— Так что — боитесь? Г-герои! — Я презрительно посмотрел на ребят.

— Да иди ты!

— Да ну тебя!

— Тоже мне! — Загомонили ребята.

— Это же еще и украсть что-то надо, иначе… — сказал Антончик.

— А что — и украсть! — не задумываясь сказал я. — Раз для науки надо — можно и украсть. А что! Вы понимаете, если выяснится, что Антончик говорит правду и что душа вполне научно, по законам физики превращается в призрак — что это будет… Переворот в науке.

— Да что ты мелешь, — сказал Карафолька. — Какой переворот? В какой науке? Даже если тебе с перепугу что привидится, как ты докажешь?

— Как! А сфотографирую!

Эта мысль мелькнула у меня так неожиданно, что я сам не ожидал.

— А что? А что? — загорелся я. — Если призрак действительно существует, значит он должен выйти на фото. Обязательно.

— А что?.. Вот, пожалуй, да. А? — неуверенно сказал Антончик.

— Глупости! — Уверенно возразил Карафолька. — Если бы можно было сфотографировать привидение, это бы давно уже сделали.

— Ты думаешь? — язвительно сказал я. — Да чтоб ты знал, что все великие открытия всегда делались неожиданно для современников. А дураки-современники сначала смеялись над гениальными Ньютонами и Едисонами. А уже потом удивлялись, как это все просто, и как это они сами раньше не додумались.

— Ой, держите меня, я сейчас упаду! — не своим голосом завопил Карафолька. — Едисон нашелся! Переекзаменовщик! Скажи лучше, сколько будет дважды два.

Ребята засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь! Смех — это здоровье! — спокойно сказал я. — Слушай, Антончик… раз они такие… давай с тобой вдвоем. А? Ты же, я вижу, хлопец хоть куда! С тобой же можно в разведку! А они… Я махнул рукой.

Антончик зарделся от удовольствия. Несколько дней назад, когда мы еще не поссорились с Павлушей, он был «тюлька маринованная», потому что не прошел по перилам мостика, как это делали мы с Павлушей.

— Пойдем! — кивнул я Антончику. — Они еще у нас посмеются потом.

Карафолька насмешливо закричал нам вслед:

— Только пусть вам призрак автограф на портрете поставит! Иначе наука не поверит! Ха-ха!

И ребята снова засмеялись.

Но сбить меня с толку им не удалось. Я загорелся и уже верил в успех нашего дела.

Когда мы отошли немного дальше, Антончик не очень уверенно спросил: «Ты что, серьезно хочешь сфотографировать привидение?»

Я с жаром начал его убеждать, как это все здорово у нас получится, будто не он, а я сам придумал эту теорию о превращении по законам физики человеческой души в привидение. Антончик слушал-слушал, кивал головой, поддакивал, а потом поморщился и сказал:

— Ничего все же не получится. Это же фотоаппарат надо особый, какой-нибудь специальный, чтобы ночью снимал. Моя «Смена» не возьмет.

Я вскипел.

— Ах ты, т-т… — Хотел я сказать на него по привычке «тюлька маринованная», но вовремя сообразил, что сразу потеряю напарника, и сказал:

— Г-герой! Тоже еще! Зачем специальный. Просто хороший фотоаппарат нужен, «Киев», например.

— А где взять? — спросил Антончик.

— Как где? Украсть, конечно!

Антончик сразу споткнулся:

— Ты что?

— Все равно надо что-то украсть, чтобы призрак явился. Так украдем фотоаппарат.

— Да ну! Ладно там пару яблок своровать, или арбуз. В крайнем случае по шее надают. А за фотоаппарат и в тюрьму посадить могут.

— Да мы же потом вернем, что ты!

— Да! А как поймают! Доказывай тогда, что ты вернуть хотел.

— Да я сам украду. Ты только на шухере постоишь, раз ты такое дрейфло.

— А у кого? — Уже спокойнее спросил он.

— У кого… У Бардодыма!

— Ну-у… Не боишься?! — Продолговатое лицо Антончика еще больше вытянулось. — Этот как поймает, руки и ноги точно повыдергивает!

Это я и сам знал. Гришка Бардадым, двухметровый верзила-десятиклассник, кулаком забивал гвоздь в доску, да еще и был, как говорится, в кипятке купаный: слово ему ни скажи, он уже заводится. Его все ребята боялись.

И именно у него был лучший в селе фотоаппарат «Киев» — с телескопическим объективом и такой чувствительностью, что сам Фарадеич, наш сельский Едисон, говорил, будто тем аппаратом можно снимать даже под землей. Бардадым увлекался фотографией, его снимки часто печатали в нашей районной газете. Фотоаппаратом своим он очень гордился и, конечно, мог за него запросто повыдергивать руки и ноги. Но если уж фотографировать призрак, то только Бардадымовым аппаратом. А насчет риска… Что ж, это даже хорошо. Уже сама кража аппарата у Бардодыма была делом великим, достойным вниманию широкой общественности. А мне же надо, надо доказать этому изменнику Павлуше, кого он, Иуда, променял на какую-то курицу ощипанную. Чтобы он плакал горючими слезами, мучился и каялся. А я в его сторону и не посмотрю. Пусть кается! Пусть! Чтобы знал, как предавать друзей. Пусть поплачет! Ради этого можно и рискнуть.

— Но, наверное, уже на следующей неделе придется, — с надеждой сказал Антончик. — Сегодня же пятница, мы не успеем и украсть, и все остальное. А?

— Сегодня, — твердо сказал я. — Вот прямо сейчас и пойдем.

— Да чего так спешить? Это же такая операция. Надо все обдумать, рассчитать.

— Что там рассчитывать? Пойти украсть, и все. Пошли!

Я просто так сказал, не задумываясь. А получилось, как будто заранее все знал, как в воду глядел. Антончику даже на шухере стоять не пришлось. Окно было открыто, на стене у окна висел аппарат, и в хате и возле нее никого не было. Протягивай руку и бери. Я так и сделал, и мы с Антончик огородами бросились к реке.

— Вот здорово! Вот, ей-богу! Вот, честное слово! — Захлебывался Антончик. — Никто бы из ребят не решился, а мы… Да что ребята, никто бы во всем селе. Никто бы вообще в мире… А мы… У Бардодыма! Скажи! Вот ведь… Правда? Вот!..

Антончика распирало от гордости. Тут возле реки мы неожиданно увидели Павлушу. Он сидел на берегу, держал на колене продолговатую дощечку и что-то рисовал на ней кистью.

Увидев его, Антончик посмотрел на меня и оскалился:

— Гы! Художник!

Он знал, что мы поссорились, и хотел сделать мне приятное — старался изо всех сил: кричал, кривлялся и пританцовывал. Антончик сам дружил раньше с Павлушей, но после того как он бросил Павлушу в тяжелой ситуации на баштане, когда мы играли в фараона, то перестал с ним дружить. И теперь Антончик мстительно издевался над Павлушей. Это было некрасиво, неблагородно, и мне не следовало бы поддерживать его. Но я поддержал. И тоже злорадно захохотал. Я, может, и не стал бы хохотать, если бы не эта дощечка. Я сразу увидел, что это такое. Это была крышка от посылки. На оборотной ее стороне черным карандашом был написан адрес:

Село Васюковка,

ул. Гагарина, 7,

Гребенюк С. И.

У меня сердце екнуло, как я это увидел. Ну — все! Эх ты! На Гребенючкиной дощечке рисуешь! На семейной, так сказать, дощечке. От посылки, которую им прислала какая-нибудь тетя Мотя. Скоро ты ее юбку носить будешь! Так на же тебе, получай:

— Га-га-га-га-га!

Он посмотрел на меня долгим печальным взглядом, и столько в том взгляде было упрека и горечи, что мне даже…

И ничего мне не «даже»! Можешь себе смотреть сколько влезет! И можешь себе рисовать на Гребенючкиных дощечках сколько хочешь. Можешь вообще… Но скоро ты узнаешь…

Я крепче прижал под рубашкой Бардадымов «Киев». Скоро…

— Ты здесь, краски переводишь, а мы… — Начал Антончик.

— Цыц! — Раздраженно перебил я его. — Пойдем скорее.

— Да-да, приготовиться же надо. Такая операция! — Многозначительно, заговорщицки подмигнул Антончик, и не мне, а Павлуше. Вот трепло! А впрочем, пусть посвербит у Иуды. Он же любопытный страх, я его знаю.

С каменным лицом я прошел мимо, даже не посмотрев на его дощечку, хотя мне очень хотелось взглянуть что он там намалевал. Однако на секундочку я скосил глаза и успел заметить, что он рисовал куст на фоне речки. Нашел что рисовать! Хотя бы вербу нарисовал, с которой мы в реку прыгали. Историческая верба. Я на ней рекорд поставил — с самой верхушки в воду прыгнул. Никто еще этот рекорд не побил. А тут — куст… Хотя… Может, под этим кустом Гребенючка сидела. Его Дульсинея! Ну и гори ты вместе с ней!

Я был возбужден, и в моем сердце еще не было страха перед тем, что будет мне за кражу. Этот страх появился лишь тогда, когда, забравшись в кусты, мы с Антончиком начали рассматривать аппарат. Это была машина будь здоров! Я хоть и мало смыслю в фотоаппаратах, понял это с первого взгляда. Антончик разбирался в фотоаппаратах немного лучше меня. У него была ученическая «Смена», он делал ею паршивенькие снимки и считал себя большим специалистом. Он забрал у меня аппарат, и начал крутить его во все стороны будто меня и не было здесь, восторженно бубня себе под нос:

— Классный аппарат… Автоматическая экспозиция… Оптика… Ах, какая оптика! Затвор очень удобный. Такой плавный спуск!

Он то и дело прикладывал аппарат к глазу и наводил его то на меня, то сквозь кусты вдаль. И все время увлеченно ахал. Мне стало противно. Я воровал, рисковал, мне, может, Бардадым руки-ноги повыдергает, а он здесь ахает, распоряжается, и еще наверно привидение снимать собирается. И в итоге получится что он герой, а я так — побоку. Зачем оно мне тогда все это надо. Нет!

— А ну дай сюда! Снимать буду я! Ты мне все покажешь, что нужно нажимать, а я сфотографирую. Давай!

Антончик неохотно протянул мне аппарат.

— На! Только так сразу ты не научишься, это надо несколько месяцев…

— Может, несколько лет? — Язвительно спросил я. — Умный какой! Сам же говорил, что здесь все автоматическое, только наводи и щелкай.

— Но надо же знать, как строить кадр, как выбирать освещение и еще многое.

— Ага… строить кадр! Нам не на фотовыставку. Нам главное чтобы в том кадре был призрак… И вообще — не зли меня, а то…

Антончик сразу присмирел и начал показывать мне, где что крутить, нажимать и как наводить. Я довольно быстро это освоил, и для практики снял речку, Антончика, корову на берегу и крупным планом свою грязную потрескавшуюся ногу. Больше снимать не стал, потому что осталось всего десять кадров. Однако этого должно было хватить, так как вряд ли призрак станет нам долго позировать, хорошо, если повезет щелкнуть хотя бы один раз.

До ночи я спрятал аппарат в сене на чердаке, и мы с Антончиком пошли на кладбище на разведку. Надо было выбрать удобное место для съемки и определить пути подхода, чтобы избежать различных непредвиденных препятствий и досадных нелепостей. Ведь ночью на кладбище пугает все: куст может показаться человеком, обыкновенная кошка — чертом (как засветит глазами), а когда не зная дороги угодишь нечаянно в какую-нибудь ямку, то со страху можешь подумать, что в могилу падаешь. Следовательно, разведка в таких случаях абсолютно необходима.

Кладбище наше на краю села, от улицы огорожено высоким плотным забором, посреди которого стоят тяжелые дубовые ворота, всегда закрытые на большой висячий замок («Чтобы покойники не разбежались», — шутит дед Саливон). Но если бы покойники действительно хотели разбежаться, то могли бы это сделать очень просто, потому что огорожено кладбище было только со стороны улицы, со всех других сторон никакой ограды не было. Открывалась ворота очень редко — только когда кого-нибудь хоронили. И тогда, открытые, они выглядели необычно торжественно и значимо — это были ворота, которые отделяли этот мир от иного… Живой, подвижный, шумный мир от мира мертвого, недвижимого, молчаливого…

А так, каждый день, ворота имели обычный, будничный, совсем не кладбищенский вид. Может, потому, что на них висел почтовый ящик. Кто и когда его повесил, я не знаю. Но висел он давно. И повесили его, наверное, потому, что больше здесь повесить было негде — на всю длинную улицу кругом были только низенькие плетни или жерди. А почта со вторым ящиком была на противоположном конце села: за три километра отсюда.

По поводу этого почтового ящика дед Саливон тоже шутил, говорил, что туда можно бросить письмо на тот свет. «И дойдет! Быстрее, чем в Жмеринку».

Еще те ворота имели не кладбищенский вид, может, потому, что за ними, чуть правее, ближе к дому деда Саливона (огород деда граничил с кладбищем) росла огромная сосна, и где-то на середине ее голого ствола, там, где он искривлялся и от него отходили в разные стороны два толстых сука, — было гнездо аистов, построенное, конечно, не без дедовой помощи. По поводу этого гнезда дед Саливон тоже шутил.

«Это — говорил он, — не просто аисты, у них соцсоревнование с безносой. Она, видишь, человека косой косит, а они все новых младенцев подкидывают. Вот человечество все время и растет. Уже под три миллиарда набралось. А в двухтысячном году будет шесть. Смерть отступает, жизнь побеждает».

Как все-таки дед Саливон мог без конца шутить, ежедневно видя перед глазами кресты и могилы! Неприятное это, однако, соседство. Да еще страшный Горбушин склеп почти возле самого дедового порога. Крайние две дедовы вишни ветвями своими касались стен часовни. Конечно, удобнее всего добраться до Горбушиной могилы через огород и сад деда Саливона. Не идти же от поля через все кладбище.

Дома у деда было тихо — дед на баштане, а баба на реку пошла, на пляж (к ним племянник с детьми из Москвы приехал, мы видели, как она их повела). Можно было спокойно продумать и проверить маршрут на местности. Значит, так: с улицы заходим не до деда Саливона, а сначала к Карафольке (так удобнее, потому что у деда плетень, зацепиться можно, а у Карафольки жерди), затем Карафолькиным огородом в дедову картошку, проходим свинарник, перелезаем через погреб и мимо ульев в садик (вот только бы улья не опрокинуть, а то будет плохо). В садике залезаем в кусты смородины, и все. Отсюда Горбушина часовня как на ладони. И главное — мы даже не на кладбище, а в саду, возле людей. В хате не только дед с бабой, но и гостей полно, племянник с женой и двумя малышами. Следовательно, ничего страшного. Не сравнить, как мы с Павлушей родственника деда Саливона, запорожца, ходили раскапывать, или в Киеве ходили в Лавру. Я повеселел.

— Порядок! Пойдем, Антончик! Нужно немного подремать, чтобы к ночи не сморило. Мы вылезли на улицу, и тут встретили Карафольку, который шел домой. Он держался рукой за лоб, и лицо у него было такое, будто только что проглотил кислицу.

— Ой хлопцы, — воскликнул он, — там такое творится, такое творится! У Бардодыма кто-то его «Киев» увел. Он уверен, что пацаны. Прибежал к нам.

«Кто, — кричит, — взял?» И весь трясется. «Признаетесь, — кричит, — прощу. Не признаетесь, — кричит, — найду, руки-ноги повырываю». По-моему, Ява, он на тебе думает.

Меня всего сразу окутала какая-то вялость. И руки-ноги будто уже не мои, будто их уже нет совсем. Карафолька убрал руку от лба. На лбу блестела здоровенная шишка.

— Что это у тебя? — Спросил Антончик.

— Да… — Замялся Карафолька. — Обо что-то споткнулся и упал. А ты, Ява, ему лучше на глаза не показывайся, серьезно… Ну, я пойду, приложу что-нибудь холодное, потому что… — Он поморщился и, схватившись уже обеими руками за шишку, шмыгнул в свой двор.

Некоторое время мы молча шли по улице. У Антончика глаза были, как у того кота, который знает чье мясо съел. Он уже несколько раз вздыхал, и я чувствовал, что он сейчас что-то скажет. И он сказал:

— Слушай, Ява, а может, признаться… Отдать ему аппарат, а то, знаешь… А?

Он все же был трусоват, этот Антончик Мациевский Я не мог говорить, поскольку еще не справился с той вялостью, что окутала меня. Только покачал головой.

— Как хочешь. Мне то что… — Пожал плечами Антончик. — Я просто хотел, чтобы тебе лучше. А то, знаешь…

Это он намекал, что это я украл аппарат, и мне отвечать, а его, мол, хата с краю. Вот ведь!.. Павлуша никогда бы так не сказал.

Я посмотрел на Антончика, как на букашку, и процедил:

— Если ты сдрейфил, я могу сам.

Антончик замахал руками:

— Что ты сразу! Какой горячий! Уже и слова сказать нельзя. Это я просто так. Мы же завтра утром отдадим, так что… Это Карафолька, сдрейфил, панику разводит… Где встретимся?

— Около клуба, в одиннадцать…

— Все! Ясно! Я даже не лягу, чтобы не проспать… Ну, до вечера! — и он побежал к своему дому, петляя и оглядываясь, словно за ним кто-то гонится.