28

С небольшого расстояния Мюнстер дал бы Леоноре Кончис лет тридцать – тридцать пять.

Когда он подошел ближе, то понял, что для большей достоверности нужно прибавить хотя бы лет двадцать.

Возможно, иллюзию создавало и то обстоятельство, что она позволила побеседовать с ней в этой плохо освещенной конторе, где в каждом углу стояло по такому длинному дивану, что им приходилось повышать голос, чтобы друг друга услышать. «Ее молодость существует в сумерках», – подумал Мюнстер.

Искать ее пришлось довольно долго. Отчасти оттого, что она больше десяти раз переезжала с тех пор, как встречалась с Верхавеном в конце семидесятых, отчасти оттого, что она переменила фамилию.

Но это всего лишь раз. Теперь ее звали ди Гоаччи, и вместе со своим пожилым супругом-корсиканцем она держала магазин яркой дамской одежды в центре Грунстада.

– Леопольд Верхавен? – переспросила она, положив одну затянутую в черный нейлон ногу на другую. – Почему вы меня допрашиваете?

– Это не допрос. Я просто хочу задать несколько вопросов.

Она закурила и поправила кроваво-красную кожаную юбку:

– Тогда давайте. Что вы хотите узнать?

«Не имею никакого понятия, – подумал Мюнстер. – Просто комиссар заставил разыскать вас».

– Расскажите о ваших отношениях, – попросил он.

Леонора Кончис выпустила дым через нос и приняла скучающий вид. Она явно не испытывала особой симпатии к полицейским в целом, и Мюнстер понял, что в этом ее вряд ли удастся переубедить.

– Я и сам считаю не очень приятным копаться в чужих вещах, – объяснил он. – Мы могли бы сделать это по-быстрому, и тогда я сразу оставлю вас в покое.

Сказанного оказалось достаточно. Она кивнула и облизала губы наигранным, хорошо отработанным движением языка.

– Хорошо. Вы хотите узнать, можно ли его причислить к квалифицированным женоубийцам? Меня об этом спрашивали и раньше.

Мюнстер кивнул:

– Я понимаю.

– Не знаю, что вам сказать. Мы встречались всего несколько месяцев. Я познакомилась с ним случайно, как раз когда распался мой второй брак. Я была очень подавлена и нуждалась в мужчине, который бы обо мне заботился… вдохнул в меня жизнь, так сказать.

– Ему это удалось?

Она пожала плечами:

– Вы женаты, интендант?

– Да.

– Мне не нужно выбирать выражения?

– Нисколько.

– Тогда попробуем. – Она сделала гримасу, которая, возможно, представляла собой улыбку. – Леопольд был очень грубым любовником. Поначалу мне это нравилось, наверное, это было как раз то, что мне требовалось на тот момент. Но бурный секс хорош только первые несколько раз, а потом хочется чего-то более спокойного, чувственного, вдумчивого… ну, вы понимаете. Ясно, что еще это бывает полезно, чтобы освежить долгие отношения, но каждый раз… ну уж нет, спасибо.

– Это точно. – Мюнстер сглотнул. – То есть он был все время таким?

– Да, – ответила Леонора. – Это стало раздражать. Я ушла от него через пару месяцев. Да и место, где он жил, настоящая дыра… прямо посреди леса, да и вообще. Хотя, наверное, тогда я нуждалась именно в этом… лес, природа и все такое.

«Только я с трудом представляю тебя в курятнике», – подумал Мюнстер и почувствовал, что у него подергивается уголок губы.

– Но у него не было явной склонности к насилию?

– Нет, – решительно ответила она. – Он был замкнутым и очень невоспитанным типом, но я никогда не испытывала рядом с ним беспокойства или страха.

– Вы знали, что он сидел за убийство?

Она кивнула:

– Он рассказал об этом после нашей первой ночи. Объяснил, что на самом деле был невиновен.

– Вы ему поверили?

Она засомневалась, но только на секунду.

– Да. Я не думаю, что Леопольд Верхавен мог убить женщину таким способом. Он был своеобразным, это без сомнения, но он не был убийцей. Я говорила то же самое на втором суде, но, естественно, никто меня там не слушал. Его осудили уже заранее.

Мюнстер кивнул.

– Вы не общались после того, как расстались?

– Нет. Кто его убил? Вы ведь это хотите узнать или как?

– Да, – ответил Мюнстер. – Именно это. У вас есть предположения на этот счет?

Женщина покачала головой:

– Никаких. – Она затушила сигарету. – Интендант, надеюсь, на этом все? У меня есть неотложное дело.

– Думаю, что да. – Мюнстер протянул свою визитную карточку: – Позвоните, если вспомните что-то важное.

– Что, например?

«Откуда я знаю?» – подумал Мюнстер, поднимаясь с дивана.

Когда он вышел на площадь, на улице шел дождь. Мелкий и теплый весенний дождь, почти как очищающая купель. Полная противоположность Леоноре ди Гоаччи. Он постоял, подставив лицо теплым мягким каплям, прежде чем открыть дверцу и сесть в машину.

Снова два часа езды.

Не особенно ценный вечер, надо признать. Хотя в каждом деле поначалу так и бывает. В той или иной степени. Вопросы, вопросы и еще раз вопросы. Бесконечная череда разговоров и допросов, и каждый из них на первый взгляд совершенно бесполезный и ничего не говорящий, пока наконец не всплывет то самое, важное. Чаще всего, когда этого меньше всего ожидаешь. Какая-нибудь связь или случайный ответ… тот самый неожиданный, лишь слабо мерцающий в темноте знак, который нельзя пропустить. Мимо которого можно пройти, запутавшись в зарослях незначительных деталей и других утомительных вещей.

Он зевнул и выехал с площади.

«Ну а этот разговор может что-нибудь дать?» – подумал он.

То есть что-то большее, чем еще одно маленькое подтверждение гипотезы о невиновности Верхавена? А это мы уже, кажется, для себя решили. Или нет?

Он попробовал вместо этого подумать о будущем.

Всего на два дня вперед, если быть точным. Именно тогда Ван Вейтерен выйдет из больницы, если все сложится согласно прогнозам. И если они с Роотом поначалу втайне и мечтали сами раскрыть это дело, то теперь надо было выкинуть эти надежды за борт. Во всяком случае, хотя бы частично.

«И все же приятно представить, как комиссар наконец-то возьмется за это дело всерьез», – подумал Мюнстер. Значит, уже с пятницы. Трудно сказать, что это будет значить на практике, но поведение комиссара что-то выдавало. В последнее посещение Мюнстер сделал кое-какие наблюдения и выводы.

Конечно, все это были мелочи, но заметные. И вдруг его осенило: это, видимо, то же мерцание в темноте… например, эта дурацкая необъяснимая загадочность. Раздражительность и обидчивость. Бурчание и ворчание.

Очевидно, это обычные сигналы.

Слабые, как уже говорилось, но присутствующий рядом некоторое время мог их ясно почувствовать.

Рейнхарт в таких случаях обычно говорил, что комиссар в стадии «проклевывания», причем совершенно независимо от Верхавена, его кур и всего остального, с ним связанного.

«Интересно, а нельзя на него воздействовать лампами, чтобы ускорить процесс?» – улыбнулся Мюнстер своей умной мысли.

Вот бы, правда, ускорить его мыслительный процесс таким способом. Ведь именно так поступал Верхавен?

Или Ван Вейтерену просто не по себе лежать там взаперти? Да, персоналу больницы надо воздать должное в любом случае – потому что они его выдержали. За то, что его просто-напросто не вышвырнули или не бросили в комнату для грязного белья. Надо не забыть принести им хотя бы цветов в пятницу во время выписки. Будет нелишним слегка смягчить их мнение о комиссаре…

Потом он оставил мысли о работе. Начал думать о Синн и предстоящем вечере. Разве это не намного важнее?

Они пойдут в театр, потом вкусно поужинают в «Ла Каналле». Бабушка с дедушкой побудут с детьми. Потом они заедут за ними в маленькую квартирку родителей Синн в центре города. Да, иногда все-таки в жизни попадается ложка меда.

29

Доводы обвинения, составленные прокурором Кислингом по делу об убийстве Марлен Нитш, занимали восемнадцать листов, исписанных мелким почерком. Ван Вейтерен все внимательно прочитал, глубоко вздохнул и снова вернулся к реконструкции событий – попытке объяснить судье Хейдельблуму, присяжным и другим заинтересованным лицам, что же все-таки произошло в то роковое утро в сентябре восемьдесят первого года.

«…и поэтому позвольте мне теперь перейти к описанию событий, которые произошли в ту пятницу почти три месяца назад, а именно 11 сентября.

Около 7.30 утра Леопольд Верхавен выезжает из своего дома в Каустине в принадлежащем ему зеленом мини-фургоне марки „Тротта“ модели 1960 года, чтобы доставить яйца своим клиентам, а это примерно десять магазинов в Линзхаузене и Маардаме. Последним из адресов в то утро, как обычно, стал торговый центр на Крегер Плейн в Маардаме.

Как мы знаем, личность Верхавена хорошо знакома всем работающим в этом торговом центре и другим людям, имевшим к нему какое-либо отношение. Согласно его собственным показаниям и показаниям ряда других людей, он выходит из магазина чуть позже 9.30, закончив там свои дела. Свой автомобиль он припарковал позади здания на улице Крегерлаан, откуда ранее выгрузил насколько коробок с яйцами. Однако в тот день он не возвращается прямиком к автомобилю, а выходит через центральный вход на площадь. Он направляется к газетному киоску возле магазина „Голдман“, покупает газету и идет обратно в сторону Звилле. Возле фонтана он встречает знакомого Арона Катца и перебрасывается с ним парой слов. После этого он снова идет по

направлению к площади и как раз на углу Крегер Плейн и Звилле встречает Марлен Нитш. К тому моменту они примерно полтора месяца состояли в сексуальной связи: встречались и ночевали друг у друга – как в доме Верхавена в Каустине, так и в квартире госпожи Нитш в центре Маардама.

Они останавливаются и разговаривают несколько минут, как показал сам Верхавен и подтвердили несколько свидетелей, в том числе Арон Катц. Они медленно идут по Звилле и сворачивают на Крегерлаан, где стоит автомобиль Верхавена. Свидетель Елена Клименска видела, как они разговаривали у машины примерно с 9.50 до 9.55. Сам обвиняемый отрицает как этот факт, так и то, что потом Марлен Нитш села в его автомобиль. Однако не менее трех разных, не связанных друг с другом свидетелей сообщили, что видели довольно узнаваемый автомобиль Верхавена на пути из Маардама. Двое из них дали присягу, что рядом с водителем на пассажирском месте сидела женщина, описание которой точно совпадает с описанием убитой Марлен Нитш. Третий свидетель, фрау Боссен из Карнаха, из религиозных соображений отказалась дать клятву, но тем не менее сообщила, что на девяносто пять процентов уверена в том, что Верхавен был в машине не один, хотя сам он утверждает обратное.

У нас нет свидетелей того, что в дальнейшем произошло в ту трагическую пятницу, однако не представляет затруднений восстановить возможный ход событий. Естественно, мы не можем знать, о чем говорили Леопольд Верхавен и Марлен Нитш в Маардаме и в автомобиле, но мы с большой вероятностью можем предположить, что разговор касался вещей сексуального характера. Возможно, обвиняемый пытался склонить госпожу Нитш к действиям, которых она не желала. Но, как говорилось ранее, это только предположение, не связанное с самим вопросом виновности.

Обычно Верхавен едет из Маардама через Боссинген и Лер, без сомнения, это наиболее рациональный путь, если следовать в Каустин, но в этот раз, вместо того чтобы ехать к дому напрямую, Верхавен направляется к югу на Вюрмс, вероятно свернув вправо на перекрестке у деревни Коррим. Примерно в середине пути между Корримом и Вюрмсом он сворачивает на узкую пустынную дорожку, которая уходит в лес и заканчивается примерно через двести метров. Тот самый лес, дамы и господа, в котором в 1962 году нашли тело Беатрис Холден, в смерти которой Леопольд Верхавен был признан виновным, за что отбыл двенадцать лет тюремного заключения.

Верхавен останавливает автомобиль возле вырубки; проезжавший по большой дороге велосипедист видел машину вскоре после 11.00. Он принуждает Марлен Нитш к половой связи и совершает убийство в виде удушения во время или сразу после полового акта. Он прячет тело под хворостом и ветками, где его четыре дня спустя и обнаружил хозяин этого участка леса господин Ниммерлет.

После преступления Верхавен немедленно отправляется домой. Его машину видел сосед вскоре после 11.00. Обвиняемый не смог предоставить приемлемого объяснения, почему именно в то утро дорога из Маардама в Каустин по времени заняла у него на полчаса больше в сравнении с другими днями. Что касается госпожи Нитш, то после того, как фрау Клименска видела ее за разговором с Верхавеном у торгового центра в Маардаме, другие свидетели ее видели живой в фургоне Верхавена. Поэтому можно считать несомненным тот факт, что она действительно выехала из Маардама в автомобиле своего убийцы. Обвиняемый утверждает, что расстался с ней на улице Звилле, но это доказывает только то, что в глубине своей преступной души (это место комиссар Ван Вейтерен пометил на полях и подчеркнул двумя чертами) он понимает, что это его единственный шанс на оправдание. Как мы слышали, в ту пятницу Марлен Нитш собиралась встретиться с подругой Ренатой Кобленц в кафе „Роте Моор“ на Крегер Плейн в 10.15. Однако на эту встречу она не пришла.

Причина в том, что, в то время как подруга тгцетно ждала ее за столиком кафе, Марлен Нитш находилась в автомобиле своего убийцы на пути из Маардама. И этим убийцей, господин судья и господа присяжные заседатели, ни при каких обстоятельствах не мог быть никто другой, кроме обвиняемого Леопольда Верхавена.

Если мы теперь оставим эти не подлежащие сомнению факты в стороне и обратимся к некоторым психологическим аспектам…»

«Чертовски точно собранная мозаика, – подумал Ван Вейтерен и отложил бумаги в сторону. – Ну прямо до противного точно. Что могло бы доказать невиновность Верхавена?»

Он сжал зубочистку передними зубами и сцепил руки на затылке.

Во-первых, Марлен Нитш должна была встретить настоящего убийцу в эти несколько минут около десяти часов утра. Конечно, нужно исходить из того, что она не садилась в машину к Верхавену, но в то же время оставалась небольшая вероятность, что все же она это сделала, и тем не менее он был невиновен… Он, как утверждал прокурор Кислинг, прекрасно понимал, что признаться в этом – это потерять свой единственный шанс, то есть, говоря простым языком, его песенка уж точно будет спета, если он признает, что она действительно поехала с ним.

Хотя его песенка была бы спета в любом случае.

Во-вторых, убийца должен был каким-то способом заставить Марлен Нитш отказаться от назначенной с подругой встречи в кафе.

«Могли ли это быть пачка купюр и приглашение совместно провести досуг? – предположил Ван Вейтерен. – По крайней мере, это не исключено. Марлен Нитш никогда не отличалась особой добродетелью».

В-третьих, как минимум трое свидетелей должны ошибаться. Или лгать. Женщина, которая видела их вдвоем у машины. Мужчина и женщина, что видели ее на переднем сиденье автомобиля. Плюс та, которая отказалась дать присягу.

Трое-четверо свидетелей, показания которых совпадали. Разве этого не достаточно? Разве это не решающий фактор?

«Нет», – подумал Ван Вейтерен со злобой и откусил кончик зубочистки. Утром он перелопатил пятьдесят страниц протоколов допроса свидетелей, чтобы еще раз убедиться, что они представляют собой очень печальную картину. Особенно, конечно, это касалось мужчины-свидетеля, некоего господина Неккера, – его показания производили впечатление практически пародии. И оставляли неприятный осадок у тех, кому, возможно, раньше и нравилась действующая система судопроизводства. Судя по всему, Неккер появился через четыре недели после заключения Верхавена под стражу, вызвался свидетельствовать по собственной инициативе и заявил, что вдруг вспомнил некоторые детали относительно светловолосой женщины в хорошо всем знакомом фургоне. В результате он в зале суда путал даты, место действия и людей, пока прокурор Кислинг сам не расставил всё по местам и не вложил ему в уста, и только таким образом удалось получить более или менее связную историю.

А этот адвокат Денбурке? – он был из тех, кого можно пожелать разве что врагу, да это ни для кого и не было секретом.

И вдобавок – здесь комиссар уж точно видел явное злоупотребление властью – были еще три свидетеля, которые утверждали, что видели автомобиль Верхавена на пути домой, но не заметили на переднем сиденье никакой женщины. Что случилось с показаниями этих свидетелей при принятии окончательного решения, осталось загадкой.

«Печально!» – пробормотал Ван Вейтерен и выплюнул остаток зубочистки на одеяло. Неужели Морт участвовал в этой комедии? И Хейдельблум?

То, что другие участники, полуграмотные служители Фемиды, могли смотреть сквозь пальцы на бесконечное количество фактов, это он давно знал из собственного опыта, но то, что комиссар и судья могли допустить подобное, это оказалось неприятным сюрпризом. Вдобавок очень трудноперевариваемым. Разве такое возможно, чтобы дело рассматривалось в зале суда, минуя стол комиссара?

Хотя в последние годы Морт был сам на себя не похож. Именно не в себе. Поэтому, видно, нужно отнестись к нему с пониманием.

А Хейдельблуму было уже почти семьдесят.

«Хоть бы меня успели отправить на пенсию до того, как я настолько потеряю нюх, – подумал Ван Вейтерен. – Хотя я, наверное, умру намного раньше. Очевидно, это та милость, о которой стоит помолиться».

А что же было дальше с этим делом? А дальше этот проклятый Верхавен сидел за решеткой с таким видом, будто он виновней всех виновных.

Конечно, не считая того, что он все отрицал.

«Непостижимо, – решил комиссар Ван Вейтерен. – А больше всего на свете я ненавижу то, чего не понимаю!»

Он спустил ноги с кровати и сел. После секундного головокружения он уже мог стоять на ногах. Приятно снова двигаться без посторонней помощи. С этим утверждением невозможно не согласиться.

И все же слабость и головокружение его немного пугали. Этого тоже нельзя отрицать.

«Зато завтра я точно поеду домой, – подумал комиссар, открывая дверь туалета. – А потом черт меня подери, если я не раскрою это дерьмо!»

Но сидя на прохладном сиденье, он понял, что вряд ли это будет очень легко.

Здесь, в больнице, он, конечно, собрал всю возможную информацию: подшивки старых газет, протоколы судебных заседаний, магнитофонные записи совещаний и детальные отчеты Мюнстера.

Интересно, а выглядит ли все это точно так же, как здесь, там, в реальной жизни?

Еще один хороший вопрос.

30

– Давайте лучше пройдем в кафе, – прошептал Давид Куперман, выпроваживая Юнга за дверь.

Теперь, когда они сидели в дальнем углу этой пропахшей фритюром забегаловки, Юнгу показалось, что Куперман немного успокоился. Скоро у него не осталось сомнений в причине этого волнения.

– Я не хочу впутывать в это жену, – объяснил Куперман. – Она очень чувствительна и не в курсе тех событий.

Юнг кивнул и протянул ему через стол пачку сигарет.

– Спасибо, нет. Я бросил. Это тоже заслуга жены, – добавил он с извиняющейся улыбкой.

Юнг закурил.

– Вы можете не волноваться, – заверил он. – Мы просто опрашиваем в рабочем порядке всех, кто может что-то сообщить. Вы, наверное, читали в газетах, что Леопольда Верхавена убили?

– Да. – Куперман кивнул и уставился в чашку.

– Значит, вы некоторое время встречались с Беатрис Холден в Ульминге. Когда это было? В конце пятидесятых?

Куперман вздохнул. Весь его вид говорил о том, что если этот лощеный, респектабельный мужчина и жалел о чем-то в своей жизни, то это как раз о той несчастливой связи в далекой молодости.

– В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом. Мы познакомились в декабре пятьдесят седьмого и через пару месяцев стали вместе жить. Она как раз забеременела… да, и потом мы жили вместе до февраля следующего года. Ребенок был не от меня.

– Вот как? – Юнг попытался, насколько мог, изобразить удивление.

– У нас… у нее родилась дочь, Кристина, в августе пятьдесят восьмого, но настоящим отцом оказался другой мужчина.

– Когда вы об этом узнали?

– Когда девочке исполнилось пять месяцев. Отец ребенка зашел в гости, а когда ушел, Беатрис мне все рассказала.

– Вот черт! – вырвалось у Юнга. – Простите. Я понимаю, что для вас это было не особенно приятно.

– Не особенно, – согласился Куперман. – Даже совсем неприятно. Я ушел от нее в тот же вечер.

– В тот же вечер?

– Да. Сложил в сумку кое-какие вещи, сел в поезд и уехал. – Он замолчал.

Юнг тоже некоторое время молчал. «Куда? – подумал он. – Хотя это совсем не важно».

– Ваша дочь… – начал было он. – Я имел в виду ее дочь… Должно быть, вам было непросто оставить ребенка, которого вы считали своим?

Но Куперман не ответил Только сжал зубы и уставился в стол.

– У вас были какие-нибудь подозрения?

Он покачал головой:

– Нет, хотя, конечно, мне следовало бы их иметь. Но я был молодым и неопытным… Вот так вот.

– Вы с ней потом встречались? Уже после этого?

– Нет.

– И с Кристиной тоже?

– Я виделся с ней в Каустине. После убийства. Всего лишь раз. Ей было четыре года, и жила она у бабушки… у матери Беатрис. Она никогда не слышала обо мне, я имею в виду мать, так что особого смысла в этом посещении не было.

– Понимаю, – сказал Юнг. – А отец… настоящий отец то есть? Вы что-нибудь о нем знаете?

Куперман снова покачал головой:

– Он ушел, так сказать, в море. Я никогда его не видел с того раза.

– А Беатрис с ним встречалась после того, как вы от нее ушли?

– А я откуда знаю?

«Да, действительно, – подумал Юнг, когда уже распрощался с Давидом Куперманом. – Если даже полиция не смогла разыскать Клауса Фрице за тридцать лет, то было бы странно, если бы это удалось сделать его несчастному, поверженному сопернику».

Роот нажал на кнопку звонка, и дверь распахнулась так резко, что он едва успел отскочить. Арнольд Яренс, без сомнения, его ждал.

– Господин Яренс?

– Проходите.

Арнольд Яренс был высокого роста и плотного телосложения. Рооту показалось, что выглядит он по меньшей мере лет на десять моложе своих шестидесяти пяти лет. Или ему было только шестьдесят? Да не так уж это и важно, – решил Роот и сел на указанное место у кухонного стола.

– Ну что ж, – начал Яренс. – Как я понимаю, на повестке дня опять Верхавен. И госпожа Холден.

– Так точно, – ответил Роот. – Вы слышали, что произошло?

– Да, прочитал в газетах. – Яренс кивнул в сторону угла, где они лежали горой. Роот заметил, что там были и «Неуве блатт» и «Телеграаф».

– К сожалению, – продолжил Роот, – должен признаться, мы ищем несколько вслепую… поэтому и опрашиваем всех, кто мог быть хоть как-то связан с первым или вторым делом.

– Понимаю. – Яренс налил кофе. – Сахар?

– Три ложки, – ответил Роот.

– Три?

– Я сказал «три»? Я имел в виду полторы.

Яренс усмехнулся:

– У меня много сахара. Если хотите три ложки – пожалуйста.

– Спасибо. Знаете, мне не хочется быть многословным, поэтому давайте сразу к делу. Значит, вы были соседями с Верхавеном… Кстати, когда вы оттуда переехали?

– В восемьдесят пятом, – ответил Яренс. – Нам было некому оставить землю, и, чем работать на износ, мы решили перебраться на старости лет в город. Все-таки как-никак, а разница есть.

– Ваша жена?..

– Умерла два года назад.

– Простите. Ну да вернемся к делу. Я хотел попросить вас рассказать в первую очередь о том, что вы думаете об этой паре, Леопольде Верхавене и Беатрис Холден. Должно быть, вы кое-что замечали, и она ведь к вам приходила ночью незадолго до убийства, это так?

– Да, конечно, я замечал кое-какие мелочи, у них все время что-то происходило, – ответил Яренс. – И пришла она, конечно, к нам. Кстати, почему вы об этом спрашиваете? Уж не думаете ли вы, что он невиновен? В «Телеграаф» слегка намекали, что это не исключено…

– Мы не знаем, – признался Роот. – Кто-то его убил, и это факт. У убийцы был какой-то мотив, а пока мы не знаем какой, поэтому необходимо прорабатывать каждую версию.

– Ну да, – согласился Яренс, вылавливая ложкой из чая печенье. – Да, жили они так себе, про таких говорят «как кошка с собакой». Немногие удивились, что в результате всё так закончилось… Я имею в виду жителей деревни. Конечно, я не хочу сказать, что все знали, что он ее убьет, но жили он далеко не дружно.

– Это мы поняли. Расскажите о той ночи, когда она постучала к вам в дверь.

– Я рассказывал об этом уже раз пятьдесят.

– Но не в последнее время, правда ведь? – В голосе Роота появились извиняющиеся нотки. – Расскажите еще раз, пусть это будет как игра в карты.

Яренс снова усмехнулся.

– Хорошо, – сказал он. – История довольно короткая. Я проснулся от стука в стекло входной двери. Надел брюки, спустился и открыл, там стояла она… На самом деле она могла просто войти и лечь на диван, не будя нас, мы никогда не запирали двери. Да и во всей деревне никто этого не делал, никому не приходило в голову запираться. В городе все совсем по-другому, это точно. Ну да, она стояла и стучала зубами от холода, попросилась переночевать… Сказала, что эта собака Верхавен побил ее и на следующий день она собирается заявить на него в полицию.

– Она была пьяна?

– Да, довольно-таки, но не так чтобы совсем, я видал и хуже. Ну да, я, конечно, спросил, могу ли сделать для нее что-нибудь еще… У нее были сильно опухший глаз, большой синяк и еще кое-какие следы побоев, но ее это не беспокоило. Она хотела просто переночевать, как она сказала, ну я и постелил ей на диване. Просто принес подушку. Поставил стакан воды… а потом снова лег спать. Времени было больше трех ночи.

– Хм… – сказал Роот. – И на этом всё?

– Конечно. На следующее утро она проснулась около девяти. Я напомнил ей про полицию, но она только разозлилась и велела мне не вмешиваться не в свое дело. Потом она ушла. Даже спасибо не сказала.

– Очень воспитанная леди, – заметил Роот.

– Очень, – согласился Яренс. – Может, еще печенья? А то, я вижу, оно кончилось.

– Спасибо, нет. – Роот некоторое время молчал. – Я не знаю, о чем еще вас спросить. Вы не хотите добавить что-нибудь, что, по вашему мнению, может быть полезно для следствия?

Яренс откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

– Нет, – сказал он. – Ни черта.

– Вы думаете, что ее убил Верхавен?

– Однозначно, – ответил Яренс. – В этой жизни много такого, в чем я сомневаюсь, но не в этом.

– Да, в общем и целом, наверное, так оно и есть, – сказал Роот, вставая из-за стола. – Спасибо.

«Сомнений нет, мир сошел с ума», – подумал он, выходя во двор.

Кто, черт возьми, это написал?

Проведя еще один день в Каустине, де Брис и Морено зашли в бар «Крауз» так поздно, что не смогли найти свободного места. Де Брис быстро проверил количество наличности в бумажнике, в который раз мысленно пожалев о своем пренебрежительном отношении к пластиковым картам, и пришел к выводу, что в этот вечер дело обстоит не так уж безотрадно.

– Мы сядем в ресторане, раз такое дело, – заявил он. – Могу ведь я угостить тебя бифштексом?

– Хорошо. – Морено еще раз окинула взглядом зал. – Да, здесь нам не удастся упорядочить впечатления. Но если ты угостишь меня, то я угощу тебя – это мое условие.

«Прекрасно», – подумал де Брис.

– Посмотрим, – сказал он, открывая стеклянную дверь в более изысканное помещение ресторана.

– Так что? – спросила Морено, когда мясо было съедено и они заказали еще одну бутылку вина и сыр. – Что скажет интендант по поводу прошедшего дня?

– Во всяком случае, погода была изумительная, – ответил де Брис. – Ты даже немного загорела, как мне кажется.

– Ты все об одном. – Морено достала из сумки свой блокнот. – Начнем по порядку? Нам в любом случае нужно попытаться прийти к какому-то мнению.

Она посмотрела на имена.

Улешка Вилмот

Катрина Беренская

Мария Хесс

– Три бабульки, – констатировал де Брис. – Все ходят с палочкой. Ну, лично я оцениваю наши шансы так: примерно один на тысячу, – но до того, как мы проверим алиби каждой, думаю, ни одну из них нельзя вычеркивать. Однако до «Ульменталя» отсюда очень далеко… посетительнице пришлось бы потратить на поездку целый день.

– Если она ехала из Каустина, да.

– Трудно сказать, так ли это.

– Очень, – согласилась Морено. – Один из тысячи? Да, действительно немного.

Официант принес блюдо с сырами, и де Брис наполнил бокалы.

– Мотив? – продолжил он через некоторое время. – Ты видишь хоть у одной из бабулек хотя бы тень какого-нибудь мотива? Если в этом ходе мыслей и есть доля правды, то посетительница должна была знать, кто настоящий убийца. Мне не показалось, что они что-то знают по этому пункту.

– Не понимаю, почему она хранила это в тайне, – задумалась Морено. – Если она решила открыть убийцу Верхавену, у нее не было причин не рассказывать об этом потом. Или были?

– Черт возьми! – Де Брис уронил на скатерть виноградину. – Нет, я ничего не понимаю в этой истории, один бог ведает, что тут к чему.

Морено вздохнула:

– И я тоже не понимаю. Все это очень зыбко. Единственное, что мы знаем, это то, что пятого июня девяносто второго года Верхавена навестила женщина, назвавшаяся Анной Шмидт. Мы понятия не имеем ни как ее зовут на самом деле, ни о чем они говорили. Вся эта версия опирается на слишком маленькое количество фактов: сначала мы предполагаем, что визит связан с убийствами; потом мы предполагаем, что во время беседы она решила открыть Верхавену имя настоящего преступника. Потом мы предполагаем, что она приехала из Каустина… Вся цепочка не очень крепкая.

– К тому же мы не уверены на все сто процентов, что убит именно Верхавен. И абсолютно не уверены в том, что он невиновен в убийствах, за которые был осужден. Да если все это представить прокурору, нас наверняка засмеют.

Морено кивнула.

– Хотя это совершенно не наше дело, – продолжал де Брис. – Мы просто подчиняемся приказу: идите и найдите всех женщин, которые ходят с палочкой, в этой дыре. Или всех мужчин Аарлаха с пластинкой на зубах! Или всех леворуких проституток Гамбурга! Спросите их, что они делали за день до Рождества тысяча девятьсот семьдесят третьего года с трех до четырех часов, и обязательно запишите каждое слово, которое они произнесут! Круто, мне нравится работа детектива. Именно об этом я мечтал, когда решил работать в криминальной полиции.

– Кажется, у интенданта сегодня случился крах иллюзий. – Морено сочувственно улыбнулась.

– Вовсе нет, – возразил де Брис. – Ассистент неправильно поняла природу моих рассуждений. Я с удовольствием поеду хоть на Шпицберген и расспрошу там каждого проклятого пингвина, что он думает о парниковом эффекте… но только если это будет в твоей компании, вот так. За нас!

– За нас. Однако, – усомнилась Морено, – мне кажется, на Шпицбергене не водятся пингвины. Ну да, а завтра в любом случае появятся новые задания, правда?

Де Брис кивнул:

– Думаю, да. Пусть комиссар и Мюнстер сами выруливают из всего этого. Только боюсь, что это окажется нелегко.

– Да, наверное, нелегко. А ты на самом деле как думаешь? Раскроют они это в результате?

Де Брис прожевал последнее печенье и немного подумал.

– Понятия не имею. Хотя у меня такое чувство, что раскроют. ВВ, наверное, выйдет из больницы с окрепшей бульдожьей хваткой. С ним будет трудно поладить.

– Как будто это раньше было легко.

– Да, – вздохнул де Брис. – В этом ты, конечно, права. Хорошо, что я на нем не женат.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего.

Морено посмотрела на часы:

– Кстати, по-моему, пора закругляться.

– Согласен, пора. Спасибо за прекрасный день. Да и вино уже закончилось, иначе я бы охотно за тебя выпил.

– Ты уже сделал это два раза, – констатировала Морено. – Достаточно. Я не терплю чрезмерного количества лести.

– И я тоже. Пойдем домой.

31

Войдя в кабинет, в первые доли секунды Ван Вейтерен подумал, что не узнает его. В голове пронеслась мысль, что после двенадцатидневного отсутствия можно ошибиться дверью, но потом стало понятно, что это тот самый старый кабинет, в котором он работал. Может быть, его смутило яркое послеполуденное солнце, бросающее косые лучи через грязное окно. Вся дальняя стена за письменным столом, занятая книжными полками и шкафами с документами, купалась в ярком, слепящем солнечном свете. В лучах кружилась пыль. Жара была как в печке.

Комиссар подошел к окну и открыл его. Задвинул жалюзи и таким образом довольно сносно отразил атаку раннего лета. Оглядевшись, он понял, что перемены совсем не так радикальны, как показалось на первый взгляд.

Если точно, их было три.

Во-первых, кто-то прибрал на столе. Сложил бумаги в одну стопку, прежде они лежали веером. «А на самом деле, не так уж и плохо», – оценил Ван Вейтерен. Странно, что ему самому это не пришло в голову.

Во-вторых, кто-то поставил у телефона вазу с желтыми и фиолетовыми цветами. «Сразу чувствуешь, что ты популярен и любим, – подумал Ван Вейтерен. – Строг, но справедлив… глубоко внутри».

В-третьих и в последних, появилось новое кресло. Серо-голубого цвета. Этот цвет напомнил ему пальто, которое Рената как-то купила в Париже во время одного катастрофического отпуска. Цвет назывался «провансальский голубой», если, конечно, память ему не изменяет, на что она способна. Во всяком случае, у кресла были мягкие подлокотники, регулируемая спинка и подголовник, что в целом напоминало сиденья в вагоне первого класса в какой-то из соседних стран, в какой именно – он не помнил.

Комиссар осторожно сел. Сиденье оказалось таким же мягким, как и подлокотники. Спинку не закрепили. Под сиденьем имелось несколько рычагов для регулирования всевозможных функций, а именно: высоты сиденья, положения спинки, степени ее подвижности и других. На столе лежала инструкция с цветными картинками и подробным описанием кресла на восьми языках.

«Ну и ну, – подумал Ван Вейтерен и начал осторожно нажимать на один из рычагов согласно инструкции. – Здесь я удобно посплю в ожидании пенсии».

Через двадцать минут все было готово, и как раз когда он уже начал прикидывать, как будет проще и быстрее всего раздобыть пива, позвонили из приемной и сообщили, что к нему пришла посетительница.

– Пусть проходит наверх, – распорядился Ван Вентерей. – Я встречу ее у лифта.

В субботу в здании полиции народу было немного, и ему не хотелось очутиться в ситуации, в которую как-то угодил Рейнхарт. Однажды тот не встретил шедшего к нему доносчика, у которого оказались не самые хорошие способности к ориентированию, в результате чего он зашел в кабинет начальника полиции и уснул там на диване. Хиллер сам нашел его утром в понедельник, и, как Рейнхарт ни оправдывался, говоря, что двери в свой кабинет можно и закрывать, например воспользовавшись таким устройством, как ключ, начальство не увидело в этом смягчающих его вину обстоятельств.

– Ваше имя Елена Клименска? – начал он, когда женщина села на стул для посетителей.

– Да.

Перед ним сидела, без сомнения, довольно элегантная дама лет пятидесяти – пятидесяти пяти, как оценил комиссар, с темными крашеными волосами и запоминающимися чертами лица, слегка подчеркнутыми тщательно продуманным макияжем. От нее пахло дорогими духами. Во всяком случае, так решил Ван Вейтерен.

– Меня зовут комиссар Ван Вейтерен, – представился он. – Как я объяснил, у меня к вам разговор по поводу ваших свидетельских показаний в связи с судом над Леопольдом Верхавеном в Маардаме в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

– Это я поняла. – Она сплела пальцы рук на черной лакированной сумочке.

– Расскажите мне, пожалуйста, на что вы опирались в своих показаниях?

– Я… я не совсем понимаю.

Ван Вейтерен достал из нагрудного кармана новую зубочистку и стал ее внимательно рассматривать, одновременно пробуя менять позицию спинки кресла.

«Неплохо, – подумал он. – Кресло может прекрасно подходить для допросов. Хотя, конечно, жертва в таком случае должна сидеть на треногой табуретке или на ящике от овощей».

– Ну? – сказал он.

– Мои свидетельские показания? Да я просто случайно проходила мимо и видела их… там за торговым центром.

– Кого их?

– Его и ее, конечно. Верхавена и ту женщину, которую он убил… Марлен Нитш.

– Где вы проходили?

– Что, простите?

– Вы сказали, что проходили мимо. Я хочу знать, где вы находились, когда их увидели.

Она откашлялась.

– Я шла по тротуару улицы Звилле и видела их на Крегерлаан…

– Почему вы подумали, что это именно они?

– Я их узнала, разумеется.

– До или после?

– Что вы хотите сказать?

– Вы знали, что это Леопольд Верхавен и Марлен Нитш, когда видели их, или поняли это потом?

– Конечно, потом.

– Вы были знакомы с кем-то из них?

– Нет.

– На каком вы были расстоянии?

– Восемнадцать метров.

– Восемнадцать?

– Да, восемнадцать.

– Откуда вы это знаете?

– Расстояние замерила полиция.

– Как они были одеты?

– На нем были голубая рубашка и джинсы. На ней – коричневая куртка и черная юбка.

– Не очень заметная одежда.

– Да. Почему она должна быть заметной?

– Потому что легче узнать человека, когда имеются заметные детали. У них были такие детали?

– Нет, не думаю.

– Как вы связались с полицией?

– Они искали свидетелей через газеты.

– Вот как? И вы откликнулись?

– Я считала, что это моя обязанность.

– Сколько времени прошло к этому моменту… хотя бы примерно?

– Месяц, может быть, полтора.

Ван Вейтерен сломал зубочистку:

– Вы хотите сказать, что вспомнили двух человек, разговаривающих у машины, через… шесть недель?

– Да.

– Незнакомых вам людей?

– Конечно.

– У вас были особые причины их запоминать?

– Ну… нет.

– Сколько было времени?

– Простите?

– Сколько было времени, когда вы проходили по Звилле и видели их?

– Без семи или восьми минут десять.

– Откуда вы это знаете?

– Времени было столько. Что в этом удивительного?

– Вы посмотрели на часы?

– Нет.

– Куда вы шли? Вы торопились на встречу или что-то в этом роде?

– Я делала покупки.

– Понимаю.

Комиссар сделал паузу и откинулся на спинку так тяжело, что ноги оторвались от пола. На какой-то момент он почувствовал себя в невесомости.

«Жаль, что нет рычага, который бы переносил человека во времени», – подумал Ван Вейтерен рассеянно, но вскоре снова вернулся к контролю над ситуацией.

– Госпожа Клименска, – сказал он, дотронувшись одновременно ногами до пола и ладонями до письменного стола. – Теперь я жду ваших объяснений… Максимально медленно и подробно… Мне, знаете ли, иногда трудно понять. На основании ваших показаний человека признали виновным в совершении убийства с особой жестокостью. Он отсидел за это в тюрьме двенадцать лет. Двенадцать лет! Если бы вы не вмешались, вполне возможно, что его бы оправдали. Черт возьми, объясните мне наконец, как вы можете быть уверены в том, что видели одиннадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года без семи с половиной минут десять разговаривающих у машины Леопольда Верхавена и Марлен Нитш! Как?

Елена Клименска выпрямила спину и посмотрела ему в глаза без тени смущения:

– Потому что я их видела. Что касается времени, это время наиболее вероятное. Он уехал оттуда в десять, а они разговаривали на углу без двенадцати минут.

– Так значит, на самом деле вы видели их на углу?

– Конечно.

– Браво, госпожа Клименска. Вы это прекрасно выучили, должен признать. А ведь прошло не меньше тринадцати лет.

– Что вы хотите этим сказать?

– Кто помог вам определиться со временем? Комиссар или прокурор?

– Разумеется, оба. Почему…

– Спасибо, – перебил ее Ван Вейтерен. – Достаточно. Всего один, последний вопрос: есть другие свидетели, которые могли бы подтвердить ваши показания?

– Я не понимаю.

– Кто-то, с кем вы тогда только что расстались, например… или встретились, может быть, без пяти десять?

– Нет. Какое это имеет значение?

Ван Вейтерен не ответил. Вместо этого он постукивал пальцами по столу, щурясь от яркого света, бьющего из окна – там простирался согретый солнцем город. Елена Клименска поправила складку на своем серо-бежевом платье, ни на йоту не смутившись.

– Вы хорошо спите ночью, госпожа Клименска?

Она сжала губы в тонкую линию. Ван Вейтерен видел, что с нее достаточно. Что она не собирается отвечать на дальнейшие вопросы и обсуждать предположения.

– Я спросил это просто из любопытства, – продолжил он. – Знаете, в нашей работе иногда приходится быть немного психологом. Например, если бы я был на вашем месте, то есть если бы я засадил за решетку на двенадцать лет человека на основании сфабрикованных свидетельских показаний, то я, наверное, чувствовал бы себя неважно. Вы, может быть, тоже слышали о таких вещах, как совесть и тому подобное…

Она встала:

– С меня хватит ваших…

– Полагаю, у вас были на то особые причины?

– Что вы…

– Я имею в виду, чтобы упрятать его за решетку. Это бы многое объяснило.

– Прощайте, комиссар. Можете не сомневаться, что начальник полиции узнает об этом разговоре!

Она развернулась и сделала три шага к двери, когда Ван Вейтерен поднялся с кресла.

– Чертова старуха, – прошипел он.

Она встала как вкопанная:

– Что вы сказали?

– Я просто пожелал вам хороших выходных. Вы сами найдете выход или вас проводить?

Через две секунды он снова был в кабинете один, а из коридора доносился возмущенный цокот каблуков госпожи Клименски.

«Ну-ну, – подумал он, снова нажав рычаг невесомости. – Так с ними и надо».

32

– Я понимаю, – сказала Синн. – Тебе не нужно оправдываться.

– Он прочитал каждое слово в каждом проклятом протоколе, пока лежал в больнице, – объяснял Мюнстер. – Ему просто необходимо увидеть это место своими глазами, а самому водить машину еще нельзя.

– Я понимаю, – повторила Синн.

Она листала газету и пила кофе. Времени было не более половины восьмого, но дети проснулись еще до семи, и их совершенно не волновало, что на дворе лето и воскресенье… теплое утро, кругом цветут вишни, а птицы оглушительно поют. Это утро проникало в дом через открытую балконную дверь и смешивалось с раздающимся из детской смехом Марики и вечными разговорами Барта о драконах, монстрах и футболистах.

Он поднялся и встал за спиной жены. Погладил ее по затылку и шее. Опустил руку за ворот халата и осторожно стал ласкать грудь, и вдруг почувствовал, как подкрадывается боль, отдаленный страх того, что этот момент пройдет. Эта секунда абсолютного счастья, одна из тех десяти – двенадцати, которые выпадают человеку за жизнь и которые, возможно, составляют ее смысл…

По крайней мере, так это ощущал интендант криминальной полиции Мюнстер. Как однажды объяснил ему дядя Арнольд, когда он сидел у него на коленях: если у тебя в жизни есть двенадцать хороших воспоминаний, то ты счастливый человек. Но двенадцать – это довольно много, поэтому не затягивай с началом подсчета.

Наверное, Синн почувствовала его беспокойство, потому что положила свою руку на руку мужа и прижала ее крепче к своей груди.

– Приятно, – сказала она. – Я люблю твои руки. Мы ведь успеем съездить на пикник во второй половине дня? В Лауерндамм или еще куда-нибудь. Было бы неплохо заняться любовью на природе, давненько мы это не делали… А ты что скажешь, любимый?

Он проглотил комок, внезапно подступивший к горлу.

– Как скажешь, дорогая, – ответил он. – Я вернусь до часу дня. Будь готова.

– Готова? – улыбнулась она. – Я и сейчас готова, если хочешь.

– Черт побери, если бы не дети и комиссар, то…

Она отпустила его руку:

– А может, нам попросить комиссара посидеть с детьми?

– Хмм… – отозвался Мюнстер. – Мне не кажется, что это такая уж хорошая идея.

– Ну что ж, – вздохнула Синн. – Тогда придется дождаться второй половины дня.

Когда Мюнстер притормозил у дома номер четыре по Клагенбург, комиссар уже стоял на тротуаре и ждал. Его плохо скрываемое возбуждение нельзя было не заметить, и, сев на пассажирское сиденье, Ван Вейтерен сразу же достал две зубочистки и начал катать из одного уголка губ в другой. Мюнстер понял, что в этот момент любая попытка заговорить, если он тут же не будет послан к черту, просто окажется бесполезной.

Вместо этого он включил радио, и, проезжая по пустым в воскресенье улицам, они могли слушать восьмичасовой выпуск новостей, где говорили в основном о ситуации на Балканах и новых нацистских выступлениях в Восточной Германии.

А еще прогноз погоды, который обещал прекрасный солнечный день и двадцать пять градусов тепла.

Мюнстер осторожно вздохнул и подумал, что если бы вместо пятидесятишестилетнего, недавно прооперированного комиссара криминальной полиции на пассажирском месте сидела его жена, то, наверное, он положил бы в этот момент руку на ее теплое, освещенное солнцем бедро.

Но, в конце концов, даже сегодня час дня когда-нибудь наступит.

Они остановились у заросшего прохода через живую изгородь из сирени. Мюнстер заглушил двигатель и отстегнул ремень безопасности.

– Нет, ты оставайся здесь, – запротестовал Ван Вейтерен и покачал головой. – Я не хочу, чтобы кто-то дышал мне в затылок. Мне нужно побыть одному и спокойно все обдумать. Подожди меня, пожалуйста, у церкви.

Комиссар начал с трудом выбираться из машины. Шов его явно еще беспокоил, и ему пришлось ухватиться обеими руками за крышу и слегка подтянуться, вместо того чтобы напрягать живот. Мюнстер поспешно вышел ему навстречу, но Ван Вейтерен решительно отверг его помощь.

– Через час, – сказал он и посмотрел на часы. – Я сам пройдусь до церкви… Дорога как раз спускается вниз, так что должно быть нетрудно.

– Может быть, лучше все-таки я… – попытался было Мюнстер, но комиссар в раздражении не дал ему закончить:

– Прекрати нудить, интендант! Мне уже это надоело. Если я не приду к церкви до половины одиннадцатого, можешь приехать меня проведать!

– Хорошо, – согласился Мюнстер. – Будьте осторожны.

– А теперь исчезни, – попросил Ван Вейтерен. – Кстати, дверь открыта?

– Ключ висит на гвоздике за водосточной трубой. Справа.

– Спасибо.

Мюнстер снова сел за руль, с трудом развернулся на узкой дороге и направился через лес к деревне.

«Надо же, – подумал он. – Мы отдали этому месту часов сто. Но я не особенно удивлюсь, если ВВ найдет что-то, что мы пропустили.

Даже вообще не удивлюсь».

Ван Вейтерен стоял у дороги, пока белая «ауди» Мюнстера не скрылась за деревьями. Только после этого он пролез через изгородь в «Густую тень».

Там, несомненно, царила разруха. Он сунул в рот две зубочистки и начал осматриваться. Попробовал обойти вокруг дома, но был вынужден отказаться от этой затеи, когда оказался по шею в крапиве. «Ну и ладно, – подумал он. – Не так уж трудно представить себе, как все это выглядело когда-то…» Этот участок, скорее всего, освоили в середине прошлого века – распахали плугом и разборонили с колоссальным трудом и заботой. А теперь сюда, и давно уже, снова наступает природа. Молодая поросль берез и осин забивает большинство фруктовых деревьев; камни фундамента, подвала и стен дома поросли мхом, а большой сарай, который, видимо, и служил легендарным курятником, вряд ли простоит много лет. Чувствуется, что граница преодолена, то есть та грань, за которой уже не отнять у природы то, что она завоевала.

По крайней мере, это не под силу одинокому бедняге – хозяину.

«Густая тень»?

Какое пророческое название… Это легко утверждать, имея в руках ответы. Он нашел ключ и не без труда открыл дверь. Пришлось нагнуться, чтобы не стукнуться головой о притолоку – высота потолка только-только позволяла выпрямиться. Он вспомнил, как читал в газетах о том, что за последние сто лет средний рост людей увеличился. С его ростом сто восемьдесят пять сантиметров он, наверное, казался бы гигантом в прошлом веке, когда строили этот дом.

На первом этаже располагались две комнаты и кухня. Лестница из маленькой прихожей вела на чердак, заваленный старыми газетами, ящиками, сломанной мебелью и другим хламом. Под балками крыши чувствовался слабый запах сажи и нагретой солнцем пыли. Он пару раз чихнул. Вернулся обратно в кухню. Потрогал чугунную печь, как будто ждал, что она окажется теплой. Взглянул на плохие репродукции почти таких же плохих пейзажей. Прошел в гостиную. Два разбитых оконных стекла. Сундук. Стол с четырьмя неодинаковыми стульями. Диван и телевизор пятидесятых годов. Покосившийся книжный шкаф с книгами, большинство из которых дешевые детективы и приключенческие романы. На стене справа от камина – зеркало и черно-белая фотография в раме, на которой бегун натягивает финишную ленту. Лицо его выражает страдание. На грани пытки. Сначала он подумал, что это сам Верхавен, но, подойдя ближе, прочитал надпись и узнал его: Эмиль Затопек. Чешская звезда. Мазохист. Побеждающий боль.

Неужели это идеал Верхавена?

Или просто его современник? Затопек был королем легкой атлетики начала пятидесятых годов, если он не ошибался. Или хотя бы одним из них.

Он вышел из гостиной и, переступив порог спальни, остановился у двуспальной кровати, которая, несмотря на свои довольно скромные размеры, занимала почти все помещение.

И все-таки двуспальная кровать? Ну да, у Верхавена время от времени были женщины. И можно предположить, что не все они убиты. Или все?

– Это здесь ты лег спать? – пробормотал Ван Вейтерен, доставая новую зубочистку. – Смог ты спокойно поспать одну ночь или он не позволил тебе даже этого?

Комиссар вышел из спальни.

«Черт возьми, что я здесь делаю? – подумал он вдруг. – Что я смогу найти здесь, просто рассматривая эти вещи?.. Если мне даже и удастся понять, кем был Верхавен на самом деле, это ни на йоту не приблизит меня к ответу на вопрос».

То есть на вопрос: кто его убил?

Внезапно комиссара настигла усталость, и он присел за кухонный стол. Закрыл глаза и увидел желтые круги, которые бежали справа налево. Всегда они бегут справа налево, интересно, почему это. Его предупреждали о возможности подобных приступов слабости, но что они так предательски будут валить с ног, этого он как-то не ожидал.

Он положил голову на ладони. Черт, нельзя думать о чем-то серьезном, если нет ясности в голове, как говорит Рейнхарт. Лучше просто целиком отключиться, иначе ничего хорошего не выйдет, только дерьмо.

«Какая некрасивая клеенка, – подумал Ван Вейтерен, снова открыв глаза. – Но почему-то она мне что-то напоминает. Может быть, у тетушки К. была такая летом в начале пятидесятых?»

Там, в домике-лодке, где под полом можно было слышать плеск волн? Довольно далеко от «Густой тени» и в пространстве, и во времени; кажется, это было, как раз когда Верхавен ушел от своего отца в Каустине и отправился покорять мир.

Сорок лет назад или что-то около того.

А потом все пошло как пошло.

«Жизнь, – подумал Ван Вейтерен. – Какая чертовски непредсказуемая вещь!»

Или это было предсказуемо? Как там обстояло дело с линиями и сплетениями?

Предопределенность?

Мюнстер оперся о старый могильный камень и посмотрел на часы.

Без нескольких минут десять. Внутренний голос настойчиво требовал срочно сесть в машину и немедленно отправиться в «Густую тень». Комиссар уже больше получаса находился там один – после операции, слабый и неокрепший; конечно, очень безответственно оставить его там без присмотра.

Но с другой стороны, Ван Вейтерен собирался провести наедине с его величеством самим собой около часа и сам ограничил время размышлений до половины одиннадцатого. Приходится выбирать между тем, чтобы приехать слишком рано или слишком поздно. Подлое предательство, без сомнения, но зато в случае если он соблюдет установленную комиссаром временную границу, то последний хотя бы не наорет на него за то, что он нарушил его священную думу. А если действительно окажется, что он лежит там где-нибудь посреди хлама вверх тормашками?.. Но все же лучше явиться ангелом-спасителем, чем нежданным нарушителем спокойствия.

Так думал интендант Мюнстер, закрыв глаза. Со стороны церкви доносился монотонный звон колоколов, призывающих к воскресной проповеди. Вскоре показалась и паства – около двадцати благочестивых душ через равные промежутки времени шуршали по свежевычищенной граблями дорожке и переступали порог церкви, где их лично встречал их пастырь, протягивая каждому руку и слащаво улыбаясь. Мюнстер попытался остаться незаметным, но прелат, естественно, сразу просверлил его зовущим взглядом. Кто он такой, чтобы оставаться за воротами храма?

Однако Мюнстер устоял. Остальные овцы медленно вошли в божий дом. Пастырь был самым последним. Часы пробили десять, с крыши спорхнула стайка испуганных голубей, богослужение началось.

Когда дверь закрылась, Мюнстер отметил, что возраст прихожан гораздо выше среднего. Он также подумал о том, как они в течение ближайших десяти – пятнадцати лет углубят и закрепят свои отношения с церковью. Оказавшись на кладбище.

То есть когда их там похоронят.

В этот день он им почти что позавидовал. Или скорее почувствовал что-то умиротворяющее, во всяком случае, на этом ухоженном погосте, окружавшем старинную каменную церковь с новой, светского вида крышей из красной черепицы и с покрытым черным лаком петушком. Здесь явно не было жестокого, карающего Бога. Никаких труб Судного дня. Никакого вечного, неизбежного, напрасного труда.

Только мягкость, примирение и прощение грехов.

Помилование?

А потом появилась Сини и перебила его благочестивые мысли. Он увидел ее обнаженное тело на нагретой летним солнцем кровати… Представил, как она лежит, свернувшись калачиком и подтянув колени к лицу, а ее темные волосы рассыпались, словно лучи солнца, кругом по подушке и плечам. Эта картина наполнила его нежностью другого рода, может быть, даже тем самым ощущением беззаботного счастья, абсолютной и безграничной любви, которое он испытал за завтраком пару часов назад. Вскоре он стал вспоминать разговор о том, как они предадутся любви на лоне божественной природы… если только им удастся удалиться от детей на какое-то расстояние. Раньше это получалось очень здорово. Он начал вспоминать разные моменты… Как они любили друг друга в лодке прошлым летом на Веймарне. Прямо посреди озера, и только чайки и небо были свидетелями их счастья… А в другой раз рано утром высоко в горах Греции, а внизу ласково шумело лазурное Средиземное море. Не говоря уже о пляже в местечке Лагуна Монда – это было еще до рождения Барта, фактически в одну из самых первых встреч… Они лежали в теплой, густой темноте ночи, и легкий горный ветер, как любовные кущи, овевал ее тело, ее невероятно нежную кожу, ее…

Он вздрогнул от неожиданно зазвучавшей органной музыки. Возможно, она и должна была разбудить некоторых задремавших прихожан внутри церкви. Он открыл глаза и помотал головой. Запели псалом; усиленный микрофоном баритон священника раздавался из открытого окна и, минуя листву деревьев, поднимался прямо в небесные сферы… чтобы там его немедленно услышал и возрадовался непосредственный адресат, для которого, совершенно естественно и несомненно, он и предназначался.

«Аллилуйя», – подумал Мюнстер и зевнул.

Он посмотрел на часы. Двадцать семь минут. Пора. Он встал на ноги. Прошел прямиком через кладбище, минуя дорожку, перепрыгнул через каменную изгородь и оказался у машины. Едва он открыл дверь и собрался сесть за руль, как увидел комиссара. Чуть наклонившись вперед, Ван Вейтерен огибал угол кладбища. Он являл собой жуткое зрелище: рубашка ниже пупка расстегнута, на голове вокруг лысины повязан красный носовой платок, под мышками темнеют пятна пота, а цвет кожи говорит о довольно высоком давлении, но, несмотря на все это безобразие, на его лице можно было уловить выражение удовлетворения. Что-то вроде сдерживаемой довольной гримасы, которую ни с чем невозможно спутать. По крайней мере, человеку, который провел с ним вместе столько времени, сколько Мюнстер.

– Ну что ж, – сказал он. – Я как раз собирался за вами ехать. Как дела?

– Неплохо, – ответил комиссар и снял с головы носовой платок. – Чертова жара.

– Мне показалось, вас не было довольно долго, – осмелился заметить Мюнстер. – Там что, действительно что-то было среди этого хлама?

Ван Вейтерен пожал плечами:

– Кое-что было. Поговорил еще с парой соседей по дороге сюда. Выпил пива у Шермаков. Да-да. – Он вытер пот со лба.

Мюнстер ждал, но больше ничего не услышал.

– Есть зацепки? – спросил он наконец.

– Хм… – ответил Ван Вейтерен. – Думаю, что да. Поехали?

«Как обычно, – подумал Мюнстер и сел за руль. – Точно, как всегда».

– И что за зацепки? – настаивал он по дороге, когда обдуваемое ветром из открытого окна лицо комиссара приобрело свой обычный цвет.

– У меня есть идея, кто мог это сделать, – ответил Ван Вейтерен. – Идея, запомни это, интендант! Я не утверждаю, что знаю что-то.

– И кто это? – спросил Мюнстер, хотя прекрасно знал, что напрасно.

Вместо ответа комиссар откинулся на спинку сиденья, высунул из окна локоть и начал насвистывать мелодию из «Кармен».

Мюнстер увеличил скорость и включил радио.