Поступь хаоса

Несс Патрик

Часть четвертая

 

 

20

Армия Прентисстауна

Хотя стоит темная ночь и армия пока еще на другом конце долины, мы с Виолой тут же ныряем в кусты. Они не знают, что мы здесь, и моего Шума посреди этой суеты им нипочем не разобрать, но мы все равно прячемся. Вы бы тоже спрятались на нашем месте.

— Твой бинокль в темноте видит? — спрашиваю я.

Вместо ответа Виола достает его из сумки и подносит к глазам.

— Что происходит? — спрашивает она, нажимая кнопки. — Кто эти люди?

— Прентисстаунцы, — отвечаю я, протягивая руку к биноклю. — Похоже, все до единого.

— Как такое может быть? — Виола еще секунду или две смотрит в бинокль, потом отдает его мне. — Это бред.

— Точно. — Через бинокль, настроенный на ночной режим, вся долина выглядит ярко-зеленой. Я вижу конников, спускающихся с холма в деревню и стреляющих на скоку, я вижу, как отстреливаются жители Фарбранча, но по большей части они бегут, падают и умирают. Похоже, армия Прентисстауна пленных не берет.

— Надо бежать, Тодд, — говорит Виола.

— Да, — отвечаю я, не в силах оторваться от бинокля.

Все видится мне зеленым, поэтому лиц толком не разберешь. Я жму несколько кнопок и наконец нахожу те, что приближают картинку.

Первым мне попадается мистер Прентисс-младший. Он едет впереди и, когда стрелять не в кого, палит в пустой воздух. За ним скачут мистер Морган и мистер Коллинз: загоняют нескольких жителей деревни на склад. Мистер О'Хара тоже там, да и остальные любимчики мэра: мистер Эдвин, мистер Хенрэтти, мистер Салливан. А мистер Хаммар с зеленым лицом и страшной улыбкой стреляет прямо в спины женщин, которые толкают перед собой маленьких детей. Я отвожу взгляд — иначе попросту вытошню все, чем так и не поужинал.

Пехота тоже входит в город. В первых рядах идет мистер Фелпс, хозяин магазина. Странно, военным человеком его не назовешь… А за ним марширует доктор Болдуин. И мистер Фокс. И мистер Кардифф, наш лучший дояр. И мистер Тейт, у которого было больше всего книжек, когда мэр приказал их сжечь. И мистер Кирни, который молол всю прентисстаунскую пшеницу и говорил мягким голосом, а каждому мальчишке на день рождения дарил самодельные деревянные игрушки.

Что эти люди делают в армии?!

— Тодд, — говорит Виола и тянет меня за руку.

Судя по виду, марширующие не больно-то рады происходящему. У них мрачные, холодные и страшные лица — не такие, как у мистера Хаммара, а бутто пустые, лишенные всяких чувств.

Но они маршируют. И стреляют. И вышибают двери.

— Это мистер Джилули! — вскрикиваю я, не веря своим глазам. — Да он же собственных овец забивать боялся!

— Тодд, — уже настойчивей говорит Виола, и я слышу, как она выбирается из кустов. — Пошли!

Что творится? Конечно, Прентисстаун — не райский уголок, это я вам точно говорю, но откуда взялась целая армия? Да, скверных людей у нас хватает, но не все они скверные, не все! Есть и хорошие! Вид мистера Джилули с ружьем так режет мне глаза, что я не выдерживаю и отворачиваюсь.

А потом я, конечно, вижу ответ.

Придерживая поводья одной рукой, а вторую уперев в бок, без ружья, легкой прогулочной трусцой в город въезжает мэр Прентисс. Он смотрит на взятие Фарбранча так, бутто это скушная передача по визору. Все дела за него делают остальные, а он только распоряжается, да с таким важным видом, что никому и в голову не придет о чем-то его попросить.

Отчего же все эти люди ему подчиняются?

И вапще, он что, пуленепробиваемый? Почему он так бесстрашно красуется на своем коне?

— Тодд, — говорит Виола, — клянусь, я побегу без тебя.

— Нет, не побежишь, — отвечаю я. — Погоди еще секунду.

Потомушто я как раз перевожу бинокль с одного лица на другое. Потомушто, даже если эта армия сейчас захватит деревню, узнает, что нас там нет, и бросится за нами в погоню, я должен знать.

Я должен знать.

Одно знакомое лицо за другим. Все маршируют и стреляют. Мистер Уоллас, Мистер Асбьорнсен, мистер Сент-Джеймс, мистер Белгрейвс, мистер Смит-старший, мистер Смит-младший, девятипалый мистер Смит, даже пьяный в доску мистер Марджорибэнк — все они маршируют, маршируют, маршируют. Прентисстаунец за прентисстаунцем, прентисстаунец за прентисстаунцем… Я узнаю все новые лица, и каждый раз мое сердце сжимается и обливается кровью.

— Их там нет, — наконец выдавливаю я.

— Кого? — удивляется Виола.

— Нет! — тявкает Манчи, облизывая хвост.

Их там нет.

Бена и Киллиана там нет.

Конечно, они не могли примкнуть к армии убийц. Даже если все остальные прентисстаунцы смогли, они бы не стали. Ни за что и никогда.

Потомушто они хорошие, оба, даже Киллиан.

Но если это правда, то правда и другое, так?

Если их там нет, значит, все пропало.

Вот тебе и урок.

Нет добра без худа.

Надеюсь, они дали мэру достойный отпор.

Я отвожу бинокль от лица, опускаю взгляд и вытираю глаза рукавом. Потом отдаю Виоле бинокль и говорю:

— Пошли.

Она выхватывает его, как бутто хочет скорей отправиться в путь, но потом всетаки говорит:

— Сочувствую.

Опять прочитала мой Шум!

— Забыли! Это не сейчас случилось, — говорю я, вставая и надевая рюкзак. — Идем, пока чего похуже не стряслось.

Опустив голову, я начинаю быстро шагать по тропе к вершине холма. Виола бежит следом, Манчи тоже, изо всех сил пытаясь не кусать себя за хвост.

Виола меня догоняет.

— А его… его ты видел? — спрашивает она.

— Аарона?

Кивает.

— Нет, — отвечаю я. — Странно, не видел. А ведь он должен был идти в первых рядах.

Какоето время мы шагаем молча, соображая, что бы это могло значить.

На этой стороне долины дорога становится шире, и мы, петляя вместе с ней по склону холма, держимся темной стороны. Света от двух лун достаточно, чтобы от нас на дорогу падали тени — а когда спасаешься бегством, этого даже слишком много. На моей памяти в Прентисстауне не было биноклей ночного видения, но ведь и армии у нас никогда не было — такшто мы невольно бежим, чуть пригнувшись. Манчи, нюхая землю, скачет впереди, то и дело повторяя «Сюда! Сюда!», как бутто знает дорогу лучше нас.

А на вершине холма мы натыкаемся на развилку.

Ну дела.

— Издеваетесь?

Одна дорога уходит налево, а другая — направо.

(Это называется развилка, так?)

— Ручей в Фарбранче тек направо, — вспоминает Виола, — и река всегда была справа, когда мы перешли через мост. Значит, если мы хотим вернуться к реке, надо идти по правой дороге.

— Но левой как бутто чаще пользуются, — говорю я. И действительно, она ровней и утоптанней — по ней явно ездят телеги. Правая дорога уже, кусты по краям гуще, и даже в темноте видно, что за ней не так хорошо следят.

— Франсиа что-нибудь говорила про развилку?

Я оглядываюсь на все еще кипящую долину за нашими спинами.

— Нет, — отвечает Виола, тоже оглядываясь. — Только сказала, что Хейвен раньше был первым городом вниз по течению. Потом все больше людей стало переезжать на запад, строя новые города и деревни. Прентисстаун был самым дальним. Фарбранч — сразу после него.

— Наверное, вот эта ведет к реке, — говорю я, показывая сначала на правую дорогу, а потом на левую, — а вот эта — прямиком к Хейвену.

— Как думаешь, какую выберут они?

— Надо решать, живо!

— Пойдем направо, — говорит Виола сначала утвердительно, а потом переспрашивает: — Направо ведь?

И тут БУМ! Мы подпрыгиваем от неожиданности. Над Фарбранчем вырастает дымный гриб: загорелся склад, где я проработал весь день.

Может быть, наша история повернется совсем иначе, если мы пойдем по левой дороге, и все плохое, что нас ждет, не случится… Может быть, в конце нее нас ждет счастье: красивый город, жители которого полюбят нас, где нет Шума, и тишины тоже нет, и много еды, и никто не умирает, никто не умирает, никто и никогда.

Может быть.

Но что-то я сомневаюсь.

Везунчиком, как вы поняли, меня не назовешь.

— Направо так направо, — говорю я.

Мы бросаемся по правой дороге, Манчи за нами. Впереди нас ночь и пыльная дорога, позади — армия и катастрофа.

Мы бежим и бежим, пока хватает сил, потом быстро идем, потом снова бежим. Звуки Фарбранча быстро тают за нашими спинами, и только топот ног нарушает тишину, да еще мой Шум и лай Манчи. Если здесь водятся ночные твари, то мы их пугаем.

Что, вопщем, хорошо.

— А дальше какой город? — спрашиваю я примерно через полчаса. — Франсиа тебе не говорила?

— Яркий свет… — задыхаясь, отвечает Виола. — Или Белый свет… — Морщится. — Или Яркий луч?

— Спасибо, ты очень помогла.

— Погоди. — Она останавливается и хватается за живот, пытаясь отдышаться. — Пить хочу.

Всплескиваю руками:

— И что? Я тоже хочу. У тебя есть?

Она поднимает голову и вскидывает брови:

— Вот черт!..

— Всегда можно попить из реки.

— Сперва надо ее отыскать.

— Пожалуй.

Я делаю глубокий вдох, и мы бежим дальше.

— Тодд, — снова останавливает меня Виола. — Я тут подумала…

— Да?

— Этот Белый луч… или как его…

— Ну?

— Если подумать… — тихо, грусно и как-то неловко говорит Виола. — Если подумать, то это мы привели армию в Фарбранч.

Я облизываю сухие пыльные губы. Мне ясно, куда она клонит.

— «Ты должен их предупредить», — произносит Виола в темноту. — Извини, но…

— Нам нельзя заходить в другие поселения, — заканчиваю я за нее.

— Похоже на то.

— Кроме Хейвена.

— Кроме Хейвена, — кивает Виола. — Он-то, надеюсь, большой, и маленькая армия им не страшна.

Вот так вот. На всякий случай, если кто не понял, теперь мы совсем одни. Сами по себе. Я, Виола, Манчи — и только ночной мрак в товарищи. Никто не поможет нам добраться до Хейвена, если он вапще есть. А учитывая, как крупно нам везет в последнее время…

Я закрываю глаза.

Меня зовут Тодд Хьюитт. Настанет полночь, и ровно через двадцать семь дней я стану мужчиной. Я сын своих родителей, пусть земля им будет пухом. Еще я сын Бена и Киллиана, пусть…

Меня зовут Тодд Хьюитт.

— Меня зовут Виола Ид, — говорит Виола.

Я открываю глаза. Она протягивает мне руку ладонью вниз:

— Это моя фамилия. Ид. И-Д.

Секунду я смотрю на нее, на ее протянутую руку, а потом крепко стискиваю в своей и отпускаю.

Пожимаю плечами, чтобы поправить рюкзак. Нащупываю за спиной нож. Бросаю взгляд на бедного, тяжело дышащего Манчи с обрубленным хвостом, и опять смотрю на Виолу.

— Виола Ид.

Она кивает.

И мы бежим дальше, в ночь.

 

21

Внешний мир

— Разве может Хейвен быть так далеко? — спрашивает Виола. — Не вижу ни одного логического объяснения.

— А какоенибудь другое объяснение видишь?

Она хмурится. Я тоже. Мы устали и с каждой минутой устаем все сильней, и пытаемся не думать о том, что видели в Фарбранче. Мы идем и бежим уже чуть ли не полночи, а реки все не видно. Я начинаю бояться, что мы не туда свернули, но даже если так, отсюдова уже не повернешь.

— Отсюда, а не отсюдова, — бормочет Виола за моей спиной.

У меня прямо глаза на лоб лезут.

— Вот нельзя так! Во-первых, если будешь читать чужие мысли, никто тебе спасибо не скажет.

Она скрещивает руки на груди:

— А во-вторых?

— А во-вторых, как хочу, так и говорю!

— Ну да, я заметила.

Мой Шум начинает волноваться, и я делаю глубокий вдох, но тут Виола шикает на меня, ее глаза сверкают в темноте, и она смотрит куда-то в сторону.

Плеск воды.

— Река! — лает Манчи.

Мы бежим дальше, поворачиваем, сбегаем по небольшому склону, опять поворачиваем, и вот она, река, прямо перед нами, широкая, гладкая и спокойная, куда спокойней, чем в прошлый раз. Мы молча падаем на скалистый берег и пьем, а Манчи забирается прямо в воду и жадно лакает.

Виола сидит рядом со мной, и на меня снова накатывает ее тишина. Как бы ясно и четко она ни слышала сейчас мои мысли — ну, мы всетаки тут одни, никаких посторонних Шумов, — оглушительная тишина раздирает меня на части, как самое страшное горе. Хочется взять эту тишину и вжаться в нее, исчезнуть, раствориться в пустоте.

Как хорошо было бы сейчас просто исчезнуть. Как чудесно…

— Я не могу не слышать тебя, — говорит Виола, вставая и открывая сумку. — Когда мы одни и вокруг больше никого.

— А я не могу не слышать тебя, — отвечаю я. — И неважно, есть кто-то рядом или нет. А ну брысь из воды! — кричу я Манчи. — Там могут быть змеи.

Он не слушается: стоит в воде и виляет задом до тех пор, пока повязка не отваливается и не уплывает, а потом сразу выскакивает на берег и принимается лизать хвост.

— Иди сюда, я посмотрю.

Он тявкает в знак согласия, но когда я подхожу, тут же прячет хвост под себя — насколько позволяет новая длина. Я осторожно его вытаскиваю. Манчи без умолку бормочет: «Хвостик! Хвостик!»

— Представляешь? — говорю я Виоле. — На собак твой пластырь тоже действует!

Она достает из сумки два диска, продавливает их большими пальцами, и они вытягиваются в бутылки. Наполнив обе водой, она бросает одну мне.

— Спасибо, — не глядя, говорю я.

Виола вытирает свою бутылку насухо. Пока она убирает воду в сумку, мы стоим на берегу, и по ее молчанию я чувствую: она хочет что-то сказать.

— Послушай, я не хочу тебя обидеть, — наконец выдавливает Виола, поднимая на меня глаза, — но не пора ли прочесть ту записку? Ну, на карте.

Я чувствую, как заливаюсь краской и как во мне просыпается желание спорить.

А потом я просто вздыхаю. Я устал, уже поздно, и нам опять надо бежать, и она права, так ведь? Если я стану спорить, то только из вредности.

Вопщем, я кидаю рюкзак на землю, вытаскиваю книжку и разворачиваю карту. Не глядя, протягиваю Виоле. Она достает фонарик, светит им на записку Бена и начинает читать вслух. Надо же, хоть она читает своим голосом, у меня такое чувство, бутто это Бен со мной говорит, бутто это его Голос летит сюда из Прентисстауна и бьет в самое сердце.

— «Иди в поселение на другом берегу реки, — читает Виола. — Оно называется Фарбранч, и тамошние жители должны тебя принять».

— Ну да, некоторые приняли, — замечаю я.

Виола продолжает:

— «Ты не все знаешь об истории Прентисстауна, Тодд, но если ты узнаешь правду, тебе грозит опасность. В Фарбранче тебя примут только потому, что ты невиновен».

Я краснею еще сильней — к счастью, вокруг темно.

— «Из дневника мамы ты узнаешь остальное, а пока предупреди внешний мир: Прентисстаун готовится к наступлению. Ждали только одного: когда последний мальчик в Прентисстауне станет мужчиной». — Виола поднимает голову. — Это ты?

— Да, я самый младший в городе. Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать, и по законам Прентисстауна я стану мужчиной.

Отчего-то я не могу не вспомнить, что показывал мне Бен…

Про то, как мальчик становится…

Я тут же прикрываю эту мысль другими и выпаливаю:

— Но я понятия не имею, зачем они ждут, когда я повзрослею!

— «Мэр хочет захватить Фарбранч и остальные города. Мы с Киллианом попытаемся ему помешать, но остановить его мы не сможем. Фарбранч в опасности, ты должен предупредить людей! Всегда, всегда, всегда помни, что мы любим тебя, как родного сына. И нам очень тяжело бросать тебя на произвол судьбы, это самое страшное испытание в нашей жизни. Бог даст, мы еще свидимся, но сначала ты должен как можно скорее добраться до Фарбранча, ты должен их предупредить! Бен». — Виола поднимает взгляд. — Последние слова подчеркнуты.

— Знаю.

Мы целую минуту молчим. В воздухе висит чувство вины — наверное, мое.

Потомушто откуда мне знать, что чувствует бесшумная девчонка?

— Это я, — говорю, — я во всем виноват.

Виола молча перечитывает записку.

— Они должны были сказать тебе! Знали ведь, что ты не умеешь…

— Если бы сказали, прентисстаунцы прочли бы мой Шум и узнали, куда я бегу. У меня даже форы бы не было. — Я заглядываю в ее глаза и сразу отвожу взгляд. — Просто я должен был сразу дать книжку тому, кто умеет читать. А Бен — он хороший. — И уже тише добавляю: — Был.

Виола складывает карту и отдает мне. Я бережно засовываю листок под обложку дневника.

— Я могла бы его прочесть, — говорит Виола. — Ну, дневник твоей мамы. Если хочешь.

Я встаю к ней спиной и прячу дневник в рюкзак:

— Нам надо идти. И так много времени потеряли.

— Тодд…

— За нами гонится целая армия. Не до чтения!

Итак, мы снова в пути — бежать надо как можно дольше и как можно дальше, но, когда встает сонце — медленное, ленивое и холодное, — мы валимся с ног от недосыпа (ведь мы целый день трудились), и никакая армия не заставит нас бежать. Самое большее, на что мы способны, — быстро идти.

И мы идем. Идем все утро. Дорога по-прежнему пролегает вдоль реки, как мы и надеялись, а местность вокруг становится ровней: огромные травянистые поля тянутся к низким холмам вдалеке, за которыми начинаются холмы повыше и — по крайней мере, на севере — горы.

Дикая природа. Никаких тебе заборов, возделанных полей или других признаков человека — кроме самой дороги, по которой мы шагаем. С одной стороны, это хорошо, а с другой — очень странно.

Раз истребили не всех жителей Нового света, то где они?

— Думаешь, это нормально? — спрашиваю я Виолу, когда мы одолеваем очередной пыльный поворот. Впереди ничего, кроме еще нескольких пыльных поворотов. — Думаешь, мы выбрали правильную дорогу?

Виола задумчиво выдувает воздух:

— Мой папа всегда говорил: «Только вперед, Виола, только вперед и вверх!»

— Только вперед, — повторяю я.

— Вперед и вверх.

— А какой он был? — спрашиваю. — Твой па?

Виола смотрит на дорогу, и я замечаю на ее лице легкую улыбку.

— Он пах свежим хлебом, — говорит она и молча уходит вперед.

Утро сменяется точно таким же днем: мы бежим, если можем, быстро идем, если не можем бежать, и отдыхаем, когда совсем невмоготу. Река по-прежнему гладкая и спокойная, как и зелено-коричневый пейзаж вокруг. Высоко в небе парят синие ястребы, выслеживающие добычу, но других признаков жизни нам не попадается.

— Какая пустая планета, — говорит Виола, когда мы останавливаемся на быстрый перекус возле естественной запруды.

— Да нет, живности тут хватает, ты уж поверь, — бормочу я, поедая сыр.

— Да я верю. Просто мне теперь ясно, почему сюда стремятся переселенцы: здесь полно плодородных земель. Людям есть где построить новую жизнь.

— Люди могут ошибаться, — говорю я.

Виола потирает шею и смотрит на Манчи, который нюхает края запруды — видно, почуял древесных ткачей, живущих на дне.

— А почему вы становитесь мужчинами в тринадцать? — вдруг спрашивает Виола.

— Чего? — удивленно переспрашиваю я.

— Ну в этой записке говорится, что все ждут, пока последний городской мальчик станет мужчиной. Зачем ждать?

— Ну так уж повелось в Новом свете. Вроде в Писании так сказано. Аарон вечно говорил, что тринадцатый день рождения символизирует день, когда ты вкушаешь от Древа знаний и познаешь Грех.

Виола удивленно смотрит на меня:

— Ничего себе! Довольно жестоко, нет?

Я пожимаю плечами:

— Бен объяснял иначе: у маленькой кучки людей на такой большой пустой планете нет времени на детство. Нужны взрослые. В тринадцать лет у тебя появляются настоящие обязательства. — Я швыряю в запруду камень. — А вапще не спрашивай. Тринадцать лет и тринадцать, я не знаю почему! Тринадцать циклов по тринадцать месяцев.

— Тринадцать месяцев?! — Виола вскидывает брови.

Я киваю.

— Но в году же только двенадцать месяцев!

— А вот и нет. Тринадцать.

— Ну здесь может и так. А на моей планете их двенадцать.

Я только моргаю и почему-то чувствую себя дураком.

— В Новом свете год состоит из тринадцати месяцев.

Виола поднимает глаза, как бутто до нее дошло что-то важное:

— Понимаешь, в зависимости от длины дня и месяца на этой планете тебе может быть уже… четырнадцать лет!

— Здесь все не так! — строго отрезаю я. Не нравятся мне эти разговоры. — Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать.

— Четырнадцать лет и один месяц, если точней, — продолжает считать Виола. — Интересно, как же мы теперь будем определять возраст…

— До моего дня рождения осталось двадцать семь дней, — твердо говорю я, встаю и надеваю рюкзак. — Пошли, и так слишком много времени на болтовню тратим.

Только когда сонце начинает клониться к закату, нам встречается первый признак цивилизации: заброшенная водяная мельница на берегу реки. Крыша выгорела дотла черт знает сколько лет назад. Мы так давно шагаем, что ни словом не перекидываемся: молча заходим внутрь, бросаем вещи к стенке и хлопаемся на пол, точно на мягчайшую перину. Нет сил даже осмотреться, не подстерегает ли где опасность. Манчи, которому усталость нипочем, деловито бегает вокруг и задирает лапу над растениями, проросшими сквозь трещины в полу.

— О, мои ноги!

Я стаскиваю с себя ботинки и насчитываю целых пять, нет — шесть волдырей.

Из противоположного угла доносится измученный стон Виолы.

— Нам надо поспать, — говорит она. — Даже если…

— Знаю.

— Ты ведь услышишь… если они придут?

— Конечно услышу, — отвечаю я. — По-любому.

Мы решаем спать по очереди. Я предлагаю Виоле поспать первой, и она отключается, едва успев сказать «Спокойной ночи». Я смотрю на нее в меркнущем свете: от нашей чистоты уже ничего не осталось, и я наверняка сейчас выгляжу так же, как Виола: перемазанное грязью лицо, пыльная одежда, грязь под ногтями.

И вот какие мысли меня посещают.

Мы с Виолой знакомы только три дня, верно? Каких-то жалких три дня, а у меня уже такое чувство, бутто моей прошлой жизни не было, бутто все это — одна сплошная ложь, которая только и ждала, когда ее раскроют. Нет, не бутто — она и была ложью, а настоящая жизнь — вот она. Настоящая жизнь — это когда ты бежишь неизвестно куда и зачем, спасаясь от погони, просто бежишь и бежишь без конца.

Я делаю глоток воды и прислушиваюсь к сверчкам. Секс, секс, секс, стрекочут они, а я начинаю думать, какой была ее прошлая жизнь? Каково это — расти на космическом корабле, где никогда не бывает новых людей и откуда нельзя уйти?

Если подумать, Прентисстаун почти такой же. Если ты сбежал, назад пути нет.

Я смотрю на Виолу. Но она-то ведь ушла, так? И целых семь месяцев жила бы со своими ма и па, если бы не авария.

Как же это все делается, интересно?

— Высылаешь вперед разведывательные корабли, чтобы они обследовали территорию и выбрали место для посадки, — говорит Виола, не вставая и даже не поднимая головы. — Как вы тут спите вапще, в этом Шуме?

— Дело привычки, — отвечаю я. — Но почему вас выслали так задолго? Аж за семь месяцев!

— Столько времени требуется, чтобы разбить первый лагерь и наладить его работу. — Виола устало закрывает глаза рукой. — Мы с мамой и папой должны были найти хорошее место для посадки, разбить лагерь и начать строить все необходимое для тех, кто прибудет следом. Контрольную вышку, склад для провизии, больницу… — Она поглядывает на меня сквозь щели между пальцами. — Стандартная процедура.

— Никогда не видел в Новом свете контрольных вышек.

— Да знаю я! У вас даже поселения между собой никак не связаны!

— Выходит, вы не рилигиозные переселенцы, — говорю я тоном всезнайки.

— При чем тут это? — не понимает Виола. — Какая религия может требовать, чтобы ее приверженцы отрезали себя от остального мира?

— Бен говорил, они прилетели сюда в надежде на простую жизнь. Бутто бы давнымдавно даже была битва за ядерные генераторы — их тоже хотели уничтожить.

— Да вы бы все умерли! — в ужасе восклицает Виола.

— Вот их и не уничтожили. — Я пожимаю плечами. — Даже когда мэр Прентисс приказал избавиться от всего остального.

Виола трет ноги и сквозь дыру в крыше смотрит на звезды.

— Мои родители так радовались… Их ждал целый новый мир, новая планета, можно начать все заново… Столько надежд… — Она умолкает.

— Жаль, что они не сбылись.

Виола опускает глаза на ноги:

— Ты не обидишься, если я попрошу тебя посидеть на улице пока я засыпаю?

— А… конечно! Без проблем.

Я беру рюкзак и выхожу на улицу сквозь проем, который когда-то был дверью. Манчи тоже встает и выходит за мной. Когда я сажусь, он вновь сворачивается калачиком у моих ног и засыпает, радостно попукивая и вздыхая. Вот жизнь у собак, проще не бывает!

Я наблюдаю за восходом лун и появлением звезд. Это те же луны и звезды, что я видел в Прентисстауне до конца света. Снова достав книгу, я разглядываю кожаную обложку — промасленная, она блестит в лунном свете. Листаю страницы.

Интересно, моя мама тоже радовалась, когда их корабль приземлился в Новом свете? Ее сердце тоже было полно надежды на вечное счастье?

И успела ли она почувствовать его, прежде чем умерла?

От этих мыслей мне спирает грудь, я прячу дневник обратно в рюкзак и прислоняюсь головой к дощатой стене мельницы. Я слушаю плеск реки и шелест деревьев, гляжу на тени далеких холмов на горизонте, поросших лесами…

Подожду несколько минут, а потом загляну внутрь, проверю, все ли в порядке с Виолой.

В следующий миг она уже будит меня. Прошло несколько часов, в голове у меня творится черт знает что, а Виола твердит:

— Шум, Тодд! Я слышу Шум!

Толком и не проснувшись, я вскакиваю на ноги и велю сонно лающему Манчи и Виоле помолчать. Они затихают, и я прислушиваюсь к ночной тишине.

А там — шепот шепот шепот, — как бутто легкий ветерок, — шепот шепот шепот, — слов не разобрать, но он точно есть, похожий на тучу, спрятавшуюся за горой, — шепот шепот шепот…

— Бежим, живо! — говорю я, хватая рюкзак.

— Это армия? — спрашивает Виола, кидаясь обратно за сумкой.

— Армия! — лает Манчи.

— Не знаю. Наверное.

— А может, это следующее поселение? — Виола возвращается с сумкой на плече. — Оно должно быть где-то поблизости.

— Тогда мы бы сразу его услышали, как только пришли сюда.

Она закусывает нижнюю губу:

— Черт!

— Да уж, — киваю я.

Вторая ночь после Фарбранча проходит так же, как и первая: в бегах, в темноте. Мы бежим, время от времени включаем фонарик и стараемся ни о чем не думать. Перед самым восходом речные берега вновь становятся крутыми, как возле Фарбранча, и впереди — по всему видно — нас ждет Белый луч… или как бишь его. Здесь точно живут люди.

У них тоже есть сады и пшеничные поля, хоть и не такие ухоженные, как фарбранчские. К счастью для нас, основная часть построек — штук пять или шесть, все не помешало бы заново покрасить — сосредоточена на вершине холма, и через них проходит широкая ровная дорога — может, даже та самая левая ветка, по которой мы не пошли. Берег занят лодками, доками, изъеденными червями лодочными ангарами и прочими штуками, какие обычно строят на речном берегу.

Нам нельзя просить помощи. Даже если мы ее получим, за нами по пятам идет целая армия. Надо предупредить местных жителей, но… вдруг здесь живут васнавном Мэтью Лайлы, а не Хильди? И вдруг именно своим предупреждением мы натравим на них армию Прентисстауна, которая придет на всполошенный Шум? Или жители узнают, что мэру нужны мы, и сдадут нас?

И всетаки мы обязаны их предупредить… так ведь?

Но если этим мы подвергнем опасности себя?

Поняли, да? Вот как найдешь правильный ответ?

Вопщем, мы прокрадываемся в поселение, точно воры — перебегаем от дома к дому, поглядывая, чтобы никто не увидел нас с холма, — и затаиваемся, когда замечаем невдалеке худую женщину с корзиной. Деревня совсем небольшая, такшто мы успеваем выбраться из нее еще до полного восхода солнца. Мы снова на дороге, как бутто и не было никакой деревни, как бутто ничего не произошло.

— Так, одно поселение прошли, — шепчет Виола, когда мы оглядываемся на оставшуюся за поворотом деревню. — И даже не узнали, как оно называется.

— А впереди полная неизвестность, — добавляю я.

— Будем просто идти и идти, пока не выйдем на Хейвен.

— А потом что?

Виола не отвечает.

— Уж больно мы на него надеемся, тебе не кажется? — говорю я.

— Там нам должны помочь, Тодд. Должны.

Секунду я молчу, а потом выдавливаю:

— Ладно, посмотрим.

Наступает новое утро. По дороге нам дважды попадаются нагруженные телеги — оба раза мы ныряем в кусты, Виола рукой зажимает Манчи пасть, а я пытаюсь как можно меньше думать о Прентисстауне.

Время идет, а вокруг почти ничего не меняется. Шепота армии больше не слышно — если он вапще был, — но лучше мы не будем узнавать, хорошо? Утро снова переходит в день, когда на вершине далекого холма мы снова видим поселение. Мы поднялись на небольшой холм, река осталась немного внизу, но с высоты видно, как широко она разливается впереди — похоже, нам предстоит пересечь очередную долину.

Виола направляет бинокль на деревню, потом передает мне. Деревня из десяти или пятнадцати зданий, и они тоже выглядят древними и ветхими, даже издалека.

— Не понимаю, — говорит Виола. — К этому времени во всех деревнях должны были наладить натуральное хозяйство. Ну и торговля есть, в конце-то концов! Почему здесь такая нищета?

— Смотрю, ты ничего не знаешь о жизни переселенцев, — говорю я, немного разозлившись.

Она поджимает губы:

— Нас этому в школе учили. Я с пяти лет зубрю, как правильно строить колонию.

— В жизни все по-другому.

— Да что ты? — переспрашивает Виола, насмешливо вскинув брови.

— Я же говорил! Мы тут еле выживаем, некогда нам всякими натурными хозяйствами голову забивать!

— Натуральными.

— Плевать!

Я снова пускаюсь в путь.

Виола топает следом.

— Когда корабль прилетит, мы вас всему обучим, — говорит она. — Вот увидишь.

— А мы, тупые фермеры, в благодарность за это расцелуем вас в мягкое место, так? — Мой Шум вовсю гудит от злости, и слова в нем звучат совсем другие.

— Вот именно! — Виола тоже повышает голос. — Смотрю, возвращение к средневековым методам вам очень помогло, а? Когда мы прибудем, вы узнаете, как правильно строить колонии!

— До тех пор еще семь месяцев, успеешь увидеть, как здесь живут!

— Тодд! — От лая Манчи мы оба подпрыгиваем на месте, а он вдруг бросается вперед по дороге.

— Манчи! — ору я ему вслед. — А ну вернись!

И тут мы оба слышим это.

 

22

Уилф и море штук

Странно, в Шуме почти нет слов: он переваливается через вершину холма впереди нас и катится вниз единой волной — из легиона голосов, поющих одно и тоже.

Да-да.

Мы слышим пение.

— Что это? — спрашивает Виола, напуганная не меньше моего. — Это ведь не армия? Они же не могли нас опередить?

— Тодд! — лает Манчи с вершины небольшого холмика. — Коровы, Тодд! Большие, Тодд!

Виола разевает рот:

— Большие коровы?!

— Не спрашивай, — говорю я и бегу на холм.

Потомушто звук…

Как бы его описать?

Такой звук должны издавать звезды. Или луны. Но не горы. Слишком он зыбкий для гор. Как бутто одна планета поет другой: высоким натянутым голосом из тысяч голосов. Они начинают с разных нот и заканчивают другими разными нотами, но все свиваются в один сплошной канат звука — грусный и в то же время не грусный, быстрый и медленный, — и все они поют одно слово.

Только одно.

Наконец мы взбегаем на вершину холма. Перед нами расстилается широкая долина. Река обрушивается в нее водопадом, а потом пронзает насквозь, точно серебряная жилка скалу. И всю долину, от края до края, заполоняют переходящие через эту реку звери.

Звери, каких я в жизни не видал.

Они огромные, метра четыре высотой, и покрыты лохматой серебристой шерстью. С одной стороны у них толстый пушистый хвост, а с другой — изогнутые белые рога, торчащие прямо изо лба. Массивные плечи, длинные шеи до самой земли и странные толстые губы, которыми они прямо на ходу объедают кусты и пьют речную воду. Их тысячи, куда ни кинь взгляд — всюду они, и их Шум поет одно слово, вразнобой и на разные лады, но это слово связывает их в единое целое.

— Здесь, — вслух говорит Виола. — Они поют Здесь.

Да, они поют Здесь. Весь их Шум состоит из этого слова.

Я Здесь.

Здесь и сейчас.

Здесьи вместе.

Только Здесь имеет значение.

Здесь.

Это…

Можно я скажу?

Это похоже на песню семьи, в которой все всегда хорошо, и каждый чувствует себя частью целого — для этого нужно только петь и слышать. Это песня, которая всегда с тобой. Если у тебя есть сердце, она его разбивает, а если твое сердце уже разбито, она лечит.

Это…

Ух!

Я смотрю на Виолу: она прикрыла рот рукой, в глазах стоят слезы, но сквозь пальцы я вижу улыбку.

— Пешком вы недалеко уйдете, — вдруг говорит чей-то голос слева от нас.

Мы резко разворачиваемся, я хватаюсь за нож. На узкой проселочной дороге стоит пустая телега, запряженная двумя быками, а в ней сидит человек с отвисшей челюстью — он словно открыл рот и забыл закрыть.

Рядом лежит дробовик — как бы просто так.

Откудато издалека доносится лай Манчи:

— Коровы!

— Телеги они обходят стороной, — говорит человек, — но на своих двоих к ним лучше не соваться. Задавят, как пить дать.

И снова он забывает закрыть рот. Его Шум, если попробовать разобрать его за гулом стада, говорит примерно то же, что и губы. А я так сильно пытаюсь не думать коекакие слова, что голова уже раскалывается.

— Вопщем, ежели хотите, я вас подвезу.

Он поднимает руку и показывает на дорогу впереди, исчезающую под ногами диковинных зверей. До сих пор мне как-то и в голову не приходило, что они мешают нам пройти, но теперь-то я понимаю: идти сквозь них — самоубийство.

Я поворачиваюсь к незнакомцу, чтобы хоть что-нибудь сказать, — так будет проще уйти.

Но тут происходит нечто удивительное.

Виола смотрит на человека и говорит:

— Меня звать Хильди. А энто Бен.

— Чего? — От удивления я почти лаю, как Манчи.

— Уилф, — говорит незнакомец Виоле, и только через секунду до меня доходит, что он назвал свое имя.

— Здорово, Уилф! — приветствует его Виола чужим голосом. Откуда он только взялся? Она тянет, съедает, выкручивает звуки — с каждым словом все сильней и заметней.

Ее манера речи все больше начинает смахивать на говор Уилфа.

— Мы оба родом из Фарбранча. А ты откуда бушь?

Уилф тычет большим пальцем назад.

— Из Барвисты. Путь держу в Брокли-фоллз — за едой, вестимо.

— От и славно! — говорит Виола. — Мы тоже в Брокли-фоллз.

Сейчас у меня точно голова взорвется. Я зажимаю ее руками, пытаясь не выпустить наружу Шум, не выплеснуть в мир все страшное и непонятное, что с нами происходит. К счастью, вокруг на разные лады звучит слово Здесь, и мы как бутто плаваем в этом звуке.

Уилф пожимает плечами.

— Дык залезайте!

— Давай, Бен, — говорит Виола, подходя к телеге и закидывая на нее сумку. — Уилф подвезет нас прямехонько до места.

Она запрыгивает на телегу, и Уилф щелкает поводьями. Быки медленно трогаются с места: Уилф на меня даже не смотрит. Я все еще стою, удивленно разинув рот, а мимо проезжает Виола, яростно махая мне рукой. Выбора у меня нет, так?

Я догоняю телегу, сажусь рядом с Виолой и так и гляжу на нее с разинутым ртом: челюсть болтается где-то в районе колен.

— Ты что творишь? — наконец выдавливаю я, стараясь говорить шепотом.

— Ш-ш… — Она оглядывается на Уилфа, но, судя по его Шуму, он вапще про нас забыл. — Сама не знаю, — шепчет она мне в ухо. — Просто подыгрывай!

— Подыгрывать чему?

— Если мы сможем перебраться на другую сторону долины, то стадо окажется между нами и армией, так?

Об этом я как-то не подумал.

— Хорошо, но что ты затеяла? Причем тут Бен и Хильди?

— У него ружье, видел? — шепчет Виола, снова покосившись на Уилфа. — Ты же сам говорил, что некоторые люди могут взбеситься, если узнают, откуда ты родом. А эти имена у меня сами выскочили, первое, что пришло на ум…

— Но ты говорила, как он!

— Получилось так себе.

— Очень даже неплохо получилось! — От удивления я говорю чуть громче, чем стоило бы.

— Ш-ш… — снова одергивает меня Виола. Зря старается: учитывая приближающееся пение и явную недалекость Уилфа, мы можем спокойно беседовать на любые темы.

— Но как тебе это удается? — спрашиваю я. Мой Шум по-прежнему так и брыжжет удивлением.

— Обыкновенное вранье, Тодд, — отвечает Виола, жестами пытаясь меня утихомирить. — Или у вас тут и вранья не бывает?

Конечно, бывает. Весь Новый свет и город, откуда я родом (лучше не произносить его название, даже не думать об этом), прямо-таки держатся на вранье. Но у нас все по-другому. Я уже говорил: мужчины врут постоянно, врут самим себе, другим мужчинам, миру вапще. И как в этом вранье можно распознать правду? Все знают, что ты врешь, но они и сами врут, такшто какая разница? Ложь — естественная часть человека, потока его мыслей, и правду иногда можно отличить, а иногда нет.

Но человек не перестает быть самим собой, когда врет.

Вот смотрите, о Виоле я знаю только то, что она говорит. Я должен верить ей на слово. И несколько секунд назад, когда она вдруг заговорила чужим голосом и представила нас как Бена и Хильди, на какоето время это стало для меня правдой, пусть на мгновение, но мир изменился, голос Виолы уже не описывал что-то, а создавал, создавал нечто совсем новое.

Ох, моя голова…

— Тодд! Тодд! — лает Манчи, прыгая по дороге и заглядывая в телегу. — Тодд!

— Вот черт, — говорит Виола.

Я спрыгиваю с телеги, подхватываю Манчи, одной рукой зажимаю ему пасть, а с помощью другой забираюсь обратно.

— Т-д? — цедит он сквозь сомкнутые губы.

— Тихо, Манчи!

— Теперь это, кажется, неважно, — говорит Виола громким голосом.

Я поднимаю голову.

— К-р-ва, — говорит Манчи.

Мимо нас проходит огромный зверь.

Мы вошли в стадо.

Вошли в песню.

И на какоето время я начисто забываю о лжи, любой лжи.

Вапщето я видел море только по визорам. Озер в наших краях тоже нет, лишь река и болото. Когда-то по реке плавали лодки, но я их уже не застал.

И всетаки, если бы меня попросили вообразить себе море, я бы представил его именно так. Вокруг нас стадо, весь остальной мир исчез: есть только небо и мы. Иногда нас замечают, но васнавном для зверей существуют лишь они сами и их песня. Мы оказались в самой гуще этой песни, и сейчас она звучит так громко, что берет под свою власть все твое тело, заставляет сердце биться, а легкие качать воздух.

Вскоре я забываю о Уилфе и обо всем остальном: просто лежу на дне телеги и наблюдаю за потоком, за отдельными зверями, которые идут мимо, едят траву и порой врезаются друг в друга рогами. Среди них есть и малыши, и старики, есть высокие и коротышки, некоторые исполосованы шрамами, у других грязный и замызганный мех.

Виола лежит рядом со мной, а Манчи так восхищен этими зверями, его маленький собачий мозг так потрясен, что он просто сидит с высунутым языком и смотрит. На несколько минут, пока Уилф везет нас через долину, окружающий мир исчезает.

Есть только море.

Я смотрю на Виолу, а она смотрит в ответ и молча улыбается, и трясет головой, и стирает с щек слезы.

Здесь

Здесь

Мы Здесь, и больше нигде.

Потомушто, кроме Здесь, ничего нет.

— Так этот… Аарон… — наконец тихо произносит Виола, и я отлично понимаю, почему она заговорила именно о нем.

Здесь и сейчас мы чувствуем себя в такой безопасности, что можно говорить даже о самом страшном.

— Да? — Я тоже говорю тихо, наблюдая за семейством зверей у края нашей телеги: мама подталкивает вперед любопытного малыша, который загляделся на нас.

Виола, не вставая, поворачивается ко мне:

— Аарон был вашим проповедником?

Я киваю:

— Единственным.

— И о чем были его проповеди?

— Ну как обычно, — говорю я. — О геенне огненной. О проклятии. О Страшном суде.

Виола обеспокоенно смотрит на меня:

— Ничего себе «как обычно»!

Пожимаю плечами:

— Он считал, что мы стали свидетелями конца света. И разве тут возразишь?

Виола качает головой:

— А у нас на корабле был совсем другой проповедник. Отец Марк. Добрый и веселый, он каждого уверял, что все в итоге будет хорошо.

Я фыркаю:

— Нет, Аарон вапще не такой. Он без конца твердил: «Господь все слышит» и «Если падет один, падут все». Как бутто только этого и ждал.

— Я тоже слышала от него эти слова. — Виола обхватывает себя руками.

Песня по-прежнему окутывает нас теплым потоком.

Я поворачиваюсь к Виоле:

— Он… он тебе ничего плохого не сделал? Там, на болоте?

Она снова качает головой и вздыхает:

— Только орал и вопил. Тоже проповедовал, наверное. Когда я убегала, он бежал следом и опять принимался за свое, а я плакала и просила помочь, но он как бутто не слышал, только говорил и говорил, а я видела в его Шуме себя, хотя и не знала тогда, что такое Шум. Мне еще никогда не было так страшно, даже когда наш корабль разбился.

Мы оба смотрим на сонце.

— «Если падет один, падут все», — говорит Виола. — Что это значит?

Ответа я, оказывается, не знаю, поэтому просто молчу, и мы снова погружаемся в звериную песню и даем ей нас увлечь.

Здесь и сейчас.

Мы только Здесь, больше нигде.

Проходит час — а может, неделя или несколько секунд, — поток зверей начинает редеть, и вскоре мы выходим из стада. Манчи спрыгивает с телеги. Мы едем медленно, такшто он не отстает. Вставать очень не хочется, лежал бы так и лежал…

— Чудо какое, — тихо выдыхает Виола, потомушто песня уже начинает стихать вдали. — Я даже забыла, что у меня болят ноги.

— Ага.

— Что это за звери?

— Огромные штуки, — говорит Уилф, не оборачиваясь. — Просто штуки.

Мы с Виолой переглядываемся: мы оба забыли о его существовании.

Интересно, много он слышал?

— А штуки как-нить называются? — спрашивает Виола, опять изображая его говор.

— Канешн! — отвечает Уилф, давая своим быкам чуть больше свободы, поскольку мы уже вышли из стада. — Антафанты, полевые слоны… да полно названий-то! Я их штуками называю, и все дела.

— Штуки, — говорит Виола.

— Штуки, — пробую и я.

Уилф оборачивается к нам:

— Значится, из Фарбранча оба будете?

— Ага, сэр, — отвечает Виола, кинув на меня быстрый взгляд.

Уилф кивает:

— Армию видали?

Мой Шум громко взрывается, но Уилф опять ничего не замечает. Виола обеспокоенно смотрит на меня.

— Что это за армия, Уилф, не знашь? — спрашивает Виола. От волнения у нее выходит не очень похоже.

— Армия проклятого города, — спокойно отвечает Уилф, как бутто мы об урожае разговариваем. — Болотная армия. Идет и растет, идет и растет… Видали ее?

— А что ты слыхал про эту армию, Уилф?

— Много чего. Каких только слухов не ходит, люди всякое болтают. Так вы видали их, нет?

Я качаю головой, но Виола говорит:

— Да, видали.

Уилф снова оглядывается:

— Здоровая?

— Очень, — серьезно отвечает Виола. — Ты лучше готовься, Уилф. Опасное это дело. Предупреди Брокли-хиллз.

— Брокли-фоллз, — поправляет ее Уилф.

— Надо их предупредить, ясно?

Он начинает издавать какие-то странные звуки, и до нас понемногу доходит, что это смех.

— Кто ж станет слушать старого Уилфа? — говорит он самому себе и опять подстегивает быков.

У нас уходит почти весь день, чтобы добраться до другого края долины. В бинокль мы с Виолой видим, что стадо зверей по-прежнему идет через нее, с юга на север, — и нет ему ни конца ни края. Уилф больше ничего не говорит об армии. Мы с Виолой стараемся вапще не разговаривать, чтобы не ляпнуть лишнего. К тому же мне так трудно уследить за собственным Шумом, что это отнимает все мои силы и внимание. Манчи бежит за телегой, обнюхивая каждый цветок и то и дело задирая лапу.

Когда сонце наконец начинает садиться, телега со скрипом останавливается.

— Брокли-фоллз, — говорит Уилф, кивая в сторону, где река срывается вниз с небольшого утеса. Вокруг пруда у подножия водопада расположились пятнадцать или двадцать зданий. От нашей дороги отходит небольшая проселочная, которая ведет прямо к деревне.

— Ну тут мы и сойдем, — говорит Виола. Мы спрыгиваем на землю и забираем из телеги свои вещи.

— Так и думал, — отвечает Уилф, поглядывая на нас через плечо.

— Спасибо, Уилф!

— Всегда пожалста, — говорит он, глядя вдаль. — Вы бы лучше укрылись, пока не поздно. Скоро дожжь пойдет.

Мы с Виолой невольно задираем головы кверху. На небе ни облачка.

— Во-во, — говорит Уилф. — Никто Уилфа не слушает.

Виола заглядывает ему в глаза и начинает говорить своим голосом, пытаясь как можно ясней донести мысль:

— Предупреди их, Уилф. Пожалуйста! Сюда действительно идет армия, и люди должны подготовиться.

Уилф в ответ только мычит, подстегивает быков и сворачивает в сторону Брокли-фоллз. Даже не оглядывается ни разу!

Несколько минут мы смотрим ему вслед, а потом возвращаемся на свою дорогу.

— О-о… — стонет Виола, на ходу разминая ноги.

— Знаю. Мои тоже болят.

— Думаешь, он был прав? — спрашивает Виола.

— Насчет чего?

— Насчет того, что армия увеличивается. — Она снова изображает его говор: — Идет и растет, идет и растет.

— Слушай, как тебе это удается? Ты ведь не местная!

Виола пожимает плечами:

— Мы с мамой часто играли в такую игру: рассказывали одну историю голосами разных персонажей.

— А меня можешь изобразить? — настороженно спрашиваю я.

Она ухмыляется:

— Вздумал пабиседовать сам с собой?

Я хмурюсь:

— Ни капельки не похоже.

Мы идем дальше, оставляя Брокли-фоллз позади. Ехать на телеге было здорово, но поспать нам не удалось, и теперь, как мы ни стараемся, бежать не получается. К тому же нас греет мысль, что благодаря зверям мы сумели оторваться от армии.

Может, и да. А может, и нет. Но угадайте, что происходит через полчаса?

Начинается дождь.

— Зря люди не слушают Уилфа, — поднимая голову к небу, говорит Виола.

Дорога теперь снова идет вдоль берега реки, и скоро нам попадается более-менее закрытое местечко, где можно переждать дождь. Мы перекусываем и ждем, когда он остановится. Если он не перестанет в ближайшее время, придется идти прямо так. А я ведь даже не посмотрел, есть ли в моем рюкзаке макинтош.

— Что такое макинтош? — спрашивает Виола, когда мы садимся между двумя деревьями.

— Плащ. Ну от дождя, — отвечаю я, роясь в рюкзаке. Эх, нет мака. А жаль. — Что я тебе говорил про подслушивание чужих мыслей?

Сказать по правде, я все еще чувствую себя в безопасности, как бутто вокруг до сих пор звучит песня зверей. Пусть на самом деле я ее больше не слышу — звери остались за много миль отсюдова, — но я напеваю ее сам, пытаясь вспомнить то чувство общности и единения, чувство, когда кто-то рядом говорит тебе, что ты Здесь.

Жуя сушеные фрукты из пакетика, я смотрю на Виолу.

И вспоминаю про мамин дневник.

Значит, они рассказывали друг другу истории чужими голосами.

Выдержу ли я, если услышу мамин голос?

Виола сминает пустой пакетик:

— Больше фруктов нет.

— У меня осталось немного сыра, — говорю я, — и вяленой говядины. Но лучше бы начать искать еду по дороге.

— То есть красть? — уточняет Виола, вскидывая брови.

— То есть охотиться, — отвечаю я. — Но и красть тоже, если придется. А вапще я знаю, какие дикие ягоды и коренья можно есть. Только коренья надо сперва отварить.

— М-м… — Виола хмурится. — На космических кораблях охоте не учат.

— Могу показать тебе, как это делается.

— Давай! — с деланым воодушевлением говорит Виола. — Но разве для охоты не нужно ружье?

— Хорошему охотнику нет. Кроликов можно ловить и силки. Рыбу — с помощью бечевки. А с помощью ножа можно ловить белок, хотя мяса у них мало.

— Лошадь, Тодд! — тихо лает Манчи.

Я смеюсь — впервые за целую вечность. Виола тоже.

— Мы не будем охотиться на лошадей, Манчи. — Я глажу его по голове. — Вот глупый!

— Лошадь! — повторяет он и встает, глядя на дорогу в том направлении, откуда мы пришли.

И нам уже совсем не смешно.

 

23

Хороший нож хорош только в умелых руках

По дороге кто-то скачет — он еще далеко, но несется на всех парах.

— Может, это из Брокли-хиллз? — с надеждой и сомнением в голосе спрашивает Виола.

— Брокли-фоллз, — поправляю ее я. — Прячемся, живо!

Мы быстро собираем сумки. Вокруг нас узкая рощица, вклинившаяся между дорогой и рекой. Перейти через дорогу мы не решаемся, а поскольку сзади река, нам остается только спрятаться за большое поваленное дерево. Собрав последние вещи, мы залезаем за него, и я сжимаю Манчи между коленей. Отовсюду брыжжет дождь.

Я достаю нож.

Топот копыт все ближе и ближе…

— Вседник один, — шепчет Виола. — Это не армия.

— Ага, — отвечаю я, — но как быстро он скачет!

Тук-дук, тук-дук, тук-дук

… Между деревьями уже видно скачущий силуэт. Он несется по дороге невзирая на дождь и наступление темноты. С хорошими вестями так не торопятся, верно?

Виола оглядывается на реку:

— Ты плавать умеешь?

— Ага.

— Молодец, — говорит она. — А я вот нет.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук…

Я начинаю слышать легкий Шум всадника, но копыта пока стучат громче.

— Лошадь! — говорит Манчи, зажатый между моими коленями.

Вот он, Шум: как бутто треск между ударами копыт о землю. Мгновенные вспышки. Части слов: дорог… и па… и глуп… и всякое прочее.

Я крепко стискиваю рукоять ножа. Виола больше ничего не говорит.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук…

Быстрее… и сумерки… и пристрелить…

Конник сворачивает и мчится по дороге уже в ста метрах от нас.

Тук-дук, тук-дук…

Нож поворачивается в моей руке, потомушто…

Пристрелю всех… и Она была аппетитненькая… и темень какая…

Тук-ДУК…

Кажется, я узнаю этот Шум…

ТУК-ДУК, ТУК-ДУК, ТУК-ДУК…

Он все ближе и ближе, почти что…

И тут сквозь топот копыт, шум дождя и плеск реки раздается отчетливое Тодд Хьюитт? Мысль ясная, как день.

Виола охает.

И наконец-то я вижу, кто это.

— Младший! — лает Манчи.

Это мистер Прентисс-младший.

Мы вжимаемся в бревно еще сильней, но пользы от этого никакой, потомушто всадник дергает на себя поводья, и конь резко встает на дыбы, чуть не сбрасывая хозяина на землю.

Но только чуть.

Он даже ружья не роняет.

Тодд Хьюитт, черт подери!!! орет его Шум

— Вот дерьмо, — выдыхает Виола, и я прекрасно ее понимаю.

— ТПРУУУ! — орет мистер Прентисс-младший во всю глотку. Он так близко, что мы видим улыбку на его лице и слышим удивление в голосе. — Вы пошли ПО ДОРОГЕ?! Даже не потрудились пойти ЛЕСОМ?

Мы с Виолой переглядываемся. А что нам оставалось?

— Да я твой Шум всю жизнь слушал, сопляк! — Прентисс-младший поворачивает коня то в одну сторону, то в другую, пытаясь разглядеть нас за деревьями. — Думаешь, раз ты СПРЯТАЛСЯ, я не услышу?

В его Шуме звучит радость. Искренняя радость, как бутто он не может поверить своей удаче.

— Постойте-ка! — восклицает он, въезжая в рощу. — Что я слышу? Что это такое рядом с тобой? Пустота!

Он произносит это слово таким мерзким тоном, что Виола съеживается. У меня есть нож, зато у Прентисса-младшего конь и ружье.

— Вот именно, малыш Тодд, у меня ружье! — вопит он. Его конь переступает через кусты и обходит деревья, двигаясь прямо к нам. — И не одно! Я коечто припас для твоей милой леди, Тодд!

Я смотрю на Виолу. Она видит, о чем он думает, видит гнусные картинки, сочащиеся из его Шума. Ее лицо мгновенно бледнеет и пустеет. Я хлопаю ее по руке и показываю глазами направо — другого пути к отступлению у нас нет.

— О, умоляю тебя, беги! — кричит мистер Прентисс-младший. — Дай мне повод сделать тебе больно!

Конь уже так близко, что нам слышно его Шум, рваный и обезумевший от страха.

Отползать больше некуда.

Они практически над нами.

Одной рукой я стискиваю нож, а второй сжимаю руку Виолы — сильно, на удачу.

Сейчас или никогда. И…

— ДАВАЙ! — ору я.

Мы вскакиваем, и прямо над нашими головами гремит выстрел. Летят щепки, но мы все равно бежим.

— ЗА НИМИ! — орет Прентисс-младший своему коню, и они бросаются к дороге.

Два скачка — и конь уже мчится по ней. Роща между рекой и дорогой не становится гуще, и мы видим друг друга между деревьев. Под нашими ногами трещат ветки, мы наступаем в лужи и скользим, а Прентисс без труда скачет по дороге, не отставая ни на шаг.

Нет, нам не уйти. Это невозможно.

Но мы всетаки летим, перепрыгивая через поваленные деревья и кусты, а Манчи мчится за нами по пятам, сверху льет дождь, и дорога становится все ближе, а потом резко сворачивает к реке. Выхода нет: придется перебежать дорогу прямо под носом у Прентисса-младшего. Дальше начинается густой лес, и я вижу, как Виола выскакивает из рощи на дорогу, а Прентисс-младший выезжает из-за поворота, вертя в руке какую-то непонятную штуку. Мы кидаемся в лес, но конь уже почти настиг нас, и вдруг что-то сковывает мои ноги, так внезапно и крепко, что я падаю как подкошенный.

— А-а-а-а! — воплю я, бухаясь лицом в грязь и опавшие листья. Рюкзак летит вперед и чуть не отрывает мне руки. Виола это видит: она почти перебежала дорогу, но комья грязи уже вздымаются под ее ногами, потомушто она резко тормозит. Тут я кричу: «НЕТ! БЕГИ! БЕГИ!», мы встречаемся взглядами, и что-то меняется в ее лице. Уж не знаю, что это значит, но, когда конь Прентисса-младшего останавливается, она ныряет в лес, а Манчи возвращается ко мне, лая: «Тодд! Тодд!», а значит я попался я попался я попался…

Мистер Прентисс-младший на белом коне тяжело дышит и целится в меня из винтовки. Я понял, что случилось: он бросил мне в ноги веревку с грузилами на концах, она обвилась вокруг ног и повалила меня на землю, точно болотного оленя. Я валяюсь лицом в грязи, пойманный, как дикий зверь на охоте.

— Мой па будет очень рад тебя видеть, — говорит Прентисс-младший. Его конь нервничает и переступает с ноги на ногу, думая: Это змея?

— Мне поручили проехать вперед и узнать, нет ли о вас каких слухов, — ухмыляется Прентисс-младший. — Но я встретил вас самих, ей-богу, собственной персоной!

— Пошел к черту! — говорю я. Только слово выбираю другое.

Нож все еще у меня в руке.

— И я, разумеется, весь дрожу от страха, — говорит Прентисс-младший, целясь прямо мне в лицо. — Бросай.

Я вытягиваю руку в сторону и бросаю нож. Он с плеском падает в грязь, а я все еще лежу на животе.

— Твоя подружка не шибко-то преданной оказалась, а? — говорит Прентисс-младший, спрыгивая с коня и поглаживая его свободной рукой. Манчи рычит, а Прентисс только смеется. — Что у него с хвостом?

Манчи, оскалив зубы, бросается на него, но Прентисс-младший бьет его ботинком в морду, и тот, скуля, отлегает в кусты.

— Смотрю, друзья только так тебя бросают. — Он подходит ко мне. — Будет тебе уроком. Собаки есть собаки, да и женщины — тоже собаки.

— Заткнись! — сквозь стиснутые зубы цежу я.

Его Шум наполняется поддельным сочувствием и ликованием.

— Бедный, бедный Тодд! Столько времени провел с женщиной, да так и не разобрался, что с ней делать!

— Перестань о ней говорить! — выплевываю я, все еще валяясь на животе со связанными ногами.

Тут я замечаю, что могу согнуть колени.

Шум Прентисса-младшего становится еще омерзительней и громче, но лицо у него пустое — ужас!

— А делать с ними надо вот что, — говорит он, присаживаясь на корточки рядом со мной. — Шлюх оставляем в живых, а упрямых пристреливаем.

Он нагибается еще ближе. Я вижу жалкие светлые усики над его верхней губой, которые не потемнели даже от воды, по-прежнему льющейся с неба. Прентисс-младший всего на два года старше меня. И всего на два года крепче.

Змея? думает его конь.

Я медленно упираюсь руками в землю.

— Сейчас я тебя свяжу, — говорит Прентисс-младший дразнящим шепотом, — и пойду искать твою подружку. А потом мы узнаем, к какой категории она относится.

И тут я прыгаю.

Изо всех сил отталкиваюсь руками и согнутыми ногами от земли, целясь Прентиссу макушкой в лицо. Раздается хруст, и Прентисс валится на спину, а я — на него. Бью его по лицу кулаками, пока он не успел среагировать, а потом сгибаю колено и вмазываю ему между ног.

Прентисс-младший сворачивается в клубок и издает низкий, злобный стон. Я откатываюсь и хватаю с земли нож и вскакиваю на ноги и отшвыриваю ногой ружье и начинаю скакать на месте перед конем размахивая руками и вопя: «Змея! Змея!» Конь мгновенно разворачивается и с жалобным ржанием несется обратно на дорогу, без всадника, под проливной дождь.

Я оглядываюсь и — БАХ! — получаю кулаком прямо в переносицу, но не падаю, а замахиваюсь ножом. Прентисс-младший отскакивает в сторону, я замахиваюсь снова, он опять отскакивает, у меня из глаз хлещет вода — от удара и от дождя, — а Прентисс тем временем ищет свое ружье, находит, тянет руку, но я уже вапще не соображаю и прыгаю прямо на него сшибаю с ног и он бьет меня локтем под дых и я опять не падаю и мой Шум вопит и его Шум тоже…

Не знаю, как я повалил Прентисса на спину. Лезвие моего ножа прямо у него под подбородком.

Мы оба замираем.

— Зачем вы за нами гонитесь?! — ору я ему в лицо. — Зачем?!

И этот безусый идиот почему-то улыбается.

Я снова пинаю его между ног.

Он стонет, плюется, но я не выпускаю ножа — на шее Прентисса уже появился маленький порез.

— Ты нужен моему отцу, — наконец выговаривает он.

— Зачем? Зачем мы ему понадобились?

— Вы? — Он выпучивает глаза. — При чем тут вы, придурок? Ему нужен ты, Тодд! Только ты!

Я не верю своим ушам:

— Что?! Зачем?

Прентисс-младший не отвечает. Он смотрит в мой Шум. Смотрит и что-то ищет…

— Эй! — Наотмашь бью его по лицу. — Я задал тебе вопрос!

А он опять улыбается. Поверить не могу: улыбается, черт подери!

— Знаешь, что говорил мой отец? — злобно и насмешливо спрашивает он. — Хороший нож хорош только в умелых руках.

— Заткнись.

— Надо отдать тебе должное, дерешься ты неплохо. — Он все улыбается, из пореза все течет кровь. — А убивать не умеешь.

— Заткнись!!! — ору я, но он-то видит в моем Шуме, что я уже слышал эти самые слова от Аарона.

— Ах так? И что же ты сделаешь? Убьешь меня?

— УБЬЮ! Вот увидишь, УБЬЮ!!!

Прентисс-младший только слизывает с губ дождь и заливается смехом. Я припечатал его к земле и приставил нож к горлу, а он смеется.

— ХВАТИТ! — ору я и приподнимаю нож.

Он продолжает смеяться, а потом вдруг смотрит на меня и говорит…

Говорит…

Говорит вот это…

— Хочешь расскажу, как громко Бен с Киллианом умоляли меня о пощаде, пока я не влепил им по пуле между глаз?

Мой Шум вспыхивает алым.

Я стискиваю нож, готовясь нанести удар.

Я убью его.

Убью, слышите?

И…

И…

И в самый ответственный момент…

Когда я замахиваюсь ножом и подношу его к горлу Прентисса…

Ровно в ту секунду, когда вся власть в моих руках, когда я могу сделать что угодно…

Я мешкаю…

Опять!

Мешкаю…

Всего на один миг…

Но черт бы меня побрал…

Черт бы побрал меня и мою трусость…

Потомушто именно в этот миг Прентисс-младший ударом обеих ног скидывает меня на землю и бьет локтем в горло. Я сгибаюсь пополам, хрипя от боли, и чувствую, как он вырывает нож из моей руки…

Проще простого — как конфетку у ребенка отобрать.

— Ну, Тодд, — говорит он, вставая надо мной, — теперь я покажу тебе, как надо орудовать ножом.

 

24

Гибель никчемного труса

Я это заслужил. Я все испортил и заслужил наказание.

Будь у меня сейчас нож, я бы убил себя. Хотя что я говорю, никого бы я не убил — кишка тонка…

— Ну ты учудил, Тодд Хьюитт, — говорит мистер Прентисс-младший, разглядывая мой нож.

Я стою на коленях в грязи, схватившись за горло и пытаясь дышать.

— Сначала поборол меня в драке, а потом взял и все продул! — Он поглаживает клинок пальцем. — Дурак и трус.

— Кончай уже, — бормочу я.

— Что-что? — Прентисс-младший снова улыбается, его Шум сияет радостью.

— КОНЧАЙ, ГОВОРЮ!!!

— О нет, я не собираюсь тебя убивать, — говорит он, сверкая глазами. — Мой па этому не обрадуется, верно?

Прентисс-младший подходит ближе, подносит нож к моему лицу и засовывает острие в нос, такшто мне приходится запрокинуть голову.

— Но сколько всего можно сделать с мужчиной при помощи ножа! Убивать совсем необязательно.

От страха я даже перестаю озираться по сторонам в поисках пути к бегству.

Я смотрю прямо в его глаза — яркие, живые, предвкушающие победу. И Шум у него такой же: он вспоминает мою ферму, а потом представляет, как вернется в Фарбранч и как я упаду перед ним на колени.

А мой Шум — это яма, полная ненависти к самому себе, такому глупому и никчемному трусу.

Прости меня, Бен.

Прости, прости, прости…

— Ах нет, ты же еще не мужчина, — говорит Прентисс-младший. — И никогда им не станешь.

Он поворачивает нож лезвием к моей щеке.

Я зажмуриваюсь.

Как вдруг меня окатывает волной тишины.

Я распахиваю глаза.

— Ну надо же, вы только гляньте, — говорит Прентисс-младший, бросая взгляд мне за спину. Там лес, и я чувствую тишину Виолы, безошибочно, как если бы видел ее собственными глазами.

— Спасайся! — ору я, не оборачиваясь. — Беги отсюда!

Виола не обращает внимания на мои слова.

— Отойди, — приказывает Виола Прентиссу-младшему. — Я предупреждаю.

— Ты? Предупреждаешь? Меня?! — Он указывает на себя острием ножа и опять улыбается.

А потом вдруг подскакивает: какая-то маленькая штуковина ударяет его в грудь и прилипает к одежде. Она похожа на клубок проводов с пластмассовой лампочкой посередине. Мистер Прентисс-младший подсовывает под нее нож и пытается оторвать, но штуковина остается на месте. Он с ухмылкой поднимает взгляд на Виолу:

— Не знаю, что это за фигня, сестрица, но она не сработала.

И тут ТРРРБАХ!!!

Яркая вспышка света, и кто-то резко дергает меня за шиворот — я опять начинаю задыхаться. Падаю на спину, а мистер Прентисс-младший начинает биться в конвульсиях: маленькие вспышки света бегут по проводкам в его тело. Отовсюду валит дым и пар — из рукавов, из ворота, из штанин. Нож летит в сторону. Виола все еще пытается оттащить меня назад, а Прентисс-младший тем временем валится на землю, лицом в грязь, прямо на свою винтовку.

Виола отпускает меня, и мы падаем на невысокую дорожную насыпь. Я опять хватаюсь за шею, и примерно секунду мы просто лежим, отдуваясь. Вспышки и искры гаснут, мистер Прентисс-младший дергается в грязи.

— Я боялась, — начинает объяснять Виола, — что из-за дождя тебя тоже ударит током, но он хотел тебя порезать…

Я молча встаю, мой Шум сосредоточен на одной мысли, глаза не отрываются от ножа. Я иду прямо к нему.

— Тодд… — окликает Виола.

Я поднимаю нож и встаю над Прентиссом-младшим.

— Умер? — спрашиваю я, не глядя на Виолу.

— По идее не должен, — отвечает она. — Напряжение было не…

Я замахиваюсь ножом.

— Тодд, нет!

— Назови хоть одну вескую причину, — выдавливаю я, не отрывая глаз от Прентисса-младшего.

— Ты не убийца, Тодд, — говорит Виола.

Я резко оборачиваюсь, мой Шум ревет, как дикий зверь.

— НЕ ГОВОРИ ТАК! НИКОГДА ТАК НЕ ГОВОРИ!!!

— Тодд… — Виола протягивает ко мне руку, пытаясь успокоить.

— Это из-за МЕНЯ мы влипли в неприятности! Они НЕ ТЕБЯ ищут, а МЕНЯ! — Я поворачиваюсь обратно к Прентиссу-младшему. — И если мы убьем хотя бы одного из них, быть может…

— Тодд, нет, послушай… — говорит Виола, подходя ближе. — Да послушай!

Я перевожу взгляд на нее. Шум у меня такой гнусный, а лицо так искажено от злости, что она секунду мешкает перед тем, как сделать еще шаг вперед.

— Послушай, что я тебе скажу.

А потом из Виолы выливается столько слов, сколько я еще никогда от нее не слышал.

— Когда ты меня нашел, ну там, на болоте, я бегала от этого жуткого Аарона уже четыре дня, и ты был вторым человеком, которого я встретила на вашей планете. Ты напал на меня с ножом — вот с этим самым ножом, — и тогда мне показалось, что ты точно такой же злодей.

Виола по-прежнему показывает мне ладони, бутто я конь Прентисса-младшего, которого надо утихомирить.

— Но уже очень скоро, еще до того как ты рассказал мне про Шум, Прентисстаун и все остальное, я поняла, какой ты на самом деле. Люди это видят, Тодд. Мы чувствуем, что ты не можешь причинить нам вреда. Ты не такой.

— Ты ударила меня палкой, — говорю я.

Виола подбоченивается:

— А чего ты хотел? Кинулся на меня с ножом!.. И не так уж сильно я тебя ударила.

Я молчу.

— Ты перевязал мне руку и спас от Аарона, — продолжает Виола. — А потом увел с болота, где рано или поздно меня бы убили. Вступился за меня перед тем человеком на огороде. И не бросил одну, когда нам пришлось уйти из Фарбранча.

— Нет, — тихо проговариваю я. — Ты все неправильно понимаешь. Нам пришлось бежать из-за меня…

— Наоборот, Тодд, я наконец-то все понимаю. Почему они так хотят тебя поймать? Почему за тобой гонится целая армия — через горы и долы, через всю вашу планету? — Виола показывает на Прентисса-младшего. — Я слышала, что он говорил. Зачем ты им сдался? Неужели тебе не кажется это странным?

Яма во мне становится глубже и чернее.

— Потомушто я не такой, как они.

— Вот именно!

Я выпучиваю глаза:

— А что тут хорошего, не пойму? Они хотят убить меня, потомушто я не убийца!

— А вот и нет, — возражает Виола. — Они хотят не убить тебя, а сделать убийцей.

Я растерянно моргаю:

— Чего?

Виола делает еще шаг в мою сторону:

— Если ты станешь таким мужчиной, какой им нужен…

— Мальчиком. Я еще не мужчина.

Она отмахивается:

— Пойми, если им удастся извести в тебе все хорошее и доброе, ту часть твоей души, которая не позволяет убивать, они победят! И если они сделают это с тобой, то потом смогут поступить так же со всеми остальными. Они победят. Победят, слышишь?

Виола стоит совсем рядом. Она кладет свою руку на мою, в которой зажат нож:

— Нет, это мы их победим. Ты их победишь, не став таким, как им надо.

Я стискиваю зубы.

— Он убил Бена и Киллиана!

Виола качает головой:

— Он только сказал, что убил. А ты поверил.

Мы оба смотрим на Прентисса-младшего. Он больше не дергается, пар начинает понемногу развеиваться.

— Я знаю таких мальчишек. У нас на корабле тоже такие были. Он врунишка.

— Он мужчина.

— Почему ты все время это повторяешь?! — не выдерживает Виола. — Как ты можешь говорить, что он мужчина, а ты нет?! Только из-за какого-то идиотского дня рождения? Если бы ты был родом с моей планеты, тебе бы вапще было уже четырнадцать!

— Я не с твоей планеты! — кричу я. — Я здешний, и здесь все устроено именно так!

— Ну значит, устроено неправильно. — Она отпускает мою руку и встает на колени рядом с Прентиссом-младшим. — Мы его свяжем. Свяжем покрепче и убежим, понял?

Нож я не выпускаю.

Что бы и как бы она ни говорила, я никогда не выпущу из рук нож.

Вдруг Виола поднимает голову и оглядывается:

— Где Манчи?

Ох нет!

Мы находим его в кустах. Завидев нас, он рычит — без слов, по-звериному рычит. Левый глаз у него заплыл, а вокруг пасти запеклась кровь. Не с первого раза, но мне удается его схватить, и Виола достает свою чудо-аптечку. Я держу Манчи, а она заставляет его проглотить таблетку, от которой он сразу обмякает, потом промывает рану на месте выбитого зуба, закладывает в глаз лечебный крем и обматывает голову бинтом. Он выглядит таким беспомощным и жалким, вяло бормоча «Тоудд?» и косясь на меня здоровым глазом, что несколько минут я просто сижу, прижав его к себе и пряча от дождя, пока Виола собирает вещи и вытаскивает из грязи мой рюкзак.

— У тебя вся одежда промокла, — говорит она. — И еда в кашу превратилась. Но книжка в пакете, она цела.

При мысли о том, что моя ма знала, каким я вырасту трусом, мне хочется швырнуть дневник в реку.

Но я не швыряю.

Мы связываем мистера Прентисса-младшего его же веревкой и обнаруживаем, что из-за удара током от винтовки отвалился деревянный приклад. Эх, жаль, она бы нам очень пригодилась…

— Что это было за устройство? — спрашиваю я Виолу, пока мы, фырча и отдуваясь, тащим Прентисса-младшего на обочину. Люди без сознания жутко тяжелые.

— Для связи с космическим кораблем, — отвечает она. — Как же долго я пыталась его разобрать!

Я выпрямляюсь:

— Но как твой корабль узнает, где ты?

Виола пожимает плечами:

— Может, в Хейвене найдется что-нибудь подходящее.

Она подходит к своей сумке и перекидывает лямку через голову. Надеюсь, Хейвен оправдает хотя бы половину ее ожиданий…

Мы уходим. Мистер Прентисс-младший был прав: мы сглупили, оставшись на дороге. На сей раз мы идем метрах в двадцати — тридцати, стараясь не выпускать ее из виду. Манчи несем по очереди.

И совсем не разговариваем.

Потомушто вдруг Виола права? Допустим, армия действительно хочет видеть меня в своих рядах — если я m тану на их сторону, встанут и остальные. Может, я для них что-то вроде мерила. Может, весь город действительно спятил и верит в эту чушь.

Если падет один, падут все.

Но, во-первых, даже это не объясняет, зачем мы понадобились Аарону. А во-вторых, я уже знаю, как хорошо Виола умеет врать. А если и теперь она все придумала?

Потомушто я никогда не встану на сторону армии, — особенно после того, что они сделали с Беном и Киллианом. И неважно, правду я прочел в Шуме Прентисса-младшего или нет. Тут Виола крупно ошибается. Плевать мне на мэра — если я хочу стать мужчиной, я должен побороть свою слабость, я должен убить человека, который этого заслуживает. Должен — иначе как мне жить дальше?

Уже первый час ночи, я в двадцати пяти днях и миллионе лет от того, чтобы стать мужчиной.

Ведь если б я убил Аарона, он бы не сказал мэру Прентиссу, где видел меня последний раз.

А если бы тогда, на ферме, я убил мистера Прентисса-младшего, он бы не привел людей мэра к Бену и Киллиану, не покалечил бы теперь Манчи.

Будь я убийцей, я бы остался на ферме и помог Бену с Киллианом обороняться.

Будь я убийцей, они бы, наверное, не умерли.

И на эту сделку я готов пойти хоть сейчас.

Я стану убийцей, раз это так важно.

Вот увидите.

Местность вокруг опять дикая, река снова течет ущельями. Мы ненадолго останавливаемся у скалы и доедаем остатки пищи, не пострадавшей в драке с мистером Прентиссом-младшим.

Я кладу Манчи на колени.

— Что за таблетку ты ему дала?

— Крошку человеческого болеутоляющего, — отвечает Виола. — Надеюсь, не переборщила.

Я поглаживаю его шерстку. Он теплый и крепко спит — хоть живой, и то хорошо.

— Тодд… — начинает Виола, но я ее останавливаю.

— Будем идти как можно дольше. Я знаю, мы давно не спали, но надо бежать, пока хватает сил.

Виола молчит с минуту, а потом выдавливает:

— Хорошо.

Остатки еды мы приканчиваем в тишине.

Дождь идет почти всю ночь, и вокруг стоит жуткий грохот: миллиарды капель бьют по миллиардам листьев, река вскипает и ревет, под ногами хлюпает грязь. Время от времени до меня долетает какой-то Шум, но всегда издалека — когда мы подходим, никого нет. Возможно, это просто лесные твари.

— А опасные животные тут водятся? — спрашивает Виола, перекрикивая дождь.

— Прорва! — отвечаю я и показываю на Манчи: — Он проснулся?

— Пока нет, — обеспокоенно говорит Виола. — Надеюсь, я не…

Вопщем, мы совершенно не готовы к тому, что открывается нашим глазам, когда мы огибаем очередную скалу.

Это лагерь. Мы входим в него, замираем на месте и тут же все понимаем.

Горящий костер.

Свежепойманная рыба на вертеле.

Какой-то человек нагнулся над камнем и соскребает чешую со второй рыбины.

Человек поднимает голову.

И мгновенно — как когда-то я понял, что Виола — девочка, хотя ни одной девчонки в жизни не видал, — я хватаюсь за нож, сообразив: перед нами вовсе не человек.

Перед нами спэк.

 

25

Убийца

Мир перестает вертеться.

Дождь перестает падать, огонь перестает гореть, мое сердце перестает биться.

Потомушто перед нами спэк.

Но спэков не осталось!

Они все умерли в войну.

Спэков больше нет. Совсем. Ни одного.

Однако ж передо мной стоит живой спэк.

Высокий и худой, как по визорам показывали, белокожий, с длинными руками и пальцами. Рот посреди лица, уши свисают до подбородка, а глаза чернее болотных камней. Вместо одежды мох и лишайник.

Инопланетянин. Самый настоящий.

Вот черт!

С тем же успехом можно было смять мой мир и выбросить в мусорную корзину.

— Тодд? — слышу я голос Виолы.

— Не двигайся.

Потомушто сквозь дождь можно различить Шум спэка.

Слов не разобрать, только картинки — искаженные и с неправильными цветами, — но в них я вижу себя и Виолу с потрясенными лицами.

И свою руку с ножом.

— Тодд, — говорит Виола тихим предостерегающим голосом.

Потомушто в Шуме спэка есть коечто еще. Это чувство гудит и жужжит…

Чувство страха.

Я вижу его страх.

Отлично.

Мой Шум тут же алеет.

— Тодд, — снова говорит Виола.

— Хватит повторять мое имя.

Спэк медленно встает из-за камня, на котором разделывал рыбу. Он разбил лагерь под скалой, у подножия невысокого холма. Здесь почти сухо, у костра лежат сумки и свернутый в рулон мох — видимо, постель.

А на камне рядом что-то длинное и блестящее.

Я вижу это в Шуме спэка.

Копье, которым он ловил рыбу.

— Нет, — говорю ему я.

На секунду — только на секунду — я задумываюсь, как легко мне читать его Шум — вот он стоит в реке, вот наносит удар копьем.

Но мысль эта сразу уходит.

Потомушто я вижу, как он задумал прыгнуть к копью.

— Тодд? — говорит Виола. — Убери нож.

И в этот миг спэк делает свой прыжок.

Я прыгаю вместе с ним.

(Смотрите-смотрите, сейчас увидите!)

— Нет!!! — Мой Шум так ревет, что крик Виолы кажется мне едва слышным шепотом.

Потомушто на уме у меня только одно. Я бегу через лагерь к костлявому спэку, который хочет меня убить, бегу с занесенным над головой ножом и посылаю ему свой огненно-красный Шум, полный картинок, слов и чувств, и все они об одном: о тех разах, когда я струсил. Каждая моя клеточка вопит…

Я покажу тебе убийцу!

Я подбегаю раньше, чем спэк успевает схватить копье, и врезаюсь в него плечом. Мы с глухим стуком падаем на почти сухую землю, его длинные руки и ноги обвивают меня всего. Это как драться с пауком: он бьет меня по голове, но совсем не больно. И тут я понимаю, я понимаю… понимаю…

Что он слабее меня.

— Тодд, прекрати! — вопит Виола.

Спэк отползает в сторону, но я бью его кулаком по голове, и он такой легкий, что сразу падает на груду камней, оборачивается и шипит на меня. Из его Шума брыжжет ужас и панический страх.

— ПРЕКРАТИ! — кричит Виола. — Ты не видишь, как он напуган?

— Ну и правильно! — ору я в ответ.

Потомушто меня теперь ничто не остановит.

Я шагаю к спэку, норовящему отползти, хватаю его за длинную белую лодыжку и стаскиваю с камней на землю, а он продолжает издавать страшные шипящие звуки. Я заношу нож над головой.

Видимо, Виола куда-то положила Манчи, потомушто она ловит и дергает мою руку, не давая ударить спэка. Я всем телом пытаюсь отпихнуть ее в сторону, но она не отпускает, и мы оба валимся на землю, а спэк съеживается и закрывает лицо руками.

— Пусти!!! — ору я.

— Прошу, Тодд! — кричит она в ответ, выкручивая мою руку. — Прекрати, пожалуйста!

Пытаясь вырваться, я отталкиваю ее свободной рукой и вижу, как спэк ползет по земле…

К копью…

Он почти дотянулся…

Тут ненависть взрывается во мне, как вулкан, ярко-красной лавой…

И я падаю прямо на спэка…

И вгоняю нож ему в грудь.

Он входит с хрустом и съезжает в сторону, наткнувшись на кость. Спэк вопит страшным голосом, и темно-красная кровь (да, она красная, кровь у них красная) хлещет из раны и он царапает мне лицо и я снова бью его ножом и он испускает долгий хрипящий стон в горле у него что-то булькает он сучит руками и ногами и смотрит на меня черными-черными глазищами и Шум его полон боли и отчаяния и страха…

Я проворачиваю нож…

Он все не умирает не умирает не умирает…

А потом еще один стон, спэк содрогается всем телом и наконец дохнет.

Шум тут же обрывается.

Поперхнувшись, я выдираю нож из раны и отползаю в сторону.

Смотрю на свои руки, на нож. Все вокруг залито кровью. Нож покрыт ею целиком, даже рукоять, и на моих руках и одежде — везде кровь. На лице она мешается с моей, из царапины.

И хотя с неба без конца хлещет дождь, крови вокруг все равно больше, чем должно быть.

Спэк неподвижно лежит на том же месте…

Где я его убил.

До меня долетает сдавленный стон Виолы. Когда я оборачиваюсь, она шарахается назад.

— Ты не понимаешь! — кричу я. — Ты ничего не понимаешь! Это они начали войну! Они убили мою ма! Это они во всем виноваты!

И тут меня начинает рвать.

И рвет, и рвет — без конца.

А когда Шум немного успокаивается, рвет снова.

Я не отрываю головы от земли.

Мир остановился.

Мир все еще не вращается.

От Виолы не слышно ничего, кроме тишины. Рюкзак впивается мне в шею. Не глядя на спэка и вапще не поднимая головы, я говорю:

— Он бы нас убил.

Виола молчит.

— Он бы нас убил!!!

— Да он испугался!!! — кричит Виола надтреснутым голосом. — Даже я видела, как сильно он напуган.

— Он хотел схватить копье, — поднимая голову, выдавливаю я.

— Потомушто ты полез на него с ножом! — Теперь я ее вижу: глаза широко распахнуты и опять пустые, как тогда, когда она замкнулась в себе и качалась из стороны в сторону.

— Они перебили весь Новый свет, — говорю я.

Виола яростно трясет головой:

— Дурак! Какой же ты дурак!!!

Да, она так и сказала.

— Сколько раз за последнее время ты узнавал, что тебе врали? — кричит она, пятясь еще дальше. Ее лицо страшно кривится. — Сколько раз?!

— Виола…

— Разве не всех спэков перебили в войну?! — говорит она, и, боже мой, какой у нее страшный, испуганный голос. — А? Разве их не перебили?!

Наконец из моего Шума исчезает ярость, и я снова понимаю, какой я дурак…

Я поворачиваюсь к спэку…

И вижу его лагерь…

И рыбу на проводках…

И (нет нет нет нет нет!) вижу страх, который шел от его Шума…

(Нет нет нет прошу нет!)

И мне уже нечем рвать, но я все равно сгибаюсь и открываю рот…

И я убийца…

Убийца…

Убийца…

(О нет прошу нет!) Я убийца.

Меня начинает трясти. Так сильно, что я падаю на четвереньки и замечаю, что без конца твержу слово «нет», и страх спэка отдается в моем Шуме, от него не убежишь, он все время со мной со мной со мной. Я так трясусь что не могу устоять даже на четвереньках и падаю в грязь и вижу везде кровь везде и всюду кровь и дождь почему-то ее не смывает.

Я зажмуриваюсь.

Вокруг только чернота.

Чернота и больше ничего.

Я снова все испортил. Я опять все сделал неправильно.

Где-то далеко Виола повторяет мое имя.

Далеко-далеко.

Я один. Сейчас и навсегда один.

Снова мое имя.

Кто-то тянет меня за руку.

И вдруг — обрывок чужого Шума. Я открываю глаза.

— Он наверняка был не один, — шепчет Виола мне на ухо.

Я поднимаю голову. Мой Шум так переполнен страхом и всяким мусором, да и дождь так грохочет по листьям, что я едва слышу. На ум приходит идиотская мысль: интересно, сможем ли мы когда-нибудь обсохнуть?.. А потом из-за деревьев опять раздается смутное бормотание, едва слышное… но оно точно есть, мне не показалось.

— Если раньше нас не хотели убивать, — говорит Виола, — то теперь точно убьют.

— Бежим! — Все еще дрожа, я пытаюсь встать на ноги. Попытки с третьей у меня получается.

Нож до сих пор у меня в руке. Липкий от крови.

Бросаю его на землю.

Лицо у Виолы жуткое: напуганное, искаженное горем, измученное… и все из-за меня, все из-за меня. Но выбора у нас нет.

— Бежим! — повторяю я и беру на руки Манчи. Виола положила его в самый сухой уголок под скалой.

Он все еще спит и дрожит от холода. Я зарываюсь лицом в шерсть и вдыхаю знакомый собачий запах.

— Быстрее! — кричит Виола.

Шум раздается со всех сторон, сквозь дождь и лесную чащу, а лицо Виолы искажено страхом. Она обращает на меня полный упрека и ужаса взгляд. Не в силах его выдержать, я отворачиваюсь.

Но в эту самую секунду замечаю за ее спиной движение.

Кусты раздвигаются…

Виола видит, как меняется мое лицо.

Она резко оборачивается, и в этот миг из леса выходит Аарон.

Одной рукой он хватает Виолу за шею, а другой зажимает ей рот и нос какой-то тряпкой. Я кричу и делаю шаг вперед. Она бьется в руках Аарона, но он держит крепко. Когда я делаю второй и третий шаг, она уже обмякает, а на четвертом и пятом шаге Аарон бросает ее на землю. Манчи все еще у меня на руках и на шестом шаге Аарон тянет руку за спину а у меня нет ножа, но есть Манчи и Аарон выхватывает дубинку и я бегу прямо на него и на восьмом шаге он с размаху бьет меня по голове…

ХРУСТЬ…

…и я падаю, роняю Манчи и валюсь на живот… В голове такой нестерпимый звон, что я даже не могу подставить руки, и мир вокруг шатается и сереет и везде сплошная боль, а я на земле и все вокруг переворачивается. Руки и ноги такие тяжелые, что их никак не оторвать от земли, и голова тоже, но одним глазом я вижу Аарона, который смотрит на меня сверху вниз. В его Шуме сначала появляется Виола, а потом мой нож, алеющий в грязи. Он подбирает его, я пытаюсь отползти, но тяжесть моего собственного тела пришпиливает меня к земле, и я могу только смотреть…

— Ты мне больше не нужен, мальчик, — говорит Аарон, заносит нож над головой и с размаху опускает. Это последнее, что я вижу.