельзя здесь оставаться!

— Нет, щенок, — говорит Франсиа. — Если вы нужны Прентисстауну, этой причины нам уже достаточно, чтобы вас им не отдать.

— Но у них ружья…

— У нас тоже, — перебивает меня Франсиа. — Жалкому отряду прентисстаунцев не взять нашу деревню.

Виола уже несется по ступеням, на бегу роясь в сумке.

— Франсиа… — говорю я.

— Сидите здесь и не высовывайтесь, — отрезает она. — Мы вас защитим. Обоих.

Она пристально смотрит на нас, как бы убеждаясь, что мы все поняли, а потом уходит — защищать свою деревню.

Секунду или две мы пялимся на закрытую дверь, потом Манчи снова начинает скулить, и я ставлю его на пол. Виола достает квадратный пластырь и маленький скальпель.

— Не знаю, действует ли эта штука на собак.

— Все лучше, чем ничего, — говорю я.

Виола отрезает небольшую полоску, и я держу Манчи за голову, пока она обматывает его покалеченный хвост. Он рычит, тут же извиняется, рычит, опять извиняется — и так пока Виола не заматывает всю рану. Манчи сразу принимается лизать повязку.

— Прекрати! — велю ему я.

— Чешется, — объясняет Манчи.

— Глупый пес. — Я ласково треплю его уши. — Глупый-глупый пес.

Виола тоже его гладит, стараясь отвлечь от повязки.

— Думаешь, тут безопасно? — тихо спрашивает она через минуту.

— Не знаю.

Издалека снова доносятся выстрелы. Мы оба подскакиваем на месте. Крики. Шум.

— С тех пор, как это началось, от Хильди никаких известий, — говорит Виола.

— Знаю.

Мы опять молчим и только гладим, гладим Манчи. Со стороны садов за городом опять доносится какой-то шум.

Далекий, как бутто нам все это снится.

— Франсиа сказала, что если идти вдоль берега по течению реки, можно выйти к Хейвену, — говорит Виола.

Я смотрю на нее. Кажется, я понимаю, куда она клонит.

— Ты хочешь уйти?

— Они будут приходить снова и снова. Мы подвергаем опасности местных жителей. Раз уж они зашли так далеко, то придут опять!

Да. Она права. Вслух я это не говорю, но она права.

— Они уверяют, что смогут нас защитить.

— Ты в это веришь?

Я не отвечаю. И невольно думаю о Мэтью Лайле.

— Здесь больше не безопасно, — говорит Виола.

— Да нигде больше не безопасно! На всей планете не найдешь безопасного места.

— Мне нужно связаться с кораблем, Тодд. Они ждут вестей!

— И ради этого ты готова бежать неизвестно куда?

— Ты тоже, я чувствую, — говорит Виола и прячет взгляд. — Если мы сбежим вместе…

На этих словах я поднимаю на нее взгляд, пытаясь понять, всерьез ли она.

Виола только молча смотрит в ответ.

Но мне достаточно ее взгляда.

— Тогда идем, — говорю я.

Мы быстро и молча собираем вещи. Я закидываю за плечи рюкзак, она берет сумку, Манчи вскакивает на ноги, и мы уходим через черный ход. Просто уходим, и все. Так будет безопасней для Фарбранча, это уж точно, а может, и для нас. Как знать, что правильно? После того, что нам наобещали Хильди и Франсиа, уходить совсем не хочется.

Но мы уходим.

По крайней мере, мы сами так решили. Это лучше, чем слушать, на что ради нас готовы другие люди, даже если они искренне хотят нам добра.

На улице теперь ночь, в черном небе ярко светят две луны. Внимание всего города сейчас сосредоточено в другом месте, и до нас никому нет дела. Мы подходим к мостику через ручей.

— И далеко этот Хейвен?

— Отсюда прилично, — шепчет Виола в ответ.

— Сколько это — прилично? — не унимаюсь я.

Она не отвечает.

— Сколько? — спрашиваю я снова.

— Недели две ходу, — бросает через плечо Виола.

— Недели две?!

— А что нам еще остается?

Ответа у меня нет, поэтому я просто иду дальше.

После ручья дорога устремляется к дальнему холму в конце долины. Мы идем по ней, потомушто это самый короткий путь из деревни, а потом возвращаемся на юг, к реке, и шагаем вдоль нее. Карта Бена на Фарбранче заканчивается, такшто кроме реки у нас ориентиров нет.

Мы бежим из Фарбранча, и нас терзает множество вопросов: зачем мэру и небольшому отряду его людей понадобилось нападать на целую деревню? Почему они не отстанут от нас? Почему мы так им нужны? И что случилось с Хильди?

Убил ли я Мэтью Лайла?

И неужели то, что он показал мне в Шуме, — самая настоящая правда?

Неужели это истинная история Прентисстауна?

— Что еще за история? — спрашивает Виола, когда мы торопливо шагаем по тропе.

— Неважно, — отвечаю я. — И хорош читать мои мысли!

Мы добираемся до вершины дальнего холма как раз в ту секунду, когда новая череда выстрелов оглашает долину. Мы замираем и оглядываемся.

И тогда видим.

Боже, что мы видим!

— О господи!.. — выдыхает Виола.

В свете двух лун вся долина лежит перед нами, как на ладони: дома, здания и огороды на склонах холмов.

Десятки мужчин и женщин бегут по одному из склонов.

Они отступают.

Из-за вершины холма появляются сначала пять, потом десять, пятнадцать конников.

А за ними марширует несколько рядов по пять человек в каждом, все с ружьями, все послушно идут за мэром.

Никакой это не отряд.

— Прентисстаун, — выдавливаю я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. — Он привел с собой весь Прентисстаун. Всех до единого.

Их армия в три раза превышает насиление Фарбранча.

У них втрое больше ружей.

Гремят выстрелы, и жители Фарбранча, разбегающиеся по домам, падают с ног.

Прентисстаунцы легко возьмут деревню. Это и часа у них не займет.

Потомушто слухи оказались правдой.

Это армия.

Целая армия.

За нами с Виолой пришла целая армия.