Заложники любви

Нетесова Эльмира

А есть ли она эта любовь ? А может, придумали ее мечтатели-романтики? Создали для себя кумира и считали идеалами своих возлюбленных, страдали и мучились от непонимания, неразделенной любви, ставшей наказанием, а подчас и трагедией.

Так что же такое эта любовь, счастье или горе? Надо ли к ней стремиться и дорожить, как неземным даром, или лучше уйти от нее, чтобы не обжечь душу и сердце...

Но как на свете без любви прожить?

 

Глава 1.

Тяжкое бремя

   —  Ну, чего развалилась в койке, ровно свинья! Неужели сил не хватило раздеться и лечь по-человечьи? Иль сама на себя плюнула, уважать перестала? Встань!—теребил девку за плечо Егор Лукич.

  —   Отвали! Отцепись! — послышалось сонное.

   —  Ленка! Не позорься! Не коси под бухую! Не то водой оболью с головы до ног,— пригрозил человек.

   Девка услышала, открыла глаза, досадливо поморщилась:

   —  А-а, это вы, Лукич?

   —  Кого другого ждала?

   —  Решили сегодня вечером в кабак возникнуть с девками,— ответила потягиваясь.

  —   Зачем?

   —  Ну, как это? Там хахалей зацепим! — ответила, простодушно улыбаясь.

  —   Приключений на задницу не хватает?

   —  Да не приключения, мужика заклеить нужно. Иль не понимаешь?

  —   Тебе он зачем?

  —   Ну, ты даешь, блин! Чем я хуже других? Хочу дышать как все! Чтоб обо мне позаботился какой-нибудь лопух. Надоело вламывать на заводе с утра до вечера, а получать гроши, каких ни на что не хватает! — жаловалась девка.

   —  Пить надо меньше, тогда будет хватать!

   —  И ты туда же, со своими моралями! Как вы все надоели мне! Вот отхвачу какого-нибудь придурка, уйду из этой общаги навсегда! — пообещала Ленка уже в какой раз.

  —   Скатертью дорога! Поскорее бы выметалась от нас! Только ты для начала найди того придурка, какой решится взять тебя! Уж сколько времени ищешь, а никто не зависает и не тащится от тебя! Другие уже детей имеют, живут в семьях. А ты, как навозная куча, присохла тут, не обойти, не выкинуть!—досадовал Лукич.

   —  А чем я вам помешала? — удивилась Ленка.

   —  Да мне плевать! Толчешься тут уж не первый год. Видно, до самой пенсии здесь коротать будешь. А потом, прямиком в стардом пойдешь. Куда ж тебе еще деваться? — вздохнул сочувственно.

  —   Вот не хрена себе пожалел, старый отморозок, каркаешь на мою голову, пожелал долю хуже собачьей!— села на койке и, зло оглядев Егора Лукича, спросила.

   —  За что меня ненавидишь?

   —  Уважать не за что! Глянь на себя в зеркало. Как замызганный обмылок, весь в грязи и в волосах, лица не видно. Еще в кабак намылилась! Тебя туда поставить швейцаром, даже бухие посетители расползутся. А из трезвых ни один не войдет. Никому еще жить не надоело, каждому себя жаль!

   —  Ну, уж скажете! — не поверила Ленка, подошла к зеркалу, глянула на уставшее, помятое лицо, поморщилась, отвернулась:

   —  Конечно, после смены на заводе любая красотка кикиморой станет. Вон иные, возвращаются утром с улицы, довольные, веселые, сытые, при деньгах. И никакой усталости. Они за одну ночь получают в три раза больше, чем я за месяц. Им не заботиться, не думать ни о чем не стоит. «Бабок» полные карманы.

   —  А ты завидуешь?

   —  Чему? Да если б хотела!

   —  Ушло твое время! Тебя уже не снимут на панели. Постарела. Упал спрос, списали на секс пенсию. И нет нынче козлов, какие даже по пьянке забрели бы на ночь. Вышла баба в тираж раньше времени. Сама виновата! Слишком рано созрела! Потребностей имела много! А возможность сыскала одну, да и то из последних, постыдных!

   —  Ладно выворачивать меня наизнанку! Я все же не хуже других. В бомжи не свалила, работаю, живу не на улице, в общаге! Притом, на свой заработок канаю. И ни у кого не прошу на кусок хлеба!

   —  Потому что никто не даст, зная тебя! — обрубил

жестко.

   —  Ленка! Ну, ты готова? — заглянула в дверь лохматая голова и, увидев в комнате Егора Лукича, ойкнула и, торопливо исчезнув, закрыла дверь. Ленка ничего не успела ответить.

   —  Это кто же? Наташка что ли? — спросил Егор.

   Ленка промолчала, прикинулась, словно не услышала. А про себя досадовала на коменданта общежития и все ждала, когда он уйдет. Но тот не торопился. Он видел, как нервничает она, едва сдерживает себя, чтобы не нагрубить, не наговорить злых слов, смотрит на часы.

   —  Ленка! Ты кому-то встречу назначила?

   —  Нет! Хотим в кабак! Может сегодня повезет!

   —  Ну, удачи тебе, девонька! — встал человек и сказал на раздумье:

   —  Койку в порядок приведи и сама умойся! И смотри, если пьяные вернетесь, из общежития выселю, так и знай. Время разговоров прошло. Убеждать бесполезно. Так что смотрите, чтоб все было тихо и пристойно,— предупредил уходя.

   ...Утром, чуть свет, Егору Лукичу позвонили из милиции и дежурный райотдела спросил:

   —  Извини, Лукич, что так рано побеспокоил, мы вчера взяли троих пташек из твоего «курятника», среди ночи шли из ресторана, горланили похабные частушки. Да такие, что старики из окон чуть не повываливались со смеху. Пришлось это трио в отдел забрать. Они нас всю ночь веселили. Алкаши против них — грудные дети. Приедь, забери свой «Балаган». Если б мы их записали на кассету и размножили, к райотделу очередуха на километры выстроилась бы из желающих купить эту запись! Я всякое слышал, но такое впервые! Веселые девки у тебя живут, аж завидно и жалко их отдавать,— не мог сдержать смех дежурный офицер вытрезвителя. И добавил:

   —  Я когда на пенсию выйду, к тебе в помощники попрошусь! Возьмешь?

   —  Ты мне скажи, кого взяли?

   Дежурный назвал имена и фамилии, Лукич схватился за голову:

   —  Снова этот зоопарк! Все три мартышки погорели! Опять отличились! Да что же делать с ними, черт бы их побрал,— одевался торопливо.

   Егор Лукич был своим человеком в милиции. Еще бы! Двадцать лет проработал участковым и знал каждого человека, всякого ребенка в лицо и по имени. Ему, как смеялись сотрудники милиции, даже дворовые собаки честь отдавали. И надо было, так не повезло. Едва человек вышел на пенсию, не успел отдохнуть, именно милиция уговорила Лукича принять на свои плечи это общежитие. Оно было бельмом на глазу всего города. О нем говорили на всех совещаниях и планерках. Никто не обронил ни одного доброго слова. Его ругали на всех уровнях, от областного начальства до дворников.

   А и кому приятно получить в шесть утра бутылкой по голове, выброшенной из окна общежития. Попробуй, узнай, кто это отчебучил? Пили в общаге все и всегда. Даже когда весь город спал, в общежитии продолжался шабаш. Справиться с этим «чирьем» не мог никто.

   Сюда каждую ночь с завидным постоянством приезжали «неотложки» и милицейские оперативки. Кого-то забирали, увозили, но тише не становилось. Крики, визги, песни, громкая музыка захлестывали все три этажа и не давали покоя людям в соседних домах. Когда там спали, этого не знал никто.

   Тише становилось только днем, когда жители общаги уходили на работу. Но внутри оставалась вторая смена...

   И вдруг, на изумленье всем, сюда прислали самого Егора Лукича. О нем в общаге знали, были наслышаны. Недаром удивились, что именно его назначили комендантом, а значит, полноправным хозяином общежития.

   —  Где мои хулиганки? — вошел человек в милицию. И поздоровавшись с сотрудниками, спросил:

  —   Больше ничем не отличились мои бабы?

   —  Помилуй, Лукич! А этого разве мало? Их весь город слышал! Не только люди, собаки охрипли брехать на них. Устроили такую веселуху, что мало никому не показалось. И тут спокойной минуты не побыли. Всю ночь балаганили. Не только забулдыги, а и мы животы надорвали, слушая твоих девок. Весело тебе с ними! Эти скучать не дадут! — говорили сотрудники милиции, выводя девок из камеры. Они, увидев Лукича, сразу притихли, стушевались, стояли молча, опустив головы, как провинившиеся школьницы.

   —  Ну, что девчата! Спойте на прощанье нам одну из вашего репертуара!—попросил оперативник и тут же осекся, увидев, как Егор грозит ему кулаком. А девки, покраснев, ответили:

   —  Ага, попробуй при Лукиче! Он языки из задниц голыми руками повыдирает.

   —  Теперь уж что нам споет Егорушка...

   —  Эх, ребята! Отпустили бы нас тихо! Так вот хозяина позвали. Он такую разборку учинит, что не только частушки, свои имена позабудем,— заранее пожаловались девки.

   —  Хватит хныкать! Живо в машину! — резко скомандовал Егор, бабы послушно выскочили из милиции, забыв попрощаться.

   Лукич вел машину молча. Решил провести разговор в кабинете, а теперь не дергать себя за нервы, все же за рулем. И вдруг услышал:

   —  Егор Лукич! Ругай, сколько хочешь, мы все выдержим. Если хочешь, вломи. Только не выгоняй из общаги! — попросила Ленка.

   —  Нам некуда уходить. Ну, пойми нас! Прости в последний раз!—попросила кудлатая, рыхлая Наташка.

   —  Мы больше не будем! И в кабак не пойдем. Нам снова не повезло. Только зря потратили деньги. Ни один хахаль не завис. Все отморозки со своим бабьем возникли. Сплошная непруха! Даже оттянуться было не с кем,— пожаловалась худосочная, бледнолицая Ира.

   —  Чего ж это вы без ребят возвращались домой? Или снова не повезло? — усмехнулся Егор.

   —  Ну, что если ко мне работник морга пристал,— презрительно фыркнула Ленка.

   —  А на меня рабочий археологической экспедиции,— пожаловалась Ирина.

   —  На вас мужики зависли. А вот ко мне музейный служащий прилип, лысая задница! Он в том музее экспонатом подрабатывает. Нажрался чего-то, чуть не срыгнул мне в лифчик. Нырнул в мой вырез вместе с лысиной, я его оттуда за лямки еле выудила! — выругалась Наташка вполголоса.

   —  Выходит, опять никому не повезло,— вздохнул Егор и, остановив машину у общежития, велел бабам войти в его кабинет:

   —  Так что будем делать дальше? Каждый раз вы обещаете мне завязать с пьянкой. Давно ли я в вашей комнате гасил драку? Всего неделю назад разогнал свору. Чуть до поножовщины не дошло. И тогда вы обещали прекратить загулы. Всем что есть клялись образумиться и снова набрались. А ведь я предупреждал каждую! Теперь итого не легче, в милицию загремели, на весь город ославились! Сколько можно вас терпеть? Хватит! Вы не малолетки! И время уговоров прошло! Собирайте вещи, давайте расстанемся! — предложил комендант.

   —  Егор Лукич, а куда мы пойдем? Идти некуда.

   —  И на завод через час! — вспомнила Ирка.

   —  Какая работа? Сегодня выходной. Даже счет времени потеряли, все пропили,— напомнил и упрекнул Титов.

   —  Егор Лукич! Простите нас в последний раз. Не повторим больше. Хотели на пиве остановиться. И надо ж было не устоять. А все эти козлы! Сначала шампанское предложили за знакомство, ну, мы выпили. Потом коньяк поставили. Ну, там по глотку досталось. Не думали, что развезет,— оправдывалась Ленка.

   —  Оно ничего б не стряслось, если б пивом сверху не залили. Выпили по банке, оно и заершило,— вспомнила Наташка.

   —  У меня ноги в отруб пошли. До выхода из кабака еле доползла,— призналась Ирина.

   —  Жрать надо было, закусывать, а не выделываться перед лохом! — цыкнула Наташка на подругу.

   —  Мы недолго были в кабаке, часа два, не больше. Беда, что окосели быстро. Поужинать у себя не успели. Думали, в ресторане поедим. А там отморозки насели. Мы и развесили уши. Решили, что путевые хахали зависли на нас, обрадовались. Они после коньяка раскололись, кто из себя есть. Нас аж смех разобрал. Ну и подобрались хахали, один чудней другого! — отмахнулась Наташка.

   —  Тебе самый клевый попался, из музея! А вот мне! Враз из морга! — шмыгнула носом Лена.

   —  Я для чего вас позвал? Хахалей обсуждать? Вы и этих не стоите! Давайте собирайтесь и уходите! — нахмурился Лукич.

   Девки сразу стихли, съежились, теснее прижались друг к дружке:

   —  Егор Лукич, ну даже собак на улицу не выбрасывают за просто так. Ну, наказывают, по жопе, по ушам надают, но не выгоняют. Мы же люди! Куда пойдем? Если на квартиру пойти, хозяева такую цену заломят, что самим на жратву не останется не фига. И как жить? Вы сами нас на панель выталкиваете,— хлюпнула Наташка.

  —   А вы и так там промышляете! — сдвинул брови человек.

   —  Ну, уж это круто! Мы никогда не были путанками! Все работаем, собою не торгуем. И вы не имеете права нас оскорблять! — взвилась Ленка.

   —  Ты тут не духарись! Не строй из себя недотрогу. Разве путевые женщины ходят по кабакам ловить хахалей? Только опустившиеся вот так промышляют. Вам самим стыдно вспомнить, с кем знакомитесь! Совсем

перестали себя уважать! Хуже бомжих скатились! Дорвались до халявного угощения и попали в вытрезвитель. Вас даже не проводили те мужики, с какими вы напились! Значит, побрезговали, постыдились идти рядом!

  —   Это мы им отказали!

   —  Да! Не велели цепляться! — подтвердила Лена.

  —   Ну, как пойду рядом с бывшим зэком? Он сам прозвенел, что вышел из зоны, а его никуда на работу не взяли. Вот и устроился в экспедицию к археологам. Их не испугало его прошлое. Они, ковыряясь на раскопках, и с худшим сталкиваются. Вот он у них уже третий год пашет. Даже предлагал поговорить с начальником, чтоб и меня взяли. Но я отказалась!

   —  А мне на сегодня встречу назначил, мой трупный таракан. Говорил, что влюбился с первого взгляда. И не мыслит жизни без меня! — похвалилась Ленка, продолжив:

   —  От него, ровно от козла, мочой воняло. Я его и спросила, мол, в чем дело? Знаете, что ответил, будто бабу мертвую переносил с лавки на стол патологоанатома, она его и уделала, обоссала от плеча до пяток. И добавил, что почти все покойники вот так озоруют, текут помирая. Вот и выйди за него! Ночью от вони задохнешься. Он, отморозок, прижался ко мне, я чуть с ума не соскочила. Показалось, словно с мертвецом в одном гробу приморилась. А этот козел еще на сегодня «стрелку» хотел забить. Послала его подальше.

   —  Слушай, зато жилье бесплатное. И беспокоиться не о чем! — хихикнула Ирка.

   —  Отваливай к своему археологу! Он такой же отморозок. Где-нибудь в могильнике найдет тебе угол,— огрызнулась Ленка зло.

   —  Выходит, мой самый удачный. Все же ни на погосте, в музее канает. Там места много! И одежды ему не надо. Привязал ему пучок куриных перьев впереди, чтоб срам прикрыть, а больше ничего не надо. Так и простоит весь день в пещерных. Может зря его оттолкнула? — хохотнула Наташка.

   —  Так вы нашли, куда уходить? — напомнил Лукич. Девчата перестали улыбаться:

   —  Ну, не надо нас выгонять. Хотите, мы сегодня весь внутренний двор приберем. Под метелку выметем. Даже в тапочках ходить можно будет,— предложила Ленка.

   —  Мусор все равно вывезти не на чем!

  —   А мы его сожжем прямо в контейнерах.

   —  Вечером снова в ресторан пойдете и опять я за вас красней! На этот раз, куда вас угораздит? — прищурился Титов.

  —   Никуда не оторвемся. Вот приберем во дворе, помоемся и спать пойдем! — пообещали девки.

   —  Ну, смотрите! В последний раз прощаю! Если еще где-нибудь засветитесь, выручать не буду. Тут же выселю всех троих! Поняли? А двор чтоб привели в порядок, как обещали. Вечером проверю! — пообещал Егор Лукич.

   Девки дружной стайкой вылетели из кабинета, понеслись в свою комнату, радуясь, что гроза миновала, все обошлось, их оставили в общежитии, поругав и пригрозив на будущее.

   Правда, не всем так везло. О том знали.

   Случалось, комендант выселял иных жильцов. Бывало не по одному, а по четверо, сразу всю комнату опустошал без жалости. Никакие уговоры не помогали. Комендант умел быть жестким. Но... Не без причины...

   Егор Лукич тогда только принял общежитие от рыхлой, пожилой женщины, какую весь город в глаза и за глаза называл бандершей, хозяйкой негласного притона. Сама она уходить никак не хотела. Ей до пенсии оставалось пять лет. В таком возрасте где найдешь работу, никто брать ее не хотел еще и из-за подмоченной репутации. Стоило сказать, где и кем работает, от нее отмахивались как от навозной мухи и отказывали, не называя истинную причину. Спихнули бабу сами горожане. Все инстанции засыпали жалобами. Они шли рекой. Люди не хотели мириться с соседством клоаки, притона, бухарника. Не только жить по соседству, но даже пройти мимо общежития было небезопасно, и руководство города решилось на замену коменданта. Иной выход оставался: закрыть общежитие, разогнав до единого всех жильцов и персонал. Но с этим не согласился завод. Ведь почти половина его рабочих жили в этом общежитии. Лишись их, оголится производство. Свои, городские, не хотели становиться к станкам, вот и принимали людей с периферии. С них многого не спросишь. На заводе работали без замечаний. А свободным временем распоряжались сами. Оно было частью личной жизни, в нее попробуй сунуться.

   Егор Лукич Титов и не думал стать комендантом этого общежития. Такое ему и в дурном сне не снилось. Уж что только ни пережил: воевал в Афганистане и в Чечне, двадцать лет проработал участковым в райотделе милиции. И вышел на пенсию, а через месяц ему позвонили:

   —  Лукич! Не устал отдыхать? — поинтересовался начальник райотдела и спросил:

  —   Чем занимаешься?

  —   На рыбалку с мужиками собираюсь, а вечером в баньку схожу, давно не парился.

   —  Нашел о чем тосковать! Ко мне загляни завтра с утра, так пропаришься, ни одной бане не сравниться! — рассмеялся человек раскатисто.

   —  А что случилось? — спросил Лукич.

   —  Разговор имеется. Из конкретных. Но это не по телефону. Так что не медли завтра, постарайся к девяти успеть. Иначе потом поеду в управление, кто знает, когда вернусь. А разговор безотлагательный, конкретный,— предупредил заранее.

   Весь день Егор пытался угадать причину столь поспешного вызова. И ничего не смог предположить. На пенсию его проводили уважительно, с грамотой, подарками, благодарностями. А сколько добрых пожеланий насовали, в карманы все не запихнешь. Человек даже растерялся. И не думал, что он такой хороший. Все старался быть понезаметнее среди других. Но на планерках, совещаниях, доставалось всем одинаково. И его называли бараном и козлом, всеми рогатыми, упрямыми и безмозглыми, уж чего только не услышал в свой адрес за двадцать лет, даже вспоминать не хотелось. Только и мечтал дослужить до пенсии и навсегда, до конца жизни проститься с милицией.

   Конечно, Титов мог и не пойти по этому приглашению. Ведь он теперь пенсионер! Но укоренившаяся за годы привычка к подчинению давала о себе знать во всем, и Егор пришел.

   —  Проходи! — позвали его в кабинет спешно.

   —  А разговор у нас с тобой из нелегких,— глянул начальник в упор и продолжил:

   —  Работу хотим предложить. Знаем, что на пенсию не прожить, а у вас в семье детей и внуков много. О каждом позаботиться, всем помочь нужно. Так что приработок лишним не будет,— внимательно следил за Егором. Тот, не выдержав, спросил:

  —   А что предложите?

   —  Работа эта трудная. Не каждому по плечу. Не всяк с нею справится. Да и запущена основательно. Вот и обратилось к нам руководство города, чтоб подыскали на эту должность человека достойного, порядочного, честного. Чтоб не выпивал, в моральном отношении был чист как хрусталь, не вымогал взяток, и в то же время умел работать с людьми без грубостей и хамства!

   —  Что ж это за работа? — повторил свой вопрос Егор Лукич.

   —  Она трудна, но почетна. Долго мы тут рассматривали каждого человека. Хороших мужиков много. Но, каждый не без своего горба. А с ними к этой работе близко подпускать нельзя. Толку не будет! Вот и остановились на тебе, самом достойном человеке, за какого никому не придется краснеть! И предлагаем именно тебе должность коменданта заводского общежития!

   —  Что?! Я в этот курятник?! Да что плохого кому сделал, что меня в эту петлю суете? Там сколько людей сбежали, счету нет! Никто не справился. Там наши ребята из милиции и «неотложка», круглыми сутками ночуют. Там сущий дурдом! Это разве работа? — вспотел Лукич.

   —  Ты не волнуйся, Егор! Мы всегда рядом и чуть что, поможем без промедлений,— успокаивал начальник райотдела.

   —  Да что уламываете, как бабу! Не пойду! Не согласен! Не хочу! — категорически отказывался человек.

  —   Ты, Афган прошел, в Чечне побывал!

  —   Это была война. Мы с приказами не спорили, их выполняли. А теперь все, я пенсионер и мне никто не вправе навязать чью-то волю! Пошлю любого на третий этаж без ковровой дорожки, и пусть катится кверху задницей. Я свое отмолотил честно. И добровольно под танк не лягу. Научился ценить жизнь, с меня хватит!

   —  Да ты не кипи, не заходись впустую. Не хочешь, не надо. Под пистолетом не принуждаем. Это дело добровольное! Одно обидно, переоценил я тебя как человека и мужика. Считал особым, закаленным, а ты слабак. Выходит, ошибся, не разглядел, не понял тебя. Принял ворона за сокола. Это впервые в моей жизни случилось. Что ж, выходит, и я ошибаюсь в людях. Вон какую истерику закатил, даже не увидев общежития, не поговорив со мною об условиях. А ведь было что послушать. Стыдно тебе, мужчине, вот так опускаться,— вздохнул начальник, и Егору стало неловко. Он ерзал на стуле так, словно сидел на колючем еже, с какого встать нельзя, а и сидеть неудобно.

   —  Сколько там людей живут на сегодня? — спросил хриплым, чужим голосом.

   —  Без малого триста,— ответил Сазонов, едва улыбнувшись уголками губ. Он понял, что сумел задеть в человеке ту самую струну мужского самолюбия и достоинства. Разбудить такое дано не каждому.

   —  Все заводчане или есть со стороны? Какие-нибудь приезжие, пришлые?

   —  Вот этого не знаю.

  —   Какой там штат?

  —   Помимо коменданта восемнадцать человек. Это повара, горничные, уборщицы, дворник, да еще вахтеры. Штат можно увеличить или сократить по усмотрению коменданта. Конечно, нужны парикмахеры, прачки, но то на мой взгляд. Зарплата приличная,— назвал сумму и увидел, как улыбнулся Ильич, ответив глухо и коротко:

   —  Согласен...

   Начальник райотдела довольно улыбнулся и про себя подумал:

   —  Ну, слава Богу, сосватал!

   А вслух сказал:

   —  Все будет нормально, поверь мне, Лукич!

   Вскоре Егор появился в общежитии. Там его никто

не ждал.

  Жильцы проходили мимо, не обращая на человека никакого внимания. Комендант вошел на кухню. Грязные плиты, кучи мусора возле переполненных ведер, давно не мытые окна, двери и столы, да и жильцы — растрепанные, неряшливые, ходили по кухне сонными мухами, лениво переругивались между собой.

   —  Девчата, что это у вас творится? Неужели самим не противно готовить тут! Вы посмотрите, какая грязь вокруг! На лампочках слой пыли, полы скользкие, черные, плиты, будто со свалки взяты. Ведь вы женщины! Или себя возненавидели? Почему порядок не наведете?

  —   Ты че? Стебанулся, придурок? Пусть уборщица этим займется, мы не обязаны «шестерить» за нее,— ответила хмурая женщина, едва оглянувшись на Титова.

   —  Здесь вы готовите, вы живете, себя уважать надо.

   —  Да иди ты отсюда! Выискался указчик или придурок. Нам на работу скоро. Там платят. А тут на халяву кому надо «пахать»? Тебе не по кайфу, возьмись и сделай, а нас не доставай. Не то получишь сковородкой по лысине. Ишь, сознательный выискался! Видали мы таких! — оглядела зло.

  —   Где ваша уборщица?

   —  Сказать, где она, или сам допрешь? В загуле! Уже неделю пьет! Вот кончится запой, приползет. Теперь с нее спросу нет. Покуда получку не проссыт, не возникнет.

   —  Выходит, ждете, пока она появится, а по кухне скоро черви поползут. Как здесь находитесь?

   —  Отвали, старое чмо! Чего пристал, как геморрой к заднице? Видишь, я занята! Шурши отсюда! — взяла сковородку с жареной картошкой и ушла с кухни, пробурчав:

   —  Шмыгают тут меж ног всякие...

   В мужском туалете, куда заглянул на секунду, лучше было бы не включать свет. Лукич вылетел оттуда, зажав нос и рот.

   В комнатах, куда зашел, смотреть страшно. Было похоже, что люди и не ночевали здесь. У мужчин и женщин одинаково. На койках, стульях, на столах и подоконниках горы тряпок. Обувь раскидана по комнате, будто тут совсем недавно прошли обыски.

   —  Мужики! Почему так живете?

   —  Клево дышим! А тебе чего надо? Место подыскиваешь? Свободных коек нет. Все заняты!

   Лукич огляделся. В комнате было накурено, на столе липкая, грязная клеенка. Один из ребят спал, отвернувшись к стене, трое собирались на работу, торопились.

   —  Ребята, я новый комендант этого общежития. Давайте познакомимся! — предложил жильцам.

   —  Ой, мужик, в другой раз! Приходи вечером, после работы. Теперь не до тебя! — спешно влезали в рубашки, брюки.

   —  А этот, который спит, ему не надо на работу?

   —  Во вторую смену пойдет! Ты его не доставай. Он с будуна хуже черта! Махаться будет. Такой козел! Пусть проспится. Вчера «на бровях» приполз. Всю ночь спать не давал. Смотри не нарвись. Он, когда бухой, настоящий отморозок! — выскочили ребята в дверь.

   Лукич прошел весь третий этаж. В комнатах ни одного человека. Все ушли на работу. Где мужская, где женская комната, не разобрать. Везде одинаковый беспорядок и грязь.

   Человек опустился на второй этаж и сразу увидел уборщицу. Она приводила в порядок коридор. Вытряхивала в мешок мусор из урн, протирала мокрой тряпкой полы, что-то тихонько мурлыкала себе под нос.

   —  А где другая уборщица, с верхнего этажа? — спросил женщину Егор Лукич, поздоровавшись.

   —  Не жди ее скоро. Может через неделю иль через месяц появится. Что делать? Лихая беда свалила бабу! Вот и сшибла с ног. Когда встанет, никому неведомо. А може так и помрет...

  —   Она заболела?

   —  С ней беда приключилась. За самое горло прихватила. Сын погиб в Чечне. Недавно схоронила. Как теперь будет маяться? Ить вовсе одна осталась в свете. И не скажи, все как во зло, единственный был, и того не стало. Бабе нынче хоть в петлю живьем залезь. Но тем мальчонку не подымешь из земли.

  —   А внуки остались?

   —  Был женатый, да баба попалась гулящая. Говорит, что от него родила сына. А в том ребенке ничего от Юрки. Тот хорошим мальцем был, этот, сущий зверек. С лица ничего схожего и к бабке без сердца. Так-то и не признали один другого. Выходит, никого у ней нет, кроме могилы,— посетовала женщина.

  —   Вы с нею дружите?

   —  Да как сказать, не подруга она, но жалко женщину. Ведь помирает с горя. А чем ей помочь? Вот совсем осиротела, как былинка в поле сделалась, никому не нужная.

   —  А вы знаете, где она живет?

   —  Чего ж далеко искать, моя соседка. Бок о бок маемся. В стенку стукни кулаком, она приковыляет.

   —  Скажите ей, чтоб завтра была на работе. Передайте, мол, комендант велел. Если не появится, уволю за прогулы. Беда бедой, а свою работу выполнять должна. Смертью сына нельзя прикрываться. Перед памятью мальца держаться надо матерью, человеком. Так и передайте ей, что жалеть не буду.

  —   Вы — новый комендант?

   —  Так точно! — подтвердил по-военному.

   —  Тогда и про меня вспомните. Мне для работы надо мыло, перчатки, соду, веник, швабру, полотенца. Ведь все из дому приношу, а положено выдавать. Я к завхозу подходила, а она меня матюком от себя погнала. Хоть вы помогите. Уж больше года ничего не получаю!—жаловалась женщина и указала на свой халат и сапоги:

   —  Гляньте, Егор Лукич! Лет пять взад выдали мне это. Сколько времени утекло, я сама состарилась, а халат и подавно, весь в дырках. Уж латать надоело. Все коменданты приходят и только обещают. Их обещанья ни на плечи, ни на ноги не натянешь.

   —  Разберемся и со спецовкой! Вот только разыщу завхоза, заставлю обеспечить всем! — пообещал Лукич.

   —  А че искать долго? Она вон, напротив, в кафе пристроилась. Всю обслугу в наши халаты одела. Во, деловая! И слова не скажи ей, разом в морду с когтями лезет, а как обзывается драная кошка, аж слушать не-можно!

   —  Пригласите ее ко мне в кабинет,— попросил уборщицу, когда та протерла полы в коридоре.

   Та, едко ухмыляясь, поспешила выполнить просьбу и вскоре вернулась с моложавой, ухоженной женщиной, та вошла в кабинет коменданта, улыбаясь, подала руку, Егор Лукич увидел, но сделал вид, что не заметил ее. Пригласив присесть, спросил жестко:

   —  Почему в рабочее время вас нет на месте?

   —  Я совсем недавно, минуты две назад вышла.

   —  Неправда! Я в общежитии с восьми утра, и вас не видел! А уже одиннадцать часов! Кто позволил так вольно распоряжаться рабочим временем? Если вас что-то не устраивает, увольняйтесь и уходите в кафе! Но сначала все передадите новому завхозу, подготовьте отчет, документы и вы свободны. Удерживать и уговаривать не стану. Сколько времени понадобится вам на оформление отчета?

  —   Наверно неделю, не меньше,— ответила заикаясь. И спросила:

  —   А за что решили меня уволить?

   —  К работе нужно относиться иначе, добросовестно. Не бегать от нее по всем злачным местам.

   —  Подумаешь, свет перевернулся, чаю стакан выпила. Что я, не человек? — подбоченилась баба. Встала напротив Лукича, зло сверкая глазами.

  —   Это еще что за цирк? Мне тут базар решила устроить? А ну, вон из кабинета! Когда успокоитесь, тогда войдете! И не забудьте выдать уборщице на втором этаже все нужное ей для работы. Я проверю!

   Завхоз, громко хлопнув дверью, выскочила из кабинета, бросив через плечо, как плевок:

  —   Облезлый козел!

   Егор Лукич, глянув ей вслед, лишь головой покачал:

   —  Порох, а не баба! Ну, погоди! И тебя обломаю! — пообещал вслед улыбаясь.

   Нет, она не пришла в тот день к Лукичу, зато уборщица Анна прибежала в кабинет, благодарностями засыпала человека:

  —   Егорушка! Счастье какое привалило! Аж своим глазам не верю! Завхозка наша, что глумная сделалась! Два халата мне выдала. Зимний и летний, с короткими и длинными рукавами! Сапоги дала, полотенца, мыло, веники, аж еле унесла все! Во, расщедрилась, давно бы так на нее наехал! А то о чем ни попроси, матюком посылала, слушать ничего не хотела. Тут же, сама меня нашла! В склад заволокла!—захлебывалась радостью уборщица.

   —  Вот и работай, Аннушка, на здоровье. Наведи порядок на кухне, чтоб мусор горами не копился, выноси вовремя. И не позволяй там курить,— напомнил бабе.

   Та, что-то протараторив, убежала. Ей всегда было недосуг. Старалась держать свой этаж в порядке и это ей удавалось, хотя без ссор с жильцами не обходилось. На втором этаже жили девчата, были здесь и женщины в солидном возрасте, кому до пенсии несколько лет осталось, жила и совсем старая баба, она на заводе работала кладовщицей, и заводской люд жалел бабу, уважал спокойный нрав, тихую, рассудительную женщину, какая за все годы работы никого не обидела, не обозвала, ни разу не повысила голос, держалась незаметной серой мышкой, ни к кому не лезла на глаза. Никогда не жаловалась на своих соседок — троих молодых баб, и не ругалась с ними.

Увидев ее, вернувшуюся с работы, Лукич принял старую за уборщицу общежития и, подойдя, спросил:

   —  Ну, что, проспалась? Появилась на ночь глядя. А работать когда? Уже который час? — смотрел на бабу осуждающе. Та, стояла онемело.

   —  Чего ждем? Берите веник, тряпку, мыло и вперед на свое место! Хватит пить, пора работать. Смотрите, до чего здание довели! Крысы и мыши по этажам гуляют! Как вам не стыдно, женщины!

  —   Ты чего на нашу бабку наехал? С чего на ней отрываешься? Она только со смены! — встал напротив Лукича коренастый, широкоплечий мужик и, загородив собою бабку, предупредил:

  —   Потише на поворотах, слышь? Мы Петровну никому не дадим в обиду. А и ты кто такой, что на бабьем этаже раскукарекался? Тебе что здесь нужно? — наступал на Егора буром.

—     Я думал — она уборщица,— сконфузился Титов.

   —  Ты сначала спроси, потом базарь! — нахмурился мужик.

  —   А сам зачем на этаже появился?

  —   Я слесарь! Меня вызвали жильцы отремонтировать на кухне раковину. Но тебе что тут понадобилось?

   —  Я комендант! Принимаю свое хозяйство, знакомлюсь с людьми. Вот видишь, не без оплошки получилось,— заглянул за спину слесаря, но бабки там не увидел. Она уже ушла, и человеку не перед кем было извиниться.

   —  Видать, Нинку ищешь? Она в отрубе, у ней запой. Горе у человека. Сына не стало.

   —  Каждого в жизни беды трясут. Куда от них деться. Но работу нужно делать. И я не на что не посмотрю. Алкашку держать не стану,— пообещал жестко.

   —  Она не пьяница. Она сирота! Не приведись никому такое лихо! Любой от него волком взвоет, не только баба, мужик не устоит. И ты не грози. Нас много, Нину в беде не оставим. Дай ей поначалу в себя прийти и научиться дышать заново. Коли помочь не можешь, хотя бы не мешай. У самого дети есть? — спросил, глядя в глаза.

   —  Конечно. Трое сыновей. Уже взрослые, внуки есть,— улыбнулся Лукич.

   —  Мы счастливые! У меня две дочки. И тоже взрослые. А вот Нинка совсем одна. Дай ей время на передышку, может наладится и устоит. Не бей лежачую. Она без тебя ничему не рада и жить не хочет. Не спеши наказывать, будь человеком. Не все с войны возвращаются к матерям живыми. А они, даже похоронив, не верят смерти, все продолжают любить,— вздохнул слесарь, и, кивнув коротко, прошел на кухню.

   Лукич решил вернуться в кабинет, но на первом этаже увидел в коридоре кучку ребят. Они курили, отдыхали после смены, о чем-то говорили.

   Егор хотел пройти мимо, но заметил, как один из парней докурив сигарету, бросил окурок на пол, затоптал его. Титов не выдержал, подошел. И поздоровавшись со всеми, спросил:

   —  Что? Дома так же окурки на пол швыряешь, ведь вон урна в двух шагах или лень подойти? — глянул осуждающе.

   —  В другой раз в задницу тебе вгоню! Чего прикипелся, что надо? Кто звал сюда? — вскипел парень. И, подавшись вперед, хотел взять Лукича за грудки, отшвырнуть в сторону. Но не успел. Егор перехватил руки, сдавил покрепче и сказал:

   —  Угомонись! Подними окурок, брось в урну и больше не свинячь в коридоре, иначе вылетишь отсюда в два счета, прямиком на улицу!

   —  Да ты кто такой? — возмутился парень.

   —  Комендант этого общежития, но сначала человек, такой же, как вы. И не позволю никому вести себя в общежитии, как в бухарнике. Живо подбери окурок! А нет, собирайся, и чтобы духу твоего тут не было! — повысил голос Лукич, но парень стоял, ухмыляясь, не двигался с места.

   —  В какой комнате проживаешь? Как твоя фамилия, имя, отчество? — и этот вопрос остался без ответа.

   —  Так вот, чтоб через полчаса покинул общежитие! Уходи добровольно, иначе выселю принудительно!

   —  Замучаешься дым глотать, козел! Скорее сам выскочишь отсюда вперед рогами! Лысая задница, старый отморозок! — смеялся в лицо.

   Когда в общежитии появились двое оперативников, ребята поутихли, отступились от заводилы скандала, никому не хотелось вместе с ним оказаться на улице.

   —  Собирайся живо!

   —  А за что? Я никого не ударил, не обозвал. За что выселять? Окурок не туда бросил? Разве это причина? Я жаловаться буду! — грозил человек, озираясь беспомощно на друзей, поспешивших уйти в комнату.

   Нет, Андрея не повезли в милицию, его вывели на ступени, а седой вахтер не впустил парнишку обратно. Он стоял под окнами до сумерек. А когда окончательно стемнело, друзья открыли окно и втащили Андрея в комнату.

   Все это видел Лукич. Но решил выждать время. Он понимал, если теперь по потемкам выкинет мальчишку на улицу, озлобит не только его друзей. Он понимал, что парни сами начнут искать выход и что-нибудь придумают. Так оно и случилось. Не прошло и часа, как все трое друзей попросились в кабинет:

   —  Простите Андрюху! Мы за него ручаемся! Все, как самих себя, его знаем. Не надо выбрасывать. Он нормальный дружбан. Работает, как паровоз. Малость заводной, ну уж так ему не повезло. Без отца рос. Мать пьет. Он с нею не может сдышаться под одной крышей. Маленьким был, даже в больницу попадал, как она его лупила. Воровать заставляла,— говорил тощий, долговязый парень.

   —  Маленького побираться заставляла. Выгоняла голиком и босиком на снег, чтоб сжалившись, больше подавали люди.

   —  Он чуть не умер от простуды. А едва подрос, пошел работать. Мать у него деньги воровала и пропивала до копейки. Что он видел у нее? Да ничего, ровным счетом, но мы приучим Андрюху, как надо жить. Он уже свою койку сам заправляет и стирать свое учится. Вот только от контейнеров насовсем не отучили, чтоб жратву там не промышлял. Так и осталась у него эта привычка с детства.

   —  Не выгоняйте! Ему, кроме как к бомжам, идти некуда. А и те возьмут ли его!

   —  Давно его знаете? — спросил Лукич ребят.

   —  Почти с детства. Мы у родни жили. А он в подвале пятиэтажки все годы канал. От матери прятался. Она его в дни получки искала. Свою долю забирала. Все подчистую.

   —  Где же его отец?

   —  Не знаем. Андрей сам никогда не видел пахана. Небось, нагулянный. Но ведь человек, жалко. Оставьте с нами. Мы уже привыкли друг к другу,— просили ребята.

   —  Хорошо, пусть остается. Его счастье, что вы у него есть...

   А на следующий день, уже вечером, вышел человек в вестибюль, домой собрался, да разговорился с вахтером. Тот вскоре в туалет отлучился, и, в это время в дверь вбежал Андрей. Глаза квадратные, лицо перекошено. Он мигом побежал в свою комнату боясь оглянуться. Следом за ним неслась баба, держа в руке пустую бутылку. Она подняла ее в руке, чтоб ударить парнишку, но не успела, не догнала, не достала.

   —  Урою козла! — влетела в вестибюль растрепанная, злая:

   —  Стой, недоносок проклятый! — орала хрипло.

   Лукич перехватил бабу, остановил:

   —  Что нужно? — развернул резко.

   —  Отвали! Я не к тебе! — попыталась вырваться, но не получилось.

   —  Не дергайся! К кому пришла?

   —  К сыну! Он, сучий выкидыш, кормить меня не хочет, в помощи отказывает, в куске хлеба!—дохнула перегаром.

   —  По-моему ты уже набралась по уши! Куда больше? Надо еще, иди, работай! Не приставай к пацану! — вырвал из руки бабы бутылку:

   —  И ты туда же, лысый пидер! Сбились тут в компанию и жируете! А я хоть сдохни! Погоди! До всех доберусь! Урою каждого! — брызгала слюной баба.

   —  Ты мне не грози! Стреляного воробья пушкой не испугать. А вот тебя в клетку могу определить надолго, до самого конца жизни не выберешься из нее. Это ты меня не помнишь, зато я не забуду, одна такая на моем участке жила.

   —  Нешто ты, Лукич? — протрезвела баба мигом.

   —  Он самый! Не приведись еще увижу тут. Своими руками ноги выдерну и голову сверну сволочи! Мало тебе приключений, так вздумала собственного сына покалечить? Не выйдет! Он у меня! И не доведись хоть один волос с его головы упадет, я живо с тобой разберусь! Тогда уже ничего не захочешь, не сына, не водки. Уговаривать не стану, брошу бродячим псам. Пусть они тебя отвоют, чмо безмозглое! — вытолкнул бабу из общежития на улицу. Она поплелась вдоль домов, часто оглядываясь, вздрагивая, что-то бурча под нос злым шепотом. Но ее никто не слушал. Из окна общежития, прилипнув носом к оконному стеклу, смотрел ей вслед Андрей. Плечи мальчишки вздрагивали. Нет, он не плакал. Сын когда-то любил ее. Как давно это было. Тогда она была для него мамой, единственным, самым родным человеком на земле. Он ждал ее с работы долгими часами, бросался к ней на шею, как только та входила в дверь, долго целовал усталое лицо. А потом у матери появились друзья и подруги. Они и отняли мать. Они часто приходили в гости, выпивали, пели и плясали. Им было не до Андрея, его отпихивали, отталкивали, а мать прогоняла сына от стола, забывала, что тот целый день не ел и ложился спать голодным. Так продолжалось долго. Андрей вскоре перестал ожидать мать. И уже не радовался ее возвращению. Она приходила злая, накидывалась на сына с бранью, а вскоре начала выталкивать из дома, когда мальчишка особо настырно просил поесть.

  —   Да где я тебе возьму? Вот провальное брюхо! Все б только жрать! А ты спросил, ела ли я? За весь день ни куска хлеба во рту!

  —   А почему от тебя водкой пахнет? — спрашивал удивленно.

   —  Водку не едят, ее пьют. Вот был бы умным, нашел бы, что пожрать себе и мне. Вон бабка на углу пирожки продает. Стащи у ней, авось не обедняет. Ну, что делать, если меня с работы выгнали, а в другое место не берут,— выталкивала сына за дверь и напутствовала:

   —  Будь смелее, иначе не прожить нам с тобой.

   И Андрюшка пошел. С неделю охотился за пирожками. Ел сам, кормил мать. Оба были довольны. Но... В очередной раз пацана поймали. Схватил его прямо у лотка Егор Лукич и привел в милицию. Андрей не умел врать и рассказал все начистоту.

   Мать в этот же день доставили в милицию. На нее долго кричали, ругались, грозили лишением родительских прав и предупредили, что если еще раз поймают Андрейку на воровстве, заберут у нее пацана навсегда и она его больше никогда не увидит. Там же велели матери завязать с пьянством, устроиться на работу. Когда она ответила, что ее никуда не берут, бабу тут же устроили дворником сразу на два участка.

   Теперь к ним частенько заходил Егор Лукич. Контроль за этой семьей возложили на него.

   Мать из-за такой резкой перемены возненавидела сына, считая его основным виновником бед, свалившихся на ее голову. Но сделать ничего не могла. Участковый оказался назойливым, упрямым человеком и проверял даже каждую мелочь, ел ли мальчишка, как живется ему. И все же многого он не знал. Мать скрывала, что сын целыми днями предоставлен самому себе и чтобы не тратил время зря, отправила пацана побираться на другой конец города.

   Поначалу не верила, что из этого что-то получится. Но Андрей каждый день приносил столько, сколько баба зарабатывала за целый месяц. Горожане жалели пацаненка и подавали ему, не скупясь. Он врал им, что живет без родителей, что они оба погибли в автоаварии и ему не на что жить. Люди верили, помогали, а мальчишка и сам поверил в свою легенду, подсказанную матерью. А она, получая от сына каждый день деньги, снова запила. Чтобы участковый не увел сына, закрывались с Андреем на ключ и, когда Титов приходил, сидели на кухне, не открывали ему дверь.

   Когда мать снова уволили с работы за пьянство и прогулы, она не переживала, даже порадовалась, ей было на что жить и пить. У нее даже собутыльники завелись, каких баба поила почти каждую ночь.

   Егор об этом узнал не скоро. Надоело ему убеждать бабу и мальчишку отправили в интернат. Тот убегал, его возвращали, заставляли учиться, он не хотел. И милиция устала возиться с тупым, неблагодарным мальчишкой, какой, подрастая, мог послать матом оперативников и участкового. Научился дерзить и огрызаться. Эту нехитрую науку перенял у матери. Иному не научила, сама другого не умела.

   Устав от семьи, райотдел отступил от нее, да и пацан подрос, такого уже не замордуешь.

   Выросший в грубости и злобе, мальчишка и сам ожесточился. Он уже не был способен на доброе, обижал

и ругался со сверстниками, обзывал и дразнил стариков. За это его часто ловили и били в своем дворе, а однажды Андрюхе устроили «темную». После нее он долго не вылезал из квартиры. Хотел по одному переловить обидчиков и рассчитаться с каждым. Но вражды не получилось, мальчишки сдружились, как только Андрей вышел во двор, ребята предложили ему покататься на велосипеде и научили.

   Но не столько велик помирил ребятишек, сколько сестра одного из них — Настенька. Она сразу понравилась Андрею, он изо всех сил старался не подать виду, но так и не сумел скрыть от друзей восхищение девчонкой, к какой потянуло неосознанно.

   —  Она моя двоюродная сеструха! Облезлая крыса! Мы с ней каждый день махаемся. Дерется стерва, как пацан! Все кулаки на ней побил, а коньки так и не дала. Я ей пообещал ухи оборвать. Она только смеется и дразнится. Ну, ничего! Вот поймаю, все косички-хвостики повыдергаю! — обещал малец.

   —  Только тронь ее! Я сам тебе уши оборву! — пообещал Андрюшка, и мальчишки все поняли без лишних слов.

   Андрей любил вприглядку. Никак не решался подойти к Насте, сказать о своем чувстве к ней. А девчонка росла, хорошела, превращалась в девушку. И как-то внезапно и быстро появился рядом с нею парень, какого Настя назвала любимым, а потом мужем.

   Андрей, узнав о том, возненавидел весь белый свет. От него отошла любовь и мечта, не осталось даже малейшей надежды. А друзья, поняв его, утешали:

   —  Зачем тебе, такому маленькому, баба нужна, нам еще взрослыми стать нужно, мужиками. Девок полно! Мы еще успеем себе найти и получше Насти,— успокаивали Андрея. А для мальчишки жизнь потеряла весь смысл. Он стал угрюмым и дерзким. Единственное, о чем мечтал, уехать насовсем из города в другое место, куда-нибудь подальше, чтобы никогда, даже по случайности, не встретиться с Настей. А судьба, словно посмеялась, отняла и эту возможность. Андрея после окончания училища взяли на завод станочником.

   —  Ничего, до армии потерплю, но после службы ни за что не вернусь,— решил для себя парнишка.

   В армию его не взяли. Врачи забраковали по состоянию здоровья, нашли кучу каких-то болячек и отправили домой.

   Андрей даже к военкому пробился, просил, чтобы его взяли на службу. Тот едва глянув в заключение медкомиссии, тут же отказался продолжить разговор:

   —  Не хочу из-за тебя влетать «под уголовку». Иди, лечись, отдыхай! — указал на дверь.

   —  Дяденька! Я же на заводе работаю. И ничего, не хуже чем у других получается. Почему в армию не берут?

   —  Пусть мать придет. Ей врачи объяснят популярно. Сгубила она тебя, дружок!

   —  А на следующий год возьмете?

   —  Это ни я, медкомиссия решит! Тебя хоть сейчас сажай на инвалидность,— вылетело невольное.

   Андрей не вслушался, не поверил и вернулся на работу подавленный. Рухнула еще одна мечта...

   Ни о чем этом не знал Егор Лукич. Едва Андрей поступил в училище, участковый перестал интересоваться семьей. Устал от вида пьяной бабы и дерзкого, грубого подростка. Таких на его участке хватало и без них. Всех не усмотришь и не проконтролируешь. К счастью, никто не жаловался на семью, это и успокоило. Как она живет, никого не интересовало.

   Егор Лукич считал, что сделал все возможное. Не дал мальчишке погибнуть в детстве, а уж подросток сам о себе позаботится и не пропадет, если захочет жить. Что же касается его матери, то она сама взрослый человек. Коли будет пить, это ее дело. Он ей не сторож...

   Иногда Лукич видел бабу в куче забулдыг. Она заходила в кафе и бары, просила посетителей оставить глоток вина иль пива. Ее угощали, другие отворачивались

брезгливо, а охрана выгоняла бабу. Но та до вечера успевала набраться до того, что выходила, держась за стены.

   Андрей нередко сталкивался с матерью на улицах города. Иногда она не узнавала сына, в другой раз успевал перескочить через дорогу. Но если примечала Андрея и тот, зазевавшись, не успевал от нее убежать, баба цеплялась в мальчишку мертвой хваткой и поднимала скандал на всю улицу, да такой, что даже бездомные бомжи ей сочувствовали.

   —  Это какой козел! Родную мать без куска хлеба оставляет на месяцы. Вовсе отморозок бездушный! — качали лохматыми, нечесаными головами и подбадривали бабу:

   —  Вломи придурку покруче!

   И только Егор Лукич никогда не жалел, не хотел понимать и ни в одно слово не верил ей. Да, он не узнал Андрея, встретив в общежитии. Мальчишка за годы не только вырос, а и внешне изменился. Безвозвратно растерял все, что было от детства. Он был похож на злого пса, выросшего на свалке. От того так и не обзавелся новыми друзьями, но цепко держался за прежних, боясь их потерять. Чужим, незнакомым людям он не верил.

   Егор Лукич, постояв на ступенях, проследил за матерью Андрея. Та подошла к перекрестку, повернулась к общежитию, погрозила в последний раз кому-то кулаком и свернула за угол.

   Человек шел домой. Там его ждала жена. Она, конечно, беспокоится, думает, как прошел его первый день на новой работе? А что он ответит? Конечно, скажет как всегда, мол, все в порядке. Оно и впрямь ничего не произошло. Все пуговки на месте, ни одна не оторвана с корнем, морда не побита, ни одного синяка нет. Ни то, что на прежней работе, где каждый день приходилось «гасить» драки с поножовщинами и всякий раз выползать из них полуживым. Ведь, как известно, третий всюду лишний, а потому Титову всегда доставалось больше и чаще других.

   По-настоящему его стали бояться, когда Лукич одним ударом уложил верзилу Пашку. Он вздумал тряхнуть «на бабки» известного в городе футболиста. Уже зажал его, взял за жабры, а тут Лукич, откуда ни возьмись. Сразу все смекнул. Пашка пролежал в больнице целый месяц. За это время городская шпана узнала о случившемся и обходила Лукича, стараясь не попадаться на его кулаки.

   Зато путаны наседать стали. Прицепится сбоку какая-нибудь раскрашенная макака, идет, крутя задницей и норовя взять человека под руку, прикидываясь подружкой на ночь, просит умильно:

   —  Лукич, солнышко, помоги! Избавь от Шныря! Совсем оборзел! Требует с меня такую долю, что я сама этого навара не имею! Вступись, припугни, если отвяжется, я в долгу у тебя не останусь,— обещала томно, пытаясь обнять мужика, прижималась вертлявым телом, кружила голову, указывая на едва приметный свет в своем окне.

   —  Отстань, Томка! Не цепляйся. Не висни на мне. Ну, поговорю с твоим рэкетиром. Хотя без официального заявления от тебя, как к нему подступлюсь. Вы оба вне закона! Ну, как скажу в отделе, чьи интересы защищаю, меня же на смех поднимут.

   —  Егор! Милый, никто не высмеет! Через меня половина милиции прошла!

   —  Так чего ж никто не помог?

  —   Кишка тонка против Шныря.

   —  Они с тобой спали. А я причем? Чего ко мне прикалываешься?

   —  Во, чудак! Они мою с собой не забрали. Все при мне, и тебе хватит! Вступись, возьми «под крышу». Не пожалеешь, козлик,— чмокнула в щеку пользуясь темнотой. И добавила:

   —  Сам знаешь, не с жиру сучкую. Бабка уже пятый год прикована к постели.

   Шныря нашел в баре. Вызвал на улицу поговорить. Не просил, потребовал оставить в покое бабу. Рэкетир участкового понял по-своему, что стала путана подругой мента и уступил без споров, по-мужски.

   Никакой благодарности не потребовал Егор и, вспоминая тот случай, краснел. Ведь вернулся домой со следами губной помады на щеке. Путана, будто печать на нем поставила. Жена целый месяц к постели не подпускала.

   —  А и Шнырь не стал спорить!—усмехается Титов.

   —  Сколько лет прошло с тех пор, уже жена ревновать разучилась,— вздыхает Егор, входя в дом. И потрепав жену по плечу, прижался лицом к теплой щеке и сказал тихо:

   —  Как я соскучился без тебя, роднулька моя! Как мне тебя не хватает...

   —  Ну, что там на работе? Очень тяжко?

   —  Другого не ожидал. Было бы хорошее место, без меня обошлись бы. Давно бы заняли. А тут большего дурака не сыскали. Воткнули, как в гнилую задницу, и приказали: — Вези!

   —  Так оно всегда было. Самый тяжелый участок тебе давали. Теперь вот это общежитие навязали. Может отказаться, пока не поздно? Приказать не имеют права пенсионеру. А и тебе зачем нервы трепать. Здоровье не резиновое.

   —  Детям помочь надо. А с пенсии о том даже думать смешно. Оно и работа обычная. На прежней куда круче доставалось. Ночью покоя не было. Главное там порядок наладить. Потом уже все проще будет,— взялся за ложку и вздрогнул от телефонного звонка.

   —  Да, я слушаю! — узнал Лукич голос вахтера общежития.

   —  Драку разогнали на третьем этаже. Твои ребята помогли, из милиции. Трое приезжали, я вызывал. Двоих забрали. С ними разберутся. Ну, да, самых забияк с одной и другой комнат поувозили. Теперь тихо. Оставшиеся уже мирятся. За одним столом сидят. Не-ет, водку не пьют. Девки их чаем поют. Улаживают ссору, ведь из-за них все началось. Вот и зализывают свою срань...

   Егор Лукич, слушая вахтера, душой почувствовал, что тот чего-то не договаривает. Ну, чего трезвонить коли все улажено. Значит, случилось худшее, о чем не хочется говорить сразу. Так оно и получилось.

   Вахтер помялся, словно набирался решимости, а потом выпалил одним духом:

  —   Приехал бы ты!

  —   Зачем?

  —   Да Катька Лапшина в петлю влезла!

   —  Как? — подавился воздухом Егор.

  —   Головой! Как еще?

  —   Насмерть?

   —  Да вот откачивают ее бабы. Вой на всю общагу стоит. И мне не велят «неотложку» вызывать.

  —   Почему?

   —  Какую-то последнюю записку нашли. Если выживет, врачи девку до гроба в дурдом законопатят. А бабам Катьку жаль. А что как не спасут ее? — выдал себя заикаясь.

   Егор так бы и выскочил в домашних тапках, если бы не жена. Она у двери остановила, указала и попросила:

   —  Береги себя...

   Титов уже через пяток минут был на месте. Катька Лапшина еще не пришла в сознание, но уже начала дышать. Бледное лицо девчонки было похоже на маску. Возле нее суетились трое женщин. Средь них заводская фельдшер. Бабы делали искусственное дыхание, массаж, ложили примочки, брызгали в лицо Кате холодной водой, тормошили, звали, хлопали по щекам.

   Егору дали последнюю записку девчонки:

   —  В моей смерти никого не вините, я ухожу сама. Жить не хочу! Меня опозорили. А человек, какого любила, оставил меня одну с тремя насильниками. Он убежал как последний трус, не пошевелил пальцем, чтобы помочь и выручить меня. Я любила, но человек того не был достоин. Я опозорена им и теми, кто осквернил и глумился надо мной. Больше не хочу жить. Нет людей, вокруг одни подонки и негодяи. Нет любимого!

А зачем жить? Я никому не нужна! Выходит, меня никто не любил. Мне не с кем прощаться и некого помнить. Я счастлива, что ухожу от всех сразу. И не плачьте, никому не поверю, ведь меня предали все! Катя.

   —  Вот так финт! А мы причем? Кто эти трое? Кто тот сбежавший любимый? — глянул Егор в открывшиеся глаза девчонки, они были полны слез.

   —  Дура! — вырвалось у человека с обидой.

  —   Зачем вы спасли? — сказала та еле слышно.

   —  В больницу ее! — потребовал Егор.

   —  Остыньте, Лукич! В психушку увезут,— останавливала фельдшер.

   —  Замолчать! Или хотите, чтоб те трое гуляли на воле безнаказанно! Не бывать такому!

   —  А ты подумал об огласке. Ведь Кате после суда в городе нигде не покажись. Все станут смеяться над нею, показывать пальцами и называть так, что она снова в петлю полезет или что-нибудь худшее утворит над собой.

   —  Давайте смолчим! А кого завтра поймает хулиганье? Тебя или тебя? Вы тоже станете молчать? Нет, таких гадов сразу надо к ногтю и давить, как паразитов!— позвонил на «скорую». И тут же сообщил о случившемся в милицию.

   Лапшину вскоре увезли. И все женщины стали ждать, найдет ли милиция Катиных обидчиков.

   Как не удивительно, их всех троих взяли под стражу уже вечером следующего дня. А вот любимый исчез из города. Уехал, или отсиживался у друзей или родни, не знал никто.

   Он оказался сыном большого начальника и, как сказал папаша, в личную жизнь своего сына он не лез и о девушке по имени Катя ничего не слышал.

   —  Ну, что ж! Значит, так тому и быть! Влетела ты, девочка в неприятность, но зато от беды избавилась. Не станешь женой козла! Ведь если он тебя невестою бросил, оставил один на один с негодяями, что было бы в жизни? Да разве можно на него положиться? Так пусть лучше сразу определится, кто есть кто? — сказал Лукич Кате, навестив ее в больнице.

   Этот день с самого утра выдался суматошным. Титов едва успел успокоить женщин, сказав, что Лапшина уже пришла в сознание, дала показания следователю и теперь уже пьет бульон, ест манную кашу, как ему передали, что его разыскивает Симка.

   О завхозе Егор Лукич был наслышан немало. Лишь мельком увидев ее в первый день, понял, что эта баба тертая. Свое из горла вырвет. А уж если решит чего-то добиться, любого наизнанку вывернет.

   —  Ну, чего лбом ворота пробиваешь? Какая срочность приключилась? Я же сказал, провести на складе инвентаризацию, подготовить отчет. Потом сверка пройдет, там и решим, как дальше работать будем. Чего бежать впереди паровоза зная, что все равно не обогнать.

   —  Лукич, да я спросить хочу, оставите меня тут иль новое место мне подыскивать,— подкралась поближе и словно ненароком коснулась его плеча.

   Егор усмехнулся, подумав:

   —  До чего же бабы одинаковы в своих приемах. Коль хочет чего-то добиться, обязательно попытается обольстить, совратить, а получив желаемое, изобразить из себя несчастную жертву домоганий похотливого начальника. Сколько мужиков на этом погорело, не счесть. Одни лишились должностей и семьи, другие получили сроки, случалось и худшее... Но бабы всегда оставались в тени, в укромных уголках, где их не доставали никакие сквозняки и беды. Потому что начальство менялось, а они оставались на своих местах.

   —  Серафима! Кадровые вопросы решаю не я. Это общеизвестно. Я покажу им отчет и материалы сверки! Вот пусть и решают, там...

   —  Егор Лукич! Зачем мне детские сказки? Как вы скажете, так и будет. С мнением коменданта считаться обязаны. Тем более, что вы у нас человек заслуженный. Это все знают. Не надо скромничать. Мы очень рады, что к нам прислали такого человека,— говорила вкрадчиво.

   —  Что так резко изменили свое мнение после знакомства. Времени немного прошло. Что на вас повлияло?— отошел от бабы, сел напротив.

   —  Прости меня, Егор Лукич, за вчерашнее! Брякнула сдуру, не подумав, потом всю ночь не спала, стыдно стало. Ведь вот хорошего человека обидела ни за что. Извини, забудь злое,— подошла совсем близко. Она была уверена, что ее простят, а уж там можно снова развернуться и жить спокойно, как и прежде.

   —  Знаете, Серафима, я и не обижался, мне некогда отвлекаться на мелочи. Встретимся после выводов комиссии. Что она о вас скажет, то я и подумаю...

   Серафима как-то сразу поскучнела. С лица сползла улыбка. Баба, глянув на Егора, процедила сквозь зубы:

   —  А я считала вас мужчиной, решительным человеком, хозяином в общежитии, а вы обычный перестраховщик и трус. Боитесь своей тени. Трудно будет с таким работать. И не только мне. Не справитесь у нас. Здесь народ иной, работяги, не оглядываясь ни на кого, живут. Сами решают все. Вам до них не достать. Что ж, подождем другого коменданта, вы у нас не задержитесь надолго,— пошла к двери, опустив плечи.

   Егор просматривал бумаги, лежавшие на столе. Тут были разные заявления, предписания, какие нужно срочно просмотреть, изучить. Он стал читать их и вдруг в дверь постучали.

   —  Войдите! — оторвался человек от бумаг.

   Пожилая женщина неуверенно ступила через порог:

  —   Вы меня вызывали? — спросила сипло и представилась:

   —  Я уборщица с третьего этажа. Ниной зовусь.

   —  Проходите, присядьте, я вас и вправду вызывал. Наверное, понимаете, зачем?

   Женщина опустила голову, вздохнула, ответила тихо:

   —  Конечно, знаю.

   —  Так что делать будем? Когда работать начнете? На этаже такое творится, что не только жить там, зайти нельзя, грязи по колено, как на свинарнике! — возмущался Титов.

   —  Я все убрала и привела в порядок. Вот только окна помыть осталось. Но мне для того нужны тряпки и старые газеты, а еще стремянка. И я справлюсь за неделю.

   —  Если опять не запьете на месяц,— вставил Егор.

   —  Не надо бить по больному. Сама не рада этой жизни. Ведь вот вчера стала в своей квартире порядок наводить и натолкнулась на плюшевого мишку, любимую игрушку сына. Он его даже в постель с собой брал, засыпал с ним. Вот так-то и осиротели мы без сыночка оба. Я как глянула, а у мишки рот открыт. Тоже плачет, хоть только игрушка. Даже ему без сынкиных рук холодно.

   —  Нина, когда сына не стало?

   —  Скоро год как погиб.

   —  Сами понимаете, что не поднять его из могилы. Не встанет, не вернется. Только в памяти останется. Я тоже был в Чечне. Там и мои друзья погибли, однополчане, сослуживцы. Разве мне их не жаль?

   —  Они чужие. А мой сын единственный. У меня никого больше нет. Вдвоем с горем бедуем. И во сне вижу своего мальчонку. Все руки ко мне тянет и зовет к себе. А у меня ноги, что связанные, идти не могу. Как жаль, что не я, а он погиб. Не живши, вот так рано ушел,— потекли по щекам слезы.

   —  Нина, я понимаю, как тяжело тебе. Но водка горю не помощница! Она вырубает мозги. И валит с ног. Убивает в тебе мать и человека. Теперь бы сын стыдился бы тебя, и ругал, обижался бы, что не сумела помнить его достойно. Размазала свою любовь по пьяным соплям, по стаканам и потеряла в себе женщину. А мальчонка за другое любил. Сыновья не любят слабых родителей и стыдятся их.

   —  Теперь уж не гордиться, не стыдиться некому! — вздохнула женщина.

   —  Ох, и не говори пустое. Я тоже так считал в свое время и ни во что не верил. А тут, как в насмешку, случай проучил, поумнел мигом. И больше не говорю, что умирая, человек насовсем от нас уходит. И ты знай, сын всегда рядом с тобой. Только не видишь его. А стоит присмотреться, сама увидишь, не оставил он тебя одну. Его душа с тобой. И печалится, и радуется рядом.

   Егор Лукич увидел, как вытянулось в изумлении лицо женщины. Она подалась вперед и спросила:

   —  Как так? Шутите надо мною, Егор Лукич?

   —  Бог с тобою, Нина, кто решится скалиться над таким? Сам это пережил. И понял, что ничего не знаем о смерти, что она есть и куда девается человек, но знаю точно, бесследно не исчезает никто. Вот так со мной в Афгане случилось. Легли мы после боя в палатке отдохнуть. Всю ночь от душманов отбивались. Они, зверюги, половину батареи выкосили. И мой друг погиб, Алешка Ракитин. Я с ним в одном доме с самого детства жил. Вместе во дворе футбол гоняли. А тут не стало его. Сижу и думаю, как его матери скажу, что погиб ее сын? Самому до невыносимого тяжело,— отвернулся, закашлявшись, и продолжил, быстро вытерев глаза платком:

   —  Укрыл я Алешу плащ-палаткой, решил его утром похоронить. В Афгане ночи непроглядные, темные, потому вздумал рассвета дождаться. И вот так-то сморило меня, что не стало сил до палатки добраться. Лег я рядом с Ракитиным. Вернее, уснул, сидя рядом, а как упал, не знаю. Все говорил ему, как тяжело мне будет одному без него домой возвращаться. Уж как заснул, не помню. Но вдруг почувствовал, кто-то толкает в бок. А мне так не хочется просыпаться. Оказалось, я укрытым спал. Той самой плащ-палаткой, какой друга мертвого укрыл. Но это ладно, Алешку увидел. Он разбудил и велел ребят поднять, сказал, что душманы на подходе. Я тут же всех на ноги сорвал. И верно, едва в портки успели вскочить. Отбили мы атаку. А ребята спрашивают:

   —  Откуда узнал про душманов?

   —  Когда им рассказал, долго удивлялись. А Раки-тин, царствие ему небесное, еще не раз нас спасал. Именно меня предупреждал.

   —  Вы его похоронили в Афгане?

   —  Нет! Домой отправили, на родину. Здесь, в своем городе похоронен. Я у него на могиле часто бываю. И не только я. Хочешь, верь или нет, а жизни он многим спас. Вот тебе и мертвый. А нас живых не бросил. И меня уберег от смерти. Я Алешиной матери о том рассказал. Она мне тоже кое-что поведала. И показала на памятник сыну, на тот, какой на могиле стоял. Я сразу ничего не приметил, а мать на портрет указала. Глянул, а мой друг улыбается, и глаза у него живые. Мне аж зябко стало поначалу. А потом и совестно. Выходит, самому себе не поверил. С тех пор частенько бываю у Алеши, говорю с ним, даже советуюсь. Знаю, если улыбается, одобряет меня, ну, а коли хмурится, огорчается, вот так-то! — покраснел человек за свою внезапную откровенность. И добавил:

   —  Знай, Нина, одно! Ушедшие никогда не приходят к пьяным. Это годами проверено.

   —  Вона как! Выходит, я сама себя от сынульки бутылкой отгородила? — отвисла челюсть от удивления.

   —  Я думаю, ты скоро убедишься, что я не вру.

   —  Да зачем тебе такое! — отмахнулась баба. И с того дня навсегда завязала с пьянством.

   А через месяц прибежала счастливая:

   —  Лукич! Сына видела! Указал девушку, с какой встречался. У нее сын от Алеши! Я как глянула, обомлела, ну, как портрет моего мальца. Теперь внук у меня есть, родная кровинка! А значит, впрямь не помер Алешка, живет в малыше моей радостью! Спасибо тебе, что глаза открыл и в жизнь возвернул!

   Егор Лукич радовался тому, что Нина с того времени резко изменилась. Она действительно перестала пить и никогда не брала в рот спиртное даже по праздникам.

   Женщина помолодела, стала следить за собой, изменилась до неузнаваемости. Но если с нею хватило одного разговора, с другими приходилось сложнее.

   Когда выписали из больницы Лапшину, Лукич постоянно наблюдал за девчонкой, все боялся, чтобы та снова не попыталась наложить на себя руки. Ведь и через месяц ходила как замороженная, от каждого стука в дверь вздрагивала и очень боялась темноты. Едва наступали сумерки, девчонка никуда не выходила одна. С парнями не разговаривала, боялась.

   Вернувшись с работы, сидела в комнате, корпела над книгами. Она отвернулась от всех, ни с кем не общалась и не дружила.

   Хорошо, что процесс по ее делу прошел в закрытом режиме и в зал заседаний не пустили никого из посторонних. Это было спасением для Лапшиной. Она услышала, как наказаны ее обидчики. Каждый получил по восемь лет лишения свободы. Казалось, можно было успокоить память и начать жизнь заново. Но нет... Девчонка продолжала жить в страхе.

   Сколько раз пытался Егор Лукич поговорить с Катей. Она сидела молча, слушала и не слышала человека. Ничего не говорила, не отвечала на вопросы. Девчонка будто заживо умерла.

   —  Да что же это с тобой, голубушка? Погляди, до чего себя довела. Скоро через тебя газету можно будет читать. Есть разучилась. Все над книжками сохнешь. Они, понятное дело, нужны, но не через меру. Переусердствуешь, свихнешься. А ведь совсем молодая и красивая. Зачем себя гробишь раньше времени? — спрашивал Лукич.

  Лапшина молчала. Она лишь робко пожаловалась человеку на свою настольную неоновую лампу. Та окончательно испортилась. Сколько ламп меняли, они не загорались. А Катя имела привычку допоздна засиживаться над книгами. Тут без лампы хоть пропади. Вот и прислал Лукич электрика Сашку. Тот недавно со службы вернулся. Взяли его на завод, дали место в общежитии. Егор Лукич позвал к себе парня после ужина, поговорить решил с ним. Парень, послушав коменданта, разулыбался:

   —  Вы что предлагаете? Приколоться к ней, зависнуть на девку, чтоб не прокисла над книгами, а лампу, как повод к знакомству, починить ей? Не-е-ет! Я скучных телок не люблю. Такие только и умеют мух хвостом отгонять. Любят, чтоб их обхаживали. Не хочу гнилушек! Я торчу от тех, какие на ушах стоят и на рогах пляшут. Вот это бабы! Не признаю тех кренделей, что из себя недотрог корчат.

   —  Ты хоть поговори, встряхни ее! Ни о чем больше не прошу. Да и не получится у тебя. Катерина человек серьезный. Она на тебя не глянет, ну хоть лампу отремонтируй, если сумеешь,— попросил Сашку, тот хитро ухмыльнулся:

   —  Говоришь, не обратит внимания, ничего у меня не получится? А если закадрю, что тогда?

  —   Не верю!

   —  Ну, ладно, Лукич! Беру неделю! Если я проспорю, ставлю шампанское, коли ты, выставляешь коньяк! Договорились?

   —  Нет! Условие не подходит. Я принципиально не спорю на спиртное. А и спорить не хочу. Прошу помочь человеку, если сможешь. А не захочешь, дело твое. Она уже выжила. Теперь бы ожить ей, оттаять сердцем. Но у меня не получается. Времени не хватает, или подход не тот. Старею, разучился понимать девчат, ушло мое время,— пожаловался Лукич.

   —  Не горюй, Егор Лукич! Не перевелись в твоем «муравейнике» настоящие парни! — взял инструмент и пошел к Лапшиной.

  Титов вскоре забыл о нем. В кабинет вошли три девахи. Уселись напротив, всего глазами ощупали и обшарили, на лицах «клееные» улыбки застыли. Едва глянув на них, Егор сразу смекнул, кто такие.

   —  Что нужно, девчатки? Какое дело имеете ко мне? — спросил, заранее предугадав причину визита.

   —  Меня Снежаной зовут,— назвалась белокурая, синеглазая красотка, и, собрав губы в жеманный бантик, продолжила:

  —   Мы все трое без жилья остались. Не поладили с «мамашкой» и решили от нее уйти. Хотим у вас приют попросить. На троих. Платить будем, сколько скажете.

  —   Мамаша у вас одна на троих? — хохотал в душе человек.

   —  Ну да, конечно, но уж очень придирчивой и вредной стала. Каждый день скандалит, изводит нас всех своими капризами.

   —  А чего требует от вас?

   —  Деньги! Ей сколько ни дай, все мало!

   —  А где работаете? — оглядел всех троих.

  —   Я парикмахер, Инга — массажистка, Света — в брачном агентстве.

   —  Ничем не могу помочь, девчата! У нас в общежитии только заводчанки, чужих, со стороны, не берем,— ответил человек.

   —  Это уладим! Дадут нам справки с завода! — хохотнула Инга.

   —  Как так,— не понял Лукич.

  —   Ну, везде свои люди. Мы же не вчера появились в городе. Со многими знакомы, даже случается, дружим.

  —   От чего ж к нам решили, коль крутых друзей имеете? Иль иного места не сыскали?

  —   Не в том дело, Егор Лукич! Мы можем другую «мамашку» найти. Она дорожить нами будет. Но вот мы уживемся ли там, на новом месте?

  Егор Лукич давно знал, что мамашками называют городские путаны хозяек притонов. И нередко меняют их, переходя из одного в другой, если бандерша стала забирать большую часть заработка, нарушала условия договоренностей.

  —   Как понимаю, прежняя «мамашка» обидела вас на расчете. И вы решили уйти от нее. Но почему ко мне? Здесь общежитие.

   —  Это как раз то, что нам нужно! —сверкнула зеленоглазо рыженькая Светка.

  —   А что нужно?

   —  Третью смену! Иль не врубились, Егор Лукич? Вы же мужчина в самом соку! В общаге два этажа холостяков! Все не обласканы, не согреты! Зачем им искать по городу подружек на ночь, если мы вот они! Свои! Тепленькие и всегда наготове! — сверкала улыбкой чернявая Инга.

   —  Вы что? Решили тут притон открыть? — округлились глаза Титова.

   —  Лукич! Не будь отморозком! Люди под эти заведения шикарные квартиры сдают! Конечно за хорошие «бабки». А ты жмешься со своей вонючей общагой! Поверь, не она нужна, а клиентура! Ну, сколько тебе отслюнить за комнатуху? Не потей! Мы не станем торговаться! Хочешь, натурой доплатим в дневное время. В накладе не останешься! — обступили со всех сторон.

  —   Вы уже все просчитали? И даже меня не обошли, дневное время назначили? — рассмеялся человек громко.

   —  На ночь у тебя жена имеется. Эту старую лягушку только ночью можно поиметь, когда ничего не видно. И даже облезлая коза под одеялом за бабу сойти может. Днем нужно оттягиваться с настоящими бабами, каким не надо прятаться под одеяло. Мы всегда наготове, в любую секунду в форме! Смотри! Не веришь? — расстегнула кофту Инга.

   Лукич отвернулся, увидев обнаженную грудь.

   —  Ну, что ты такой нерешительный? — обняла Светка человека со спины. А Снежанка, едва приподняв юбку-коротышку, уже приготовилась сесть на колени, обхватила за шею мужика. Тот спихнул бабу.

  —   Пошли вон отсюда! Живо выметайтесь! Ишь, деловые! Возникли людей глумить! — указал бабам на дверь.

   —  Ты что? Отморозок или лопух? Ну, если сам смылился, дай другим оттянуться! Тебе ж денег дадим, много! Кто от такого отказывается? И мужики спасибо скажут. Сделай доброе всем. Не будь придурком! Потом сам пожалеешь, что упустил такой шанс!—успокаивала, уговаривала Светка.

  —   Уходите! И подальше от общежития убегайте! Не приведись, хоть одну из вас возле общаги засеку. Неприятностей получите полную пазуху.

  —   Егор Лукич! Во сколько домой уходишь?

   —  Случается. Даже ночую в кабинете! Тут уже до вас приходили, такие же, тоже охотницы-озорницы! Их вахтер попер из вестибюля. Вас то же самое ждет, коли вздумаете прорваться внаглую!

  —   А нам говорили, что ты мужик! И хвалили. Говорили, будто умеешь людей понимать!

  —   Людей, но не блядей!

  —   Чем мы хуже тебя, придурка? Не воруем, не убиваем! А ублажаем!

  —   Мы никого не обидели! И хочешь знать, почище тебя! Нас весь город знает и любит, а ты как дышишь, одни проклятия слышишь в хвост и в гриву, старый мерин! — подошла к двери Снежана, и в это время в кабинет вошел электрик Сашка:

  —   О-о! Да ты, Лукич, занят?

  —   Нет-нет, свободен!—обрадовался Титов.

  —   Какие женщины у тебя! Я тащусь...

  —   Успокойся! Они не для тебя!

  —   А почему? Он очень милый! Такой горячий красавчик!— погладила Сашку по щеке Инга, зовуще глянула в глаза:

  —   Ты свободен?

  —   Для тебя я вольный ветер! — отозвался парень не задумываясь.

  —   Тогда я твое облако! — обняла Сашку.

  —   А с Катей облом? — прищурился Лукич.

  —   С нею порядок! Лампу починил.

  —   И все?

  —   Завтра увидимся. Договорились.

  —   После этих к ней ни шагу!

  —   Почему?

   —  Не морочь мозги девчонке! Она на одном таком уже погорела!

   —  Лукич! Не отбивай клиента! Этот хахалек как раз по моему вкусу, твои замухрышки обойдутся. А мы повеселимся,— вышли в двери веселой гурьбой и остановились в вестибюле.

   Егор Лукич растеряно развел руками. Он понимал, у Катьки нет шансов, ей не выдержать конкуренции с Ингой. Она хороша собой и, главное, доступна. Мужики на таких зависают быстро. А Сашка холостой, после армии, на баб голодный, значит, неразборчивый. Ему нужно сбить оскомину, выпустить пар. А уж потом, через время, придет прозрение.

  —   Хорошо если без вендиспансера обойдется. От этих пташек чего хочешь жди. Пока молод и неопытен, ничего не боится,— оглядел себя, снял рыжую Светкину волосину с плеча, подумав невольно:

   —  Жена вмиг приметила бы. Попробуй, докажи ей, что ни сном, ни духом не грешен. Хотя такие цыпы кого хочешь совратят,— вышел из кабинета. И приметил всех троих девок и Сашку в вестибюле.

   Закрывая дверь на ключ, услышал:

  —   Так ты отлови еще двоих. Чтоб всем было клево! Сам понимаешь, тебе троих враз многовато, а нам одного и вовсе жидко. Пусть всем будет кайфово!

   —  Сашка! Подойди ко мне! — позвал Лукич.

   —  Ну, что еще? — подскочил парень.

   —  Линяй от них, пока не подхватил птичью болезнь! Понял?

   —  А это что? — не понял электрик.

   —  Триппер! Дошло? Это ж путаны! Не висни, убегай! — предупредил парня. Тот мигом побежал к себе на третий этаж без оглядки на девок. А Егор Лукич глянув на вахтера, сказал строго:

   —  Освободите вестибюль от посторонних и никогда не пускайте их в общежитие.

  —   Жеваный катях, штопаный гондон,— услышали оба презрительно брошенное девками.

   Егор Лукич глянул вслед путанам. Они неспешно шли мимо общежития, поглядывали на окна, кому-то махали руками призывно, другим улыбались и вовсе не спешили уходить, ждали, что их позовут вернуться. Увидев Титова, свернули за угол. И человек понял, что с наступлением темноты эти «бабочки» сюда вернутся, чтобы начать здесь свой промысел.

   —  В общежитие их вахтер не пропустит. А на улице не уследишь за всеми. Эти везде своих клиентов найдут,— пошел человек домой.

   Он только лег в ванную, жена принесла следом орущий мобильник. Снова звонил вахтер:

   —  Спасай! — орал испугано.

  —   Что случилось?

  —   В общаге драка!

  —   Где?

  —   На первом этаже погром!

  —   Вызови милицию! — посоветовал Лукич.

   —  Ага! Уже вызвал! Вон участковый стоит, трясется как заяц! Оперативники все на вызовах. А этот пацан что сделает один с нашей сворой. Ты посмотри на них! Слышишь, что творят? Все кверху дном и сами на рогах. Приедь, может тебя послушаются,— просил заикаясь.

   Егор Лукич чертыхался, одеваясь, даже поужинать не успел. Жена, узнав о причине звонка и спешных сборов, лишь головой качала:

   —  Ну и работу навязали, проклятье какое-то...

   —  Ладно, мать, это начало. Оно никогда не бывает легким,— чмокнул жену в щеку и, накинув куртку, выскочил на улицу.

   Титов издалека услышал шум драки. Она гудела на всю улицу. Со звоном вылетали стекла из окон. Вот кого-то выкинули на асфальт, тот дергался, пытаясь вскочить на ноги. Прохожие опасливо перескакивали на другую сторону улицы, ругали общагу и ее обитателей.

   —  Черт бы их побрал! Как надоело это бандитское гнездо. Никакого покоя от них нет. Ни то внучонка отпустить подышать воздухом, собаку не выгуляешь,— досадовала старуха, косясь на общежитие.

   —  Ну и улей!

   —  Какое там! Целый змеюшник! — свернула подальше от общаги семейная пара.

   Лукич вскочил в вестибюль, его тут же оглушил шум драки. Угрозы, мат, грохот падений, человек крикнул:

   —  Прекратите! — но его никто не услышал и не обратил внимания на приход коменданта.

   Лукич увидел участкового, молодого парня. Тот стоял возле стены, вдавившись в нее спиной. Конечно, погасить такую драку он не мог. Самому бы не получить на каленые. Оно и немудрено в такой свалке. Он беспомощно посмотрел на Егора, развел руками.

   —  Дай свисток! — подошел к нему Титов.

   —  Тут ничего не поможет,— поморщился участковый. Титов свистнул изо всех сил. И чудо... Драка мигом замерла. Кто-то поспешил убежать в комнаты, другие выскакивали из окон на улицу, иные спрятались в душевой, в туалете, на кухне. В коридоре осталось совсем мало людей, да и те лишь потому, что бежать не могли, валялись на полу, или сидели, подпирая спинами стены.

   —  Сработало! — радостно улыбался участковый, забирая свисток у коменданта.

   Лукич увидел избитого дочерна электрика Сашку, на какого указал вахтер:

   —  Все из-за этого отморозка приключилось. Если б ни он, не случилось бы драки! А теперь встать не может! Вона сколько ущерба нанес! А косил под порядочного парня! Сам же настоящий придурок и баран!

   —  Расскажите толком, что случилось? — потребовал Лукич.

   —  Ну, эта, Катька Лапшина пошла в столовую. Ты в то время только отошел от общаги. Я бы и внимания не обратил, ну пошла девка пожрать и ладно. Тут же этот козел ей навстречу, давай приставать, мол, она ему за

ремонт лампы задолжала. Начал у ней чего-то вымогать. А девка ему по морде звезданула. Видать не за доброе!

   —  Не базарь лишнее! Я без умысла. Попросил, чтоб поцеловала, и подставил щеку. Она мне пощечину влепила. Конечно, обидно стало. Я с ее лампой сколько провозился! Ну и вмазал этой крысе по соплям. Конечно слегка, щадящее. Но тут из ее цеха мужики шли. Прикипелись. И не узнав в чем дело, на меня наехали. А я что, морковкой деланный? Крикнул своих пацанов из электроцеха. Этих троих. Все амбалы. Одному не отмахнуться. Мне уже вломили не за что. Ну, мои выскочили. Те своих крикнули, за ними весь этаж вывалился в коридор. Крутая разборка получилась. А из-за кого? Да эта Катька плевка не стоит, сучка драная! — морщился Сашка от боли.

   —  Раз вступились, уважают ее в цехе! — заметил Лукич, увидев, что мужики постепенно выходят в коридор.

   —  Давайте сюда, смелее, чего прячетесь за двери! Устроили тут свалку! Живо порядок наведите! И чтоб следа не осталось. Этих по комнатам, по койкам разведите. А ты отыщи Лапшину и вместе с нею ко мне в кабинет явитесь. Я сам узнаю, кого из вас из общаги выселить. Даром не пройдет эта драка! — предупредил Сашку. Тот, кряхтя и охая, поднялся на второй этаж, а Егор Лукич вернулся к себе в кабинет.

   Скоро пришли и Катька с Сашкой, встали у двери виноватыми тенями, пройти боялись.

   —  Ну, что, не успели познакомиться, уже драку учинили? Или это нынче называется дружбой? Или решили что-то доказать друг другу, чья крыша круче? Так вот что я решил, покуда ваши отношения далеко не зашли, обоих выселяю из общежития. Завтра освободить койки и духу вашего чтоб здесь не было. Не одного и не другого! Вам понятно?

   —  Егор Лукич! — сделал шаг от двери Сашка.

   —  Ничего слушать не хочу! Посмотрите, сколько окон разбито? Кто их восстановит и оплатит? Какой беспорядок устроили! А драка из-за вас? Да зачем мне нужна головная боль? Взрослые люди, а не умеете говорить по-человечьи. Коли так, уходите вон! Я никого из вас не звал и не приглашал сюда. На ваше место придут сотни желающих. С ними никакой мороки не будет! — негодовал Титов.

   —  Егор Лукич! Я виноват! Делайте что хотите. Ну, а Катя причем? Она не дралась. Никому зла не сделала, окна не била. За что ее выгоняете? То от смерти спасали, то своими руками на погибель толкаете. Ей уйти некуда. Ни родни, ни подруг, ни знакомых нет. Хоть снова в подворотню! Хоть к ней поимейте сердце. Я-то ладно, мужик, выстою как-нибудь.

   —  А сам куда подашься?

   —  В скверик на скамейку. У меня в городе друзей нет. А от подружек сами предупредили.

   —  Открой-ка двери, что там за грохот в коридоре? — попросил Лукич Сашку и увидел, как мужики тащат по проходу ящики со стеклом.

   —  Где взяли? — остановил их Егор.

   —  На складе, Серафима выдала. Оно у нее лет пять лежало невостребованным. Там еще на пару крутых разборок хватит,— смеялись мужики, помирившиеся меж собой. Теперь они спешили исправить последствия недавнего погрома.

   —  Ну, чего стоишь, глазеешь, как люди пупки рвут! Беги, помогай! — цыкнул на Сашку Лукич. Тот о боли забыл, помчался вприскочку, без оглядки. Пристально смотрела вслед ему Катя.

   —  А ты ему по морде въехала! Эх-х, глупая курица! Человек только щеку подставил, как награду ждал, или надежду. Ты же харкнула в самую душу. А что, если бы с тобой в свое время вот так же обошлись. Как выжила б? Не хочешь этот сарафан на себя примерить? Больно? То-то и оно! Злая ты девчонка, неблагодарная и глупая. Потому, всегда в неприятности будешь попадать.

   —  Так вы его простили? — спросила Катька.

   —  Конечно. За благородство. Он, о себе не подумав, о тебе просил. Хороший парень,— похвалил Егор Сашку.

   —  Значит, он останется здесь?

  —   Само собою! — подтвердил человек.

  —   А как со мною?

   —  У тебя неделя испытательного срока. Хоть одна жалоба поступит, выброшу без раздумий и сожаления.

   —  Я же к нему не лезла! Спрашивала, сколько с меня за ремонт лампы? Он, ничего не ответив, ушел. Хотела заплатить, он слушать не стал.

   —  Да что с тебя взять? Какие деньги? Лучше чашку чая или кофе предложила бы! А то деньги! Живя в одной общаге, кто со своего возьмет? Совсем глупая!

   —  Мне неловко было. Что подумал бы обо мне, сказал бы, что навязываюсь, вешаюсь на шею.

  —   Глупышка, навязываются совсем не так,— невольно вспомнились три путанки, недавние посетительницы общежития. Эти могли взять в осаду любых мужиков и парней, даже не задумавшись, прилично такое или нет.

   —  Катюша, расциклись, хватит жить сосулькой среди людей! Уже сколько времени прошло! Забыть все пора. А ты покойницей меж девок ходишь. Проснись, не прогляди свою судьбу. Ведь Сашке ты приглянулась. Я это сердцем чувствую. Не упусти парня! Хороший он человек. И за тебя вступился, хотя в неприятность попал. Другой сам постарался бы выкарабкаться. Попытался б на тебя всю вину свалить. А этот и не подумал. Настоящий мужчина!

   —  Знаете, он мне, пока лампу чинил, много чего наговорил. Сказал, что я красивая и голос как самый нежный колокольчик. Будто глаза, как звездочки, а сама похожа на розу.

   —  Это о тебе? — изумился Лукич, оглядев девку.

   Та запунцовела и продолжила сбивчиво:

   —  Я знаю, что вовсе не роза и не красавица. Он просто так говорил. А может, слышал про меня и пожалел. Я ему не поверила,— с грустью призналась девчонка.

   —  Ну, вот и зря! Он тебя по-своему увидел и воспринял. Зачем ему врать? О себе сказал. Парень чистый, не успели его замызгать городские красотки. Коли в их руки попадет, быстро циником станет. Это однозначно.

  —   Мне он тоже понравился. Необычный... Лампу ремонтирует, а с меня глаз не сводит. И все улыбается, Катюшей зовет. Вот и теперь сказал, что вы зовете, Катенькой назвал и двери мне открыл.

   —  Вот-вот, почаще это замечай, пока его у тебя из-под носа не увели. Девок и в общаге, и в городе полно. Все ушлые. Пока ты из себя неприступную китайскую стену городишь, Сашку окольцуют, а ты с носом останешься.

   —  А что сделаю, не привяжу же его к себе.

   —  Это понятно. Но виновата ты! Согласна?

   —  Да, конечно. А Саша простил, я это поняла. Иначе не просил бы за меня.

   —  Так что тебе нужно сделать теперь?

   —  Не знаю. У меня утюг сломался. Может, попросить починить?

   —  Совсем тупая! Ты за прежнее извинись перед ним и поблагодари, что вступился за тебя. А уж про утюг в последнюю очередь проси. Имей бабью хитрость. Этот парень «в старых девах» не засидится,— заметил, как покраснела Лапшина.

   Она ушла от коменданта задумчивая.

   Нет, девчонка не поспешила вернуться в свою комнату. Нашла Сашку, какой вместе с ребятами заканчивал стеклить окно. Катя вызвала его в коридор и, поблагодарив, извинилась. Об утюге забыла. Сашка, воспользовавшись безлюдьем коридора, поцеловал девчонку, та растерялась от неожиданности, а парень уже открыл двери в комнату и сказал уже с порога:

   —  Я скоро приду к тебе. Мы через полчаса все закончим.

  Егор Лукич видел, как помогали женщины и девчонки убирать битое стекло. Они тщательно выметали ого, вытряхивали подушки, одеяла и простыни, мыли полы.

   Никто никого не ругал и ни в чем не винил. Люди наводили порядок в комнатах молча, лишь где-то всхлипывала магнитола о прошедшей, забытой любви.

   Егор Лукич ехал домой уже впотьмах. Прошел еще один день. Он был напряженным, как и прежние. Вспомнилось бледное лицо участкового. Он совсем недавно пришел работать в милицию, многое не успел освоить, плохо разбирался в людях, ситуациях, но уходя из общежития, долго благодарил Лукича за старую подсказку, сделанную как нельзя кстати. Сам бы никогда не вспомнил о свистке:

   —  Егор Лукич! Я даже не предполагал, что он остановит драку.

   —  Вася! Ты забыл свое детство! Ведь и меня, и тебя, и каждого, даже бабки пугали милицией. Не съел кашу, налудил в портки не дотащив до горшка, обязательно домашние пригрозят милицией. Вот и боялись, как Карабаса-Барабаса до самой школы. Этот страх с розовых ногтей в людях живет неосознанно. И рад бы не реагировать, а инстинкт сам срабатывает. Ну, а взрослые, столкнувшись с милицией в жизни, свои уроки получили. Не зря по комнатам рассосались мигом, чтоб в глаза не видеть нашего брата. А потому, советую тебе, не забывать нашего старого друга. Он, случалось, жизни нам спасал. Никогда не забывай его дома, уходя на работу. И не стыдись. Свисток тоже оружие...

   —  Без него приходилось гасить драки?

   —  Сколько раз! В ресторане пьяные свисток не услышат. Им, хоть гром грянь над башкой, все равно махаться будут.

   —  И как тогда?

   —  Свет гасили в зале. В темноте горячие головы быстро остывают. Днем, бывало, холодной водой окатывали, или вытаскивали из кабаков пару отморозков. Они, еще не доехав до милиции, успевали протрезветь, помириться меж собой и просили отпустить их.

   —  А случалось, что ничего не помогало?

   —  Редко, но бывало. Таких в камеру закрывали до утра. Вон как баба, своего мужика-сантехника возле люка приловила. Они получку проссывали с напарником. Вот и попались с поличным, с тремя бутылками. Женщина их на головах в осколки разнесла. Устроила такое представление, что полгорода зевак собралось. Она из себя настоящая баржа. Люди рады были вступиться, но кто попрет на паровоз? Кому дышать надоело? Вот и вызвали милицию, хорошо предупредили, что бабу как башню, только впятером усмирить можно. Пока мы приехали, она уже второго в канализацию заталкивала. Своего первым туда спихнула и хотела крышкой закрыть обоих. Ей до того уже недолго оставалось. Но тут мы возникли,— рассмеялся Лукич и продолжил:

   —  Поверишь, она наручники шутя разорвала. Надели сразу двое. Она ногами всех отбрасывает от люка, не дает мужиков спасти. Ну, кое-как их вытащили. Первый чуть жив остался. Успел закусить в люке и надышаться. Да так, что врачей ему вызывали. Оно и неудивительно, машина, в какой их везли в милицию, так провонялась, что ни опера, ни водилы не хотели в нее садиться. Целых две недели во дворе проветривалась.

   —  А что ж сантехники и та женщина? — напомнил участковый.

   —  Мужиков откачали, помыли под брандспойтом, взяли с них объяснения и отпустили с миром. Они ничего не отмочили, никого не обидели ни одним словом. А вот баба впрямь озверела! Клетку чуть не разнесла в прутья. Зубами грызла как собака. Не с дури. Мужик достал до печенок. Все получки проссывал до копейки вместе с напарником. А у этой бабы трое малолетних детей от козла-сантехника. Все мал-мала меньше. Вот и стукнуло в башку с отчаяния утопить отморозка в дерьме. Даю слово, она его там и приморила бы с концом. Не только своего, а и напарника. Мы им помешали помереть в дерьме. Кто-то из зевак, сжалившись над забулдыгами, вызвал нас. Но с того дня бросили бухать оба. Завязали с пьянством насовсем. Испугались бабы, наглотались, или надышались, уж и не знаю, какую кнопку в требухе та баба вырубила, но с того дня я даже слегка выпившими их уже не видел никогда! — хохотнул Лукич и вспомнил:

  —   А еще одну алкашку мужик из окна выкинул. С четвертого этажа. Веришь, живая осталась. Но в гипсе полгода провалялась. Девчонку, дочку трехлетнюю, чуть не продала цыганам за водку. Мужик их уже в подъезде увидел. Дочь отнял, а сам домой. Баба невменяемая на полу валялась. Конечно, он уже не пустил ее к себе после больницы. Другую женщину привел. Та, что родная мать, все суды обошла. Но бесполезно...

   Лукич тормозит машину. До дома совсем рукой подать, но такая знакомая девчушка «голосует» на дороге. Да, конечно, со второго этажа. Как она здесь оказалась?— открывает дверцу машины.

   —  Тебе куда? — спросил нежданную попутчицу.

   —  В ресторан! Конечно в «Центральный». Там крутая веселуха и хахали кучерявые! Давай, маэстро, жми на всю катушку. Авось успею заклеить какого-нибудь лоха!

   Егор развернул машину.

   —  Дядька, ты куда?

  —   Тут неподалеку, заскочим в общагу, заберешь свое барахло и отваливай навсегда, чтоб духу твоего не было!

   —  Лукич! Это ты? — узнала девка в водителе коменданта общежития.

   —  Ну, что? Узнала?

   —  Как же мне не повезло. Почему ты подвалил, а не кто-нибудь другой,— всхлипнула, зная, что прощена не будет. И пошла в общежитие, понурив голову.

 

Глава 2. ДЕЛА ЛИЧНЫЕ

   А через неделю Егора Лукича вызвали в суд. Там он увидел Нонку Привалову, какую выгнал из общежития с треском за то, что она собиралась заклеить хахаля и весело провести время.

   —  На вас поступило заявление от гражданки Приваловой с жалобой на ее незаконное выселения из общежития и на то, что не имея оснований, вторгаетесь в личную жизнь жильцов, оскорбляете, унижаете их достоинство. Мы запросили характеристику с завода, где заявительницу охарактеризовали как добросовестную, исполнительную труженицу. Девушки, проживавшие в комнате с Приваловой, никаких претензий к ней не имеют. И не знают, за что она выселена? В общежитии кроме вас о Приваловой никто не сказал ни одного плохого слова!— говорила мировой судья.

   Никакие доводы Лукича не подействовали:

   —  Если женщина пошла в ресторан, что тут предосудительного? Это ее личное дело с кем и как проведет она свое свободное время. В общежитии она не пьет, не дебоширит, никому не мешает и не приводит в комнату посторонних людей. На каком основании и за что выселили человека, вы не смогли внятно объяснить, а ваши предположения не просто неубедительны, а и смехотворны. Вы влезли в личную жизнь человека! И это не останется безнаказанным,— сдвинула брови судья.

   Егор Лукич глянул на Нонку, та торжествовала.

   Суд вынес решение в пользу Приваловой, потребовав вернуть ее в общежитие и выплатить моральный ущерб. Он был небольшим, но обидным. И Лукич вышел из суда расстроенным. Решил поговорить дома с женой и уйти с этой проклятой комендантской должности, какая кроме головной боли и бессонных ночей ничего не дала ему.

   Но жены не оказалось дома. В короткой записке, оставленной на столе, она написала, что пошла к сыну, очень соскучилась и по внуку. Просила не ждать. Сказала, что ужин на столе.

   А вот ужинать одному совсем не хотелось. Егор вздумал позвонить давнему приятелю, тоже пенсионеру, вместе они проработали в милиции много лет. Тот, будто на счастье, только вернулся с дачи. Выслушав Лукича, Михаил расхохотался.

   —  Ну, что ты рассопливился, Егорка? Подумаешь, бабе проиграл? Это не позор и не поражение! Вспомни молодость, дружбан! Скольким девкам мозги морочили. А сколько они нас облапошивали? Всякое было! Не становись моралистом и паршивой занудой. Это уже признак старости. А тебе всего-то! Еще мальчишка! Вон позавчера на дне рождения невестки рокенролл с нею сбацал. Юность вспомнил так, что все гости окосели. Бабы на меня как на петушка бойцового стали заглядываться. Я же, поверишь, на даче раком ползал после своего фортеля, разогнуться не мог. Думаешь, о чем-нибудь жалею? Ни хрена! Мне б только музыку и молодку! А встать мы сумеем! Было б за что ухватиться! — хохотал Мишка так, что трубка гудела.

   —  У тебя клевое место! Я как-нибудь в гости к тебе заскочу. Давай наведем шорох в твоем гареме! Вспомним молодость! И не обижайся на бабу! Нынче она, завтра мы ее выставим! Помни, жизнь — игра. И смеется в ней тот, кто стреляет последним!

   —  Думаешь, не стоит уходить?

   —  Ни в коем случае! Уйдешь, сочтут дураком или импотентом. И то, и другое стыдно для нас! Мы всегда должны оставаться мужиками. Иное — западло!

   —  Ты же понимаешь, Мишка, теперь эти сучки хвосты поднимут, слова им не скажи, враз за моральный ущерб с меня дергать повадятся. Скоро своих кобелей начнут на ночь водить, а я слова не скажи, не моги вторгаться в их личную жизнь! Во, дожили, блин! — возмущался Егор Лукич.

   —  А что ты сделаешь? У каждой койки сторожа не поставишь. И счетчик не одной не вставишь. Вон моя племяшка, уж какая цыпа была! Все одергивала меня, чтоб не матерился в ее присутствии. Ну и что думаешь, дружбан! Два месяца назад родила ребенка! От кого, молчит стерва! Подкинула мороку лярва! Отец хотел ей вломить промеж глаз, а она ему в ответ про половую зрелость затарахтела. Что иначе могла по фазе сдвинуться и влететь в дурдом. А ей всего шестнадцать лет! Ты это представляешь? У них скоро с пеленок та половая зрелость начнется! Вот только этих детей растить нам! Потому что даже пеленки стирать брезгуют, от них воняет, а от нее — нет,— выругался мужик солоно, но тут же рассмеялся:

   —  Ну и ладно! Теперь вот растет еще одна «двухстволка». Орет на всю квартиру, как начальник милиции. Жрать требует, мокроту из-под задницы убирать. А что через десяток лет попросит, если у нее половая зрелость появится? Во-о! Мой братан из-за нее ночами плохо спит. А когда сикуха вырастет, он и дышать разучится! Зову его, придурка, по бабам оторваться, хоть глоток жизни хлебнуть, не могу сблатовать. Не хочет! Это ж надо, мужик свое назначение забыл, про самоволки от бабы запамятовал! Во где трагедия! Девку эту мы вырастим, хрен с ней! Родины не похороны! А вот что мужик потерялся и налево не ходит, это уже беда! Тут уж впрямь все силы надо приложить, чтоб человека из сраных пеленок вытащить. А ты про общежитие переживаешь! Да хрен с ним! Там твоей родни нет! Пусть дышат, как хотят, хоть раком встанут, тебе плевать, не в твоем доме живут и ладно! Нынче время другое, присмотрись. А бабье из общаги не выбрасывай, оно всегда на что-то годится. И ночами его применять можно,— хихикнул в трубку.

   —  Мишка! Ты все еще озоруешь? И по левым бабам бегаешь?

  —   А то как же? Случается, приловлю милашку на ночь! Ради перемены нужно, чтоб в импотенты раньше времени не свалить! Конечно, без рекламы! А ты что? Вовсе не шалишь, забыл молодость?

   —  Ни до того! В этой общаге не только мужское, человеческое не растерять бы! — вздохнул Егор.

   —  Ну-ка, прозвени адресок, где твоя общага? Тебя, как и братана, тоже спасать надо! Ведь именно тебе повезло больше других. «В малиннике» пашешь. Торчать должен, а ты хнычешь, как придурок. Не позорь брюки, дружбан. Слышь, вспомни, кто мы! И пользуйся этим даром до самого гроба!

   Егор долго смеялся после этого разговора. Об уходе с работы даже думать позабыл.

  Утром, появившись в общежитии, и не вспомнил

о     вчерашней неприятности. Оно и понятно, ни до нее стало. Прибежала к нему Аннушка, уборщица со второго этажа. Со страха вспотела и побледнела, заговорила шепотом:

   —  Лукич! В комнате у девок чегой-то стряслось. Ну, да! В той самой, в угловой, куда нынче вернулась баба, какую прогонял!

  —   Что там случилось? — нахмурился мужик.

   —  Комната закрытая, ключа у меня от нее нет. Знамо дело, войти не могу.

  —   А зачем тебе туда надо?

   —  Как же так? Комната закрыта, а в ней мужик! Орет дурным матом. Видно, привязали его к койке наши шалашовки, а ночами пользуют по очереди!

  —   Ты что? Сдурела?

   —  Чего на меня лаешься? Иди сам послушай. Приморили сучки живую душу. А мужика, небось, в туалет приспичило. Дурным голосом орет. Всех матом кроет. Возьми запасной ключ, давай выпустим человека! Ведь неможно изгаляться вот так над мужиком,— поторапливала коменданта.

   —  Тихо! Никого нет! Что ты нагородила? — удивился Лукич, подойдя к двери.

   —  Небось, помер! Не дожил до избавления! — перекрестилась Анна и попросила открыть дверь.

   В комнате было тихо. Койки аккуратно заправлены. Нигде ни соринки, ни пылинки.

   —  Ты что, Анка? Иль с вечера набралась? Что тебе померещилось?—досадовал Егор.

   —  Давай в шкафах глянем. Может, задохнулся там человек? — потянула дверь шкафа и тут же оба услышали:

   —  Убирайтесь отсюда вон! Какого вам тут потребовалось? Ходят здесь всякие бляди! Кто звал сюда? Выметайся, гавно, пока я тут всех не уделал! — заорало над головами.

   Анна от страха чуть не упала, ухватилась за Егора, тот глянул наверх и расхохотался.

   Большой попугай сидел в клетке и ругался, как пьяный мужик.

   —  Замолчи, козел! — цыкнул на него Лукич.

   —  Ара хороший, Ара красивый, а ты отморозок, старый мудак, баран, бешеная жопа, глист в обмороке, дурной выкидыш, бухой геморрой, раздолбаный пидер, жеваный катях, ишачья грыжа, волчья кила и сушеная гнида! Чтоб ты захлебнулся ссаками алкаша, выкидыш облезлой крысы!

   —  Вот это круто! — удивился Лукич.

   —  Чтоб ты сдох, петух щипаный! Разве можно вот так людей пугать? Я ж думала, будто человека приморили и мучают! А тут этот! — возмущалась уборщица и спросила:

   —  Лукич! А разве ты разрешал им попугая держать? Ладно бы он молчал! Но ты ж гляди, как брешется змей! — заткнула уши и покраснела до волос, как обозвал ее попугай.

   Егор и тот челюсть уронил. Уж его удивить было мудрено, ни на войне, ни в милиции такого не слыхал. А подлая птица выдала новый арсенал.

   Человек дотянулся до клетки, стукнул по ней кулаком, крикнул:

   —  Заткнись, поганец! Сейчас достану и ощиплю! Собакам брошу!

   В ответ попугай выдал такое, от чего Лукич вспотел. И, выходя из комнаты, пообещал:

   —  Ну, сучий сын, завтра сдадут тебя в зоопарк! Уж такое ни за что не потерплю! — закрыл комнату и стал ждать Нонку Привалову с работы.

   —  А чем вам помешал попугай? Он никого не трогает, не хулиганит...

  —   Он матерится как забулдыга! Немедленно убирайте его из комнаты! Вот приглашу сотрудников милиции, пусть они решат, как с вами поступать? Вместе с попугаем выселят. Мало того, что принесли его без разрешения, так и материться научили! Какое безобразие! Этого зверя даже в вытрезвитель нельзя помещать! Это не животное, сущий черт! — возмущался комендант.

  —   Он бездомным остался. Хозяйка умерла.

   —  Отнесите в зоопарк эту зверюгу. Но сначала клюв ему заклейте скотчем. А то откажутся взять этого петуха!

   —  Какой вы жестокий!

   —  Вот так? Сейчас вызову милицию. Пусть те скажут, кто прав? Я этого козла вместе с клеткой на стол вашей мировой судье поставлю, посмотрю, как она в конце дня заговорит, и какое решение вынесет в отношении вас и петуха!

   —  Он попугай, а ни петух! Не выброшу же я его на улицу! Он погибнет там один!

   —  А я не позволю, чтоб эта дрянь вела себя так вульгарно! У меня не кабак, а общежитие! — повысил голос.

   —  Вы не кричите, я не глухая! Или вам недостаточно одного решения суда?

   —  Ну, что ж! Сама напросилась. Пеняй на себя! — позвонил в милицию.

  Оперативники долго смеялись, слушая попугая. А вскоре Нонка получила письменное предписание: немедленно избавиться от попугая либо покинуть общежитие вместе со своим питомцем.

   Нонка пришла к Лукичу в слезах:

  —   Ну, сжальтесь над Кешей! Он помрет в чужих руках!

   —  Не могу! Сегодня его оставь, завтра крокодила приволокете. Тоже сиротку беззащитную.

   —  Не отрывайтесь на Кешке из-за меня! Будьте человеком! — сказала вспыхнув.

   —  Вы видите, что в предписании сказано, если в течение суток не избавитесь от попугая, вас обоих выселят из общежития в принудительном порядке и оштрафуют за нарушение правил совместного проживания. Вам понятно?—увидел вошедшего в кабинет Михаила.

   Тот обнял Егора, поздоровался тепло, по-братски и, оглядев зареванную Нонку, спросил:

   —  Такая клевая девчуха! От чего ревет? Иль ты ее достал? Помилуй, дружбан, бабоньки только смеяться должны. Зачем их обижать?

   —  Она сама кого хочешь уделает. Только с виду сирота несчастная, а коснись, не то руку, голову откусит!

   —  Это, смотря с какой стороны подойдешь! У меня она ни реветь, ни лягаться не станет! — погладил Нонку по плечу и сказал:

   —  Нормальная, натуральная деваха! Что за проблемы с нею возникли?

   Узнав о попугае, предложил:

   —  Дайте его мне! Кешка счастлив будет!

   —  У тебя внуки! Чему научатся? Ты представляешь, что услышишь от них через неделю?

   —  Вот прикольный! Я ж ни для себя прошу. У начальника милиции через три дня день рождения. Меня тоже пригласили. Я башку наизнанку вывернул думая, что ему подарить. А тут такой шанс! Получит дружбана, собеседника! Они с ним на одном языке базарить станут, кто кого перебрешет! Хотел бы я тот цирк увидеть. Уж кем ни обзывал меня на планерках, даже теперь забыть не могу. Нынче в свой адрес услышит в натуре. Во, будет круто! Он за меня ему ввалит! — радовался заранее.

   —  Не дам Кешу! Его бить станут, или выгонят из квартиры!—заупрямилась Нонка.

   —  Да ты что? Он ему как награде обрадуется. Ведь попугая обзывай и ругай, сколько хочешь! Он кляузу не напишет и рапорт не подаст! Надежнее любого заместителя и сотрудника этот мужик! Его беречь станут, кормить и холить. Твой Кешка в райские условия попадет, даю слово! — клялся Мишка. И добавил:

   —  А мне какой кайф! Этот Кешка и за меня каждый день на начальнике отрываться станет. Вот где прикол! Полные портки комплиментов получит!—хохотал Михаил. И заплатив Нонке за попугая, расцеловал девку в обе щеки и предупредил Егора:

   —  Не обижай девчонку. Она мне по кайфу. Я скоро загляну в гости! — оглядел Лукича и Привалову. Прыгнув в машину, Мишка скоро уехал, а Нонка все смотрела вслед, вздыхая, а потом сказала не выдержав:

  —   Какой классный человек! Настоящий мужчина! Почему не он наш комендант!

  Она ушла в свою комнату задумчивая, грустная. А Егору даже обидно стало. Надо же, даже отомстить бабе не удалось. Мишка отнял эту возможность.

  Теперь уже в общежитии не крутили оглушающую музыку ночами напролет. Не летели из окон на улицу бутылки и окурки. Не сновали вокруг здания своры собак и кошек, а вокруг контейнеров с мусором исчезли мыши и крысы. Казалось, что порядок и покой восторжествовали и здесь. Но Егор Лукич не верил в тишину.

   Подозрительный и недоверчивый человек, он проверял все и всех, никому не верил на слово. С жильцов глаз не спускал. Чуть что, тут же давал взбучку. Его опасались все, даже завхоз Серафима, какую комиссия, не найдя никаких нарушений, порекомендовала оставить в штате. Егор и комиссии не поверил. Но не полез в отчеты и сверки. Не захотел базарить с горластой Серафимой, а иногда, когда был в хорошем настроении, пил с бабами чай в подсобке, слушал и узнавал обо всех новостях:

   —  А наша Катька Лапшина замуж выходит за электрика Сашку. У них скоро свадьба! — сообщила фельдшер.

   —  Да они уж давно поженились. Скоро у ней пузо на нос полезет. Уже четыре месяца беременности, куда дальше тянуть? Не рожать же ей в общаге! — встряла Серафима.

   —  Я слышала, что им комнатуху дали от завода, из вторичного жилья. Как бы там ни было, все ж семья, может, сживутся, удержатся друг за дружку,— вставила Анна.

   —  Схомутала девка Сашку, у всех отбила. Вот тебе и тихоня! Вцепилась кошкой и оглядеться не дала, прибрала к рукам и все на том!

  —   Правильно сделала! Молодец Катька! Ей куда ждать, уже не молодая, рожа серая, образование слабое. Ни родни, ни крутых знакомых нет. На что надеяться? Так бы и засохла в старых девах! А тут замужняя женщина, ребенок! Это уже серьезно, с нею считаться будут все! — встрял Лукич.

  —   О чем ты, Егор? Вон в прошлую осень от нас Наташка взамуж вышла. Не только расписались, а обвенчались. Но через месяц мужик ее прогнал пинком под задницу.

   —  За что? — ахнул Егор.

   —  Свекруха ей замечание сделала, упрекнула неряху за раскиданное нижнее белье. Та, недолго думая, бабе по морде съездила, чтоб в спальню не совалась. Свекруха тут же сыну позвонила, тот мигом примчался. Взял за шкирку и выкинул из дома, дав пинка под задницу. А через месяц развелся и развенчался с нею. Так что роспись не гарантия,—сказала Нина.

   —  А помнишь Тоньку? Ну, ту, что в подвенечном платье воротили в общежитие! Она жениха в машине об-гавкала. Обозвала козлом и медведем!

  —   За что?

   —  Сказал ей что-то невпопад. А когда к ней повернулся извиниться, локтем задел ее платье. На нем все кнопки и крючки полетели. Сиськи наружу вывалились. Вот и дала ему пощечину. И тоже обозвала по-всякому. Жених машину развернул и вместо ЗАГСа привез в общежитие обратно. А уж как она просила прощения, на колени перед ним упала средь улицы, да только не стал слушать парень, развернулся, сел в машину и домой к мамке воротился. Один, без жены! Во, где люди удивились. Ведь все гости собрались, столы были накрыты, п свадьба сорвалась. Уж сколько времени прошло, так и не помирились. Даже не здороваются. Нашу опозоренную девку не берут замуж. А и парень не женился. Ни одной не верит,— сокрушенно вздохнула Нина, добавив сокровенное:

   —  Каб мой был жив, уже внуки бегали. Бабкой звали. А то вот одна кровинка имелась, да и ту усыновил отчим. Что делать? Невестки не ждут бесконечно, как матери. Им свое надо,— всхлипнула всухую, отвернувшись от всех.

   —  Меня вчера ребята с третьего этажа за парня просили. Толиком его звать. Он из заводских. В городе с матерью живет. Уйти от нее хочет. Не может больше под одной крышей дышать, к нам просится,— вспомнил Егор Лукич.

  —   А чего не ужились?

  —   Иль комнатуха тесная?

   —  Небось, мать не дозволяет баб водить?

   —  Куда уж там! Квартира трехкомнатная. Места хватает. Да баба крученая. Своего мужика — отца Толика, в бомжи спихнула. А сама хахалей водит, каждый день их меняет. Те кобели моложе сына. Совсем зеленые пацаны. Он мать стыдить стал, а она ему в ответ:

   —  Ты, моей хварье не хозяин! Не нравится, уходи. А мне не указывай.

   —  Во, финт! Она что, по фазе поехала?

   —  На обследование ее, на вменяемость проверить, что за дела, сына из хаты прогоняет.

   —  Я тоже советовал ему вызвать милицию. Но ведь это тоже личная жизнь. И, если она не дебоширит, соседи не жалуются, на заявления сына никто внимания не обратит и меры принимать не станут. Живи она хоть с козлом, но в пределах своей постели, ей слова не смей сказать, потому что это ее личное дело, ее частная жизнь... А парня трясет, боится сорваться и тряхнуть, чтоб мозги у той мамаши на место встали. Она, дура престарелая, навтыкала персингов во все места, из дома почти голая выходит. Сиськи на коленях, а жопа на пятках болтаются. И вот такая оттягивается с мальцами, обучает, иль сама учится современным приемам секса. Уж и не знаю, но все творит на глазах горожан. А попробуй, сделай замечание, у нее заступников половина города!— сплюнул Егор Лукич, досадливо поморщившись.

   —  Знаю о ком речь! Эта сука у меня мужика увела. Соблазнился придурок на стерву. Уж как я ее колотила! Все волосы на башке выщипала, рожу исцарапала, персинги живьем с корнями выдирала отовсюду, все шнурки и лямки обрывала, совсем голой оставляла средь улицы и что? Мужики ее с улицы домой на руках уносили. Собой закрывали потаскуху, уж как делили там, не знаю. Путевую женщину не защитят и не вступятся, наоборот, в грязь втопчут, опозорят, обидят, а вот такую языками вылижут! — выплеснула наболевшее Серафима и, повернувшись лицом к Лукичу, сказала:

   —  Прости, Егор, к тебе это не относится...

   Лукич, оглядев женщин, сказал задумчиво:

   —  Надо взять мальчишку, чтоб не сорвался он. Мамаша может нарочно его провоцирует, чтоб, потеряв терпение, вломил бы ей. Она и его запихнет в клетку, сама в квартире останется жировать! От нынешних баб что угодно жди. Ни стыда, ни совести нет.

   —  Лукич, они и раньше такие встречались. Их меньше было, но все ж паршивые овцы всегда водились. Правда, их наказывали. Милиция проституток в тюрьмы сажала. Люди колотили среди улиц и во дворах. А теперь, сколько говна развелось, как грязи! Ну, попробуй, тронь хоть одну. Саму за жопу возьмут, а сука на воле останется, ей можно сучковать. Потому как нельзя в ее личную жизнь лезть! — возмущалась Нина.

   —  А что? Вот я оттыздила проститутку и меня в ментовку на десять дней замели. Я у них двор подметала. Эта же тварь ходила мимо и оскалялась. Притом, с моим козлом в обнимку. Я еле продышала их измывательство.

Но в ментовке умный мужик имелся. Он много дельного подсказал. Я так и сделала. Развелась с кобелем, потом выписала из квартиры, вызвала, перевезла из деревни шарую тетку, чтоб за детьми смотрела и порядок дер-ниша. Она быстро приноровилась, а я еще две работы прихватила. Тут и Федя сыскался. Мы с ним быстро друг друга поняли. Он из ликвидаторов, какие тушили пожар на Припяти. Ну, клад, не мужик. Жаль, что мало пожил, всего три года. Зато успел на ноги нас поставить. У него до меня жена была! Ну и смех с нею был. Ее Федя не стал устраивать по мужской части. Обгадила мужика по-всякому. Но тут я сыскалась, и ее брехам перестали верить. А Федя всех моих детей уроднил, перевел на свою фамилию. Когда умер, пенсию им платили. Свой, родной отец копейкой не помог. Зато чужой человек позаботился. И свою квартиру, вклад на книжке, имущество, все на нас оформил. Сколько лет прошло, а дети и теперь как родного помнят. На могилу к нему приходят часто. Вот тебе и чужой,— уронила слезу Серафима, продолжив:

   —  Какой заботливый был человек, как жаль, что хорошие люди живут мало. А всякое говно век смердит под боком.

  —   Это верно,— согласилась Анна. И все невольно тянули на девку, влетевшую в дверь. На руках у нее сидела кошка, укутанная в пуховый платок. Она смотрена на людей испуганными глазами, дрожала и жалась к хозяйке всем телом. Девчонка плакала в три ручья.

   —  Что случилось, Ксюша? — спросил Лукич девчушку. Та ответила сквозь рыдания:

   —  Егор Лукич! Ну, кому влезло в голову вот так обидеть мою Татку. Она никого не трогала. Жила в комнате и никуда не выходила. Не мешала, даже голоса ее никто не слышал. А тут мы с девчонками как-то проглядели.

Пылесосили. Оставили дверь открытой и Татка выскочила. Мы ее всюду искали, на всех этажах, на чердаке, и подвале и на улице, возле соседних домов, но кошки нигде не было.

   —  Ксюша, а зачем она тебе нужна? — спросил Лукич удивленно.

   —  Она ласковая и лечебная. Когда я или девчонки из комнаты простывали, ложили Татку на грудь, к утру простуда исчезала. И ни таблеток, ни врачей не нужно было. Татка всех одна лечила.

  —   И давно она у вас живет?

   —  Два года. Татка чистая, на улице не была.

   —  Ну, так что случилось у вас? — терял терпенье человек.

   —  Гляньте, что с нашей девочкой утворили!—развернула Ксюша платок. Из него показалась вся кошка, но она была тщательно пострижена и побрита под льва. Татка, удивленно оглядев хохочущих людей, полезла под руку хозяйке, чтоб скрыть нелепость своей внешности. Она мяукала тревожно и жалобно, просила, чтоб ее снова укутали в платок.

   —  Ну, чего смеетесь? Я думала, вы поможете найти ту сволочь, какая Татку опаскудила! Это же зверство — глумиться над животным! Негодяи осквернили Татку. А вам смешно! — хотела уйти девчонка.

  —   Ксюша! Подожди! Скажи, чего хочешь? — спросил Лукич.

   —  Чтоб нашли и наказали! Сегодня кошку опаскудили, завтра до человека доберутся! Этим скотам все равно!

   —  Найдем, Ксюша, кто это отмочил. Только помни, кошку в общежитии держать нельзя. Запрещено такое нашими правилами,— напомнил Лукич.

   —  Татку все девчонки в комнате любят. Она даже в коридор не выходила, о ней никто не знал. Случайно выскочила на свою голову,— вступилась за кошку Ксюша и, укутав свою любимицу в платок, успокаивала.

   —  Обрастет твоя скотинка! К зиме шерсть на ней появится!

   —  Так ведь до того простыть может. Как ей голой жить? Придется одеть Татку. Свитер ей придумать, памперсы подобрать. Иначе воспаление легких получит.

  —   Чего? Может еще и галстук, носки с тапочками связать? — удивились бабы.

   —  Эх-х, вы! А еще женщины! Ведь Татка — наш общий ребенок, подружка для всех! Неужели это не понимаете или в доме кошек не держите? Мы Татку слепым котенком у мальчишек отняли. Они ее утопить хотели. Мы вырастили, выходили. Теперь она каждое слово понимает, слушается, не хулиганит, умница,— гладила кошку Ксюшка.

  Может, и забыли б люди об этом случае. Подумаешь, трагедия, кто-то кошку оболванил под льва! Ведь не убили ее, не издевались. Но через пару дней в комнате на первом этаже внезапно вспыхнула драка. Повздорили двое парней. Поначалу крик поднялся, а там кулаки в ход пошли.

  Когда Лукич прибежал, ребята дубасили друг друга стульями, целились в макушки.

  —   А ну, тихо! Всем отбой! Успокойтесь!—приказал зычно и раскидал дерущихся по углам.

  —   Чего взъелись, что не поделили?

  Ребята молчали.

  —   Что стряслось? — терял терпение Лукич.

  —   Я ему все равно башку сверну! Козел вонючий! Он моего песку достал, изуродовал всем на смех!

  —   Какого песку? — не понял Егор.

  —   Да вон! Рядом с вами сидит,— указал на собаку, какую Лукич принял за игрушку.

  —   Эту, что ли?

   —  Ну да! Видите, уже стричь стал! Я вовремя подоспел. Только в туалет отлучился на минуту! Вхожу, а этот отморозок запихал моего Снежка в сапог вниз лицом, а задницу стрижет машинкой. Думал, что я надолго и туалете застрял, хотел всего постричь, но не успел. А задницу всю как есть оголил. Спроси, зачем ему над псом издеваться? Снежок ни к кому не подходил и не трогал никого. Ничего не просил, только меня признавал. Какого хрена от него надо? — кинулся парень на обидчика с кулаками, но тот увернулся, сделал встречный выпад и крикнул:

   —  Пусть твоя шавка не лезет на мою койку, сколько говорить буду, что брезгую псами. Не выношу их запаха! Убери его вон!

   —  Володя! Откуда пес? Зачем принес его в общежитие?— спросил Лукич хозяина пса.

   —  Егор Лукич! Отец мой умер, я говорил вам. В память от него Снежок остался. Любимцем его был. Сестре все отошло, квартира и вещи. Она с мужем поругалась. Ушел он от нее, ребенка оставил. А у мальчишки, ему всего три года, аллергия на собаку. Не выгонять же его на улицу в девять лет. Он и так на отцовской могиле жил. Я его оттуда умирающим забрал. Уже не верил, что выхожу. Снежок с отцом как люди дружили. Не могу его чужим людям отдать. Знаю, что все равно сбежит на кладбище, там и помрет. Вот принес. Ну, что делать? Он для папки как человек был. А мне в память остался. Муж сестры тоже скандалил из-за Снежка. Потому взял себе, чтоб они помирились и жили вместе, одной семьей. Теперь и здесь неувязка. Те двое ребят ничего к Снежку не имеют, а этот дергается, требует убрать собаку. Но куда дену? У меня и теперь перед глазами стоит отец со Снежком на руках,— понурился Вовка.

   —  Как же быть с тобой? — обронил Лукич.

   —  Я не обижал, хотел постричь пса, чтоб вони от него не было. А этот наехал! Меня воротит от запаха псины. Не сдышусь с ним в одной комнате! Это однозначно!

  —   Слушай, а Ксюшкину кошку тоже ты постриг? — вспомнил Лукич.

   —  Я обколбал! Круто получилось, правда?

   —  Придурок! Вот попадешься в руки девок, они с тобой живо расправятся. Не только остригут, а и кастрируют! Не простят, уж это точно. И все время, пока будешь жить в общаге, станут мстить тебе на каждом шагу! — предупредил Лукич.

   —  Что хотите, но собаку убирайте отсюда! — настаивал парень хмурясь.

   —  Ладно! Разберемся! — пообещал комендант и вскоре вернулся с парнем из другой комнаты:

   —  Значит, Сергей, занимай вот эту койку, а ты, Николай, пойдешь на его место. Там нет животных,— усмехнулся загадочно. И погладив Снежка, сказал тихо:

   —  Живи козявка тихо! Не дадим тебя в обиду. Не бойся, не дрожи.

   А через неделю, прямо среди ночи, выкинули ребята Николая из комнаты в коридор, прямо на холодный пол. И закрыв перед ним дверь на ключ, предупредили:

  —   Смотри, козел, если вернешься или станешь проситься обратно, голову с резьбы свернем.

  Колька до самого утра спал на полу в коридоре, прижавшись спиной к отопительной батарее. Там его увидел Лукич:

   —  Ты чего это тут канаешь? — удивился неподдельно.

  —   Выгнали меня, выкинули ночью!

  —   За что?

  —   Не знаю!

  —   Может, наехал или прикипелся к кому?

   —  Нет, я спал!

  —   Ну, просто так не вышибут! — стукнул в двери, громко потребовал открыть:

  —   Почему Кольку выперли, за что?

  —   А вы зайдите! — позвали ребята внутрь.

  Кто-то откинул одеяло с постели Николая. И Егор

Лукич мигом отскочил от койки. Громадный мокрый круг дал удушливый запах. И хотя окно в комнате было открыто, дышать стало нечем.

  —   Лукич! Представьте, что мы это терпели каждый день, всю неделю, больше не выдержали! Если б знали, никогда не пустили этого засранца! Он всю комнату провонял. Забирай от нас куда хочешь. Мы не пустим его. С Сергеем проблем не было. Верни его, а этого обратно выпихни!

   —  Ну, что ж ты? На собаку брызгал, а сам хуже его, зассанец! Тебе лечиться надо! Почему молчал про болезнь?

   —  Собаки испугали. Давно, с тех пор эта беда привязалась. И говорить о ней стыдно. Собак ненавидеть стал!

   —  Давай одевайся! Пошли к фельдшеру. Может, сумеет помочь...

   Через месяц Кольку подлечили. Но в прежнюю комнату его не приняли. Отказались ребята жить с ним под одной крышей. Навсегда отвернулись от парня. Тому, долго подыскивали место. Никто не соглашался принять человека, перед ним захлопывались все двери. И дело тут вовсе не в кошке с собакой, не в болезни, а в натуре Кольки, ее, а это поняли все ничем не исцелить.

   Его поселили в опустевшую комнату. Ребята, жившие в ней, ушли служить в армию, и Колька долго жил один. К нему почти два месяца никто не заглядывал и не интересовался человеком. Лишь по весне подселили к нему новичков, молодых парней, но и они держались особняком, не общались и не дружили с Николаем.

   Егор Лукич давно перезнакомился со всеми жильцами общежития. Знал по имени, помнил в лицо. О жизни многих был наслышан и поневоле был в курсе всех событий. Часто сами жильцы приходили к нему, одни с просьбами, другие за советом.

   —  Лукич, ну почему мне так не везет? Будто кто-то проклял мою долю с самого рождения. Стоит просвету появиться над головой, обязательно все испортится, разладится. Начну с парнем встречаться, уже готов предложение сделать, его отобьют или сам сбежит от меня. Другие, даже хуже, уже давно замужем, детей растят, а я как катях, потерянный в штанах, ни к какому берегу не прибьюсь. И всегда одна. Не пойму, в чем дело? — посетовала Полина Вострикова, словно невзначай, и ждала, что скажет эта последняя, самая строгая инстанция, каким считали Титова в общежитии.

   —  Поля, тут рецептов нет. Присмотрись к себе получше, может, сама ответ сыщешь.

   —  Да уж все передумала. А причину не нашла,— закручинилась девка:

   —  Знаете, стала встречаться с Димкой Кореневым. Хороший парень. А он к моей подруге сбежал. Недавно они поженились. Оба такие счастливые, а я до сих пор реву. Обидно, почему не меня взял? Потом с Антоном закадрила. Того у меня через месяц увели. А Костя через две недели от меня сбежал. Я ему звоню, он телефон выключает, слышать не хочет. А ведь ни одного плохого слова не сказали друг другу. В чем дело — не врублюсь,— чуть не плакала Полина.

  —   Другим девчонкам подарки дарят парни. К праздникам, к дням рождения. А мне сраной открытки не перепадает.

   —  А ты говорила, просила что-нибудь у ребят, с кем встречалась? — насторожился Егор.

  —   Ну, конечно! Обидно, когда другим дарят, а мне нет!—ответила простодушно.

  —   И что просила?

  —   Да так себе, мелочь. Сказала Димке, что у меня мобильник старый, вот-вот сдохнет, надо новый купить. Напомнила, что Восьмое марта скоро. Ну и все! Больше он не пришел, прикололся к подруге. А с Борькой еще смешней получилось. Зашли с ним в бар, я его заволок-па. Заказали пирожные, мороженое, кофе. Я, конечно, думала, что он рассчитается. Борька пил, ел, и вдруг вышел на улицу с мороженым. Сказал, покурить надо. С полчаса прошло, его нет. Я на улицу вышла, Борьки мет. Официант за руку поймал, крик поднял, потребовал рассчитаться, кое-как наскребла. Выхожу из кафе и вижу, что на скамейке в сквере сидит Борька с какою-то чмо, она мое мороженое дожирает. Вы представляете, что со мною было? Я всю ночь уснуть не могла.

  —   Погоди, Полина! Тебе кого жаль было больше, Борьку или мороженое?

   —  Ну, как не поймете? Он за мои деньги ее угощал! Это же насмешка!

  —   Ты с ним говорила после того?

  —   О чем? Назвала козлом и прошла мимо.

  —   А он что ответил?

  —   Ничего! Рассмеялся вслед. А когда Леньку Шерш-нова попросила купить мне к дню рождения цветы и конфеты, знаете, что ответил тот придурок:

   —  У тебя попка слипнется!

   Егор Лукич хохотнул:

   —  Так чему удивляешься, девка?

   —  Ну, почему другим покупают, а мне нет? Вон Машке Скворцовой дорогущие духи подарил парень. И вовсе не на праздник, не на именины, просто так! Тут же, никто и в задницу не плюнет,— опустила плечи удрученно.

   —  Все верно, иное не жди...

  —   Почему?

   —  Они не просят. Не вымогают ничего. Им парни нужны, а не мобильники с мороженым. Тебе все сразу подавай. Много зайцев поймать мечтаешь, потому, не обламывается ничего. Это, если сейчас, не доводясь никем, хочешь ощипать мужика, а что будет дальше? Ты за горло возьмешь мигом, такое все понимают и шарахаются, как от чумы. Разве такою должна быть подруга? Только сдержанной, скромной и понятливой, не бросаться на мужика хищницей, не трясти до нитки. Ты же сама всех отпугнула. Чему ж удивляешься? Чем отличаешься от путанки? Ту попользовал и забыл. А ты каждый день прикипаться станешь. Кому это нужно?

  —   А что ж я без подарков должна оставаться? Да чем же хуже других?

   —  Полина! В наше время парни щедрее были. Теперь они хитрее стали. И, как Борька, хотят за ваш счет прокатиться и пожить, все потому, что девок стало много, а ребят мало. Вот и делай вывод. Ковыряются мужики в бабах, ищут богатых, деловых, пробивных, с малыми запросами и большими возможностями. А ты к ним со старой меркой. Не подходит она нынче! Устарела! Меняй тактику, пока еще есть время. Оглядись и выкинь из норова попрошайничество. Помни, нищих только в сказках замуж берут...

   —  Да вон Зинку Градову в прошлом месяце из общежития замуж взяли вовсе голожопую. У нее даже второй ночнушки не было. А жених аж на руках ее в машину унес. Она и на рожу хуже меня, и на работе получает меньше, и родня сплошь деревенщина. А вот отхватили, такое сокровище. Зато я уже сколько пет одна, никому не нужная. Наверно, сглазили меня, позавидовали. А ведь три чемодана с приданым на шкафу пылятся какой год. И девки смеются, что скорей их внучки замуж уйдут, чем меня заберут из общаги. Неужели они правду базарят, глумные?

   —  Ты сама определись, что тебе важнее? Если мужа хочешь заполучить, не требуй подарков. Коли заслужишь и понравишься, то и просить не придется, сам купит. А коли на горло станешь наступать, так и присохнешь и старых девах. Сама присмотрись к парню. Не по подаркам, для жизни ищи. Чтоб не по карману, а по душе человек пришелся и сам стал бы подарком судьбы!

   —  Не-ет! Мужик без подарков, что работа без зарплаты. На такого не уломаюсь. Зачем мне сдался жадный человек? Нет, Лукич! Я так не хочу,— сморщилась Полина, ушла недовольная, а комендант понял, эта девка не скоро покинет общежитие, если вообще когда-нибудь ее возьмут замуж.

  ...Каждый месяц выходили девчата из общежития в подвенечных платьях. Всех провожали с добрыми напутствиями, с цветами, но не у каждой состоялась дружная, хорошая семья. Вот и Динку провожали всем общежитием. Девчонку цветами засыпали по уши. А она через неделю вернулась зареванная. Клялась, что до гроба ни на кого из ребят не посмотрит, потому что нет среди них нормальных людей.

   Динке сочувствовали все. Ее любили, ей искренне желали счастья в замужестве. И вдруг такой облом. Но ведь девчонка не один год прожила в общежитии. Ни с кем никогда не повздорила, не поругалась, никого не обидела. Все считали, что у Динки золотой характер и такие же руки.

  —   Почему ушла? — удивлялись люди.

   Егор Лукич откровенно расстроился. Динку он уважал больше других и, провожая в семью, был спокоен за девчушку. И вдруг облом... Комендант тут же пришел к Динке, та рыдала в подушку, ни слова не могла сказать.

   Парни, заглядывая в комнату, кулаки сжимали, решили найти Ваньку, вломить ему от души. За Динкой пытались ухаживать многие, но она всем отказала, свое ждала и получила... Никто не злорадствовал и не упрекал. Динку жалели...

   Комендант, посидев рядом недолго, понял, что девчонке надо дать время успокоиться, чтоб та могла внятно рассказать о случившемся.

   Егор Лукич ушел в кабинет. Но вскоре услышал, как вахтер, задержав кого-то в вестибюле, не пускает в общежитие, спорит и ругается, гонит прочь.

   Титов решил глянуть на назойливого посетителя и увидел женщину. Она пыталась обойти вахтера, но тот, раскинув руки, ловил ее и отправлял, выдавливая обратно, бубня:

   —  Вам не об чем говорить. Не допущу к ей! Уходите! Забидели девку, теперь не воротите!

   —  Что надо?! — рявкнул Лукич.

   Женщина оглянулась на Егора:

   —  Это ты хозяин тутошний? Я ж к невестке своей прошусь, к дочухе! К Динке! Поговорить с нею хочу! — вытерла баба вспотевший лоб.

   —  Кем доводитесь ей? — посуровел Лукич.

   —  Свекрухой! Мамкой ее мужика! Хочу ее в дом воротить! Ты ж понимаешь, неувязка случилась. Я ненадолго отлучилась с дому, хотела, чтоб вдвух остались, поголубились без меня. Ну, ведь молодые! Им свое надобно. Когда воротилась, Динки уже нет. А сын, окаянный гад, уже бухой сидит и самогонку хлещет. Я его и спроси, где жена? Он, как грохнул по столу и заорал во всю глотку:

   —  Выкинул с дому поганку и не велел ей вертаться никогда!

   —  Ну, тут уж я взъелась. Сам выбрал, больше года за ней ходил. Уговаривал, обещался ей и мне бросить выпивку навсегда, забыть про нее до самой смерти. А тут снова надрался до икоты, ну я и спроси: — За что жену с дому согнал? Ванька ответил:

   —  Я мужик! Хозяин в доме! Стало быть, меня уважать надо в любом виде! А эта дрянь, едва порог переступила, указывать вздумала, совестить за выпивку! Еще и бутылку отнять хотела. Я ее и так еле отыскал в подвале за бочками! Конешно, вырвал у ней с рук, самой по морде въехал. Она как вцепилась в загривок, думал, голову откусит, стерва! Оторвал кое-как от себя эту кошку, выволок на крыльцо за кудлы, да так вмазал, что до калитки кувыркалась шумная курица. Не велел ей тут появляться никогда!

   —  Вот тут я на рога встала. Наподдала придурку от души, давно его так не трясла. Всего измесила в котлету. Он уже взвыл, на коленки упал, прощение просить стал, а я угомониться не могу, такая досада взяла, что и не обсказать.

  —   Так чего вы теперь хотите? — перебил Лукич.

  —   Знамо что! Воротить Динку в дом!

  —   Не пустим, не отдадим! И не мечтайте! Она не ушла, ее выгнал ваш козел. И не просто вытурил, а и побил. Разве он мужик? Всего неделя после свадьбы прошла, он руки распустил на девчонку! Кто он после того? Уж конечно не мужик, тряпка!

  —   Мы его обломаем с Динкой. Шелковым станет, послушным, как телок! — обещала женщина.

   —  Э-э, нет! Вот так же отлучитесь из дома, а он за свое! Опять бутылку сыщет и на Динке отрываться начнет. Я такого ей не пожелаю!

  —   Пальцем не тронет! Слова не скажет. Он меня больше смерти боится!

  —   Но и ты не вечная!

  —   Я ее научу, как Ванятку в руках держать! Не то олово, взгляда бояться станет!

  —   А где любовь? Кому такая жизнь нужна?

  —   Слухай, мужик, а вдруг Динка забеременела? Что тогда? Иль допустишь, чтобы малое сиротой росло при живом отце?

  Лукича, будто с полета сбили, вышибли враз все доводы. И глянув на бабу, велел вахтеру пропустить, назвал номер Динкиной комнаты.

   Свекруха почти до полуночи уговаривала невестку. Но Динка не поддалась, не согласилась вернуться к Ваньке, а через три дня подала заявление на развод. Все общежитие поддержало девку. Никто не осудил. Много раз пытался Иван встретиться, поговорить, но его не подпускали к ней. Ругали, прогоняли от общежития, ребята открыто обещали вломить ему, девки обзывали. Вахта не пропускала мужика. Динка не отвечала на его телефонные звонки. Так и шло время. Девчонка ни с кем не встречалась. К ней приходила сестра Ивана, о чем-то говорила с нею, но к брату не вернула. Их официально развели в суде, и они стали совсем чужими друг другу. Но Иван снова и снова приходил к общежитию, ждал и все на что-то надеялся. Сначала над ним смеялись, а потом перестали замечать. Ему никак не удавалось увидеть Динку, поговорить с нею. С работы ее вместе с другими увозил автобус и подъезжал к подъезду с внутреннего двора. Но Ивану даже издалека не удавалось увидеть бывшую жену. И все же повезло мужику. Он не появлялся возле общежития с неделю. Так посоветовала мать. И сын послушался. Динка поверила, что мужику надоело стоять «на посту», он устал или нашел другую, но, больше не приходит, а значит, оставил в покое. Вот и вздумала сходить к подружке после работы. Та жила совсем неподалеку, даже улицу не стоило переходить. Девчонка только дошла до угла общежития, как ее схватила за локоть жесткая, крепкая рука, остановила и требовательно повела подальше от глаз прохожих, в непроглядную темень закоулков. Динка с перепугу хотела крикнуть, но уже. две руки легко развернули ее и прижали к груди:

   —  Дина, прости, родная! Я дурак, но люблю тебя больше жизни. Не могу! Если не вернешься, наложу на себя руки. Я без тебя не человек! Виноват! Но я и впрямь бросил пить! Без тебя ничто не мило и белый свет не нужен! Только ты мой свет и жизнь,— обнял девчонку так, что той дышать стало нечем.

   —  Ванька! Задавишь меня, медведь! —сказала, едва  тот ослабил руки.     

   —  Прости придурка! — схватил на руки и побежал с Динкой к своему дому.

   Девчонка пыталась вырваться, но человек держал крепко. Слишком долго ждал этой встречи, слишком соскучился.

   —  Ванька, пусти! Я не верю тебе! Слышишь, я все равно уйду от тебя! — вырывалась Динка.

   Иван остановился лишь на парковой аллее. Опустил с рук девчонку, привел к скамье, усадил на колени:

   —  Малышка моя, не ругайся, давай посидим тихо, как до свадьбы. Я подлец! Хочешь, умру, может, тогда поверишь, что любил тебя!

   —  Раньше, может, любил,— ответила тихо.

   —  Я всегда тебя любил! И когда меня не станет, тоже буду любить. Никому тебя не отдам! — целовал Динку как когда-то до свадьбы.

  —   Вань, мы слишком далеко ушли друг от друга. Нам уже не сблизиться никогда.

   —  Кто сказал такую глупость? — удивился Иван.

   ...Парковая скамья все слышала и видела. На своем

веку познала много всякого, и смешного, и грустного. Вот и эта пара чудаков рассмешила. Динка делано вырывалась, обижалась, но Иван был настырен. И своего добился.

   —  Тебе просто баба была нужна,— упрекнула девчонка.

   —  Да этого добра на каждом углу хоть лопатой греби. Мне только ты нужна, моя жена! И никакая другая! Это точно! Пошли домой, голубушка! Будет дурить! — повел Динку знакомой дорогой за руку. Та уже не вырывалась, спокойно шла рядом.

   Егор Лукич и вся обслуга общежития поняли и одобрили возвращение Динки к мужу и свекрови:

  —   Правильно сделала. Все ж бабе надобно уметь прощать. А мужика в руках станет держать, гонору тож предел нужен. Уж Ванька побегал за ней, теперь пить побоится, чтоб навовсе бабу не потерять,— говорила Анна.

   Но молодежь Динку не одобрила:

   —  Зря простила отморозка! Уж такого шутя могла найти. Зачем повадку давать придурку? Я бы не забыла, как по морде надавал и выбросил хуже собаки,— говорила Наташка.

   —  Потому тебя не простили, и никто не подумал вернуть домой. Дала свекрухе в морду, тебя вышвырнули насовсем. И не смотрят в твою сторону. Вот и думай, кто из вас дурнее, ты иль Динка? Ванька ее каждый день теперь с работы встречает. А какие счастливые идут домой! — завидовала Полина отчаянно.

   —  Не-ет, надо было помурыжить с год. Чего так быстро простила его?

   —  Видать, любила! — вздохнул кто-то украдкой.

   —  Небось, подарок ей принес кучерявый. Динка глянула и обомлела, враз обиду забыла! — высказалась Полинка.

   —  Ага! Он за подарком далеко не ходил. Из порток достал! — хихикнула Дашка.

   —  Это верно! — рассмеялись девчата дружно, с сочувствием оглядев ничего не понявшую Полину.

   Девка вот уж несколько месяцев вздыхала по красавцу Яшке. Тот был любимцем всех заводских девчат и женщин, в каждой комнате общежития был желанным гостем. По нем вздыхали многие. Кому, какой девке не объяснялся в любви этот ловелас? Даже престарелых уборщиц не обходил комплиментами, за что те особо тщательно убирали в его комнате. Они обожали парня за веселый нрав, за доброту и отзывчивость. Умение вовремя пошутить, развеять бесследно хандру и скуку, сделали его первым человеком в общаге. Он умел найти общий язык с каждым, а потому даже несговорчивые вахтеры разрешали Яшке протаскивать в общагу девок с панели и там он устраивал веселуху до самого утра, до прихода Лукича.

   Как бы ни гудел весь этаж, развлекаясь с потаскушками, никто не засвечивал Яшку коменданту, не закладывали и не выдавали, понимая, что тот старался не

только для себя. Ведь путан пускали по кругу. И все желающие могли воспользоваться бабами досыта, получить недорогие ласки, почувствовать себя мужиками.

   —  Эй, дружбаны! Налетай, покуда теплые! Хватит дрыхнуть! Бабье возникло! Выбирайте «телок»! Не то расхватают всех!—будил ребят, мужиков, те растаскивали девок то койкам, выключали свет.

   Шурша деньгами, путаны уходили в другие комнаты. Где-то их угощали вином и сигаретами, в других пользовали, не давая передышки, под хриплые или удалые песни магнитол хмелели мужики от вина и потных ласк. В лица не вглядывались, имен не запоминали и зачастую даже не знакомились. К чему соблюдать этикет, если через час расстанутся и не увидятся долго, быть может, никогда.

   Путанки хорошо знали свое дело и не теряли время зря. У них каждая минута на счету. Они знали, чем больше клиентов, тем выше заработок, а потому не смотрели на внешность и возраст. Какая разница? Способен оплатить свою похоть, значит, мужик!

   Сам Яшка, приводя шлюх в общагу, редко пользовался их услугами. Ему по горло хватало своих девок. Никакая ему не отказала и не оттолкнула от себя. Их он пользовал на чердаке и в подвале общаги, во внутреннем дворе и за углом. Когда приспичивало, так и на лестничной площадке прижимал. Скольких лишил невинности и обабил, даже сам сбился со счету. И через минуту забывал всех, для кого стал первым, памятным на всю оставшуюся жизнь.

   Яшка, при всем своем темпераменте и способностях, никогда, ни одну бабу или девку не брал силой. Ему всегда отдавались добровольно. Знали, парень не ославит и не опозорит, не скажет вслед грязное слово и не ухмыльнется сально.

   Все бабы знали, какой он этот Яшка. А потому никто не мечтал о долговременной связи с ним, не претендовал на место подружки и, тем более, жены. Каждая понимала, что Яшка не создан для семьи и ни одной не

станет мужем. Он был слишком хорош, чтобы впрягаться в семейный хомут и признать равной себе бабу. Пусть она была бы раскрасавицей, Яшке она надоела бы уже на второй день и он обязательно сбежал бы от нее, если б для того пришлось бы прыгнуть с десятого этажа в одних трусах, человек бы не задумался.

   Он никогда не любил и не верил в любовь. Всех, кто говорил о ней, считал больными. Может потому что с самого детства был избалован вниманием девчонок, какие нередко даже дрались из-за него.

   Девчонки сами научили целоваться, а потом открыли тайны близости, от какой поначалу захватывало дух. Но и это скоро прошло и перестало вызывать восторг.

   Конечно, Яшка умел трепаться о любви. Этому его тоже научили девчонки. Его любили с детства и говорили о том всегда.

   К пылким признаниям Яшка привык, как к хроническому насморку. И никогда не принимал их всерьез. Оно и понятно, если за неделю имел по пять-семь девок, как запомнишь имена, а уж тем более о чем говорил с каждой.

   Знала о том и Полина. О Яшке нередко говорили девчонки в комнате. Одни с восторгом или с осуждением, но каждая была не прочь встретиться с красавцем-парнем в укромном уголке хотя бы ненадолго. Полина

о     том не мечтала, Яшка на нее не обращал никакого внимания, проходя, не замечал. Иногда, заскакивая в комнату, выкладывал коробку конфет, целовал всех троих, но только не Полину. Ее словно не видел в упор. Никогда не смотрел в ее сторону и не здоровался. Девку от такого пренебрежения трясло. Ведь она ждала его внимания. А он вылетал из комнаты ветром, даже не оглянувшись на нее.

   Полинка губу прокусила от злости, сжала руки в кулаки до боли, чуть не разревелась от досады. Девки позвали ее пить чай с конфетами, какие принес Яшка, Полинка пила чай молча, все всматривалась, чем эти девчонки лучше и не находила ответ на свой вопрос.

   —  А мне, вот прикольный, подарил на Восьмое марта букет роз. А потом всю ночь отрывался на скамейке в сквере. У меня, блин, вся задница замерзла в ледышку. А ему все мало. До утра катался, как наездник. Зверюга, не мужик,— говорила Светка.

   —  Ну, целуется классно! Душа замирает...

   —  Не только целуется. Меня с месяц назад уволок за город на весь выходной. День секундой пролетел. Я и теперь тащусь, когда вспоминаю.

  —   А чего не повторишь?

   —  Не зовет. Я бы не отказалась.

  —   У него милашек больше, чем волос на голове. Мне кажется, Яшка никогда не женится.

   —  А зачем ему? У него девок — полная обойма. Все его, а он ничей, как петух в курятнике, общий мужик, султан, да и только.

   —  Интересно, если он надумает, какая у него жена будет?

   —  Такого не случится! — уверенно говорили девчата.

   —  А если б тебе предложил, ты согласишься?

   —  Конечно! Да и ты не откажешься.

   —  А я бы не пошла! — встряла Полька, задрав конопатый, курносый нос.

   Девчата со смеху чуть не попадали:

   —  В зеркало глянь на себя. Да Яшка в твою сторону и не высморкается. Ну, кто ты, чмо зеленое. На тебя алкаш не оглянется. Замолкни, головастик, выкидыш старой мартышки! Это же смешно! Где Яша и кто ты? — дружно смеялись девки.

   И вот тогда Полька решила, во что бы то ни стало, обратить на себя внимание Яшки. Задача оказалась не из легких. Девка начала вызывающе одеваться. Заголялась так, что вахтеры краснели то ли со смеху, то ли от стыда. Но Яшка по-прежнему не обращал на нее внимание.

   Полинка стала делать макияжи, прически, но тоже бесполезно. Парень и не оглядывался. Девка обзавелась дорогой сумочкой, классным мобильником, к ней стали подходить парни, пытались завязать особые отношения, но ей нужен был только Яшка.

   Полинка порхала по коридорам и вестибюлю общежития, сверкая голыми ягодицами, несозревшей грудью, больше похожей на два фурункула. Мужики и парни оглядывались ей вслед и, подмаргивая друг другу, говорили:

   —  Зреет зелень, в бабы лезет зеленый стручок! Экая плюгавая, а уже показывает, что у ней завелось! Ну, кто-нибудь приловит дурочку, осчастливит в подворотне, враз отпрыгается лягушонок!

   Но прошло лето, миновала осень. Вот и снег пошел. Полинка уже всякую надежду потеряла, что Яшка увидит ее, обратит внимание. А тут наступил Новый год. И молодежь вздумала повеселиться у себя в общежитии.

   Для такого случая постарался и Егор Лукич. Раздобыл громадную красавицу-елку. Ее поставили посередине столовой, вокруг расположили столы. Сколько игрушек, мишуры принесли девчата. Ёлку украсили сказочно. А вскоре задумались, где взять Деда Мороза и Снегурочку? По общему решению ребят Морозом назначили Яшку, а в Снегурочки пришлось предложить Полину. Та выплакала, вымолила это для себя. И девки сжалились:

   —  Ты, Снегурочка? — подошел к ней Яшка, поморщившись. Девка ему явно не понравилась.

   —  Тебе с нею детей не крестить,— успокоил парня Лукич и велел всем готовиться к празднику.

   Шили девчата и для Полины Снегуркин наряд. Голубой атлас сверкающими звездами расшивали. Смастерили царственную диадему. Даже рукавички посыпали золотой блесткой. А уж какой макияж положили! На ресницах и бровях искусственный иней серебрился. Щеки девчонки рябиновым цветом горят. Глянули девчата на Полину и удивились. Она или нет? Глаз не отвести. Равной ей не только в общаге, во всем городе не сыскать.

   Яшка, увидев Полинку, стушевался, родным глазам не поверил, как это из головастика такую девицу сообразили. Подошел к Полине, чванно поклонился, пальчики рук поцеловал и чопорно пригласил на первый вальс, каким открылся вечер.

   У Полинки сердце прыгало от радости. Яшка танцует с нею, он обнял ее! Гладит талию, смотрит в глаза, улыбается только ей, не оглядывается на других. А Полинка слышит за спиною шепот:

   —  Ну, эта ночь у него занята. Нашу дурку в сугроб поволокет, во внутренний двор. Она и тем будет счастлива...

  Открыв вечер, Яшка с Полиной поздравили всех с Новым годом, выпили по бокалу шампанского и, немного побыв под елкой, Полина решила переодеться в комнате и вернуться в столовую к своим девчатам. Но... Яшка вдруг придержал ее:

   —  А не хочешь ли со мной побыть до конца праздника?

   Полинка ушам не поверила от радости. И тут к ним подошла Серафима:

   —  Яшка! Я поздравляю тебя! Ты стал отцом! У тебя сын родился! А мать отказалась от него!

   Полинку будто голиком в сугроб воткнули. Она без оглядки бежала на свой этаж, сдирая на ходу праздничные одежды.

   С того дня она не хотела слышать и видеть его. Ей запомнился его ответ Серафиме:

   —  Она отказалась от ребенка в роддоме? Ну, что ж! V женщины всегда есть право выбора. Значит так надо. Ведь женщины всегда правы и я согласен с ее решением...

   Полинка бежала по лестнице, захлебываясь слезами. Да, она знала, что Яшка кобель. О том слышала много раз. Но впервые узнала, что он подлец.

   —  Куда это ты убегаешь с вечера? — поймал девчонку Лукич и вгляделся:

  —   С чего плачешь, малышка наша?

   —  Не могу, дядя Егор! Какой же он мерзавец и негодяй!— ткнулась лицом в грудь человека.

  —   Ты о ком?

  —   О Яшке!

   —  А что он отмочил?

   —  У него сын родился. А он отказался, согласился оставить в роддоме! Будто окурок выкинул и забыл о нем. Слышь, дядь Егор, разве так можно?

   —  Эх-х, девчонка! Видно и ты любила его! — сказал с укором.

   —  Было! Потому что дура!

   —  Ну, подожди, не реви, пошли ко мне, поговорим спокойно. Эта болячка быстро не проходит. Пойдем, попьем чайку, поболтаем по душам, —завел девчонку в кабинет, налил чаю:

   —  Есть люди, каким в жизни все легко дается. Нет горестей и проблем. Не живут, а порхают. Но судьба — штука коварная. Умеет приловить под самый занавес. Когда уже ничего не вернуть и не исправить. Вот эту трагедию не каждый сумеет пережить. Есть такое понятие внутреннего суда. От него не уйти и не спрятаться никому. Он настигает, как кара, каждого! И всегда перед финишем...

   Полина сидела, сжавшись в комок. Она никогда и никому не рассказывала о себе правду. О ней ничего не знали девки в комнате. Девчонка напропалую врала о своей семье, какой у нее не было никогда.

   Ее совсем маленькой подняли возле забора детского приюта. Кто ее там оставил, не видел никто. Она была завернута в лопухи. Ни одеяла, ни пеленки не имелось, даже записки с именем и датой рождения не нашли. Ее бросили как лишнего щенка на милость судьбы и чужих людей. О ней никто не справлялся и не интересовался судьбой. Впрочем, в детдоме подобных подкидышей было много.

   Полину выходили как и других. В детстве она часто болела, много раз могла умереть. Девчонка, уже подрастая, узнала от старших, что у всех детей бывают папы, мамы, но только они случаются разными. И далеко не всем детям с ними везет.

   Ей тоже хотелось иметь родителей, свою семью, где все любили и жалели бы друг друга, но не повезло. И Полинка вошла в жизнь, не ожидая ни от кого ни помощи, ни поддержки. Случалось, что иных детей забирали в чужие семьи. Полинку никто не забрал. Она была некрасивым ребенком, не знала стихов и песен, не привлекла к себе внимание, потому на нее не глянули. И чуть повзрослев, пошла на завод с аттестатом зрелости. Ни о каком другом образовании не мечтала. Нужно было работать, чтобы жить.

   Полинка, как и все детдомовские дети, очень любила подарки. Они хоть как-то компенсировали отсутствие семьи и родных. Но после детского дома ей никто ничего не дарил. А ей так хотелось хоть немного тепла и радости. Но, жизнь обходила радугой, и Полинка жила трудно и напряженно, все время боясь упасть и скатиться в яму. Она знала, что поддержать ее будет некому.

   Полина ненавидела всех, кто отказывался от детей, оставлял их в родильных домах, подкидывал в приюты или выбрасывал на улицу. Она часто слышала о том, но не знала, не видела этих людей. А тут Яшка, тот, кого полюбила.

  —   Вот такой же прохвост меня на свет пустил. И выбросил, даже не подумав, как мне придется? Ведь сколько раз колотила в детдоме детвора за то, что я некрасивая. Никто не защитил, не вступился. Никому ненужной была. Родители своих защищают, не дают в обиду. А вот Яшки пройдут мимо родного, отпихнув ногой как мусор. Откуда им знать, как нелегко приходится одному в жизни устоять. И я, дура, зависла на него! Спросить бы глупую, что в нем нашла? Смазливую вывеску, больше ничего! А сколько его детей растут сиротами по приютам, мне ли не знать, каково им вставать на ноги самим, без родни и родителей!—думала Полинка, слушая Егора Лукича.

   В тот день она возненавидела Яшку навсегда.

   Он так и не понял причины ее ухода с новогоднего вечера. Решил, что вздумала заманить его в комнату, воспользовавшись отсутствием девок. Пошел на второй этаж. Но девчонки в комнате не нашел. Она была у Лукича и вовсе не мечтала о встрече с Яшкой.

   Отгремел новогодний праздник. Полинка, остыв от любви, стала серьезной. Сменила легкомысленную одежду на обычную, будничную. А вскоре решила освоить компьютер. Устроилась на курсы и каждый день ходила на занятия. Ей мечталось стать программистом.

  Настырство давало свои плоды. У Полинки стало неплохо получаться. И руководитель курсов обещал найти для нее соответственную работу. И свое слово сдержал.

   Уже на новом месте познакомилась девчонка с таким же оператором, тихим и застенчивым Павликом, какой краснел от каждого обращения к нему, заикался, отвечая на вопросы Полины. А через два месяца решился проводить ее с работы до общежития. Он шел рядом, послушным мальчишкой, под руку не решался взять. Что-то рассказывал о себе. И присев на скамейку, словно нечаянно обронил:

  —   Поля, я наверно скучный для тебя? Никуда не приглашаю, не веду в кафе. А знаешь, почему? Потому что я сирота! Один живу, без никого!

  —   Ты, детдомовский?

  —   Нет. У меня умерла мама. Она одна была. Где и кто мой отец, я не знаю. Живу сам. В нашей квартире. В общем, все нормально. Но одному плохо.

  —   Я понимаю тебя,— ответила Полина.

   —  Если ты не против, давай встречаться,— предложил тихо.

  —   Давай.

   —  Но, только не обижайся, я не могу предложить тебе подарки, цветы. Вот, если хочешь, угощу семечками, я люблю их!—оттопырил карман, предложил залезть в него, взять сколько нужно. Но Полинка рассмеялась:

   —  Павлик! Мне ничего не надо. Ты, самый лучший подарок.

   —  Правда? — разулыбался парнишка и спросил, покраснев:

  —   Может, пойдешь ко мне в гости? Я целых два месяца о том мечтал...

   Полина согласилась не кривляясь. А вскоре дала согласие парню стать его женой.

   За пару дней до свадьбы в комнату, где жила Полина, нежданно, негаданно как всегда вошел Яшка с букетом цветов. Увидел Полину, та примеряла свадебное платье, вертелась в нем перед зеркалом.

   —  О-о! Да у тебя торжество намечается? Чего ж не приглашаешь? Или я не достоин быть в числе гостей? — спросил улыбаясь.

  —   За моим свадебным столом тебе места нет!

   —  Почему так круто? — удивился Яшка.

   —  Примета плохая! Негодяи не должны сидеть рядом, чтоб дети сиротами не росли у молодых,— ответила резко.

   —  Ну и хрен с вами! У меня свадьбы каждый день! И без вашей обойдусь. А в мою личную жизнь лезть не советую. Я сам в ней разберусь, слышь, шмакодявка? Жаль, что тебя упустил в свое время. Теперь бы не ерепенилась и не сыпала моралями. У каждого своя жизнь. Если хочешь, осчастливлю напоследок, пока девчат нет. Тебе теперь не терять, не жалеть не о чем, а и я не такой плохой, как тебе кажется. Спроси любую. Многие из них предпочтут меня своим мужикам. Может, и ты когда-нибудь поумнеешь. Поверь, теперь Яшек все больше становится. И нас любят. Повзрослеешь, поймешь почему?

   —  Уходи, пошляк! — не выдержала Полина.

   —  Да не кричи, дуреха! Я не обидел, предложил банальное. Ведь когда-то и ты наставишь рога мужику. А меня уже может не оказаться рядом. Ладно, прощай! И не поминай лихом. Ведь не обидел, не успел сделать тебе свой коронный подарок, ты о том еще пожалеешь,— вышел в дверь.

   Лукич, узнав об этом разговоре от Полины, лишь поморщился и сказал:

   —  А ведь он болен. В венерологичке потребовали, чтоб срочно явился на лечение, иначе его туда доставят принудительно. Значит, что-то серьезное у него. Намотал на руль! Может, сама судьба приловила за все разом. Вот это и есть наказание за беспутство. От него и Яшка не слинял...

   Егор Лукич с грустью смотрел на опустевшие койки девчат. Только за один месяц четверо покинули общежитие. Создали семьи, стали женами, женщинами.

   Вон в угловой комнате рядом с туалетом Глафира живет. Совсем одна осталась. Трое ее соседок замужем. Двое из них вот-вот мамками станут. И только Глашку никто не берет,— досадливо качает головой Егор Лукич.

   —  Может, переселить ее в другую комнату, где попросторнее и воздух посвежее. Ведь в свое время наказал, вселив туда Глашку и тех девок. Мало того, что курили в комнате, провоняв табаком все стены, так и выпивали стервы наравне с мужиками. Сколько с ними помучились, даже теперь не мог забыть человек.

   Комендант помнит, как впервые увиделся с девками. Вошел в комнату и онемел. Двое одетыми лежали на койках. Одна спала за столом, держала в руке стакан с недопитой водкой. Вокруг нее по всему столу раскиданы куски селедки, хлеба, вареная картошка и лук. Под столом несколько пустых водочных и пивных бутылок. Там же на полу валялась Глафира. До койки не добралась, сил не хватило.

   Будить пьяных не стал. Не имело смысла. Но, остановив их утром, когда девки шли на работу, предупредил строго.

   —  Ай, Лукич! Не грузи!

   —  Без тебя голова трещит!

   —  Лучше бы пожалел и похмелил. Знаешь, как голова болит! — пожаловалась Глашка.

   —  Зайдите после работы ко мне! Всех подлечу! — пообещал, улыбаясь недобро.

   Бабы заметили эту ухмылку и, конечно, не зашли.

   Егор Лукич сам поднялся к ним в комнату. Девки только приготовили на стол, собрались откупорить бутылку, поставили стаканы и никак не ожидали коменданта. Были уверены, что тот забыл о них. Но напрасно надеялись.

  Титов не оставил им время на опохмелку. Вошел в комнату злой.

   —  Давайте с нами к столу,— достали бабы еще один стакан, вилку.

  —   Это за кого меня приняли? — возмутился человек неподдельно.

  —   За мужчину!

  —   За знакомство давно пора выпить. Обмыть его положено. Иначе, дружбы не получится. Сухая ложка горло дерет. Так еще старики говорили. А мы не мудрее их! — подвинула Глафира Лукичу полный стакан водки. Комендант отодвинул.

   —  Так вот завтра с утра сообщу вашему руководству, чем занимаетесь в общежитии после работы. Превратили свою комнату в кабак, а сами настоящие алкашки. Поставлю вопрос ребром, уместно ли здесь ваше проживание? Потребую, чтоб заводское начальство решило этот вопрос в самый короткий срок. Я знаю, какой будет результат, и не промедлю исполнить решение!

   —  Лукич! К чему базар? Мы взрослые люди и воспитывать нас не нужно. Опоздали! Мы все уже состоялись. Заводу тоже до задницы, как мы живем после смены. К нам на работе претензий нет. А как дышим в общаге, то наша личная жизнь...

   —  Лукич! Поверь, тебя дураком назовут. А все потому, что нет желающих вкалывать на заводе, у станков. Теперь каждый трудяга на золотом счету. И, если сами захотим уйти, нас будут держать. А уж уволить и не мечтай, с такими, как мы, везде напряженка и недобор,— смеялись бабы, и Лукич знал, они не врут.

   —  Во всяком случае, без наказания не останетесь. Будьте спокойны, я постараюсь!

   —  К чему разборки? Ну, нас лишат премии, мы уйдем с завода! Думаешь, останемся без работы? Да ни в жисть! На наши шеи хомуты быстро сыщутся.

   —  Зато из общежития выселим. Оно заводское! Понятно?

   —  Лукич! А тебе от того какой навар? Иль лучше жить будешь, либо зарплату прибавят? Ведь ни хрена не получишь! Ты посмотри по другим комнатам, все так живут. Чего лезешь со своим носом всюду? Кто просит? Ты кто нам, отец родной или мужик? Почему указываешь, как жить?

   —  Да! Мы живем тихо, никому не мешаем. Не хулиганим и не шумим,— вспомнила Глафира.

   —  Себя убиваете, девчата, мне вас жаль.

   —  Да какое тебе дело до нас? Ты здесь всем чужой! И если честно сказать, совсем лишний, не нужный никому. Ну, какой от тебя толк, только нервы людям мотаешь!— не сдержалась Глафира.

   —  Я лишний? Что ты знаешь обо мне? — затрясло человека. Он невольно вспомнил свою двадцатилетнюю службу в участковых. Сколько жизней сберег, сколько бед отвел от людей! А и здесь, в общежитии, едва переступил порог, гасил драки с поножовщиной, отнимал наркоту и сдавал милиции. От скольких горестей уберег молодых. С утра до ночи на ногах, разве ради себя? — сдавило сердце и человеку нечем стало дышать.

   Егор Лукич поспешил к двери:

   —  Скорее успеть бы в кабинет, успеть накапать корвалола,— но на пороге споткнулся, упал. Как он оказался в кабинете, откуда взялись врачи, человек не понял. Его привели в себя, предложили поехать в больницу, Титов отказался. Он не признался, от чего случился приступ, где понервничал, пообещал врачам послушно принимать все лекарства.

   От уборщицы Анны узнал, как досталось тем девкам из злополучной комнаты. На них насели и мужики, и девчата. Выругали и пригрозили так; что пришлось призадуматься и считаться с человеком.

  —   Еще хоть одно корявое слово вякнете, своими клешнями горбатыми сделаю всех! — пригрозил электрик Мишка. А громила Прошка, оглядев баб хмуро, сказал уходя:

   —  Сам выкину из комнаты забулдыжек. Но не в дверь, через окно сброшу, чтоб не воняло тут дерьмом!

   Бабы мигом притихли, прикусили языки. Они никому ничего не обещали, не клялись бросить пить. Они и впрямь струхнули. Ведь и на заводе все узнали о случившемся. Конечно, не каждый поддержал Егора за мораль, люди вступились за него как за человека. Ведь Лукича знал весь город, и никто не согласился с тем, что он ненужный, лишний человек.

   —  Стервозы безмозглые! Идиотки! — ругали девок уборщицы.

  —   Даром им не сойдет. Дай Лукичу поправиться и встать на ноги! — говорила Серафима. Но комендант лишь переселил девок в другую комнату, соседствующую с туалетом. Те, молча, перешли. Но уже никто не видел в их комнате пьяного разгула, не валялись под столом и по углам бутылки. Девки остепенились. И на следующий год трое вышли замуж. Только Глафира куковала в одиночестве.

   Лукич простил злоязычную женщину. Видел, как страдает она из-за своей тупости и несдержанности. Может за это невзлюбила бабу судьба. Она часто сидела одна в своей комнате, идти ей было некуда. Она оказалась старше всех, и с нею никто не хотел общаться.

  —   И почему ты такая вздорная? Ты хоть на себя примеряй сказанное. Зачем людей обижаешь? Или завидуешь всем?

   —  Я в бабку пошла норовом. Она такой была. Ни с кем не сжилась. Трое мужиков сбежали. И дети бросили, уехали. Меня к ней наладили неспроста. Я такою ж в свет выкатилась, как смердящий катях. От того и живу вонюче,— призналась Лукичу откровенно:

   —  Вот Коля ко мне начал захаживать. Ну, тот зассанец гнилой. Он тоже один на третьем этаже приморился, никто его к себе в комнату не пустил, отовсюду прогнали вонючку. Уж на что паскудный, а тоже из себя корчит, под путевого мужика косит, хоть сам бздеха путней бабы не стоит, но туда же, в хахали клеится сморчок.

   Егор Лукич понятливо усмехнулся, а про себя подумал:

   —  Чему удивляться, говно к говну липнет. Так оно всегда водилось.

   —  Ты ж понимаешь, Лукич, нарисовался у меня этот Колян и враз к столу сел, смотрит и спрашивает баран лупатый:

   —  А когда дорогого гостя угощать будешь?

   —  Я аж поперхнулась и говорю:

   —  Гостей приглашают, а тебя кто звал? А он мне в ответ:

   —  Я по-свойски, сам возник, как подарок сверху на голову свалился. Иль не рада?

   —  Ну, я ему базарю, мол, если себя подарком назвал, почему с пустыми руками заявился? Ты ж тоже понимать должен, путевые люди порожними не приходят. Тогда он ответил:

   —  Но я мужик! Разве этого недостаточно?

   —  Да таких хмырей целых два этажа! Иль не знаешь? Стоит двери открыть, полная комната набьется. Самой места не хватит! Я что ж, всех кормить и угощать должна? А за что? С какого праздника? Ты мне кто есть? Он и базарит:

   —  Покуда никто. А дальше, кто знает куда попрет?

   —  Кто это попрет? — спросила Кольку.

   —  Ты одна сохнешь, я тоже, как дурак чахну с тоски. А зачем скучать сиротинами, давай соединимся, станем вдвух дурковать. Все веселей будет. Хочешь, я сушек принесу, чаю вместе попьем, может, у тебя что-нибудь пожрать сыщется. Глядишь, вечер скоротаем.

  —   Ну и принес баранок полный пакет. Я на стол наметала, думала, что этот придурок догадается хоть винца пузырь прихватить для знакомства, все ж баба я, какая ни на есть.

  —   Так принес? — перебил Лукич.

  —   Какое там! Знаешь, чего брехнул гад отмороженный, я обалдела услышав. Коля признался, что вина и вообще спиртное он не употребляет не из жадности, а от хвори. Потому что если выпьет, то ночью обязательно обоссытся. Вот такой конфуз с ним случается всегда. А ему вишь ли позориться передо мной неохота.

   —  Ну, ты не пей, это дело твое. А я причем? У меня

      той хворобы нет,— сказала ему.

  —   Он, аж посинел, и говорит:

  —   А как стерплю, если ты выпьешь, а я нет?

  —   С чего взял, что на ночь оставлю? — спросила его. Он и ляпнул, как в лужу перднул:

  —   Я ж баранки принес. Целый кило! Ты уже половину сгрызла. Иль хочешь на халяву мои сушки жрать? — я чуть не подавилась его гостинцем, чтоб он окосел тот засранец вонючий, бздливый баран. И что думаешь, он и теперь до полуночи сидит у меня. Все за те сушки. Чтоб он подавился! — ругалась Глафира сердито.

  —   Давно он к тебе повадился?

  —   Уже третью неделю у меня жопу сушит!

  —   А чего не прогонишь, коль надоел?

   —  Если была б ему замена, давно выкинула бы Кольку за дверь. Но кроме зассанца, даже по бухой, никто не приблудился ко мне. Вот и коротаем время всякий день. Теперь уж сушки не считаем. Вчера он даже батон купил и пачку масла, как он разорился и не знаю.

  —   На ночь не оставляешь?

  —   Боже упаси меня! Он на радости обсерится. Зачем такой хахаль?

   —  Свыкайся. Какой ни на есть, мужик. Вы друг друга стоите!

   —  За что так обидел, Лукич? Или я лучшего не стою?

  —   С другим не уживешься. Знаю тебя! Так и кончишься в старых девах. Тут хоть бабой станешь. Рядом С Колей вовсе от выпивки отвыкнешь. Не захочешь в попели плавать. Во всем остальном, привыкнете один к другому, если захотите. Вам других даже искать не стоит. Хорек не лучше козла. А если в руки его возьмешь, мужика себе слепишь, человеком станет, а и ты, став бабой, будешь покладистей, помягче.

   —  Да Колька уже настырным становится, нахальным. Свое уже не просит, требует. Ну, я покуда не уступаю. Вот когда распишемся, тогда уж все! Не могу отдаться ему беззаконной. Чтоб потом меня сукой звал.

   —  А он на это что говорит?

   —  Хочет узнать, правда ли, что я девка? Он не только мне, своему хрену не поверит. А я потом как докажу? Вот и спорим с ним уже неделю. Другие детей родят, покуда мы договоримся пожениться. Потому что шибко мы с ним похожие, как два катяха из одной задницы,— призналась Глашка.

   Уходя, Егор Лукич был уверен, что эти двое вскоре договорятся между собой, сторгуются о своем будущем, но промахнулся...

   Глафиру у Николая отбил заводской шофер. Все случилось неожиданно. Водитель давно присматривался к Глашке, крепкой, прижимистой и простоватой. И хотя в открытую себя никак не проявлял, но вдруг во время перерыва подслушал, что у той появился вздыхатель, какой метит в хахали. Это обстоятельство подстегнуло человека, и он решил действовать быстро.

   В тот же день после работы Женька уже ждал Глафиру у проходной. Взяв ее под руку, подвел к скамейке и, усадив, заговорил без обиняков:

   —  Слушай, Глашка, выходи за меня замуж. Мы давно знаемся, и чего много трепаться, наслышаны друг

о     друге. Ты мне подходишь. А и я не из подзаборных. Если случается выпью, то по праздникам иль после баньки. В обычные — не бухаю, нельзя, сама понимаешь, я водитель. Баба мне нужна давно. На хозяйстве жить будешь, в деревне, до города рукой подать. Там коровы, свиньи, куры. Ну и огород с садом. А мамка уже старая. Трудно ей одной справляться всюду. А ты спокойно потянешь. Дело для тебя не новое. Родишь тройку пацанов-помощников, а дочек себе сколько хочешь

рожай. Мамка всех поможет поднять. Отказа ни в чем знать не будешь. Лишь бы мою мамку не обижала. Она у меня очень хорошая и добрая. И я тебя не огорчу! Лишь бы не гуляла и не пила...

   —  Гульбы за мной не было и по юности, а пить бросила, отвыкла навовсе. С меня хватило.

   —  Ну, вот и договорились с тобой. Когда ко мне переберешься?

  —   Когда распишемся. Без того ни шагу!

   — В сельсовете завтра за пять минут справимся! —чмокнул Глашку по-свойски и повез в общежитие за вещами.

 

Глава 3. СВОИ СЧЕТЫ

  Колька ни глазам, ни ушам не поверил. Он даже Глашку хотел придержать, пристыдить. Как так? Ведь он столько ходил за нею, а она вертихвостка, в один день скрутилась с чужим, малознакомым человеком. Но водитель отодвинул его слегка и, взяв Глафиру на руки, посадил в кабину своего грузовика, повез домой. Глашка долго махала рукой Егору Лукичу, смеялась и плакала от счастья.

   Колька, тем временем, бесился в своей комнате. Он не мог смириться со случившимся, и все понял по-своему, что его предали, им пренебрегли.

  Мужик колотил кулаками углы и стены своей комнаты, площадно ругался сквозь стиснутые до боли зубы.

   Уборщицы, послушав за дверью, что творится с ним, позвали Лукича:

  —   Пошли, глянем, Егор!

  —   Уж не сдвинулся ли человек ненароком? Брешется сам с собой! В стены колотится. Такого у нас никогда не случалось.

  Колька открыл двери, оглядел вошедших мутным взглядом. По щекам его текли скупые слезы, и люди, поняв все по-своему, стали утешать человека, обступили со всех сторон:

   —  Не убивайся так, не сошелся свет клином на Глафире! Зачем сердце надрываешь? Не она, так другая будет, может и получше ее. Не переживай, радуйся, что далеко не зашло. Не успели особо привыкнуть друг к другу. Уж если ей человек сыскался, ты и подавно женщину себе найдешь! — успокаивала Нина.

   —  Слушай, Колька! Бери меня взамуж! Я ничуть не хуже Глашки! Ну, подумаешь, там годков на десяток старше! Это не беда! Зато уж точно от тебя не слиняю ни к кому! И не брошу! Догляжу во всем. Готовить умею, в доме всегда приберу, обстираю, самого приласкаю и согрею не хуже других,— подмаргивала Нине и Лукичу.

   —  А что? Горя знать не будешь! Анка — баба хозяйственная! — поддержал шутку Егор.

   —  Если ее приодеть да подкормить, совсем красавицей станет,— подтолкнула Нина Анну к Николаю, тот отскочил и закричал:

   —  Хватит с меня одной стервы!

   —  Коля! Женщины, как цветы! Собирай их в букет и любуйся!- Почаще меняй! — советовал Лукич. И указал на Анку:

  —   Она хорошей женой будет!

   —  Да вы озверели! Она уже на пенсии! Во рту один зуб остался, последний. На рожу глянь, со страху забудешь, зачем бабы в свете водятся!

  —   Сам ты зассанец! — не выдержала Анна.

   —  Дураки вы все! — взорвался Колька:

   —  Да я вовсе не за Глашку злюсь! Другое досадно! Я на нее, как последний придурок, целых три с половиной тыщи извел на жратву! Во! Гляньте, я даже список вел всех покупок! Видишь, пять пачек сливочного масла, четыре кило сахару, заварки чая пять пачек, пряников, сушек, хлеба, яиц, колбасы три кило, соли две пачки, джема три банки!—читал по списку.

   —  И ты все записывал? — отвисла челюсть у Нинки.

   —  Тут еще не все, дальше в тетрадке. Там еще мыло, туалетная бумага, стиральные порошки, два пузыря шампуни! Короче, на полное содержание взял! Деньги, как выбросил! Разве верну их теперь! Да самому на весь месяц хватило б на пропитание. Мне всего-то: селедка, картоха и хлеб!

  —   А зачем тебе Глафира? — удивилась Нина.

  —   И верно? К чему она? Ведь баба не конь? Это ж надо! Даже туалетную бумагу посчитал!—удивлялся Лукич.

  —   Она мне даром не далась, покупал!

  —   Так ты о деньгах жалеешь?

  —   О чем же еще! Вон сколько потратил, а она ни разу в постель со мной не легла! Все мало было, все торговалась.

  —   Она про этот список знала? — спросил Лукич.

   —  Показал ей с неделю назад. Сказал, что за такие деньги не меньше пяти баб мог спокойно уговорить!

  —   И что она ответила?

  —   Отморозком назвала.

  —   И всего-то?

   —  Сказала, что с аванса половину отдаст. Сама уехала, даже до свидания не сказала. Нынче ляснули мои «бабки», уж не вернет, стерва!

   —  Тьфу на тебя! Ты и впрямь придурок! Ни человек, ни мужик! Так, дерьмо! Как среди людей живешь, эдакий червяк! Ни одного подарка Глашке не принес! Купленное вместе с нею ел, на что сетуешь? — возмутился

      юр.

   —  Как это? Я ей целую плитку шоколада купил! Вот, видишь! Она всю сама сожрала. А в постель не легла!— посетовал запоздало.

  —   Теперь и я не лягу! Не уломаюсь! Дешево ты баб держишь! — рассмеялась Анна и пошла к двери, бросив через плечо небрежно:

  —   Как таких земля носит? Пошли от него, люди! Я думала, мужик с тоски бесится, места себе не находит. А он вконец стебанутый. Его жалеть ни к чему...

   Лукич уходил от Николая смеясь, качая головой. Всякое мог предположить человек, но не такое.

   Едва комендант спустился в вестибюль, к нему подбежала Серафима, держа за руку младшего сына:

   —  Обыскалась тебя, Лукич! — задыхалась баба.

   —  Что случилось?

   —  Помоги! Выручи! Спасай! — подтолкнула мальца к Егору и взвыла:

   —  Глянь на моего мелкого! Совсем засранец, а уже матерится хуже мужика! Сил с ним нет! И ругала, и била его, в угол ставила, ничего не помогает. В детсаду сказали, что отчислят. Ну, куда его дену? Он всех подряд матом кроет!

   —  А я при чем? — развел руками Титов.

   —  Да ни при чем, но только ты сумеешь отучить Глебку! Тебя должен послушаться, больше никого не признает!

   —  Это правда, что мамка говорит? — спросил Егор мальчонку, тот во все глаза разглядывал Лукича.

   —  Куда с собой ни возьми, всюду опозорит! В магазин пришли, он на продавщицу матом. Та говорить разучилась мигом. В автобусе опозорил так, что, не доехав, выскочить пришлось. В цирк повела, сели в первом ряду, так мой змей так медведя назвал, что тот от удивления на жопу сел. А потом подошел к краю арены, да так рявкнул на моего засранца! И что думаешь, не испугал. Глеб его еще круче послал. Зрители уже не на медведя, на моего звереныша глазеют и хохочут, животы надрывают. Мелкий врубился, что его базар больше медведя понравился и постарался так, что зверь со сцены сбежал, сорвал номер. Тогда на арену выпустили львов. Дрессировщик думал, что их мой пацан испугается. Как бы ни так. Глеб льву рога показал. Ты представляешь? А у того три львицы, вместе с ним в одном номере! Ну, как выступать после такого, если сопливый шкет такое отмочил? Короче, выгнали нас с ним под хохот зрителей. Я реву, а Глебу полные карманы конфетами набили. Вот и докажи ему после всего, что материться нехорошо!

  —   А ну, пошли со мной! — взял Лукич мальчонку за руку.

  —   Иди ты..! — вырвал руку Глеб и добавил:

  —   Я с чужими дяхонами не кентуюсь! — прижался к Серафиме.

  —   А я конфет дам! — пообещал Лукич.

  —   А ты бить будешь? — спросил осторожно.

   —  Нет, не стану!

  —   За ухи драть и в угол ставить будешь?

  —   А у меня углов нет.

  —   А почему?

  —   Там кресла стоят!

  —   Ругать станешь, как мамка?

  —   Мы с тобой поговорим, как мужчина с мужчиной! Договорились?

  Глеб молча сунул ручонку в ладонь Лукича и послушно пошел рядом.

  Бабы замерли у двери. Пытались подслушать, о чем говорят мужики, но ни слова не доносилось из кабинета.

  Серафима, побегав у двери коменданта, пошла на склад, давно хотела спросить уборщиц о фартуках, какие им были положены для работы. Но нужны ли они? Вот посудомойщицам в кафе — необходимы. Может поменять фартуки на полотенца или калоши,— думает баба и видит, что дверь в кабинет Егора приоткрыта. Она остановилась, сдерживая дыхание, прислушалась:

  —   Глеб, когда лупят, тебе больно?

  —   Конешно! — согласился пацан.

  —   А мат, больнее ремня. Он сердце бьет. Тебе будет обидно, если кто-то самого дураком назовет?

  —   Я ему по соплям вмажу!

  —   А если это большой мальчишка, какого не одолеешь?

  —   Камнем в него запущу или из рогатки запулю! — нашелся мальчонка.

  —   Вдруг это будет девчонка?

  —   И что с того? Вломлю!

   —  Значит, самому обидно? Так дурак — это обидное слово, но не матерщина!

   —  А если наша воспитательница и взаправду дура всамделишняя?

   —  С чего ты это взял?

  —   Она моей мамке сказала, что мне отец нужен, какой меня из-под ремня не выпускал бы, потому что я расту уголовником, короче, бандитом. А еще говорила, будто толку с меня не выйдет. Лучше в детдом сдать. Там воспитают правильно, а мамке одной нас растить не под силу,— шмыгнул носом обидчиво.

   —  Глебка! Ну, воспитательница неправа. Но до того ты ее много раз обидел. Сознайся, часто обзывал, пока она терпенье потеряла?

   —  А почему она рядом со мной не поставила койку Люси, положила Валерку, а тот весь тихий час пердит. Спит и воняет! Я ей говорил, она сказала:     

   —  Дома командуй! Тут не указывай, мал еще. Вот и назвал, попробуй, усни, если воняет. А еще мне в супе муха попалась. Я ей сказал, она разозлилась и говорит:

   —  Ничего страшного! Выкинь и ешь! А я не могу! Обозвал ее конешно. Все пацаны засмеялись, воспитательница меня за ухо взяла и в угол поставила до вечера, пока мамка за мной пришла, тогда выпустила. Даже  поссать не выпускала. Потом грозила в подвале закрыть вместе с крысами. Ну, тут я не стерпел, сказал все, что про нее подумал.

  —   А продавщицу за что отматерил?    

   —  Она хуже воспитательницы! Сморкалась в тряпку, а потом ею весы протерла там, где нашу колбасу  вешала! Когда ей сказал, она так обозвала, что не выдержал. Так эта тетка грозила мне язык отрезать! А за что?

  —   Ну в автобусе зачем матерился?

   —  Там дяхон на ногу мне наступил. Я спихнул, он меня обозвал матом. А я молчать должен? Тоже ответил: кто он такой!

  —   Глеб! Ладно, люди неправы! Но медведь в цирке ничего плохого сделать тебе не мог. Его за что обозвал?

  —   Он долго жопу чесал. Плясать не хотел и своего хозяина не слушался. Мне надоело, я и обозвал его. А еще он у хозяина все конфеты достал и сожрал с бумажками. Когда его назвал козлом, он рявкал на меня, а я ему палец показал, вот так! Значит, послал его! Ох, он раздухарился. Но ничего не мог, решетка мешала меня достать. Убежал от злости.

  —   А львы чем помешали?

   —  Ихний дядька, ну, какой главный лев, своих теток кусал, когда они вышли. И на хозяина рычал, зубы показывал и грозился. Всем, кто в цирк пришел, клыки выставил. Навроде не он, а мы перед ним выступать должны.

  —   Глебка, нельзя так плохо обо всех думать. Ну, разве нарочно человек в автобусе наступил тебе на ногу? Понятно, что случайно. А уж ты его обидел обдуманно.

  —   Он первый меня обозвал! Иль я терпеть стану?

  —   Малыш! Он обидел. А ты еще и опозорил его и себя! Человек попался недалекий. Зачем с такого пример брать. Или тебе легче стало, когда его отматерил.

  —   Над ним все смеялись!

   —  Нет, дружок! Над тобой! Иначе, почему мать выскочила из автобуса, не доехав до нужной остановки!

Ей стало стыдно за тебя. Поверь мне, это очень обидно, когда все вокруг смеются над родным ребенком. Людям не понравилось, что совсем небольшой мальчишка ругается, как алкаш. И мать выскочила от позора.

Ей было больно, что тебя подняли на смех. Это для Серафимы хуже пощечин. Не стоило ее так обижать. Человек, не умеющий говорить без мата, глупее барана! Ты не должен унижать себя грязными словами, чтоб люди не считали дураком. Ведь когда тебя обзывают, ты материшь или дерешься. А попробуй сдержаться и не обидеть. Докажи, что ты настоящий мужчина. Сначала будет тяжело, но потом привыкнешь разговаривать, не раздражая окружающих, и, поверь, тебя услышат, а потом начнут уважать и считаться со сказанным тобою. Не подражай несдержанным и глупым людям. Поверь, Глебушка, таких немного, да и то, потому что некому было объяснить им, что грязное слово бьет больнее кнута и ремня. Таких не любят. У них нет друзей. И живут в непонимании и насмешках. Откажись от мата навсегда. И посмотришь, воспитательница положит в соседки к тебе ту девочку, о какой просишь.

  —   Это взаправду?

   —  А ты проверь. Подойди и попроси по-хорошему.

   —  Может не сразу уступит. Но, дня через два или три, убедившись, что не ругаешься, обязательно уважив твою просьбу.

   —  Не-е, она дура, не поверит,— сказал тихо.

   —  Ты не только говорить, даже думать грязно перестань. Вот тогда убедишься. У тебя вся жизнь впереди, Входи в нее с чистой душой, без зла. Тогда сам получишь доброе.

   —  И неправда! Я Ленку не обзывал, просто попросил мячик. Она оттолкнула и наругала.

  —   Она еще маленькая.

  —   А мамка говорит, если у мелкого нет ума, то и до смерти его не будет.

   —  Она не всегда права. Да и сказала во зле, не обижайся и не обижай. Помни, какое дерево посадишь, такое и вырастет. Вот ты эту Ленку обидел?

   —  Не-ет! Она ж девка! Не стал драться, хотя мяч мог отнять, но не стал. Зачем ее вой слушать. И воспитательница снова в угол поставила бы,— шмыгнул носом Глеб.

  —   Вот и хорошо! Договорились мы с тобой?

  —   Да!

  —   Слово даешь?

   —  Я попробую, постараюсь! — взял конфеты, какими угостил Лукич, и выскочил в коридор, едва не сбив, с ног Кольку, направлявшегося к коменданту. Мужик был пьян. На его руке моталась сумка. Сам Колька шел к Лукичу, держась за стену.

   —  Эй! Николай! Ты куда? — остановил вахтер.

  —   К Егору!

  —   Зачем?

  —   Поговорить с ним хочу.

  —   В таком виде не говорят. Иди к себе в комнату.

  —   А ты чего возникаешь, гнилой геморрой? Я не к тебе!

  —   Слушай, Коля, не нарывайся! Рули к себе в комнату! Егор Лукич занят

  —   Мне «зелень» подселили! Сопляков!

  —   Ну и что? Это общежитие! Где есть свободные места, туда и поселяют!

  —   А мне не по кайфу с сопляками!

  —   Сними себе комнату или квартиру!

  —   Ты что? Рехнулся? Знаешь, какие «бабки» за это требуют? — покрутил у виска. Хотел пройти к коменданту, но вахтер не пускал:

  —   Чего прилип бородавкой? Сгинь! — вырывался Николай.

  —   В чем дело? Что за шум? — вышел Лукич.

   —  А почему не сказал мне, что Глашка уехать вознамерилась? Ведь я ей почти что мужиком стал. И ты про это знал! Вон, в какой расход она меня ввела! А ты прикрыл ее, промолчал. Может у вас с ней трали-вали были? Покуда я на работе корячился, на харчи зарабатывал, ты подваливал к ней?

  —   Если б я подвалил, она бы не уехала никуда и тебя не пускала б в комнату. Допер? Ну, а теперь шагай к себе и помни! Человек, прежде чем прийти к бабе, сам должен быть мужиком! А ты до того еще созреть должен.

  —   По-твоему, я сопляк?

   —  А кто в постели ссытся? Часа через три так налудишь, что ни на одном катере не поймать.

   —  Иди, протрезвись, пока больших глупостей не наюродил, за какие краснеть придется,— предупредил Колю Лукич.

  —   Нет! Меня вот так ни разу не накалывали

бабы!

   —  Да откуда они брались? С какой сырости? — рассмеялся вахтер.

   —  Ну, падлы! Доберусь я до вас! —заплакал Колька пьяными слезами и пошел в свою комнату.

  —   Лукич! Слышишь? На третьем этаже попойка! На бровях мужики стоят! — торопливо спустилась Нина.

   —  У кого там загул?

   —  Ой, такое творится, пошли скорее! Там уже веселье вперехлест идет. У Толика Карамышева.

   Лукич вошел в комнату под грохочущую музыку и песни:

   —  Что за праздник? Почему пьянствуете в рабочее время? — нахмурился Егор.

   —  Лукич! У меня дочка родилась! Моя Маргаритка! Врач поздравила. Все нормально! Вес, четыре с лишним килограмма! И рост пятьдесят пять сантиметров! Завтра ее на дискотеку поведу, а потом в кабак ото-, рвемся. Во, устроили мы с Аленкой облом ее старикам! Они меня на порог не пускали, не хотели в зятья чернорабочего! Принца ждали! Но Аленка меня полюбила и мою дочку родила! Вот так им всем! — расцеловал Егора в обе щеки. И став на руки, кверху ногами, прыгал по комнате озорным мальчишкой.   

   —  Где жить будете? — спросил Лукич.

   —  Тесть с тещей к себе зовут. Умоляют к ним переехать уже сегодня. А я Аленку уговариваю купить квартиру, чтоб свой угол был. Что ни говори, жить с тещей, все равно, что дружить со снайпером, какой на «мушке» держать будет до гроба. Ну, какая радость от такой доли?

   —  Толик! На первых порах твоей жене понадобится помощь с дитем! Подумай, не спеши отказываться!

   —  Лукич! Выпей за мою доченьку! В своей семье я сам разберусь! — налил шампанское.

   Титов, пожелав здоровья и счастья ребенку, пригубил из фужера.

   —  Знаешь, Егор Лукич, может, я и остался бы у стариков на первое время. Но, как вспомню все, не могу! — попросил друзей выключить магнитолу, усадил коменданта, сам сел рядом и заговорил:

   —  Понимаешь, они у меня Аленку целый год из рук вырывали. Не давали нам встречаться. Особо теща лютовала. Называла черной костью, недоучкой, приматом, сколько грязи на меня вылила и не счесть. Словно хуже, чем я, на всем свете нет! Убеждала Аленку, что недостоин ее. Ну, как же, она врач, а я бригадир монтажников. Со мной даже здороваться паскудно. И самое обидное, меня за то, что родом из деревни, звали лаптем! За человека не считали. Не видя моих родителей, обоих обгадили. Вроде они хуже скотов, из лопухов не вылезают. А знаешь за что? За пятерых детей, каких мамка родила! И, слава Богу! Все живы и здоровы, в люди выбились. Ни за кого не стыдно. Я с детства работал. И никакой работы не стыдился. Хоть сегодня трехкомнатную квартиру куплю. Если чуть не хватит, родня поможет. Но моя, не Аленкина. От них копейкой зависеть не хочу. Пусть мы сермяжные, но своей жене не дам делать аборты. Пусть рожает, всех вырастим. А то уже позвонила Аленке и спрашивает:

  —   Надеюсь, на Ритке ты остановишься и больше не захочешь рожать детей. Помни, что всякая беременность портит фигуру и внешность женщины. А мужья, наплодив детей, часто уходят из семьи и изменяют женам. Будь благоразумной...

   —  И после этого, зовут меня к себе! Я что? Идиот или псих? Да ни за что не пойду к этим отморозкам жить под одной крышей! Не отдам им своих девчонок! Мои они, как сердце с душой неразлучны! Не ругайся Лукич! Дочки у нас не каждый день рождаются. Пусть им светло будет с нами! — поднял бокал.

   Лукич поздравил Анатолия с рождением дочки еще раз и спросил:

  —   Как ты сумел добиться согласия Алены?

  —   Она меня сразу полюбила! С первого взгляда, л значит, было за что! Просто так это не случается. Моя жена пойдет и поедет за мной куда угодно, лишь бы быть вместе! А я добился ее просто, никогда ей не врал. Она в том убедилась и поверила мне. Вот и весь секрет!

 —    От тещи держись подальше!   

   —  Не доверяй ей Ритку! Мало, какая моча ей в голову стукнет!

   —  Нив коем случае не переезжай жить к ее старикам. Они разлучат вас—предостерегали ребята за столом.

   —  Не выйдет! Я на время перейду к сестре. Пока подберем себе квартиру, сделаем ремонт, обставим, Ритуля подрастет, и мы сможем переехать к себе спокойно.

   —  А сестра сживется с Аленой? — спросил Лукич.

   —  Они подруги. Я спокоен. Сестра сама предложила пожить у нее, еще до родов. Так что бездомными не останемся. Все четверо моих сестер и братьев примут нас. Это для тещи стыдно иметь много детей. А мы с Аленкой считаем иначе и тоже родим не меньше троих. Пусть живут тепло и мои дети!

   —  Счастливый ты человек, Толик! — сказал Лукич.

  Он присмотрелся к ребятам, сидевшим за столом вместе с Карамышевым. Все они были из одной бригады монтажников. Они искренне радовались рождению! ребенка у своего бригадира. И, как узнал, у всех у них имелись переработки, потому в этот день им был разрешен отдых.

   —  Сегодня мы все пойдем навестить Аленку с Риткой! В нашей семье прибыло! Хорошо, когда рождаются новые люди, появляются семьи! Это здорово! Может, и мы насмелимся, последуем примеру Толяна и обзаведемся подругами. Все ж хочется, чтоб и за стенами завода нас тоже ждали и любили. В этом есть свой смысл, когда знаешь, для кого живешь,— говорили парни.

  —   Ребята, только я об одном прошу, не шумите. У вас за стеной живут люди, каким нужно идти на работу во вторую смену. Они поздно вернулись с завода, дайте им отдохнуть! — попросил Титов уходя.

   —  Не беспокойтесь, Егор Лукич, мы никого не потревожим и не разбудим,— пообещал Толик.

  А через неделю в общежитие пришла нарядная, чопорная женщина. Высокомерно глянув на вахтера, придержавшего ее, ответила, что ей нужен Анатолий Карамышев.

   —  Его сейчас нет в общежитии. Значит, он на работе,— ответил человек.

  —   На какой работе? Я только что была на заводе и мне ответили, что он в отгуле. Нет его на смене. Значит, он здесь. Где и почему вы его прячете? Вероятно, этот тип развлекается с женщинами где-то в комнатах, а вы его покрываете? — смотрела с укором.

  —   Простите, а кем вы приходитесь Карамышеву? — подошел Титов неожиданно.

  —   Я, к несчастью, мать его жены.

  —   И что? Чего хотите? Зачем вам Анатолий?

  —   Он увел мою дочь вместе с ребенком. Представляете, прямо из роддома. Даже не позвонил, не предупредил, куда дел мою дочь с внучкой! Не показал, и я не знаю, где мои, что с ними? Ведь у него тоже есть мать! Неужели меня понять не может и не хочет со мною считаться? Так я его заставлю вспомнить об уважении родителей.

   —  Подождите, не спешите возмущаться, успокойтесь, не пропадут ваши дети! Они взрослые люди и с ними тоже нужно считаться,— говорил Лукич.

  —   Кто взрослый? Алена? Она еще наивный ребенок, в людях не разбирается, жизни не знает, только таза на свет открыла и сразу на Карамышева нарвалась. Ну, кто он такой, чтобы вот так нагло распоряжаться Аленой и внучкой? Только пещерные поступают подобным образом. Как предупреждала дочь от этого человека, нет, не послушалась. Вот и теперь, где его носит? Но главное, куда моих дел? Я не знаю, где их искать. Дочь не отвечает по телефону. Он почему-то выключен.

Его номера телефона я вовсе не знаю. Где мои? — готова была расплакаться женщина.

  —   Я не знаю чем помочь! — развел руками комендант и спросил:

  —   А собственно вы чего хотите? Увидеть дочку с внучкой? Так никуда они не денутся, не сегодня так завтра объявятся. Дайте только дух перевести! Еще отдых от них запросите! Внучка забот потребует, это непременно,— рассмеялся Лукич и добавил:

   —  Так что вы готовьтесь заранее! Силы потребуются не малые,— вспомнил свое.

   —  Вы что же, считаете, что я с ребенком стану возиться, стирать пеленки?

  —   А как иначе?

  —   Наймем няню, как теперь поступают цивилизованные семьи. Не буду ни себя, ни Алену грузить. Пусть она живет нормальной жизнью современной женщины, я не позволю ей обабиться. Не удастся Анатолию сделать из моей дочки крестьянку. Она интеллигентка и такою останется навсегда,— зорько следила за каждым человеком, входившим в общежитие.

   —  Скажите, а он не выехал из общежития, забрал свои вещи или нет? — спросила Лукича.

   —  Насчет вещей, не знаю, здесь они или увез. Одно скажу точно, он не выписался от нас. Значит, обязательно появится! — сказал Егор уверенно.

   —  Ну, если Алена сегодня к вечеру не позвонит, придется обращаться в милицию. Пусть органы принимаю меры к дикарю. А вас попрошу, когда этот туземец появится, чтобы он немедленно позвонил мне. А то устрою ему веселую жизнь. Номер моего телефона у него имеется. И передайте, я утра ждать не буду, но достану его даже из-под земли! — пошла к выходу и в дверях, лицом к лицу столкнулась с Карамышевым.

   Толик изумленно глянул на тещу:

  —   Что вы здесь делаете? Зачем пришли?

   —  Вас ищу. Мою дочь и внучку! Куда ты их дел?! — трясло бабу.

   —  Неужели думаете, что я их привезу в общежитие? Как вам в голову могло такое прийти?

  —   А где они?

   —  В нормальных условиях, в прекрасной квартире. Ритульку уже искупали, она спит. Аленушка тоже отдыхает. После родов нужно восстановить силы, прийти в себя. Ей сейчас вредны даже малейшие стрессы, ведь она кормит ребенка грудью.

   —  Ты считаешь, что разговор со мною ей вреден?

   —  Конечно! Аленушка не должна волноваться и переживать. Зачем ей ехать к вам? Она прекрасно устроена и о ней заботятся.

  —   Кто?

  —   Моя сестра!

  —   Кто она?

   —  Врач, подруга Аленки, они вместе учились и работали.

  —   Я сама хочу увидеть свою дочь! Почему ее от меня спрятал?

   —  И не думал о таком. Знаю, что моим нужен отдых. А я своими делами занят. Вот зарегистрировал рождение дочки, получил свидетельство о рождении. Теперь другими делами займусь, они тоже важные.

   —  Почему Алена не отвечала на мои звонки? Ты ей запретил? Забрал или спрятал телефон?

   —  Что вы накручиваете какие-то небылицы? Или все считаете меня приматом?

   —  Но почему она не отвечает на мои звонки?

   —  Себя спросите. Но только честно. Думаю, ответ сами знаете! — ответил раздраженно.

   —  Отвези меня к ней, или дай адрес своей сестры. Я немедленно хочу увидеть дочь,— потребовала женщина.

  —   Сейчас рано!

  —   Я мать! Слышишь ты, балбес? Украл дочь, теперь спрятал ее где-то и не хочешь показывать. Это не с добра! Может, она при смерти или находится в ужасных условиях, нуждается в чем-то? А ты отказываешься показать Алену! Значит, есть что скрывать!

   —  Поверьте мне! Ее нынешние условия гораздо лучите ваших. Можете не переживать!

   —  Я хочу сама увидеть и убедиться! Ты меня понял? Вези сейчас же! — схватила человека за руку и, не дав опомниться, потащила из общежития.

   —  Ну и женщина! Огонь! — качал головою вахтер, сочувствуя Карамышеву.

   —  Бульдозер, не теща! — согласился Егор, глянув, как баба запихивает в машину зятя. Она сама повела «Фольксваген», о чем-то споря с Толиком, не давая ему выйти.

   Лишь вечером Карамышев приехал в общежитие за вещами, зашел к Титову и тот спросил:

  —   Все нормально обошлось?

   —  Какое там! Такой шухер подняла, всех на уши поставила!

   —  С чего? Что ей не понравилось?

   —  Понимаешь, Лукич, я даже предположить не смог бы всей изощренности бабы. Придраться было не к чему. Все в идеальном порядке. Большая, красивая квартира, закрытая лоджия, где можно дышать свежим воздухом, открыв окно. Полно еды, всякие фрукты. На кухне и в ванной стерильная чистота. При всем желании придраться не к чему. И все же нашла!

   —  К чему? — полюбопытствовал Егор.

   —  Сестра держит кошку. Красивая, породистая, а умница, каких поискать. Ее и не видно. Она все время на лоджии в кресле спит, там свежее. А кошка пушистая. Ей в квартире жарко. Так вот пока теща ее не видела, все было нормально, не придиралась. А тут Мурке поесть захотелось, и она пришла на кухню, к сестре. Та ей молока налила и поставила в углу. О-о! Что тут началось! Сразу дом свинарником обозвала. Начала всех стыдить, мол, какое имеем право в одной квартире с малюткой держать инфекционное животное, носителя глистов, блох и прочих нечистот! Меня даже смех разобрал. У нас в деревне завсегда в доме жили кошки, иногда в сильные морозы запускали в дом собаку. Поверите, за все годы ни у кого глистов не было. Откуда им взяться у Мурки, если она никуда не выходит. Совсем домашняя. Ее купают каждую неделю, она спит в кресле, на чистой подушке. Я и сказал теще, что кошка чище ее. И нечего к ней прикипаться и наезжать. Ну, тут баба вообще поехала. Такое понесла, милицией, санэпидемстанцией грозила, вызвать обещала. Я и ляпни, чтоб и вендиспансер, и психушку позвала. Ее проверить! Она мне чуть по морде не заехала. Опередил шизофреничку и велел выметаться, покуда меня до кипения не довела. Знаешь, в натуре трясти стало от дуры. Дочку разбудила, Аленушку до слез довела. Тут я пригрозил, что вызову милицию, чтоб вывели из квартиры. Она хвост поджала, поняла, что перегнула палку. Ну, и я перестал выбирать выражения, заговорил с нею на своем, рабочем языке. Назвал дерьмом и сволочью, сказал, что не пущу к ней Аленку и Ритульку. Мол, не достойна придурковатая. Заодно предупредил, что на родственные отношения пусть не рассчитывает, сама нарвалась, чтоб ни по каким праздникам не навещала и не звонила бы больше Аленке. Она не станет с нею говорить. Не о чем! Вот так и расстались с тещей врагами. Умоталась она домой злее собаки. Конечно, меня во всем винила. Кого ж еще? Да мне не привыкать быть в крайних. Я своих успокоил и сюда бегом. Кое-что из вещей заберу,— побежал вверх по лестнице.

   Егор Лукич был спокоен за семью Карамышева. Знал, Анатолий не даст своих в обиду, сумеет защитить всех и каждого.

   Шло время. Уходили жильцы из общежития на службу в армию, другие, создав семьи, находили себе другое, отдельное жилье, на их место вселялись новые. Жизнь шла своим чередом. Лишь старожилы никак не могли сыскать себе подходящую пару. Так вот и Колька, сколько времени прошло, сиротствовал в одиночках. Ни одна женщина не решилась связать с ним свою судьбу, и хотя Глафира дважды приезжала в общежитие из деревни, привозила Лукичу мед и сало, угостила человека своим, домашним, Николай хоть и видел ее, подойти не решился. Оно и понятно. На коленях бабы сидел малыш, а рядом муж, здоровяк и весельчак. Он Кольку мог шутя на палец накрутить. Как сам сказал Титову, с Глашей ему повезло. Женщина даже внешне изменилась, готовилась стать матерью во второй раз.

   К Лукичу нередко заглядывали женщины, жившие в общежитии раньше. Со всеми он поддерживал добрые отношения, помнил всех. Лишь некоторых не смог признать. Относился настороженно. Одною из таких была Софья Пронина.

   Внешне баба ничем от других не отличалась. Не уродка и не красавица. В меру вертлявая, слегка кривоногая, с оловянными глазами, она стреляла ими во всех мужиков и, проходя мимо, подкидывала зад, как подушку, будто пыталась взбить остатки прежней роскоши, но не всегда ее усилия венчались успехом. На нее редко оглядывались мужики. Оно и понятно, Сонька была бабой не первой свежести. Ее широкий рот настораживал и отталкивал. Да и слухи о ней ходили всякие. Средь них ни одного доброго. С такой репутацией, да еще в общаге, конечно, рассчитывать не на что. Но и деваться, некуда. Купить квартиру или комнату было не по карману. Для притона баба явно постарела и на заводе от нее были не в восторге. Гоняли из бригады в бригаду, из цеха в цех. Ее несколько раз увольняли за неуживчивый и склочный характер, но Сонька подавала жалобы в суд и ее восстанавливали на работе вновь.

   С иными бабами она дружила, с другими враждовала.

   Лукич никогда не общался с Софьей, не терпел ее глаза, похожие на две пули, и голос, скрипучий, так похожий на тележный визг.

   Она никогда не встречалась постоянно с кем-то из мужиков, зато западала на многих. Частенько не стесняясь никого вокруг, делала кому-то предложения встретиться вечером, нередко получала отказы, ее осыпали насмешками, на какие не обижалась и не обращала внимания.

   Лукич старался не замечать и не видеть эту бабу. Она тоже избегала даже случайных встреч с комендантом, никогда не разговаривала, не заходила в кабинет к Титову. Может, так бы оно и длилось до бесконечности, если б не оторвался человек от бумаг и не глянул во внутренний двор общежития.

   Он даже привстал, что понадобилось Прониной в такой ранний час возле мусорных контейнеров?

   —  Что она там забыла? — всмотрелся Лукич. Но ничего не увидел. Во дворе было сумрачно.

   —  Может, старые тряпки выкинула. Навела с вечера порядок в шкафу, а утром вынесла. А может, пропавшую жратву выбросила,— сел человек за стол и вовсе забыл о Прониной. А через час в кабинет влетела Анна:

   —  Егор! Ты только глянь, что я нашла в контейнере! — положила на стол пакет, развернула, и Егор Лукич ахнул:

  —   Ребенок?!

  —   Ну да! Сам видишь! Малец!

  —   А почему в контейнере?

   —  Выходит, кто-то из наших профур отмочил. Постороннему не войти, двор огорожен. А снаружи только через вахту. Выходит, только свои отчебучили,— согласился Лукич.

   Он мог ожидать что угодно, но только не этого малыша. Ребенок был совсем голый.

   —  Присядь Анна. Я в милицию позвоню. Пускай приедут, заберут ребенка и разберутся,— дрожали руки мужика.

   —  Лукич! Это случайно не твой пацан? А то в таком малиннике ничто не мудро! — хохотнул дежурный в трубку.

   —  Петя! За такие шутки уши оторву и в угол до ночи поставлю! Ишь, разговорился! —осерчал Титов, добавив:

   —  У меня своя бабка есть. Я ей даже по молодости не изменял никогда!

  —   Ну и зря! Если б я был комендантом, каждый день менял бы подружек!

   —  А потом подбирал бы своих детей из контейнеров? Ты, давай, много не говори, приезжай, надо найти шалаву, какая мальца выбросила на мусор! — поторопил капитана. И спросил Анну:

   —  Он хоть живой?

  —   Вроде дышит, но не кричит.   ;

   —  Наверное, замерз. На дворе холодно.

   Анна взяла ребенка в руки, тот мигом закричал, задергался.

   —  Господи! У какой стервы сердце закаменело, что такого крохотного чуть не сгубила.

   —  Как ты его нашла?

   —  Ты ж видишь, пакет совсем чистый, новый. Такие не выбрасывают. Мне он пустым показался. Взяла, чтоб под мусор пустить. Когда подняла, почуяла, что-то в нем ; есть. Заглянула, вижу, ребенок. Свежего воздуха глотнул, вроде как пискнул. Ну, я скорее к тебе!  

   —  У Серафимы простынь возьми, чтоб завернуть! мальчонку. Не везти ж его в милицию голышом. А в пакете, того не легче. Позови Симку, пусть спеленает.

   Пока милицейская оперативка подъехала, ребенок  уже был спеленут, бабы взяли на кухне молоко и поили  малыша через соску. Тот сосал жадно, взахлеб.   

   В кабинете Лукича собралась почти вся обслуга общежития. Повара и кухрабочие, парикмахеры и уборщицы, даже вахтер не выдержал, все пришли глянуть на  мальчонку, все возмущались сукой-матерью и жалели пацаненка. 

 —    Эту шалаву убить не жаль!   

   —  Ведь могла в роддоме отказаться или в приют  отдать. Но зачем в мусор кинула?    

   —  А ведь скажи, судьба у мальца счастливая,— восторгалась Анна, указав во двор:

   —  Гляньте, как припоздала нынче машина за мусором, обычно рано приезжают. Они не смотрят, что в контейнере, перекинули его в машину и увезли на свалку!

   —  А и верно, долго будет жить этот малыш! Увидел  его Бог и пожалел! — решили хором.

   —  Я бы себе его забрала,— обронила моложавая буфетчица, добавив:

   —  Своих иметь не привелось, хоть этого вырастили б! Сыном стал бы!

  —   Я б тоже не отказалась, подала голос повариха.

  —   У тебя ж две девки! Куда еще?

   —  То дочки! Выйдут замуж и все, только их и виде-пи. А сын всегда с родителями и в старости не бросит.

  —   Он все ж чужой! — подал голос вахтер.

  —   Да что ты мелешь, Поликарп? Вон, своя мать, и выбросила стерва, как тряпку! Чужие к малышу сердце поимели, а она уж и позабыла, что сына на свет произвела... За такое на Колыму ссылать надо до конца жизни!

  —   Зачем долго возиться! На кол посадить проститутку и делу конец! — говорил вахтер.

  —   Но ведь жила средь нас!

  —   И теперь в какой-то комнате приморилась лярва!

  —   Люди! Пропустите нас! — приехала милиция. Сотрудники вошли в кабинет. Они расспросили Анну, Лукича обо всем, что касалось ребенка. И тут Егор вспомнил о Соньке Прониной:

   —  Я не могу утверждать, что это ее ребенок. Может, случайное совпадение, но в такое время никто из наших не выносит мусор. Только вечером, а тут спозаранок, когда все еще спали. А я пораньше приехал, что-то по спалось.

   —  Спасибо тебе, Лукич. Человека спас! Целую жизнь! И вам, Анна! Доброе у вас сердце,— благодарил капитан уборщицу.

  —   Люди мы! Нельзя, чтоб средь нас звери прижились! От того наша жизнь сложная, что не перевелись н ней гады,— передала женщина спящего ребенка Петру и, перекрестив на прощанье, сказала:

  —   Дай ему Боже светлую судьбу!

  Сонька Пронина, увидев сотрудников милиции, не растерялась и не испугалась.

  —   Это ваш ребенок? — спросили ее.

  —   Нет! Не мой!

  И тогда к Прониной подошла фельдшер общежития, потребовала расстегнуть кофту, потянула грудь за сосок, из него брызнуло молоко.

   Баба поняла, что отпираться бесполезно. Она попалась на банальном, но кто увидел и выдал, кто выследил? Ведь все девчонки комнаты были в санатории. Уехали неделю назад. Все сложилось как нельзя лучше.,

О     ее беременности никто даже не догадывался. Баба так затягивалась бандажом, что дышать было нечем. Родила уже под утро, без единого стона и крика. Никого не встретила по пути во двор. Вахтер дремал на своем стуле и не услышал ее шагов. Да и сама не лыком шита, , вышла в мягких тапочках, сама себе позавидовала, что все сложилось так удачно. Она собиралась навестить подругу, а от нее прямиком на завод, во вторую смену.

Но все планы сорвала милиция:

   —  Собирайтесь! — услышала совсем рядом голос капитана. Пронина поняла, ее забирают отсюда надолго и в это общежитие она уже никогда не вернется.

   Софья спускалась по лестнице в сопровождении сотрудников. Мимо шли жильцы. Удивленно оглядывались на бабу. Она ни с кем не заговорила. Лишь в вестибюле, встретившись взглядом с Лукичом, поняла, кто указал на нее милиции. От горя перехватило горло, и Сонька крикнула, не сдержавшись:

   —  Чтоб ты провалился сквозь землю, старый барбос! Пусть твоя доля станет горше моей! Я ненавижу тебя, подлый мент! Тебе давно пора свалить на тот свет! — оборвался ее крик уже на улице.

   Захлопнулась дверь машины. Сонька сидела, обхватив руками голову. От страха дрожали ноги и руки, зубы выбивали дробь. Бабе казалось, что жизнь для нее закончилась навсегда, осталась за дверью машины где-то очень далеко, что ее никто никогда не поймет и не станет слушать, ей попросту не поверят и высмеют.    

   Она не смотрела под ноги, когда ее вывели из машины, не видела следователя, какой задавал бесконечные, больные вопросы, на какие должна была отвечать.

   Но ведь это ее личная жизнь. Она касалась только самой Софьи! Почему в нее лезут посторонние и дергают за самое больное? Ведь баба никого со стороны не трогала и никому не причинил боль. Она хотела иметь свою семью и, конечно, ребенка в ней. Баба давно мечтала о том. А какая женщина не хочет жить своим домом?

   Пронина не была исключением из правил. Но ей не повезло с самого начала.

  Баба сидит одна в полутемной камере. Не с кем даже словом перекинуться и Софья вновь ушла в воспоминания.

   Сколько лет ей было тогда? Пожалуй, пятнадцать, не больше. Она не помнит, почему осталась наедине с отчимом. Он как-то странно присматривался к ней в последнее время, а тут схватил в охапку, свалил прямо на пол. Сонька, почувствовав боль, заорала. Отчим зажал ей рот рукой и предупредил, если скажет матери, он убьет ее и закопает так, что ни одна собака не сыщет.

   Но мать сама догадалась и выследила, зачем мужик каждую ночь ныряет к дочери в постель. Она не стала говорить, упрекать, мать и сама не помнила, как все случилось, как оказался в руках топор. Она убила его прямо на Соньке. В лицо девчонке хлынула кровь. А мать все махала топором и рубила. Мужик уже умер, а она никак не могла остановиться.

   Нет, мать не посадили. Ее лечили в психушке. Софью не пускали к ней. Когда свиделись, едва узнали друг друга. Софья, как никто другой, знала, что чудом осталась жива. Мать спокойно изрубила бы ее в мелкие куски, но девчонке повезло убежать.

   Жить вместе они уже не могли. Странно, два родных человека люто возненавидели друг друга за отчима. Обе любили его, но каждая за свое и по-своему.

   Сонька тогда не знала, что забеременела. Врачи, обследовав ее, обнаружили трехмесячный плод и, сжалившись над малолеткой, прервали беременность, ничего не сказали матери. Софья тоже смолчала. А вскоре уехала от нее навсегда. Жить вместе стало невыносимо. Мать пристально следила за каждым шагом дочери. Часто видела в ее руках топор или нож. Ночью Сонька закрывала на ключ двери спальни и слышала, как мать дергает ручку, хочет открыть.

   Девка собралась крадучись и уехала, не предупредив. О смерти родительницы узнала через годы. Но на ее могиле не была никогда.

   Девчонка сразу устроилась на завод. До восемнадцати ей не хватало всего двух месяцев, на это никто не обратил внимания.

   Пронина легко прижилась на новом месте. Ей здесь все подошло и понравилось.

   Вскоре появились и ухажеры. Девчонка не умела отказывать, и парни становились любовниками.

   Может, кто-нибудь и женился бы на ней. Но, узнав, какой он по счету и сколько ждут своей очереди за ним, теряли интерес к Прониной. Та не сетовала, пока за дверью не пустовало. И о семье в то время не задумывалась. Зачем вешать на себя лишнюю мороку? Ей весело и легко жилось. Ее водили по барам и ресторанам, дарили подарки, что-то шептали по ночам, восторгались бабой. Но никто и никогда даже в пьяном бреду не предложил:

   —  Стань моею навсегда...

   Соньку это не расстраивало. Но с годами, а время свое брало, бабе захотелось постоянства. Но ее уже никто не хотел даже на ночь. Слишком грязной была репутация, очень длинный хвост сплетен и слухов тянулся за нею. А в городе многие хорошо знали друг друга.

   Вскоре баба поняла, что выйти замуж за городского у нее нет никаких шансов. Оставалось одно, побыстрее схомутать приезжего. И пока он не успеет о ней узнать, постараться расписаться с ним. Но такого придурка тоже не находилось. А время шло. Пронина понимала, время работает против нее, и все отчаянней искала себе хотя бы сожителя, какой взял бы ее на свою жилплощадь.

   Софья уже не ходила в горсад. Там ее давно «не снимали», не приглашали на скамейку или в укромные уголки, какие знала на зубок. Баба стала чахнуть от равнодушия мужчин. И вдруг ей повезло в собственной общаге.

   Прямо в столовой познакомилась с Прохором. Тот днями раньше устроился на завод и поселился в общежитии.

   Софья сразу приметила «свежака» и подсела к нему за стол. Тот не возражал. Они тут же познакомились, разговорились. Из столовой вышли уже вместе, оживленно болтая, чуть ли не под руку, словно друзья.

   Вахтер, увидев, покачал головою, сочувствуя мужику. Еще один «комар» попал в ее сети,— пожалел новичка.

   Софья в этот же вечер узнала от Прохора, что он ушел от жены, уехал от нее навсегда и безвозвратно, гак решил сам. И хотя с женой нажил двух детей, душа не болела.

   —  Достали меня все. Я устал от их проблем. Они валились каждый день! Вынь да положь мобильник дочке, причем самый супер-пупер! Сыну — велик! И не какой-нибудь, а с наворотами, самый крутой! Обо мне никто не вспоминал. Может, мне тоже что-нибудь надо? Вот гак и устал жить «в кошельках»! Хочется стать мужчиной, мужем, отцом в своей семье! — вырвалось у человека.

   Сонька ногами засучила от восторга. Это как раз то, что ей надо! Баба сама обняла Прохора за шею, сказав на вдохе:

   —  Как я тебя понимаю...

   —  Правда? — глянул искоса и продолжил:

   —  Жена и того не легче! Одни наряды в голове. Все выходные в салонах красоты пропадала. Мне запасных носков не купила, все на себя. Устал я от них. Обидно стало. Решил изменить свою жизнь. Надоело быть ослом, какого трое погоняют, а он один всех везет. Это нечестно и непорядочно.

   Софья спешно согласилась.

   Прохор, глянув на бабу, мигом понял, что ей нужно. Он, как и все мужики, набрехал Соньке полный короб, изобразив несчастного, не сказал и слова правды. Да и к чему? И кто она, эта Пронина, чтоб выворачивать перед нею душу наизнанку.

   —  Вот ты бы поняла? — обнял бабу.

   —  Конечно! Мы все живые люди! Друг друга любить надо! — поддакнула мужику.

   —  Вот именно! — повалил на скамью.

   Сонька не сопротивлялась. Прохор даже удивился такой покладистости и стал видеться с бабой всякий день.

   —  Послушай, Проша, а что, если будет ребенок? — спросила человека, словно невзначай.

   —  Снимем квартиру, заживем семьей,— ответил не задумываясь.

   Сонька взвизгнула от счастья. Еще бы! Ее не оттолкнули. Наоборот, ответил человек достойно, по-мужски. И Пронина уже вскоре сообщила Прохору, что она беременна от него.

   —  Так быстро? — удивился мужик.

   —  Что поделать? Так получилось.

   —  Мы с женой два года жили до беременности, все никак не получалось.

   —  У каждой по-разному случается. Кстати, ты развелся с прежней женой?

   —  Пока еще нет. Повода не было.

   —  А теперь, что думаешь?

   —  Подам заявление. Да и комнату искать нужно,— сказал задумчиво.

   —  Я вчера проверилась у гинеколога.

   —  И что сказали? — насторожился Прохор.

   —  Подтвердили,— почувствовала, как дрогнул мужик и отодвинулся от нее.

   —  Знаешь, уже нужно готовиться к его рождению. Ты кого хочешь, сына или дочь? — спросила, заглянув в глаза.

   —  Какая разница? Мне все равно.

   —  Как назовем?

   —  Придумаем. Еще есть время.

  —   А я хочу сына Романом назвать. Красивое имя, правда?

  —   А дочку?

  —   Верой! Надежное имя, без накруток!

  —   Как хочешь,— вяло опустил плечи.

  С того дня Прохор стал избегать встреч с Софьей. Он уже не ждал ее на скамье в парке, не звал вечерами погулять по городским улицам, не встречал у проходной завода и не приходил в цех.

  Софья как-то насмелилась и сама зашла к нему и комнату. Там мужики собрались за столом, увидев бабу, рассмеялись:

  —   Ты к кому залетела, пташка? Кого кадрить решила? Кто из нас на очереди?

  Соньку в жар бросило от этого смеха. Она видела, как помрачнел Прохор.

  Нет, он не вышел за нею в коридор. Отмахнулся от встречи, сказался уставшим, сослался на недомогание и отвернулся от бабы.

  —   Может, сделать аборт? — мелькнула мысль в тот вечер.

  —   Но чем тогда его привяжу? Вовсе отвернется от меня. Скажет, что придумала беременность. И чем докажу обратное? А от ребенка куда денется? — думала

баба.

  Она никому не говорила о беременности. Да и кому скажешь, с кем поделишься? Баба вынашивала ребенка, радуясь редким встречам с Прохором. Тот говорил ей, что подыскивает жилье, подал заявление на развод с женой, ждет вызова в суд, а после этого оформит отношения с нею. И Софья снова ждала.

  Она и не предполагала, что Прошка врет во всем. Мужики в комнате, увидев Соню, рассказали человеку о ней. Не пощадили бабу, вывернули наизнанку:

  —   Брось таскаться с нею! Стерва редкая!

  —   Она уже беременна!

  —   От кого?

  —   Не развешивай уши! Не будь лопухом!

   —  Сонька многих ловила на эту удочку, теперь ты попался!

   —  Сука она! С одним не может. Ей каждый день десяток кобелей подавай! Ненасытная! Всю жизнь рога будет ставить.

   —  Что ж делать, если родит? — терялся человек.

   —  Это пусть ее чешет!

   —  Не забивай себе голову! Таких Сонек полгорода! Забудь шлюху! — советовали мужики. И Прохор согласился на дальнюю и длительную командировку от завода.

   Он не стал предупреждать Софью об отъезде. Она сама узнала о том через неделю. Ведь ей скоро предстояло рожать, она все ждала, когда мужик сделает ее официальной женой и уведет из общежития в квартиру. Но Прошка не появлялся. Он исчез отовсюду, не отвечал на телефонные звонки, не видно стало его ни в общаге, ни на заводе.

   И тогда она решила схитрить и позвонила мужику с телефона подруги. Услышала голос и спросила:

   —  Почему ты исчез? Где находишься?

   —  Софья! Не ори! Да, я уехал. И теперь далеко от тебя. Я помирился с женой, вернулся в семью. У меня все отлично.

   —  А как же я?

   —  Ты не девочка! Мне рассказали все. Я был в шаге от глупости, но люди вовремя остановили и предостерегли. Они сберегли меня. Ну, а ты сама взрослый человек. Знаешь, что от связи с мужчинами рождаются на свет не цветы, а дети! Для тебя это не впервой! Да и от меня ли эта беременность? Хотя теперь это не имеет значения. Я тебя не взял силой! Сама зависла, сама и выпутывайся,— выключил телефон.

   Пронина решила не оглашать беременность и роды, чтоб над нею не смеялись больше, чем теперь. Прошка у нее был последней надеждой, но и здесь вклинились досужие языки, помешали, разбили.

   —  А если рожу, совсем проходу не будет! Прошку даже через суд не верну. Ну, кто я ему? За него все общежитие пойдет в свидетели против меня. Что я им докажу, одна против всех? Смешно! — решилась баба на отчаянное.

   Нет, она не стала скрывать у следователя, что произошло. Призналась во всем сама:

   —  Куда б я делась с дитем? Только на улицу! Из общежития тут же выперли б! Это и дураку понятно. А где взять на приданое? Снять угол, кто возьмет с ребенком? Да и что ему сказала б, когда вырос?

   —  Почему не отдали в приют? — спросил следователь.

   —  Огласки боялась.

   —  А убить не испугалась?

  —   Я пальцем не тронула! Положила в контейнер и ушла.

  —   Но ведь это родной человек! Неужели не было жаль сына?

   —  Он не был бы счастлив со мной! Меня все ненавидят. И его отец! Ведь он виноват во всем, но Прошку судить не станете!

   —  Не за что! Вы мать и выкинули ребенка своими руками!

  —   Он жив? — спросила Софья тихо.

   —  На ваше счастье, живой!

   Софья разрыдалась. Но следователь велел увести ее в камеру, не поверив слезам и запоздалому раскаянию.

   А через две недели Пронину привели в суд. Баба готовилась ко всему и вдруг услышала:

  —   Приговорить Пронину Софью Андреевну к трем годам лишения свободы условно.

   Баба, с трудом поверив в услышанное, впервые подняла голову, оглядела зал заседаний суда, увидела Егора Лукича, несколько женщин, работавших в общежитии. Приметила сочувствие в лицах. Ведь именно здесь все они узнали об отчиме и матери, о нелегкой жизни бабы, какую тщательно скрывала от всех.

   Когда охранник выслушал решение суда, он открыл решетчатую дверь и разрешил Прониной выйти.

   Софья встала, хотела сделать шаг, но ноги подкосились и не удержали бабу. Она тяжело плюхнулась обратно на скамью.

   Ей вернули волю, о какой баба уже не мечтала.

   Воля! Как это здорово! Там есть жизнь и солнце! Но почему жизнь прошла без радостей, а солнце никогда не грело душу. Почему ни один человек не радуется ее свободе и все смотрят на бабу настороженно, как на зверя? Почему ей не верят? Кому в радость такая воля? Куда сейчас идти? Ни в общежитие, ни на завод не пустят. Куда деваться? На улицу, под забор, в соседи к бродячим псам и кошкам? Но даже у них своры, а вместе легче выжить. У Соньки никого вокруг. Единственная мать давно умерла в психушке, не пожелав перед смертью увидеться с дочкой. Не простить, не проститься не с кем...

   Об отце знала, что он отказался от нее задолго до рожденья. Она никогда не видела его. Он, как Прохор, не захотел стать отцом. И ни разу за все годы не попытался увидеть дочь.

   —  А и жив ли он? — подумала баба.

   —  Одни Прошки вокруг! И ни единого человека! Как глупо и бездумно жила! — ревела баба в голос.

   От боли раскалывалась голова, прокалывало сердце, глаза ничего не видят.

   —  Пронина! Выходите! — напомнил конвоир, какому порядком надоели вопли бабы.

   —  Выходить? А куда? — глянула беспомощно на охранника и увидела рядом с ним Лукича. Он подвинул конвойного, подошел к Соньке, тронул за плечо, молча подал бутылку минералки и сказал глухо:

   —  Пошли домой, детка!

   Женщины помогли ей встать, взяли на плечи, повели бабу к выходу. Как она вышла из зала суда, Софья не помнила.

   —  С неделю отдохнешь и выйдешь на работу,— сказал ей Лукич уже в машине.

   —  Куда? Кто возьмет?

  —   На прежнее, на свое место, на завод.

  —   А возьмут?

  —   Тебя там ждут,— ответил уверенно.

  Сонька, войдя в общежитие, огляделась. Здесь все было по-прежнему. Тот же вахтер в вестибюле, та же надраенная лестница наверх, на ее второй этаж. Вот только внутри у бабы что-то надломилось. Она оперлась на стену:

  —   Чайку хочешь? — предложил Лукич.

  —   Если можно,— вспомнила, как проклинала человека, уходя из общежития в милицейскую машину.

  И снова стыд обжег душу.

   —  Кругом виновата, перед всеми, всюду. Куда ни ступи, сплошная боль, грехи, вина. Как жить, если дышать нечем?

   —  Ты, присядь, зачем стоять, ведь уже дома,— указал комендант на кресло.

   —  Простите меня, Егор Лукич, я так виновата перед нами.

   —  Успокойся, Соня! Все вы здесь, как дети мои! Все разные! С радостями и горестями, всех люблю как своих. И прощаю, забывая все. И ты со временем такою будешь. Человек не может жить без прощенья, как не бывает солнца без тепла.

  —   Я не прощу Прошку! Он негодяй!

  —   Простишь со временем и забудешь его. И не такое уходит из памяти. Себя пощади. Нельзя жить злобой. Ведь мы не звери. Даже они привыкают к людям и, забыв злобу, любят нас. И ты простишь. Пей чаек, Сонюшка! Грей теплом душу! — погладил человек седую голову женщины.

  —   Лукич, скажите, где теперь мой сын? — спросила Софья на всхлипе.

  —   Он усыновлен, живет в хорошей семье и ни в чем но нуждается. У него есть мать и отец.

  —   Мне можно его увидеть?

   —  Ни в коем случае. Для тебя он потерян навсегда. Пойми верно! Ни каждую ошибку можно исправить. За некоторые приходится расплачиваться всю жизнь. Теперь и ты смирись и успокойся...

   Пронина через три дня вышла на работу в свой цех. Ее встретили так, будто она и не покидала завод. Никто ни о чем не спрашивал, но сама Софья резко изменилась. Она не давала повод к контактам. Не шутила и не разговаривала с мужчинами, никого ни о чем не спрашивала. В перерыв шла в столовую, садилась где-нибудь понезаметнее в уголке. Люди поначалу удивлялись этим переменам, а потом привыкли, перестали обращать внимание на Софью, а вскоре вовсе забыли о ней.

   Егор Лукич не выпускал из виду никого. Он первым' узнал, что Пронина подружилась со старой Елизаветой, когда-то работавшей бухгалтером на заводе, но вышла на пенсию и осталась отдыхать. Женщина жила одна, в частном доме. Очень любила свой огород, сад и палисадник, держала их в идеальном порядке и каждую осень что-то консервировала, сушила, варила и зимой доставала из подвала свои припасы, искренне радовалась, что все получилось вкусно и хорошо хранилось.

   Елизавета давно знала Пронину, еще с девчонок, когда та впервые пришла на завод. И хотя особо не общались в те годы, Софья иногда заходила к женщине за клубникой, смородиной, яблоками. Что-то покупала, чем-то угощала женщина. Вот так понемногу привыкли друг к другу. А тут у Елизаветы сдали ноги, уж ни до сада с огородом, себя бы обиходить без чужой помощи. Тут-то и пригодилась Соня. Сама взялась и привела в порядок участок Елизаветы, даже забор покрасила. Старуха была привередливой. Недаром в преклонном возрасте одна осталась. Выгнала из дома своего старика, какой выйдя на пенсию, стал забулдыгой. Ушел он к дочке, но и та не выдержала ежедневных запоев старого отца и, потерпев его с год, сдала в стардом. Тот все грозился жениться и привести в дом Елизаветы новую жену, но видно, никакую не уговорил, а через пару лет умер.

   Елизавета даже на похороны не пришла. Может, обиды удержали, а может, здоровье подвело. Старуха и в молодости не отличалась добром и общительностью. Потому, когда всерьез захворала, возле нее никого не оказалось.

   Ее дочь не любила приходить к матери. И как-то узнав о Прониной, встретилась с нею, уговорила взять опекунство над матерью за право наследования дома.

   Софья приходила к старухе не из корысти. Она убегала от одиночества. С Елизаветой могла общаться по душам, не скрывая ничего. Знала, та никуда не ходит и никому о ней не расскажет.

  Бабка много раз предлагала Софье жить вместе, переехать к ней насовсем, но Пронина отказывалась. Из общежития она быстро приезжала на завод. До Елизаветы — с двумя пересадками. Так вот и моталась баба, сама не зная зачем, к чужой старухе, какая с годами привыкла к ней, словно к родной.

   Сонька рассказала Лукичу о Елизавете. Тот похвалил бабу, что не обошла заботой одинокую. А старуха на пятом году вдруг стала таять на глазах и однажды вечером, придя к ней после работы, Софья увидела, что Елизавета умерла.

   —  Прости ты меня, что в последние часы одну оставила! Не думалось, что уйдешь,— расстроилась Софья и, похоронив Елизавету, не поспешила перейти в дом. Лишь через месяцы насмелилась. Навела в жилье свой порядок. А тут, как на смех, мужики к ней повалили. Каждому захотелось стать хозяином в доме. Помня Сонькино прошлое, были уверены, что не откажет баба, обрадуется, как подарку. Ведь сколько лет одна мается. Нот и возникали с гонором. Мол, я тебе сдобным пряником с неба свалился! Принимай и радуйся, пока не передумал.

   Софья всех этих женихов за шиворот из дома выкидывала. Никого за стол не усадила, долго не разговаривала. Всегда помнила, как высмеивали они ее раньше. А теперь о замужестве сама слышать не хотела. Обожгли душу ошибки, покалечившие саму жизнь. Не каждую забудешь, не всякую перешагнешь. Так и жила в доме Елизаветы, свыкнувшись с одиночеством. Лишь иногда приезжал к ней Егор Лукич.

   Он знал, что Софью разыскал Прохор. Хотел наладить старые отношения с бывшей любовницей, но не получилось. Подналадила его баба, так и не дослушав; за что выгнала жена и отказались дети, почему остался один, без семьи и друзей. Софья не захотела менять свой уклад и жила в доме тенью Елизаветы, не меняя в своей судьбе ничего.

   Егор Лукич много раз говорил ей, что стоило бы присмотреть порядочного человека, хозяина дому, но Софья осталась глухой к этим советам. Она старела, седела и только сама знала, что ошибки в жизни случаются роковыми, какие могут перевернуть всю судьбу и саму душу...

   Егор Лукич ни в одном дне не знал ни покоя, ни отдыха. Он постоянно был чем-то занят, об отдыхе человеку некогда стало вспоминать. Вот и недавно, позвали друзья на рыбалку, отдохнуть на природе предложили, а человек от этого отвык. Слишком мало времени оставалось для себя. А друзья заставили вспомнить. И растерявшегося, усадили в машину, поехали за город, даже не спросив согласия.

   —  Ты отвлекись, расслабься, отбрось все заботы. Не думай о своих отморозках. Обойдутся они без тебя один день. Ведь должен быть у каждого из нас выходной день. Нельзя себя к работе цепью приковывать. Ну, стоит ли вот так себя мордовать, тебя дома вообще не бывает. Жена в лицо забудет. Хоть ее пощади!

   Лукич удивился:

   —  Она вам жалуется?

   —  Пока нет. Но сами понимаем. Легко ли ей все время жить в ожидании!

   —  А у вас разве иначе? Что делать, она знала, с кем связывает судьбу. Я ей честно говорил, что ее ждет? — вспомнил то время, когда был совсем молодым.

   —  Моя тоже бурчала, что дети знают меня по фотографии. А что сделаешь, если ухожу из дома, когда детвора еще спит, а возвращаюсь, они уже третий сон видят. Выходных тоже нет. То вызов на происшествие, ю срочное задание, и так каждый день уже какой год! — пожаловался криминалист.

  —   Отдыхать некогда, скучать не приходится. Свою детвору упускаем. А куда деваться? Вот вчера повезло, вернулся домой пораньше, думал ванну приму, поужинаю по-человечески, не на ходу, как всегда. Хотел выспаться. А домой пришел, там война.

  —   С чего? — удивился Егор Лукич.

  —   Сыну всего восемь лет, а он уже курит. Совсем шкет сопливый! Жена, конечно, в крик, за полотенце взялась. Скрутила в жгут и по заднице мальчишку лупит. Тот орет, будто его убивают и все брешет, что не курит, словно взял на время подержать, у тех пацанов карманов не было. Ну, а тут я нагрянул. Спрашиваю сына:

  —   Давно куришь? А он и мне лапшу на уши крутит. Велел дыхнуть. Он рот рукой закрыл. Понятно, оттуда, как из пепельницы понесло. А ведь всего восемь лет! Дал ему по заднице ремнем, сам потом до полуночи не мог уснуть. Кто виноват, если нет времени заняться пацаном. Жена тоже работает. Вот и одичал, сам себе хозяином стал! — сетовал человек.

   —  У тебя хоть пацан, в подоле не приволокет. А у меня дочка! Всего двенадцать лет. Совсем мелкота, уже на дискотеке отметилась. Со взрослыми парнями тусуется соплячка. Уже красится под туземку. А одевается как! Будто с панели сбежала на перекур. Ну, приловил за лохмы, наподдал как положено и домой за ухо приволок мартышку. Так пригрозила, что из дома сбежит насовсем. Меня придурком обозвала, ментом поганым! Попробовал бы я в ее годы такое отцу сказать, убил бы на месте. А эта плюгавая мелкота еще из спальни что-то кричала. Я у нее окно гвоздями забил, чтоб не выскочила на улицу!

  —   А мой сын мне в ботинки гвозди насыпал. Отомстил за ремень подлец,— усмехнулся оперативник. Ну, я ему тоже устроил. Кнопок насыпал под одеяло, рассмеялся взрослый человек.

  —   Эх, Вася! Почаще бы свое детство вспоминал. Уж, каким был сам, твоему сыну и не снилось! Как я; с тобой помучился! Скажи честно, во сколько лет стал курить? — спросил оперативника Егор Лукич.

   —  Да ладно тебе наезжать, я все ж отец теперь. Чего нынче детские лямки дергать?

   —  Тебя лупили за курево?

  —   Еще как!

  —   Сам курить бросил? Или отец заставил?

   —  Понимаешь, со страху про табак забыл. Испугался. Все потому, что в беду влетел. Ладно бы только сам. А тут со мною двое младших были. Вот так и пришли на! сенокос, родителям хотели помочь сгрести сухое сено. Когда устали, влезли на копну отдохнуть. Старшие уже; далеко ушли. Мы и воспользовались, закурили. Никто ж не видит. Ну и распустили блаженные слюни, мужиками себя почувствовали. Но вскоре сморило всех. Один за; другим уснули, а сигареты не погасили, забыли о них. Они и попадали из рук. Мы и не почуяли, как под нами копна задымилась. Затлелась, а потом огнем взялась. Хорошо, что люди заметили и прибежали, выдернули нас с горящей копны полуживых от страха. Конечно, поняли все. А мне так стыдно было и сено жалко. Ведь той копны корове на две недели хватило бы...

  —   Отец бил тебя?

   —  Нет! Он так испугался, что мы сгореть могли даже не проснувшись, он сгреб нас в кучку, долго от себя на отпускал, все оглядывался, живы ль мы? Любил он меня, потому пальцем не тронул, и не ругал.

  —   А почему курить бросил?

   —  Со стыда перед отцом. Тогда мы старших уважали и боялись. Даже взрослыми слова поперек не говорили. Не то что мой шкет, совсем мелкий, а уже бессовестный! И на меня такое может брехнуть, что будь взрослым, по соплям бы вмазал круто. Здесь же глянул на задохлика, и вломить некому. Разве что в угол воткнул задницей, а он оттуда мне рожи корчил. Я ему пригрозил, что если еще увижу, что курит, на все лето к бабке в деревню отправлю, к теще своей. Вот этого он испугался. Тещу сын не любит и не дружит с нею. Сразу успокоился, прощенье просить стал, проняло! Но если б знал, что самого туда только под автоматом выгнать можно, долго бы потешался надо мной.

   —  Меня отец всего один раз в жизни побил. Я и теперь это помню. Уж сколько лет прошло. Папка умер, л я забыть не могу,— заговорил водитель, седой, спокойный человек, прошедший Афган и Чечню. Он редко рассказывал о себе, еще реже улыбался.

   —  Достала меня бабка! Ну, такая вредная была! Случалось, идем спать на чердак, она, как сдуру заставляет мыть руки и ноги. Если суп не доел, за ухо ловила. Молоко парное пить вынуждала, а меня от него понос пробирал. Но бабка не верила. Случалось, пойду на речку с пацанами, она за мной с хворостиной, домой возвращает, одного, без себя, никуда не отпускала, ну, хоть тресни! Короче, готова была на цепи, как бычка, водить. Бывало, сорву яблоко с ветки, она из рук его выхватит и дребезжит:

  —   Не смей его жрать, оно не спелое, потом издрищешься, всю ночь в лопухах просидишь. И так во всем!

  —   Так что ж ты ей отмочил? — полюбопытствовал Лукич.

  —   Она больше всего на свете мышей боялась. Вот и решил перед отъездом в город за все разом отплатить. Отнял мышь у ее кота, еще живую и забросил бабке за шкирняк, когда корову доила. Ну, мыши не понравилось, царапаться, пищать стала. А бабка, как выскочила из-под коровы, заметалась по сараю, глаза от страха шире доенки стали. А мышь в кофте, по спине бегает. И тоже кричит, на волю просится. Я стою, от смеха в штанах мокро. Бабка вдруг молодость вспомнила и встала возле катуха кверху ногами. Сама кричит дурным голосом, дергает ногами, а мыши все по барабану. Не хочет вылезать, кота боится или меня, но за что-то зацепилась намертво. У бабки все заголилось. Вылетели деньги, какие в чулке от деда прятала. Ну, он! и возник на ту минуту. Умный был старик, сначала все деньги подобрал, спрятал в портки к себе, а потом бабку на ноги поставил, чтоб не срамилась и скотину не! пугала. Сдернул с ней кофту, мышь и выскочила. А бабка на меня отцу пожаловалась за глумленье. Ведь после той стоячки кверху ногами у ней спина согнулась в коромысло на целую неделю. Отец, понятное дело, по свойски наказал меня. Поймал во дворе, да так вломил, что я уже в городе с неделю на задницу сесть не мог. Ох, и ругал бабку за все разом. И больше никогда не! приезжал к ней в деревню, обиделся. А уж отца боялся, как огня.

   —  Ко мне тоже недавно один пожаловал. Вот это папашка! Первый раз за все годы своего сына навестил. Целый капитан первого ранга! Я всяких генералов, капитанов за свою жизнь повидал. Но такого впервой. Какая палуба его выдерживала? Перед ним громадный холодильник грудным младенцем покажется. Он, как вошел в дверь, в вестибюле темно как ночью сделалось, ни света, ни сквозняка сквозь него. И прямо от порога, как рявкнул:

   —  Яшка! Ты где шельмец?! У меня чуть окна не посыпались от его голосочка. И хоть сам габаритами и весом не обижен, тут струхнул,— улыбался Лукич.

   —  А что там за Яшка? — спросил криминалист.

   —  Да был такой отморозок. Уж сколько лет с ним мучались. Кобель такой, что пробу ставить негде. Всех баб и девок в общаге перепортил. Зависали на него все до единой. Ни совести, ни стыда у козла не имелось. Но нашел на башку мороку. Зацепил на какой-то бабе сифилис и попал в вендиспансер. Ну, так-то не долечившись, трижды сбегал, пока его под замок не посадили. Всю задницу в решето искололи, таблетками запичкали. А тут только выпустили, хотел к бабам сорваться, но папашка кайф ему обломал. Узнал, что с его сыном и где лечился. Ну и прижучил он Яшку. Так и сказал ему:

  —   Жабры вырву недоноску!

   —  Как он его натянул на кулак, тот спиной закрытую дверь вышиб! Месил как котлету, не щадя. За все сразу. Оправданий не слушал, слова не давал сказать! Настоящий мужик, флотский. Яшка против него ничто.

  —   Послушай, теперь сифилисом даже соплячки заразить могут. Есть болезнь и посерьезнее. Зачем же взрослого мужика позорить на всю общагу? — удивился оперативник.

  —   Яшка ему родной сын! К тому же единственный и непутевый. С рожи — сущая картинка, а внутри дерьмо! Отпетый негодяй. Оно понятно. Отец всю жизнь в плаванье, а сын с матерью. Разве баба может вырастить из мальчишки приличного мужика? Так и этот, покатился по рукам.

  —   А что такого? Дают — бери, ему не рожать,— заметил водитель.

  —   Палашка все годы внука ждал. А Яшка что делал? Сколько его детей по приютам и чужим семьям растут. Но... Любая шкода наказывается. Сифилис страшен своими последствиями и обязательно отразится на потомках, на детях, внуках и правнуках. Это уже много раз доказано. И даже в седьмом поколении могут родиться слабоумные, с физической ущербностью, самое безобидное, когда рождаются абсолютно лысые дети, ;но тоже явное последствие сифилиса кого-то в роду. Сифилис у нас не лечат. Его глушат на время. Совершенно избавляют от него во Франции. Говорят, что там с ним разделываются, как у нас с насморком. Вот и решил тот папаша забрать своего сына и враз на судно, чтоб мозги просквозило от глупостей. Там по пути вылечит отморозка и ни на шаг от себя, пока не поумнеет.

  —   Сколько лет тому Яшке?

  —   Уже тридцать. Возраст приличный для мужика. Но ума как не было у него, так и нету,— признал Егор Лукич.

  —   Это верно! Сын капитана, а вкалывал на заводе, небось простым работягой?

  —   Дело не в том. Он неплохо зарабатывал. И мог бы спокойно содержать семью. Но, он, как шальной ветер, непутево, бездумно жил, без тормозов во всем. Так бы и пропал, не появись отец вовремя. Есть еще на свете такие шалые. Живут никому не в радость и себе не впрок. Но молодость не бесконечна. Она как солнце тоже уходит на закат, а потом наступает ночь. Случается, она бывает не только темной, но и холодной, голодной и одинокой, как жизнь на чужом берегу, когда смерть желанной подругой покажется. А горе — вечной спутницей, оно спросит за все, за каждую ошибку и промах...,

   —  Лукич, и много у тебя таких в общаге?

  —   Есть! Куда без них? В семье не без урода! вздохнул человек тяжко.

   —  Так что, забрал папаша этого Яшку? — спроси водитель, вздохнув сочувственно.

   —  Увез козла к себе на судно. Матросом взял его! Честно говоря, мы все вздохнули, когда он уходил и общаги! А как бабье выло, словно с жизнью прощались провожая отморозка. Его отец вытолкал своего сынка в гриву, чтоб девки, расставаясь, не порвали козла на талисманы,— рассмеялся Лукич, добавив:

   —  У того капитана за всю жизнь столько подружек не имелось. Опять же, сами на него вешались дуры. А что в нем особого было? Да ничего кроме выставки. Душа пустая, как барабан. Ни одну не любил. Но вспомнит и пожалеет о каждой. Конечно, через время,— вздохнул человек.

   ...Мужчины, приехав на реку, не теряли ни минуты. Кто-то ставил палатку, другой рубил дрова, иные закинули сетку, мечтая поймать рыбы хотя бы на уху. Каждому нашлось дело. Тут не до разговоров. Лишь через час присели у костра, ждали, когда остынет уха в мисках.

   —  Когда мы в последний раз были здесь? — пытался припомнить криминалист.

   —  Я помню! В тот день меня на пенсию проводили. Помнишь, мечтали, что каждую неделю будем тут отмечаться, да не получилось! Впрягли в другой хомут. А ведь как не хотел работать в общаге! — вспомнил Титов.

  —   Тебе то что? В любую минуту уволиться можешь. Ты пенсионер, приказать и удержать никто не имеет права, не то, что нам. Скажут, прикажут, взял под козырек и вперед, выполняй приказ! — поморщился оперативник.

  —   Пока до пенсии дотянешь, уже ничего не захочешь: ни рыбалки, ни охоты, ни дачи. Верно, Лукич?

  —   Не знаю как вы! А я уже привык к своим паразитам. Не могу без них. Ведь никто над душой не стоит, не юнит к ним в выходные, сам еду, душа болит,— признался Егор.

  —   По ком, колись Лукич?—ухмылялся криминалист Василий.

   —  Ну, и шельмец же ты, Егор! Да разве без интереса мужика вытащишь на работу в выходной? Да ни за что! Тут, либо навар, или сердечный магнит потянул. Запросто так никого с койки не сдернуть,— усмехался водитель понятливо.

  —   Да вы что? Какой навар? Откуда ему взяться? — округлились глаза Егора.

  —   Значит, подружки имеются! — хихикнул в кулак оперативник.

  —   Шурка, не смеши! Я домой приезжаю полуживой. Валюсь в постель, забыв, зачем в ней жена завалялась?

  —   Конечно, после оравы подружек какой интерес к бабе? Она никуда не денется! На девок много сил нужно, неспроста еле живой до койки доползаешь!

  —   Это ты уже по себе судишь! —отмахнулся Лукич.

  —   У меня нет твоих возможностей. А то бы не упустил случай прижать в уголке молодку!

  —   А потом в вендиспансер бегом?

  —   Ну, зачем крайности? Есть универсальная защита!—смеялись мужики.

  —   Нет, ребята, этот промысел не по мне!

  —   Чего так? Или никогда подружек не имел на стороне? Или здоровье подводит? Сбой дает?

  —   Не знаю сбоев со своею. На стороне бабьем не увлекаюсь, боюсь и брезгую, хотя возможности всегда имелись,— признался Лукич.

   —  А я свою проучил и отомстил ей за флирт. Притащил ее в кабак на День милиции, ну, а она там перья распустила. И закадрила с нашим подполковником. Так мило ворковали. На меня даже не оглянулась. Мне неловко стало, будто не жену, а подружку приволок с собой. Сижу, как оплеванный. А потом зло взяло. Подхватил я паспортистку и закадрил с нею. Да так круто, что сам забыл, что с женой пришел. Даже за столик к ней пересел, душевный разговор завел. На работе внимания на нее не обращал, все некогда было, а тут, словно; прозрел. Ну и вывел подышать свежим воздухом на время. Только приобнял Танюшу, хотел приласкать как надо, тут моя мегера подскочила. На меня кошкой набросилась. Такой кипеж подняла, весь кайф обломала стерва. Я чуть не взвыл от досады. Любовь уже в полушаге была. А и ее не стало. Убежала моя Таня с испорченной прической и размазанным макияжем. Моя же стерва, потеряв подполковника средь зала, запихала меня в машину и домой привезла. Про свой кураж забыла. Но с тех пор не верит, никуда одного не отпускает, даже когда в гости к кому-то приходим, все время на руке, сбоку болтается и ни на шаг не отпускает. Бояться стала.

   —  А Танюша? Так ничего и не состоялось? — спросил водитель криминалиста.

   —  Здороваемся, иногда парой слов перекинемся, на другое времени нет, обстоятельства не позволяют, никак не удается встретиться наедине. А то бы как знать? Подвернись возможность, конечно, не упустили б,— признался человек.

   —  А я до женитьбы свое отгулял с лихвой. Теперь уж на баб не тянет,— грустно сказал водитель.

   И только оперативник отмолчался, сочувственно оглядев мужиков.

   —  В свое время все лихими были! Особо до женитьбы! Не упускали возможность, а потом поняли, что нее бабы одинаковы. Сколько их не меняй, все равно на дрянь напорешься,— отмахнулся Василий.

  —   Я о своей так не скажу,— заметил Егор.

  —   А сколько ты бываешь вместе с нею? Как и я! Мои соседи жену лучше меня знают! Я не имею понятия, где ложки лежат. А сосед прекрасно ориентируется, рюмки мигом достает. И ребенок не у меня, у него на шее виснет, конфеты просит. Я уж нехорошее подозревать стал. Но ошибся, сам виноват, дома мало бываю. А живым людям общенье требуется,— взялся за уху Василий.

  —   Не ты первый! Все мы своих жен ревновали и проверяли. До глубокой старости им не доверяем, а все потому, что у самих грехов полно мотается на хвостах, вот и меряем по себе. Ведь представится возможность, не упустишь ее. Значит, она тоже воспользовалась, а как иначе? Так и я свою ревновал, ко всем подряд. Как-то прихожу домой, а уже поздний вечер, смотрю, в зале какой-то хмырь сидит. Мало того, что перед ним бутылка с закусью, так он еще в моих домашних тапочках. У меня в глазах позеленело. Ага, думаю, накрыл обоих, приловил хахаля. И уже рукава засучил. А жена и говорит:

  —   Вася, познакомься! Это мой родной брат. Приехал к родителям в отпуск и к нам в гости зашел.

  —   Я глянул, а они и впрямь на одно лицо. Даже голоса одинаковы. Мне так неловко стало, нашел к кому приревновать! — рассмеялся Василий.

   —  Это как я свою приревновал к соседу. А они с детства на одной лестничной площадке росли. Учились н одной школе, сидели за одной партой, дружили до самого аттестата и после него. Но были не больше, чем друзья. Всегда выручали один другого...

  —   Чего ж не поженились?

  —   Слишком хорошо друг друга знали,— ответил водитель, опустив седую голову.

  —   Слишком часто в жизни нас обманывали. И не только женщины. Оттого никому не верим,— сказал Егор.

   —  А кому поверишь, если родной брат так подставит, что мало не покажется,— подал голос оперативник Шурка. Он давно съел уху и теперь допивал чай, обняв кружку большими, натруженными ладонями.

   —  Что случилось, Саша? — повернулся к человеку Лукич.

   —  Да так, мелкая неприятность,— уставился в кружку. Помолчав, заговорил:

   —  Я когда вернулся с армии, три года работал в кузнечном цехе. Купил подержанную «копейку» и ездил на работу. Ну, а Борис пристал, дай смотаться к родителям в деревню за картошкой. Ну, я дал. Борька обещал и мне пару мешков подкинуть. Он поехал, а я жду. День прошел, ни картохи, ни машины, ни Борьки! Жду еще день. На третий дергаться стал, звонить начал, а мне никто не отвечает. Я своим позвонил, в деревню. Отец трубку взял. Ну, и ответил, что я еле на ногах устоял, мол, нет больше у тебя машины, и Борька в больнице помирает. Лобовое столкновение с грузовиком. Неизвестно будет ли жив.

   —  Да машина хрен с ней! Главное, что братан жив! — встрял Лукич.

   —  А что ему сделается? Он и не в таких переделках побывал и сухим из воды вылез. Так и в этот раз, через две недели его выписали. Ну, я к нему с разговором. Мол, давай компенсируй машину. Ведь из-за тебя без транспорта остался. А он оскаляется и предлагает:

   —  Возьми мой велосипед!

   —  Я чуть по фазе не поехал. Хотел ему еще одно лобовое столкновение изобразить, чтоб у него мозги на место встали. Но тут его баба встряла, давай совестить:

   —  Чего пристал, дай человеку поправиться, он еще ни в себе! Пощади брата, ведь он родной человек. Неужели твоя ржавая рухлядь дороже Борькиной жизни? — повисла у меня на руках. Короче, ушел я от них ни с чем. Поверите, они меня еще упрекнули за то, что я им на лечение не отслюнил. Вот где отморозки! Мне так обидно стало!

  —   На чем же порешили? Как договорились? — опросил Лукич.

  —   Раздел меня Борька как липку. Продал в деревне бабкин дом, какой она на обоих еще перед смертью писала, и ни слова мне не сказав, уехал отдыхать на море. Понятно, что просадил все деньги. Когда его спросил, где моя доля, он по локоть отмерил. Вот тут я ему нее высказал. Дал в морду от души. И ушел, прокляв козла. А он в суд заявление принес на меня. За моральный ущерб хотел сдернуть. Но не обломилось. А тут и я н милицию пришел работать. Про Борьку, честно говоря, забыл. Время прошло. Мы не общались. Я из-за него даже к родителям не ездил. Обиделся за все. Тут смотрю, привозят в наш отдел бабу. Всю как есть избитую. Лица нет, сплошной синяк. Я и внимания не обратил на нее, сколько таких за день привозят, сами знаете, ни счесть.

  Мужчины у костра согласно закивали головами.

  —   А тут слышу, окликает меня по имени. Я всмотрелся, узнал жену Бориса. Она и сказала, что случилось,— хмыкнул Шурка и продолжил:

  —   Борька жадным был всегда. Но я не думал, что до такой степени. Жена его втихаря свой вклад на книжке завела, на всякий случай. Ведь она не из его денег брала, из своих, сама в торговле работала. А Борька требовал, чтоб все деньги у него были. Но разве может женщина прожить без заначки от мужика? Такого не бывает. А Борька, как назло, решил купить машину и собирал на нее каждую копейку. Жене эти колеса были по барабану. Она ими не болела. Тут же, как на горе, брат залез к ней в сумку и увидел сберкнижку. Поначалу обалдел, потом потребовал, чтоб жена закрыла свой счет, а деньги ему отдала. Баба тоже по локоть отмерила. Вот тут и началась свара. Чуть не убил Феньку, душить пытался, голову пробил, за топор хватался. Кулаками так вломил, все требовал сознаться, кто давал ой деньги, и для чего копила их? Вот так его заклинило. Хорошо, что соседи вызвали милицию, и та быстро приехала. Борьку в психушку отправили мигом, а бабу! к нам, чтоб разобраться, кто шухер заварил. Ну, невестку быстро домой отправили, а братан и нынче с психами тусуется. Вот такие теперь родственнички, лучше б их и не было никогда!

   —  Больной он у тебя. Параноик! Это очень серьезно. И, что самое плохое, та болезнь неизлечима. Она до смерти, как клеймо, вместе с завистью рождается. Ты его навещал в больнице? — спросил Лукич оперативника.

   —  Ну, я же не параноик! Зачем попрусь к придурку? Сам понемногу пережил случившееся. Жена поначалу пилила. Но я ее отгавкал один раз, чтоб душу не царапала, с месяц дулась, теперь отстала, а я за это время; «шестерку» купил. Тоже подержанную, но моложе той, «копейки». Вот тут легче стало. Забыли прошлое вместе с родственниками. От них кроме неприятностей ни черта не получишь. Я из-за братана со стариками разругался вдрызг и в деревню к ним не езжу.

   —  А вот это зря! Им обоих жаль. Но твои возможности лучше Борькиных, хотели вас подравнять по условиям, но коряво получилось, старики в том не виноваты. На них обижаться не стоит. А Бориса прости. Ему собственная жизнь — самое большое наказание, потому что радости в ней не видит. Все мимо его разума и сердца идет, все не впрок. Он сам себя каждый день убивает жадностью и обидами. В конце концов, самого себя погубит. Прости его! И сам стерегись такой участи. Не требуй с него за разбитую машину. Это гнусно и подло по отношению к брату. Радуйся, что он выжил. Машину купить можно, а вот брата попробуй, сыщи! Какой бы ни-был, он родной человек! Сочувствия тебе не хватает. Ведь Борис за деньги чуть жену не убил. Надолго мог в тюрьму загреметь...

   —  Кто б о нем печалился!

   —  Эх-х, ничего ты не понял, молодой, не дорожишь своими. А как думаешь, у всех хорошая родня? Нет, дружок! У каждого из нас свои горбы. Вон, родные дети, еще не выросли, а уже достают до печенок, курят, гуляют

с малолетства. И мои сыновья росли не без проблем. Гоже хватило лиха. Пока их на ноги поставили, жизнь уже прошла. Зато теперь сами возмущаются, в кого дети уродились отморозками? Себя забыли! В зеркало не смотрят, в памяти не копаются. Тогда и вопросов не задавали бы. Давно ли поумнели? Ведь сущими зверенышами росли. Не верилось, что людьми станут,— продохнул Лукич.

  —   Это верно, пока их вырастишь, своей жизни не увидишь,— согласно кивал головою водитель.

   —  Вот вы с Борисом оба взрослые, а ума ни у кого. С обоими и сегодня старики мучаются. А у вас ни тепла, ни разума. Нашли на ком оторваться, на самых родных и беззащитных людях. Нет бы, понять и пожалеть их, гак еще горя добавляете. Может, поймете, когда их не станет, может самих клюнет в задницы, если детки постараются. Тогда быстрее доходит, за что сверху наказание получил, где сам обосрался!

  —   Я перед Борькой не виноват!

   —  Еще как! Ты с него машину потребовал, когда брат на свои колеса не встал, болел. Как язык повернулся? Нет бы, порадовался, что он живой остался, может, разговор иначе повернулся. Сам какой-то выход предложил. А ты буром попер, вот и получил по рогам!

  —   Да ничего бы он не предложил. Он с детства не умел делиться, все под себя греб! Такая натура у него, вонючая.

  —   А и у тебя не лучше,— осек Лукич резко.

  —   С чего взял? Почему? За что на меня катишь?

  —   Помнишь, у вашего следователя сын родился. Он привез угощенье, выставил на стол. И вы налетели как воронье, пили, ели, но никто из вас ни копейки не положил, грошового подарка не купил ребенку. Хотя того требует обычай! Наш, старый, русский, по какому никто не может войти в дом младенца с пустыми руками! Непорядочно это, стыдно. А вы все сделали вид, что не знаете о том. Так удобнее! А я со стыда за всех сгорал. И уже в коридоре отдал следователю деньги на подарок ребенку. Зато ты обижался, когда твоему дитю не подарили ничего. Так оно и повелось. Зачем судишь брата, если сам по уши в дерьме сидишь? — ухмылялся' Лукич.

   Он говорил одному, но у костра покраснели все.

   —  Мужики! Ну, что там говорить? Мы разучились радовать друг друга. Еще в недавние времена мы поздравляли сотрудниц с Женским днем, дарили им цветы, подарки, пусть они были грошовыми, главным было внимание. А теперь эта традиция отмерла. Ее упразднили из-за дефицита тепла, какое в общем-то ничего не стоит. Мы даже на банальное поздравленье не способны.

   —  Ой, мужики! Поехали домой! А то Лукич нас совсем изговняет. Взяли его отдохнуть на свою голову, а он все настроение испортил. Всех причесал под одну гребенку. Мы мерзавцы, жлобы, негодяи! Какое счастье, что не живем в его общаге! Ведь вот единственный выходной испортил зануда! — возмутился оперативник.

   —  А знаешь, Егор прав! — Он сказал горькую, но правду,— согласился криминалист.

   —  Из-за этой самой горькой правды он за все годы по службе не продвинулся, потому что не умел язык за зубами держать. А начальство таких не уважает и тормозит. Эта его правда всем поперек горла колом стояла! Вот и отправили в общагу! Как овцу на закланье! — вспотел оперативник от негодования.

   —  А ведь у него получилось!

   —  Справился человек! Значит, верно поступал. И там его поняли. А у других кишка тонка стала. Никто на его место не соглашался. Все отказались. Знали, что не потянут и не справятся. Оно и тебе стоило бы призадуматься, чтоб не вспоминать запоздало все, о чем он тебе сказал. Ведь мы и впрямь зачерствели. И не из-за занятости! Разучились слушать и думать, не решаемся говорить правду в глаза друг другу. Считая все это личным делом каждого. А жаль!—вздохнул криминалист, добавив:

  —   Кстати, многие сегодня жалеют об уходе Лукича из райотдела. Недавно начальник пожалел о том. Ох-х, и не зря...

  Люди молча сели в машину, даже не оглянувшись на короткий привал, где мечтали хоть немного отдохнуть и расслабиться. У каждого на душе остался свой осадок и раздражение. Никто не думал вернуться сюда и скором времени, все хотели поскорее забыть часы, проведенные вместе.

  Лукич тоже не хотел возвращаться сюда. Но через неделю, приехав утром на работу, вдруг увидел Шурика, поспешно вошедшего в двери общежития. Он поискал тазами коменданта, торопливо подошел:

  —   Як тебе, Лукич! На пару минут,— сказал потухшим голосом и как-то виновато опустил плечи:

   —  Не сердись. Прости меня, дурака. Если бы я вовремя тебя послушал, все могло сложиться иначе. А теперь вот кругом виноват.

  — Что случилось, Сашок? — спросил участливо.

  —   Поздно спохватился, понимаешь! Затянул примирение. Время упустил, потому что, как ты и говорил на рыбалке, ни ума, ни тепла не хватило. А нынче кого винить кроме себя? Одни беды кругом.

  —   Что случилось? — встревожился Егор.

   —  Нет никого у меня, понимаешь? Ни отца, ни брата. Оба ушли, оба умерли, я даже не простился и не был на похоронах. Какая теперь разница кто из нас прав, а кто виноват. Их нет, а я один на один со своими обидами остался. Как это больно, до невыносимого. Мы расстались, не успев проститься и простить. Как жить теперь, Лукич? — говорил человек, с трудом глотая воздух.

  —   В жизни нет лишних людей, есть непонятые. Потому, они мало живут. Им холодно среди нас и неуютно,— ответил Титов тихо.

  —  Давай помянем моих! Я потерял обоих, а с ними и себя частично! Ты, прости меня за рыбалку. Много лишнего я наговорил тебе! Прости и не обижайся,— просил оперативник.

 

Глава 4. ПРОЩЕНЬЕ

   —  А я ее не обижала, даже ничем не обозвала, хоть и надо было, заслужила по самые уши. Но я сдержалась и тогда, промолчала, хоть душа кричала. Много чего могла сказать, да язык за зубы спрятала. А эта сволочь, чего только не натрепала на меня. Навроде, я их семью разбила. Но это брехня! — размазывала баба слезы по щекам.

   —  Чего ж вы теперь хотите? — смотрел Лукич на зареванную женщину растеряно.

   —  Знамо чего! Домой воротить сына! — ответила поспешно.

  —   Но я его не держу! Пусть идет. Здесь никого насильно не держим. И к себе за руки не тащим. Пришел сам, ну и живи! Не хочешь, уходи! У нас общежитие и принудиловки нет. Любой человек самостоятельно решает, где ему лучше жить! Но, не вселять, не выселять по своей прихоти и без причины не имею прав!

   —  Но вы тут хозяин. Как скажете, так и будет. Мой Лешка человек послушный. Если вы ему велите, он воротится домой, ко мне.

   —  Да какое имею право навязывать ему такое? Он спокойный человек, живет, не нарушая правил, за что его выселять стану? Как предложу такое, вы соображаете? — возмущался Титов.

   —  Лешка только вас послушается, больше никого! — гундосила баба.

   —  В своих семейных делах разбирайтесь сами и меня не впутывайте.

   —  Егор Лукич! Вы тоже отец, должны меня понять!

   —  Я посторонних не просил решать семейные проблемы. Сам справлялся как мог.

  —   Вы мужчина, вас слушались.

  —   А где Лешкин отец? Почему не поможет?

  —   Давно не живет с нами. Сынок в первом классе учился, когда тот прохвост бросил нас одних.

  —   Сам ушел иль помогла?

   —  Я его не прогоняла. Не я, он к нам всегда придирался. Все ему не нравилось, не я, не сын не могли угодить. Не умели быть культурными.

  —   Это как? — не понял Титов.

  —   Да вот так и не получилось у нас семьи. Приволок он в дом голых баб, одна другой паскудней. И повесил их в доме!

  —   Как так? Что несете? Как можно женщин повесить?— округлились глаза у человека.

  —   Ну, не живых! Они нарисованные на картинах. Но все как есть совсем голые и бесстыжие. А мужик слюни пускал глядючи. Называл их шедеврами великих художников и глазел часами на этих похабных баб. Одна и вовсе как проститутка, лежала ноги враскорячку, у ней даже на ночнушку не нашлось. Вся как на ладони, аж смотреть гадко. А он ее обозвал «Маха обнаженная», и что эту стерву сам Рембрандт рисовал! Уж я и не таю того мастера, не знакомил меня с ним мой мужик, но видать, кобель был махровый. Всех пятерых он намалевал. Я примерялась, у каждой задница толще моей. Про другое не говорю, те места я полотенцами завешивала. Чтоб Алешка не глазел. Ведь совестно перед сыном, перед соседями и людьми, какие приходят к нам. Ну, предложила дураку, что ночью сама изображу ему любую Маху, хоть спящую иль обнаженную и денег за это не попрошу. Он у виска покрутил, назвал дурной овцой. А чем я хуже его Махи? Ежли меня на ночь отмыть да приласкать, ничуть не хуже его шедевра буду. К тому ж, натуральная! Меня, коль по совести сказать, ни одна стенка не выдержит, ни в одну рамку не помещусь. Зато смотри и восторгайся, сколько хочешь! —забылась баба.

   —  Ну, так-то вот и легла врастопырку ночью. Точь-в-точь как та, что на картине. Он еще одну приволок с розовой сракой. Я тоже себе задницу свеклой натерла. И зову своего, чтоб глянул. Он посмотрел, плюнул, заругался и ушел. С тех пор не вернулся. Обозвал паскудно. И вместе со своими бабами насовсем убежал. Ну и ладно! Мы без него прожили и выросли. Лешка нормальный человек. Его, как отца, на глупости не тянуло. Натуральное предпочитал, хозяином в доме стал, не то, что некоторые. Не пил, не курил, по бабам не шлялся. Почти до тридцати годов сам домом управлял. Я горя не знала, пока не свалилась на нашу голову Ленка. Где ее откопал, ума не приложу. Привел вечером и сказал:

   —  Мамка, это моя жена. Она будет жить с нами!

   —  Ну, коль так, нехай живет. Мне не жалко. Я ей слова не сказала. Они вместе на заводе работали, в одном цехе. А потом стала серчать на невестку, по углам ее белье вытаскивала всякий раз. И все как есть грязное. Стирать ленилась. Я ее позвала, сказала, что бабе следить за собой нужно. Она надулась, обиделась, не стала со мной говорить. За один стол не садилась. Одна ела. Ну и хрен с ней! Живи, как хочешь!

   —  Кто из вас готовил? — перебил Лукич.

   —  Само собою я!

   —  А она чем занималась?

   —  Як ним в комнату не ходила подолгу. Не знаю, как они там кувыркались! Только ее белье вытаскивала из-под койки.

   —  Даже после замечания?

   —  А ей, что в лоб, что по лбу, все едино. Ну, когда поняла, сыну показала, какая у него жена, и выговорила, что в дом грязнулю и лентяйку привел, будто со свалки бомжиху приволок. Высрамила Леху, что сослепу на нее запал и не той головой думал, прежде чем в дом приволок. Ох, и обиделся. Я по глазам увидела, хотя слова мне не сказал, пошел к ней в комнату и двери за собой закрыл молча. А вскоре услышала, ругаются меж собой. Я хотела помирить их. Они изнутри закрылись на крючок. Едва стемнело, глядь, Ленка вышла. С чемоданом и сумкой в руках. Спросила, куда собралась на ночь глядя? Она мне такое набрехала, что сама открыла ей двери и велела выметаться навовсе и без возврата. А утром Леха ушел. Вроде как на работу. Даже не предупредил, что из дома насовсем решился уйти и меня одну бросить. Ни в чем не упрекнул, не поругал, молча сбежал, как барбос. А почему? За что осерчал? Я его по всему городу обыскалась. На завод приходила. Но меня вахта к сыну не допустила. Сказали, что не положено заходить в цех посторонним людям. Выходит по ихнему, я — мать, чужою стала! — заплакала баба.

  Лукич хмурился. Он понимал женщину. Но чувство-нал, что та не договаривает главное.

  Лешка был спокойным, уравновешенным парнем, какой обдумывал каждое свое слово и поступок. Этот не мог уйти от матери не задумываясь, бросить на произвол. И Лукич задумался, как быть?

  —   Помогите, Егор Лукич! Воротите сына! Ну, как и без него? Он хозяин в семье и в доме. Мне одной куда деваться? Себе не нужной сделалась.

  —   А если он с женой помирился и вернется только с нею? Тогда как?

   —  Не-ет, с нею не надо! Она меня так облаяла, век не прощу! Дурой назвала, разлучницей, сволочью и бешеной собакой, еще гнилой трандой! Глянула б на себя грязная лоханка, дрянь облезлая! Ни за что в дом ее не пущу! Полно девок в городе! Пусть путевую найдет и приводит, никто ему не помешает, но не эту стерву стебанутую. Не признаю ее и не пущу,— зашлась в метрике женщина.

  —   Да вы успокойтесь! Чего реветь? Ваш сын жив и здоров. У него все в порядке. Зачем Лешку оплакивать. Вам надо встретиться и поговорить.

  —   А как, если сын меня видеть не хочет!

  —   Он раньше уходил от вас или это впервые случилось?

   —  Давно, лет пять назад сбегал. И тоже из-за девки! Жениться на ней хотел. А она из шлюх. На целых восемь лет старше сына, весь Рим и Крым босиком прошла. Не только алкаши, даже все бомжи ее знали. Вот я и вцепилась в него, не дозволяла осрамиться. Так он к ней сбежал в чем был. Я его отловила, надавала по ушам, домой воротила. Потом неделю дома держала, пока не извела всех лобковых, каких на ней нацеплял. Хорошо, что не хуже подхватил на старой уродке. Конечно, парнишка хороший, вот и сигают на него всякие.

   —  Один жить все равно не будет. Все ж он мужчина.; Когда-то семью заведет. И вам нужно будет смириться, в чем-то уступить. А матери всегда не хотят отдавать своих сыновей чужим женщинам и обязательно найдут у них недостатки.

   —  Лукич! Я буду рада, если придет нормальная баба,, какая станет любить сына. Я это увижу сразу.

   —  Но ведь две уже не угодили!

   —  Я говорю о бабах! А эти сволочи!

   —  Ладно, погодите, давайте попробуем все вместе поговорить, втроем. Но не кричите и не обзывайте Лешу. Этим оттолкнете навсегда. И еще запомните, я не гоню его из общежития, он никому не мешает. Если попытаетесь оскорбить или унизить, никогда здесь сына не увидите. Я только хочу помочь вам обоим разобраться по: сути. Договорились? — спросил бабу, та поспешно закивала головой.

   Комендант вышел из кабинета. А вскоре вернулся вместе с Лешкой. Тот жил на первом этаже и не знал, зачем его позвал Егор.

   Войдя в кабинет, увидел мать, нахмурился, поздоровался сквозь зубы. Он никак не ожидал увидеть здесь родительницу и, оглядевшись по сторонам, сел поодаль от нее, собрался в настороженный, колючий комок.

   —  Лешка! Почему ты сбежал из дома? — не выдержала женщина.

   —  Себя спроси! — ответил глухо.

   —  За что обиделся?

   —  Сама подумай,— бросил раздраженно.

   —  Чем досадила? Не знаю...

   —  Влезь в мою шкуру, живо дойдет.

  —   Лешка! Ведь я мать твоя, а ты меня как собаку бросил. Неужели жалости нет?

   —  Себя спроси, почему вот так случилось? Чего мне отвечать на твои глупости? Сама все знаешь,— ерзал парень на стуле, посматривал на дверь.

  —   Леша, хотя бы мне скажи, в чем дело? — попросил Лукич.

  —   Надоело терпеть все. Она из меня придурка сделала. Всюду и перед всеми опозорила.

  —   Чем? — подскочила баба. Лукич насторожился.

   —  Как бы вы терпели, если б кто-то из семьи приезжал на работу и получал вашу получку? И это притом, что не курите и не пьете?

  —   Ты ж сам доверенность написал!

  —   Заставила меня это сделать. Иль скажешь, что я сбрехал? Ты мне на обед копейки не оставляешь и у тебя не выпросить. С работы на трамвае каждый день зайцем добирался. Разве мне не было стыдно? Сколько тебе говорил, ты все смеялась в ответ. А мне уж не до смеха, когда все вокруг надо мной потешаются. Ни в кино, ни на мороженое ни разу не дала. Называешь хозяином! Хоть бы не издевалась. Я жену в дом привел!

  —   Какая жена? Бездельница и неряха!

  —   Я ни о том! Какое ты имела право ковыряться в Ленкиной сумочке и забирать ее зарплату? Кто тебе разрешал? Чем она тебе обязана? Я со стыда сгорал каждый день, когда просил деньги нам на транспорт, а ты кривлялась всякий раз и, поторговавшись, выдавала копейку в копейку! Кто ты после этого?

  —   Мать! — услышал в ответ.

  —   Вот и живи сама!

  —   Как это так, Лешка? Я же их не пропила, никуда не потратила. Все на твоем счету лежат. До единой копейки!

  —   Да зачем мне мертвые деньги, если живыми пользоваться не могу, сегодня, сейчас! Или ты на мои похороны загодя собираешь?

   —  Вот дурак! Причем похороны? Я тебе на машину собрала. Осталось всего пять тысяч доложить, и не будешь ездить на трамвае!

  —   Ты на машину собрала?

   —  Конечно! Туда и пенсию свою ложила!

  —   Врешь! Не может быть!

   —  На, посмотри! — достала из сумки сберкнижку, подала сыну. Тот смотрел ошалело, не веря глазам:

  —   Мамка! Почему молчала до сих пор?

  —   Если б сказала, давно бы выклянчил на своих баб! У них желаний прорва! Все не заткнешь и вкладом. Потому и молчала, чтоб не растранжирил раньше времени. Всем ты хорош, но деньги в руках удержать не умеешь. Потому, не доверяла. И нечего меня стыдить за жадность. Я не твои, не свои «бабки» не расфурыкала. А и Ленкина брала не дарма. Я ей была кухаркой, прачкой, уборщицей и свекрухой на полставки. Я еще, по-божески с нее брала. И не верну ей, лярве!

  —   А как узнала, что о машине мечтаю? — подсел рядом, обнял мать.

  —   Я про все знаю. Даже какую машину хочешь,—, улыбнулась лукаво.

  —   Но как угадала?

   —  У тебя журналы на столе лежали стопками. И всегда кверху «Фольксвагеном». Я и приметила, поняла. Чего долго думать? Копить стала!

   —  Ты, мое чудо! — поцеловал Леха мать.

   —  А я тебе давно это говорила, а ты не верил! Вот еще одна получка и поедем за своими колесами! — забрала у сына сберкнижку и, положив ее в сумку, сказала:

   —  Там ей спокойнее! Последний месяц пусть полежит под моим присмотром. Тебе же лучше,— усмехнулась баба.

   —  Ну, что? Домой вернешься или у нас останешься?— спросил Лукич парня.

   —  Конечно к мамке!

  —   А как с Леной решил?

  —   Не состоялось. Ладно бы меня самого, но ведь мамку обидела. Сами знаете, жен сколько хочешь менять можно, а мать одна. Ее ни на кого, ни на какую не променяю.

  —   Почему вы дома сами не могли свою проблему разрешить? Ведь она ваша, совсем простая! — улыбался Лукич.

  —   Ну и вы нам совсем свой. Не чужому доверили. Заодно познакомились, теперь дружить будем,— прижалась женщина головой к плечу Егора Лукича. В вестибюль все трое вышли улыбаясь...

   —  Куда, куда это вы спешите? К кому? Кто разрешил нам пройти? — остановил Титов нарядную, пропахшую дорогими духами женщину, какую принял за путану.

  —   Як мужу! Он здесь, у вас! — ответила поспешно.

  —   Кто такой, где живет? Если муж, то почему он н общежитии обретается? — смотрел на бабу с недоверием.

  —   Он к другу пришел. Сказал, что по работе нужно встретиться, поговорить, с самого утра убежал. А теперь смотрите сколько времени? О чем можно столько творить? Наверное, выпивают в комнате, дорвались! Или с девками кучкуются. А дома родители ждут. Навестить приехали, в гости, а его нет. Уже и не знаю, что им отвечать. Разве можно вот так поступать? Позорит перед всеми. Ищу его, как сыскная собака по друзьям и товарищам, по коллегам и нужным людям, хорошо, что ни в кабаке встречу назначили. Но ведь и такое было! — рвалась на этаж.

   —  Погодите, дамочка! Я сам посмотрю, у нас ли ваш муж, здесь не проходной двор. И если ваш мужчина тут, им никуда не денется.

  —   Я сама хочу пройти и увидеть, убедиться, с кем ил столько времени тарахтел и о чем?

  —   Проверите дома! Здесь общежитие и посторонним делать у нас нечего!

  —   Я — посторонняя, а он, выходит, свой?—оглядела  Лукича насмешливо.

   —  Чужие у нас подолгу не задерживаются. Если ваш муж приходил, то он давно ушел и вам придется искать его в другом месте.

   —  На женском этаже? Я сама хочу глянуть!

  —   Нельзя!

   —  А почему не пускаете? Покрываете его? Выходит, вы просто старый сводник! Я знаю, чем он занят столько времени? Не думала, что распутники развлекаются под охраной.

   —  Выйдите отсюда! — потребовал Лукич.

   —  Я вызову милицию, чтоб пошерстили это гнездо!

   —  Давай, звони куда хочешь! Покажи свою дурь всему городу, выстави себя на смех, а то мало кто о ней знает,— рассмеялся Лукич.

  —   Еще я и дура? — зашлась баба.

   —  Ну, а кто ж еще, если бегаешь за мужем как собака, забыв о своем достоинстве и имени. Стыд потеряла всякий! Ну, кто тебя станет уважать? Мужику, если он, надумает, никто не помешает, он и днем переночует, с любой. А и поделом. Навязчивая баба всегда постылая. От таких скоро уходят и бросают без сожалений.

   —  Когда есть куда уйти! — огрызнулась баба.

  —   Было бы желание! А уж куда податься всегда» найдет. И не обязательно к женщине. Главное, спасти душу от той, какая перестала быть подругой! — открыл! дверь в комнату и вошел без стука, не оглядываясь н; женщину.

   Ребята сидели за столом, пили пиво под воблу. На столе какие-то бумаги, люди о чем-то спорили.   

   —  А тут вот вас разыскивают! — сказал Егор, войдя в комнату. Парни удивленно оглянулись:      :

  —   Кого?

  —   Кто?

  —   Зачем? — смотрели на Лукича.

   —  Дамочка здесь появилась. Милицией грозит. Говорит, что я тут негласный притон держу. Обещает порядок навести у нас в общежитии!

   Женщина выглянула из-за спины Титова:

  —   Володь, пошли домой, попросила тихо,

   —  Опять возникла? Ну, чего по пятам бегаешь, я же просил, не ходи следом, не позорь! У нас деловой разговор.

  —   Вижу, какой разговор! Пиво хлещете ведрами! С самого утра до ночи отсюда не вырвать тебя!

   —  Иди домой! Я сам знаю, когда вернуться! — закипал мужик.

  —   Дома старики ждут. Пора познакомиться.

  —   Я их не звал! У меня работа. И ты не мешай,— подвинул к себе бумаги, отвернулся от бабы.

  —   Володь! Ну, сколько тебя ждать? — настаивала женщина. Парень сморщился, вышел из-за стола, вытолкал бабу, закрыл перед нею дверь:

   —  Простите, Лукич! Что делать, когда в голове одни опилки! Нет ума! Одно слово — баба! С нею мне не повезло! — развел руками, сел к столу, забыл о жене, какая ждала его в коридоре целых два часа.

  Лукич удивлялся ее терпению. Предложил ей присесть. Женщина обрадовалась. Ноги устали. Она присела, понимая, что муж теперь не поторопится уйти от друзей. Но уходить без него не хотела.

  —   Вот так и мучаюсь! — сказала, виновато глянув на Титова. Ей было неловко за недавнюю грубость и она, не зная как сгладить вину, пыталась завести разговор. Но комендант достал какие-то папки с бумагами, стал их просматривать, делал какие-то пометки, совсем забыв о посетительнице. Та, посидев несколько минут, попросила разрешения закурить. Лукич молча достал из ящика стола пепельницу, подвинул женщине. Та, коротко поблагодарила.

  —   Егор Лукич! А мой Вовка часто сюда приходит? — спросила неожиданно.

  —   Я не вахтер. Сегодня наш Поликарпыч приболел. Но и он не следит ни за кем. А уж тем более за гостями. Не знаю! — не хотел продолжать разговор человек.

  —   А у вас свои дочки есть?

  —   Зачем вам это знать? — не понял Егор.

   —  Тогда бы меня поняли! — ответила вздохнув.

   —  У нас здесь столько своих живет! Все заботы не решить. Так эти свои. А вы мне кто? К чему ваши проблемы мне? Решайте их сами! Давно ли милицией грозили, всякую гадость несли, меня чуть ли не сутенером назвали. А теперь свои заботы не знаете на кого сбросить,— усмехнулся человек, и несогласно качал головой.

   —  Нет, уж только не это!

   —  Да не забота! Целая беда валится! А я и не знаю, что делать.

   —  У вас беда? Вот и обратитесь в органы!

   —  Да причем они? Я к вам, как к человеку!

  —   Чего ж не к родителям?

   —  Не поймут и не подскажут.

  —   Почему?

   —  Эта тема чуждая для них!

   —  Разве в семье бывает такое? — удивился Егор.

   —  Что делать? У нас так!

  —   Может, сами виноваты? — оторвался человек о бумаг.

   —  Я не виновата ни в чем! Да и никто! Разве может любой из нас годами держать себя в узде? Вот так, как мы с Володькой.

  —   Вы женаты?

   —  Конечно! Но есть помехи. Я у него вторая жена Есть и первая! Там ребенок! Сын! И Володьку, понятно дело, к нему тянет.

   —  Значит, надо своего рожать поскорее.

   —  Не получается.

  —   Давно живете? — полюбопытствовал Лукич.

   —  Второй год...

  —   Это еще немного.

   —  Володьку такое раздражает. Мне кажется, если не будет ребенка, он бросит меня,— всхлипнула баба.

  —   Чего ж расстраиваетесь? Молодая, яркая, еще найдете для себя человека! И ребенок появится.

   —  Ну да! Я целых три года за ним увивалась, чтобы отнять Володьку от Дарьи.

  —   Она его первая жена?

   —  Да! К тому же, моя подруга! Не смотрите осуждающе. Мы с Вовкой с шестого класса встречались, до самого конца школы. Дашка все знала. Когда я поступила в институт, она отбила его у меня. Увела на глазах у всех. А через год родила и привязала ребенком. Если бы не сын, Вовка никогда бы с ней не остался.

  —   А как к вам вернулся?

  —   Я увела! Решила наказать Дашку за подлость.

  —   Вот так дела! Выходит, лишили ребенка отца из банальной мести?

  —   Я люблю его! — выдохнула баба.

  —   Но Дарья тоже любит, иначе не родила бы ему сына!

  —   А я как должна жить? Я любила его с самого детства. Но Дашка на это не посмотрела. И увела, высмеяв меня перед всеми. Конечно, я давно могла выйти замуж за другого, ничем не хуже Вовки, но тогда я не наказала бы подругу. Мне хотелось, чтоб и она залилась горючими, как я в свое время. И я добилась, чего хотела. Он ушел и от нее и от сына. Пусть теперь она взвоет,— ухмылялась злорадно.

   —  Так вы сторожите мужа, чтобы не вернулся к первой жене?

   —  Он имеет баб по городу. Не обязательно к Дарье, к любой свернуть может. Он без тормозов. Володька легко приживается.

  —   Вы с ним расписаны?

  —   Нет. Он сказал, что узаконимся, когда рожу. Л скольким это пообещал, кто его знает!

  —   Выходит, разбила семью подруги?

  —   Она у меня его отняла! А я у нее!

   —  Ну, а что получила? Что выиграла? Разве это семья, жизнь, счастье? Не пожелаешь этого даже злому врагу! Вы сами себя бросили под ноги мужу. Мыслимо пи дело вот так каждый шаг караулить? Неужели самой но стыдно, или на свое имя наплевала? Дарья, а она, понятное дело, знает о том, до икоты хохочет, что вы ни днем, ни ночью не спите, все время на сторожевом посту. И самое обидное, чем чаще караулите, тем больше изменяет. Это, если говорить правду, закономерная логика поступков всех мужчин.

   —  Да бросьте смеяться надо мной!

   —  А я и не шучу! Запретный плод всегда сладок! Древняя, мудрая пословица, живучая и в наши дни!

   —  Так вы считаете, что мне надо перестать его стремачить? Но он тут же сбежит к другой!

   —  Если задумает такое, вы не помешаете! Сумел же оставить первую семью! Даже сын не удержал. Поверьте, его ручонки сильнее ваших. Будьте благоразумнее.

   —  Не отдам ей Вовку! Мой он! Пусть гад и негодяй, последний подонок, но мой, самый лучший и любимый паршивец!

   —  Тогда терпи и мучайся!

   —  Конечно! Вот мы сейчас пойдем с ним домой по руку мимо Дашкиных окон. Она будет смотреть и завидовать, кусать губы и реветь в три ручья! — торжествовала баба.

   —  А рядом с нею сын! Он будет тянуть руки к отцу и звать. И, поверьте, своего ребенка он все равно услышит, свернет к нему. И вы не сможете удержать,— качнул головою Лукич.

   —  Вы когда-нибудь уходили от своей жены?

   —  Только на войну,— ответил скупо.

   —  Но вас могли убить!

   —  Зато у могилы никто не назвал бы негодяем.

   —  Какая разница мертвым? — фыркнула женщин сморщившись.

   —  Если при жизни не уважать свое имя, то уж о чем говорить после смерти? Путевые мужики своих детей сами растят, не бросают их. Как можно верить человек какой кровное дитя оставил? Я бы дочери не позволил связать судьбу с таким подонком!

   —  А если я люблю его?

   —  Слепая дура! Он забавляется тобою как игрушкой, а когда устанет, забудет, как хлам, и пойдет к другой, даже не оглянувшись. Как тогда взвоешь сама?

  —   Я убью его!

  —   Ну, то-то мертвые по дороге валяются! Совсем тупая женщина! Шла бы домой! Чего вот тут сидеть только времени? Или дел нет, заняться нечем?

   —  Эх, Егор Лукич! Я однажды теряла Володьку. Больше не хочу! Пусть зыбкое мое счастье, пускай оно хромает на обе ноги. Но оно есть у меня! Оно лучше одиночества и насмешек. Мой любимый со мною! Конечно, я не убью Вовку, но если уйдет или найдет другую, я не выдержу. Уйду из жизни сама...

  —   А если будет ребенок?

  —   Тогда останусь жить для него,— опустила голову женщина, задумалась о своем.

   —  Живите спокойнее, не проверяя, а доверяя. И все у вас получится! — заметил Лукич, что двери комнаты приоткрылись и Володя, шагнув в коридор, помахал ребятам рукой, сказав:

  —   Домой под охраной вернусь. Она надежнее любого конвоя, самой смерти, с нею жизнь не мила. Потому, говорю вам, не спешите жениться! — пошел к женщине, тут же повисшей на его руке.

  Она кивнула головой Лукичу и со счастливой улыбкой пошла к выходу. Володька плелся к двери, опустив плечи. Глянув им вслед, Егор подумал:

  —   У каждого оно свое — это непосильное семейное счастье. Долго ли они выдержат его? Но кто-то из них вот-вот выпадет из этой упряжки...

  А на следующий день двери в общежитие распахнулись с треском. В них показались пузатые чемоданы, сумки, даже рюкзак, а уж потом и зареванная Инна. Она всего полгода назад вышла замуж. И вдруг снова пришла в общежитие со всеми вещами.

  Она даже не позвонила, не предупредила заранее, свалилась, как снег на голову среди лета. Отпихнув чемоданы подальше от дверей, увидела Лукича и пошла навстречу, спотыкаясь на свою боль и обиду.

   —  Здравствуйте, Егор Лукич! — обняла человек и, прижавшись мокрым носом к плечу, спросила на всхлипах:

   —  Найдете для меня место?

   —  Конечно! Куда нам друг без друга? — погладил Инку по голове и спросил:

   —  Тебя что? Выгнали?

   —  Нет, сама ушла,— захлюпала, заревела девка.

   —  Как это так? Почему? Ты хорошо подумала?

   —  Лукич! Я насовсем ушла. Больше не вернусь к нему. Он козел! — выкрикнула на отчаянье.

   —  Угомонись! Если ты права, чего воешь? А ну, вытри сопли и слюни, возьми себя в руки и держись человеком, если ни в чем не опаскудилась! — позвал ребят из комнат, попросил их занести вещи Инны на второй этаж, назвал номер комнаты и спросил девчонку:

   —  Есть хочешь? Иди в столовую, пока открыта.

   —  Мне на работу скоро. Не успею, опаздывать н хочу! — поспешила на этаж и вскоре выскочила уже переодетая.

   Поздно вечером, вернувшись с работы, Инка зашла к Лукичу. Она уже не ревела. Села напротив Титова.

   —  Ну, что у тебя не состоялось? Где порвалось? Чего сбежала от своего? Где любовь потеряли?

   —  Какая там любовь? Ее и не было никогда!

   —  Когда к нему уходила, другое говорила, что жить без него не можешь, любишь больше своей жизни!

   —  То я, глумная, про себя базарила!

   —  А он не любил?

   —  Трепался! Брехал все! Кила собачья! Мудак облезлый! Он мне мозги заморочил. А сам уже на третий день к другой бабе свернул. Ну, к своей бывшей подружке, к проститутке, к Наташке. Они с ней давно путались. Мне девчата говорили про нее, да Мишка клялся, что завязал и не заходит к шлюхе. Я и развесила лопухи, поверила дура. Стала встречаться как с путевым, Целый год присматривалась к этому выкидышу. Нигде не опаскудился черт корявый, косил под нормального мужика. Ну, я и согласилась пойти замуж, хоть все девки отговаривали, мол, кабан свое говно сыщет и все равно в куче изваляется. Я ж думала, что они нам завидуют!

  —   Я тоже тебя предупреждал, чтоб не спешила. Мне чему завидовать? Все вам счастья желали. Верилось, что остепенился и все у вас получится,— вздохнул человек.

  —   Наше счастье нищенкой на обочине стояло. Вот кого не увидела,— призналась Инка.

  —   А в чем он провинился?

  —   На третий день после свадьбы вернулась с работы. Глядь, постель раскидана и помята. Я ж заправила, застелила ее уходя. А Мишка на завод пошел. Кого подозревать? Я и не знала, что он с обеда домой смылся. Их отпустили, работы не было. Он не терял время и приволок какую-то. Мне ж брехнул, что сам отдыхал.

  —   А откуда взяла, что с бабой был? — засомневался Лукич.

   —  Да что ж я дура что ли? Подошла к постели, глядь, на подушке шпилька от волос. Я ими никогда не пользовалась. Позвала этого кобеля, указала на шпильку и спрашиваю:

  —   Какая сучка тут ночевала? — а он в ответ:

  —   Никого не было. Батарейку в часах менял, поддел шпилькой, что тут особого?

  —   Где шпильку взял, отморозок? Откуда она у тебя взялась, да еще на подушке? — спрашиваю недоноска.

  —   Он как уж вертелся и выкрутился, что мать или систра оставили по забывчивости. Но я не поверила. В душе сомненье осталось. Но Мишка таким лапушкой прикинулся. А я исподтишка смотрю за ним. И вижу, что часто у окна садится. Все куда-то смотрит, кому-то рукой машет. Спросила, ответил, что знакомому. Но ни одного мужика не увидела. Ну, зато бабы шли. Ладно, я и на это не обратила внимания. Мало ли, может,

моя заводская баба прошла. Ну, промолчала. Что скажешь? Не буду ж к каждому столбу ревновать. А через месяц с работы стал возвращаться позднее. То бригадир, то мастер попросили задержаться.

   —  Такое бывает,— подтвердил Лукич.

   —  Ну, не каждый день!

   —  Инка, тут случается по-всякому. Вон в прошло месяце монтажники целую неделю по две смены работали. Аврал был. Их попросили,— встрял Егор.

   —  Ну, ни месяц подряд,— перебила баба.

   —  Придираешься, сама на заводе вкалываешь, можешь спросить. Мишка в цехе не один.

  —   Милый Лукич! Стану я из-за него позориться и спрашивать? Да ни за что! Набралась терпенья и ждала. Сама себя за подозрительность последними словами крыла и даже перестала спрашивать, почему поздно вернулся. А главное, откуда у него в цехе бабьи духи берутся, какая шелупень поливает его ими?

   —  Да теперь бабьи духи от мужских не отличить. Самих мужиков от женщин не различишь. Вон сам не давно в магазине оконфузился. Пришел, там за хлебом небольшая очередушка. Глядь, впереди стоит человек. Волосья ниже плеч, как у овцы взбиты и накручены в ушах серьги. Ну, конечно, баба. Когда мне потребовалось в другой отдел отойти на минуту, я и ляпнул бабуле, что за мною встала, мол, держись вот этой дамочки я скоро подойду. Ну, эта дама повернулась, оказалась мужиком. И таких теперь прорва.

   —  Я этого козла ни с кем не путала. Ни человек, ни мужик, гнилой геморрой, падла!

   —  Ты его конкретно приловила или из-за своих фантазий и домыслов ушла? — терял терпенье Лукич.

  —   За неделю до ухода пришла домой, Мишка на больничном был. Все жаловался на суставы, на сердце мы даже спали врозь с неделю. А тут я решила постельное белье на его койке сменить, запах шел тяжелый. Вот и попросила на мою койку пересесть на время. Откинула одеяло и... Смотрю, а на простыни презерватив недавно использованный. Я озверела, ведь сама уже на третьем месяце была. А он, зараза, потаскух в дом водит, для них он здоров! Мы с ним этими штуками но пользовались, на мать с сестрой это не спихнешь. Вот тут ему всю харю побила грелками, клизьмами, всем, что в руки попало. И что с того? Ему, хоть ссы в глаза! Сказал, будто это я ему в постель подкинула гондон! Ну, что мне оставалось после всего этого? Пошла и сделала аборт! — выпалила Инна единым духом.

  —   Глупая! А дитя причем? Зачем сгубила?

  —   Куда же оставлю его? Сам подумай! Ведь и аборт прошел с осложнениями. Всю неделю в больнице провалялась с температурой. Когда выписали меня, сама пошла домой, не стала предупреждать, просить, чтобы забрал из больницы. Своим ходом решила свалиться на голову. И что думаете? Открыла дверь, а в спальне на нашей койке голая баба спит. Мишка как увидел меня, на все места заикаться стал. Свою голь руками закрывает, с постели соскочил и орет:

  —   Наташка, смывайся, пока живые!

   —  Ну, я ее напоследок достала, кулаком в глаз. Она как завопит на меня:

  —   Дура! Зачем товарный вид испортила? Неделю никого не заклею! Отвали от меня! Разберись со своим козлом! Он мне базарил, что вы с ним давно разбежались, иначе я сюда не возникла б!

  —   Мы разошлись? Ты так ляпнул, придурок? — опросила Мишку. Он ничего не ответил, сразу сбежал в ванную и закрылся там изнутри.

   —  Мы с Наташкой пытались сорвать двери, чтоб вдвоем навешать ему от души. Но не получилось, сил не хватило. Но пар выпустили и плюнули на урода. О чем с ним базарить? Когда Наташка ушла, я стала собирать свои вещи, оставаться с ним больше не могла. И за себя испугалась. Ведь если бы с Наташкой сорвали дверь, мы бы его там могли уложить навсегда, а потом сели бы в тюрьму. Кому это нужно? Вот и решила оставить придурка навсегда, пока до беды не дошло,— призналась баба.

  —   Это хорошо, что не затянула. Но матери Мишкиной и сестре сказала, почему уходишь от него?

   —  Нет! Зачем? Они родные, свои, общий язык сыщут. И все равно во всем обвинят меня. Я не верю, что обе ничего не знали. Но не хотели или не смогли помочь. Я для обоих очередная баба, от какой Мишка устал. Причин сыщется много, чтоб во всем обвинить меня. Самой уже все безразлично,— отвернулась Инка к окну вытирая мокрое лицо. Она уже не думала о Мишке жалела себя, потраченное здоровье, оплеванную надежду и первое, самое светлое чувство.

   —  Ну, почему именно меня вот так наказала жизнь. Наверно потому, что я самая большая дура на земле

   —  Да разве ты одна такая? Не за дурь, а за доверие подножку судьба подставила. Впредь осторожнее будешь. А теперь не хнычь. Только сильные люди умею разорвать все вот так как ты. Останься до конца собой. Не о ком жалеть. А и себя винить не в чем. Не переживай, еще встретишь свою судьбу...

   —  Теперь мне никто не нужен. Я еле пережила эту ошибку. Вторую, даже злому врагу не пожелаю.

   —  Не зарекайся. Никто не знает, что ждет нас завтра, чем встретит утро? Постарайся выкинуть Мишу из памяти поскорее. Хотя этот еще появится на твоем пути.

   —  Теперь уже бесполезно. Я отболела им и своей дурью.

   Инна была не единственной, кому не повезло в замужестве. Она оказалась не первой и не последней, кто ушел из семьи человека, какого еще совсем недавно любила. Вот и Фаина не удержалась. Всего на месяц больше Инки прожила с мужем. В общежитие пришла глухой ночью. Стукнула в двери отчаянно и прокричала по-кошачьи жалобно:

   —  Поликарпович! Пустите ради Бога!

   Вахтера словно ветром сдуло, побежал к двери:

   —  Раз по имени окликнули, выходит, кто-то знакомый! — вгляделся через стекло и открыл двери, впустил Фаину.

   —  Ты чего так поздно?

  —   Поликарпыч! Я же пешком с самой деревни. А это далеко. Думала, не дойду живая...

  —   Чего утра не дождалась?

  —   Тогда бы точно не дожила!

  —   Фая! Ты что лопочешь? Да кто б посмел убить такую красавицу? — хлопотал вахтер над чаем.

  —   Да не убить, сама бы в петлю влезла!

  —   С чего бы? — выронил ложку человек.

  Женщину трясло от холода. Оно и понятно. На улице шел снег. Он царапался в окна острыми иглами, сметал стекла, налипал на них коркой. Как хорошо, что холод и снег остались наруже и не ворвутся в общежитие, не заморозят живую душу, не погубят в кромешной Тьме на ухабистой дороге.

   Фаина и сама не верит, что весь этот ужас ночи остался позади. Она сумела дойти до города, прийти в общежитие. Она одолела все.

   —  Пей, дочуха, чаек! Согрей душу! — поставил Поликарпович перед Фаиной большую кружку чаю и пряники.

  —   Какое счастье, что вы есть у меня! — обхватила женщина горячую кружку ладонями.

   —  Ты, вот что, сними свой балахон, сапоги, я тебе свое дам, чтоб быстрее согрелась! — натянул на нее толстый свитер, вязаные носки. И, достав одеяло, велел укутать спину. Покопавшись в сумке, достал кусок сала, хлеб, пару стылых картох:

  —   Поешь вот что есть! — положил перед Фаиной.

  —   Поликарпыч, а сам? Давайте вместе!

  —   Я недавно ел. Теперь не хочу! — соврал вахтер. И спросил хмуро:

   —  Ты что? Сама с дому сбегла, или прогнали окаянные на ночь глядя, Бога не убоявшись?

  —   Уж и не знаю, как получилось. Но сил не стало корпеть дальше. Вовсе загрызла свекруха. Достала до печенок. Сживала со свету.

   —  А что ж мужик не вступился? Иль не знал ничего?

   —  Все на его глазах было. А что толку, коль в доме не он, а мать хозяйка. Она там всеми правит. И меня решила подмять под себя, да так, что не дыхнуть. По началу поддалась. Потом силы сдавать стали. Понятное дело, брехаться начали. Она у меня петлей на шее повисла. Я ей тоже не в подарок. Так-то и нашла коса на камень.

  —   А чего не поделили?

   —  Кого там делить? Она меня впрягла как кобылу в работу! С пяти утра до полуночи. Ей не невестка, а работница была нужна. У них же ферма! Одних коров три десятка. Да быки и телята, свиней с десяток, пол сотня кур, еще огород с садом, да три участка. Все на мои плечи свалили. Свекруха только в доме успевала управляться, я со скотиной, муж на тракторе с участками управлялся, свекор ездил в город, торговал молоком, яйцами, короче всем, что давало хозяйство.

   —  Выходит, все при деле, никто не бездельничал? спросил вахтер.

   —  Если б так, не обидно было б! Ведь кроме моего мужика у свекрухи два старших сына есть. Ни в чем не помогали. Даже на покос не приехали ни разу. С огородом и тем более, тяпку иль лопату в руки не брали. А все продукты дай. Машинами увозили. Отец, вот его, мне и теперь жаль, отменный трудяга, каждый день отвозил им в город молоко и яйца. С огорода и сада везли мешками и корзинами. Ни один не надорвался, а как приходило время убрать картоху с поля, их нет никого. Враз ревматизмы, радикулиты скручивают, у невесток матки начинают выпадать, животы болят как по команде. И только одна я, как глумной бульдозер, за всех одна вламывала и черти не брали! И все молчала, Ждала, когда у них совесть проснется. Зря надеялась..

   —  А старшие старикам помогали деньгами? Ну, там на бензин иль солярку на трактор?

   —  Со стариков тянули. Это точно знаю. О помощи даже не думали. Я как-то попросила помочь с дровами для баньки, такого наслушалась, что никогда больше ни о чем не заикалась. Они такие занятые, деловые, так высмеяли меня! Назвали батрачкой полоумной, деревенской дурой и грязной свиньей. За меня никто не вступился. Ни муж, ни свекровь. Даже добавили, зачем я не и свои дела полезла? А ведь у меня два выкидыша случились. Один, когда картоху с поля носила в подвал мешками, второй — в коровнике, когда комбикорм в запарник поднимала и тоже мешки. В первый раз шестимесячного скинула, во второй уже четырехмесячный не удержался. И тут я виноватой осталась. Гнилой немощью назвали. Тут не выдержала, наехала на свекровку, высказала ей все и мужа не пощадила. Назвала болваном и бараном! Ох, и взвилась старая дура! Стала говорить, будто позорю ее на всю деревню! Одеваюсь похабно. Коров хожу доить в короткой юбке! А люди, видя такое, хохочут. А какое им дело? Коровам без разницы в чем пришла. Им главное, чтоб подоила, накормила и почистила вовремя. Ведь хозяйство немалое. Ну, коль свекровка пасть отворила, я сказала, что больше на коровник не пойду, пусть сама о скотине заботится, с меня хватит! Почему старшие невестки ни н чем не помогают, а все имеют? Чем я хуже их?

  —   И правильно сказала! — поддержал вахтер.

  —   Три дня я не выходила из комнаты, отдыхала. Нот тут свекруха захныкала. Стала базарить, что для час старается. Деньги на всех детей поровну откладывает. Вот тут я вспылила. Коль поровну, пусть и они помогают! Почему я должна на всех батрачить? Напомнила, что я городская девчонка, вышла замуж за их сына вовсе не для того, чтоб надрываться здесь! Почему не могу нормально родить ребенка, как старшие невестки? А свекруха в ответ:

   —  Я всех своих выносила. Одного с покоса в рубахе принесла, второго с картошечной борозды прямо в кофте, последнего, Костю, уже в фартуке из сарая! Все повырастали, ни с кем мороки не было. И со мной мужик не мучился. Я нарядов не имела, а тебе сколько купля-ли, ты от всего морду воротишь! Все не так! Все старомодное, негожее! У меня ни чутья, ни вкуса нет! А у тебя оно есть? Ходишь середь коров с голой задницей! Даже быки, глянув на тебя, краснеют. Люди деревенские прямо говорят, что сын из города проститутку привез. Потому тебя никуда с собой в гости не берет. Совестно! А и самим смотреть гадко! Не ходи к скотине распутной и в магазине не появляйся голиком!

   —  Чего ж раньше молчали? И люди ничего не говорили? Почему только теперь вам стыдно за меня стало? — спросила старуху и мужа. Ну, тут их прорвало. Чего я только не услышала о себе! И что я обжора и лентяйка, грязнуля и вертихвостка, брехуха и засоня, что я даю повод деревенским мужикам заигрывать с собой. И даже такое, будто приходила на покос не помочь, а хотела покувыркаться в копнах с деревенским мужичьем. Ну, тут и меня понесло. Не стала молчать Целый ушат выплеснула, душу отвела и стала собираться. Меня никто не останавливал. Боялись, что передумаю и останусь. Потому, орали еще громче, злее я в долгу не оставалась. Такой взаимностью отвечала что у них уши, небось, и теперь горят. А я по пути сюда почти все потеряла. Остыло зло. Обидно, что время потеряно. Будто все это время просидела по макушке в навозной куче. А зачем? Ведь вот давно надо был уйти, вернуться сюда и забыть всех, что остались в деревне, далеко за спиной! Поверите, Поликарпыч, у них скотина умнее и добрей хозяев, слова понимает и ценит отношение.

   —  Давай еще чайку налью! — предложил вахтер, потянувшись за кружкой.

   —  Я уже согрелась. Спасибо вам!

   —  Чего ж не поела ничего?

   —  В горло не полезло.

  —   С чего бы эдак?

   —  Пройдет, отойду и я от заморозков!

   —  Ты, ложись на диван, дочушка! Согреешься, постарайся уснуть. А утром придет Лукич, определит тебя, а ты на завод съездишь, утрясешь с работой. Там теперь два новых цеха открыли, а людей не хватает. Очень вовремя, очень кстати воротилась. А и у нас, не то койки, две пустые комнаты стоят на бабьем этаже. У мужиков и того больше. Сбиваются люди в семьи. Находят отдельное жилье. У кого-то нормально склеивается, у других не получается. Но больше удачливых. Ты помнишь монтажника Толика, какой на Алене женился? У него уже своя квартира, машину купил. Дочка бегает, скоро у них второй ребенок появится. И не только у него. Многие наши живут в ладе. Душа радуется, глядя на них,— сидел рядом и будто на ночь рассказывал сказку.

  Фаина незаметно для себя задремала под тихий, спокойный голос человека. Ей виделись сны... Веселые свадьбы, счастливые лица молодоженов и желто-багряный листопад, летящий на головы и плечи молодых. Он словно напоминал новобрачным, что молодость — пора короткая, и за нею придет неминучая старость. Что в жизни дорога всякая минута. И только любовь живет вечно, она не стареет и не уходит.

  Поликарпыч смотрит на уснувшую Фаину. Та улыбается.

  —   Спи, дочуха. Случается, не заладится что-то н жизни, зато во сне ты сызнова любима и счастлива! Пусть тебе снятся девичьи сны...

  ...— Чего ж не позвонил мне, когда она пришла? — тянул на спящую Фаину Лукич.

   —  Жаль стало будить. Время было позднее. Да и она не на улице, пристроил, как мог,— оправдывался Поликарпыч.

  —   Когда проснется, отведи в восемнадцатую комнату. Пусть там живет, а на завод о ней я и сам позвоню. Эту девчонку везде любили и теперь помнят,— взялся на телефон.

   Едва положил трубку, в дверь постучали.

  —   Войдите! — сказал Егор. И не поверил глазам. И дверях стоял Яшка.

  —   Тебя каким ветром задуло? Откуда свалился? Иль папашка тебя прогнал? Иль ты, шельмец, к судовой кошке приставать стал? — смеялся Егор Лукич, разглядывая повесу. Тот ни на каплю не изменился, словно только

что вышел из своей комнаты и никуда не отлучало и не уезжал.

   —  Здравствуй, Лукич! Ну, что? Соскучились по мне? Хоть иногда вспоминали любимца Яшу? — прищурило-человек.

   —  Уже стали забывать. Но, некоторые все же помнят. Так какими ветрами к нам занесло? Надолго ли?;

   —  Понимаешь, Егор Лукич, на этот раз я тут бросаю якорь!

   —  Чур меня! Почему у нас? — поперхнулся Титов от удивления.

   —  У папашки со мною прокол получился! Настоящий облом!

   —  Это по какой части? — ухмылялся Егор.

   —  О чем базар? В море слишком пусто и одиноко. А моя душа жизнь любит. Скука и тоска не мои попутчицы.

   —  Значит, сбежал?

   —  Не совсем так! Не только я не понял море, оно тоже меня не признало. С самого первого дня возненавидели друг друга!

   —  За что?

   —  Ну, как? Отошли от берега, а меня сразу болтать стало. Шторма нет, зато «мертвая зыбь» за горло взяла. Ну, это мелкая волна мотает пароход с борта на борт, не падаешь, а и на месте не устоишь. Короче, душу выматывает. При этом по палубе не пройдешь. Меня на рвоту потянуло тут же. Из гальюна до вечера не вылезал. Отец за уши выволок. Затащил в свою каюту, велел поесть. А как, если все тут же наружу выворачивает. Папашка меня силой заставлял. Целый день промучился. О себе не дребезжу. Любое похмелье легче перенести, чем болтанку. У меня от нее в глазах заискрило. Кое-как добрались до Марселя. Отец меня по врачам поволок. Я еле шел, ноги заплетались после моря. А меня на анализы послали, потом лечение назначили. Поверишь, всего неделя прошла, и сифилис из меня вышибли! Вот это врачи! Настоящие французы! Умеют избавлять от любовных ошибок и издержек. В считанные дни вылечили полностью! Всю задницу искололи в сито. Зато теперь никаких проблем, ничто не грызет и не чешет.

  —   Выходит, снова готов на подвиги?

  —   Ну, ладно, Лукич! Здесь не Марсель! Теперь все с оглядкой! — смеялся Яшка.

  —   Как же тебя отец оставил во Франции и не взял на судно?

  —   А что мне пароход? Там единственная на всех баба имелась. И та обезьяна. Когда я на судно пришел, отец ей трусы надел, чтоб эта мартышка не соблазняла, а я ненароком не запал и не совратил ее! — признался Яков под громкий смех.

  —   Чего рыгочете? Она, это красножопое чмо, такое отмачивала, мы со смеху на ногах не выдерживали. Говорить не умела, но все слова понимала. Обзовешь ее матом, она похлопает себя по заднице или спереди ниже пупка и показывает на обидчика, мол, это ты есть обезьянья задница! Иногда дралась, кусалась, точно как баба. Но не баба! И мне тоскливо было!

  —   А француженки? Так ни с одной не познакомился?

  —   Марсель не общага! Там только деньги видят. На рожу и прочие достопримечательности внимания не обращают и на халяву не обслуживают. Отец те тонкости знал и денег не давал. Потому, уехал как мальчик, не тронутый и не целованный.

  —   Как же ты пережил такой прокол?

  —   Ой, не говори, Лукич! Еле дожил до возвращенья на берег. Отец понял, что в море от меня никакого навара не жди. Хотел к матери под присмотр отправить, но я взмолился. Махнул рукой папашка и брякнул:

  —   Ржавей на берегу, отморозок!

  —   Ведь я всю его каюту изблевал. В весе на десяток кило сбросил. Сжалился над собой и надо мной. Ничего кроме мороки от меня не увидел. Как кажется, Теперь он не захочет меня навещать. А уж на судно взять и не подумает.

   —  Как знать,— засомневался Лукич.

   —  Да что ты? Когда я уходил по трапу на причал не только вся команда, даже мартышка подлая от радости на уши встала. Ей тут же разрешили снять трусы.

   —  Я думал, что ты никогда больше не вернешься сюда!

   —  Ну, что так круто? Лукич, я же украшение, подарок любой общаге, со мною никто не соскучиться. А и я никого не обижу. Поживу, осмотрюсь, может, пригляжу себе какую-нибудь мартышку, чтоб в старости не коротать в одиночку. С работой уже все уладил, вот тебе направление с завода. Считай, что в длительном отпуске побывал. Сколько здесь подрейфую, кто меня знает.

   —  Только прошу тебя, сдерживайся!

   —  Ладно, Егор Лукич! Мы ж не звери, мужики все же! Скажи, не оскудел наш палисадник? Есть смачные «телки»? Главное, чтоб было за кем поохотиться и некогда было скучать.   

  —   Яшка! Ты все такой же крученый бес!

   —  Лукич! Я так соскучился по нашим девкам. Кажется, целый век их не видел. Все время вспоминал каждую. Они мне помогли выжить в море. Ради них я снова здесь.

   —  Иди в свою прежнюю комнату. Правда, ребята в ней поменялись. Теперь другие живут, молодежь.

 —    А где прежние?   

   —  Семейными стали. Остепенились. Нынче и твое время пришло. Пока не упустил, не промедли!     

   —  Пока рано, Лукич! Не торопи! Я свой причал не пропущу. Но не гони в шею! Пусть мой якорь сам найдет меня! — побежал по лестнице легко и улыбался каждому встречному.

  Лукич смотрел вслед Яшке, качая головой.    

   А вечером следующего дня, когда жильцы вернулись с работы, на женском этаже вспыхнула драка.

   Отчаянно, остервенело схватились между собою две девчонки, Маринка и Юлька. Их пытались угомонить, растащить двое девчат, проживавших в этой же комнате. Их уговаривали, но бесполезно. Девчонки бросались друг на дружку с кулаками, зубами и ногтями, хватали за полосы, пуская в ход ноги, головы, пытаясь задеть побольнее. Они орали, матерились, визжали, не обращая никакого внимания на окружающих. Никого не слышали. Девки словно оглохли и ослепли, наносили друг другу сильнейшие удары.

  —   Свихнулись дуры! Столько лет дружили, а тут махались непонятно из-за чего!

  —   Маринка! Остановись!

  —   Юлька! Прекрати!—уговаривали девок. Но те ни на кого не обращали внимания.

  Лукич, услышав шум драки на женском этаже, поспешил подняться на второй этаж, влетел в комнату, запыхавшись, и крикнул, едва открыв дверь:

   —  А ну, прекратите! Угомонитесь!

  Но девки не услышали. У Маринки весь подбородок и крови, у Юльки синяки под глазами. Лица исцарапаны, одежда на обоих порвана, волосы растрепаны. А девки только вошли в раж. На полу, на койках, на столе осколки стекла. На самих девок глянуть жутко, как две мегеры сцепились.

  —   А ну, тихо! Обоих выброшу на улицу! — крикнул Егор. Но девки будто оглохли.

   И в это время тихо скрипнула приоткрывшаяся дверь. И вкрадчивый голос спросил:

  —   И что за трамбовка? Кто меня не поделил? Я вот он. Весь целиком здесь. Меня на всех хватит. Девчата, кончайте махаться,— это был Яшка.

  Он едва ступил в комнату, его сразу услышали и драка прекратилась. Маринка с Юлькой молча наводили порядок в комнате, умылись сами.

  —   Обе спуститесь ко мне! Не медля! — приказал Егор Лукич и недобро оглядел Яшку.

  —   Не иначе как из-за тебя, прохвоста, сцепились бабы! Не успел на порог ступить, они уже поделить тебя но могут. Так и знал, добром твое возвращение не кончится! Снял бы себе где-нибудь комнату и жил бы о дельно! Не мутил бы у нас воду!—хмурился Егор, выходя в коридор.

   —  Так ведь позже вас пришел! Причем тут я? — нахально улыбался Яшка, оглядывался на девок, плетущихся следом.

   В кабинете они обе сели по разным углам, Яшка стоял у двери выжидательно, не зная, что лучше остаться здесь до конца разборки или слинять, пока не поздно.

   Егор Лукич хмурился, спросил девчат строго:

   —  Что не поделили? — глянул на Яшку искоса. То ужом крутанулся. Умильно оглядел девок. Те сидели отвернувшись друг от друга.

   —  Я вас спрашиваю! Из-за кого кипеж подняли? повысил голос.

   —  Ее спросите! Она виновата! — кивнула на Юлю Маринка.

   —  Не бреши! Причем я? — огрызнулась Юлька, ежа кулаки.

   —  Что случилось? Хватит базарить!—терял терпение комендант. Девчонки молча переглядывались, н одна не хотела признаваться.

   —  Ну, вот что амазонки! Коли не умеете прилично вести себя в общежитии и жить спокойно, я завтра звоню на завод и ставлю вопрос о вашем выселении. Хватит с вами нянчиться. Идите, собирайте вещи и чтобы утром покинули комнату! Вы свободны! — встал из-за стола, давая всем понять, что разговор закончен.

   Но девчонки не спешили уходить. Они сидели, нахохлившись, опустив головы и плечи.

   —  Чего ждете? Я вам все сказал. Освободите кабинет. У меня много работы! Я и так потерял из-за вас, кучу времени. Идите, собирайтесь!—указал на дверь.

   —  Егор Лукич, простите, не выгоняйте,— подала голос Маринка.

   —  Хватит! Здесь не детский сад. Идите, не мешайте работать.

  —   Егор Лукич! Мы никогда больше не повторим,— подняла голову Юлька.

  —   За пределами нашего общежития меня не будет интересовать, как вы живете! Ступайте, собирайтесь и чтоб к восьми утра ни одной не было. Устроили тут цирк, показательное выступление двух мартышек на ринге!

  —   Егор Лукич! Это первый и последний случай! — встала Маринка, подошла к Титову и, долго не говоря, положила ему голову на плечо. Спросила тихо:

  —   Неужели выкинете нас на улицу, к собакам?

  —   А как вы себя вели, хуже зверей сцепились. Вам только в своре место!

   —  Лукич! Мы не совсем плохие! Ну, не гоните нас! — повисла с другой стороны Юлька.

   —  Вы посмотрите на себя! Все побитые, обе в царапинах, синяках и шишках, смотреть противно, как ал-кашки! Отойдите! — стряхивал девок с плеч. Но не тут-то было. Девки знали доброту и мягкий, отходчивый характер человека. Им совсем не хотелось оказаться на улице зимой. Знали заранее, что к его слову на заводе при слушаются и разрешат выселение. Попробуй теперь найти жилье в городе? За малую комнатушку хозяева половину зарплаты потребуют. Желающих на жилье в городе много.

  —   Прости, Лукич!—обняла Маринка.

  —   Как родному отцу клянусь, завязано! — обещала Юлька.

   —  Егор Лукич! Не прогоняйте девок! Ну, как дышать без них в общаге? — подошел Яшка.

   —  Ты чего возник? Иль из-за тебя сыр-бор разгорелся, и твой хвост в дерьме извалялся? — насторожился человек.

  —   А я причем? Услышал шум и зашел. Вижу, две телушки бодаются. Решил разнять, успокоить обоих. И получилось! Теперь хочу, чтоб их оставили в общаге. Все ж девки! Наше сокровище! Как мне их на судне не хватало! Нужно иногда разлучаться людям, чтобы потом больше ценить и любить друг друга. Девки — наши цветы и радость. Без них, нам мужикам, жизни нет! В них все в одном букете! Смотри, какие они смачные обе. За что ни ухвати, кругом шестнадцать! — подкрадывался к задницам девчат.

   —  Иди отсюда, ловелас! Разберемся без тебя! Того гляди, стыда не зная, прямо тут в кабинете лапать их начнешь, козел бесстыжий! Смотри, уже весь наготове! Иди к себе в комнату, остынь малость! — возмутился Титов, приметив, что руки Яшки уже скользят по задницам девчат.

   Когда тот вышел в вестибюль, Титов спросил девчат:

  —   Уж не он ли причина вашей стычки?

   Маринка с Юлькой хмуро оглядели друг друга:

   —  Он ко мне возник! Я на кухню отлучилась на ми-: нуту, воды в чайник набрала на чай. Вернулась, а эта мандолина уже на колени к нему забралась и воркует! Деловая чмо! Сказала ей, чтоб сгинула и не зависала на него, она с когтями кинулась. А я что, дурнее ее? Ну, смазала по соплям, ей мало показалось! — призналась Юлька сквозь зубы.

   —  Мне он тоже «стрелку» забил в комнате и конфеты принес. А эта хивря жрать их стала без спроса. Я ев и накормила,— буркнула Маринка.

   —  Не поделили одного отморозка! Да он ничейный! Шалый, как ветер. Нашли из-за кого сцепиться? Смешно! Иль забыли, кто он есть? Это ж первый шелапуга! Его весь город знает как самого непутевого! Вам уже не по семнадцать лет. Для жизни нужно ребят присматривать, а вы все развлекаетесь,— упрекнул Егор.

   —  Зато он ласковый!

  —   И нежный,— добавила Юлька, закатив подбитые глаза.

  —   От его нежностей дети рождаются!—заметил Лукич едко.

   —  Нет! Теперь он без гондонов даже не знакомится,— проговорилась Маринка, покраснев до ушей.

  —   Зачем он вам нужен, дурехи?

  —   Он хороший! Таких больше нет. Может, остепенится, остановит свой выбор на ком-то,— мечтала Маринка вслух.

  —   Только не на той, какую уже добился! — рассмеялся Егор.

  —   А почему?

   —  Хоженая тропинка не зовет за собой! Манит только неизвестная! Поверьте мне, как мужчине. Яшка не исключение, все в этом одинаковы. Что недорого досталось, то не жаль! Сами убедитесь. Я советую вам не тратить на Яшку время впустую. Не стоит он ваших стычек, ссор. Найдите себе серьезных ребят, а этого ловеласа выбросьте из головы. Он до самой старости в кобелях канать станет. Не стоит ждать, пока остепенится! Слишком избалован! — сказал Егор.

   Девчонки, глянув на Лукича, поверили в сказанное. Погрустнев, сели рядом:

  —   Тогда, на кой черт он мне нужен!

   —  И я с ним не стану встречаться,— вздохнула Юлька, обняв Маринку.

  —   Слушай, а стоило из-за него махаться?

  —   Когда возникнет, давай его вытурим! — предложила Маринка.

   —  Заметано! За кого держит гад! Не успел поздороваться, в трусы полез.

  —   А мне гондон показал, мол, бояться нечего!

  —   И вы позволили ему глумиться над собою. Эх, девчонки! Да вы настоящей любви достойны. А он вас отлавливает по углам, как загулявших кошек, всерьез ни одну не воспринимает. Где же ваша гордость?

  —   Егор Лукич, считайте, что Яшки для нас больше нет! — тряхнула головой Маринка.

  —   Вы оставите нас? — спросила Юлька несмело.

  —   А не сыщите еще какого-нибудь пройдоху, одного на двоих?

  —   Нет, Егор Лукич! Хватило с нас Яшки!

  —   Ну, ни в конец мы дуры! — поддержала подругу Юлька.

   Вскоре девчонки вернулись в свою комнату, решив навсегда забыть Яшку. А тот уже зашел в гости к девчатам в другую комнату и увидел Фаину. Та уже отдыхала и, увидев человека, повернулась на другой бок, повернулась ко всем спиной, не проявила к гостю никакого интереса, и Яшку это равнодушие ударило по самолюбию, задело до глубины души. Он даже не успел разглядеть лицо, поздороваться и познакомиться, а его уже презрели.

   —  Какая невоспитанность? Из какой деревухи свалила к вам соседка, что здоровается с гостями задом? Или это новый, оригинальный способ знакомства? — ждал ответа от Фаины, но та не реагировала.

  —   Она давно с вами живет?

   —  Совсем недавно. Да какое тебе до нее дело? Человек хочет отдохнуть после работы,— вступились девчата.

   —  А я для того и появился, чтоб не скучали! — говорил громко.

   —  Она хочет спать, не мешай, не тормоши!

   —  Какой сон, если я здесь! —удивлялся Яшка делано и сел с девчонками за стол. Разговорился о своем путешествии во Францию.

   Девчат не интересовали чужие красоты, замки и дворцы, Эйфелева башня, их свое насквозь прожигало. И одна из них, полногрудая, краснощекая Люся, спросила:

   —  Скажи, а это правда, что во Франции все женщины красавицы? Каждая, как настоящая королева! К ним мужчины даже на улицах пристают! У нас о таком и не мечтай!

   —  Да кто тебе набрехал такое спьяну?

   —  Ну, как это набрехал? Возьми, открой любую книгу Бальзака, Золя, Гюго, Дюма! В них восторги от французских женщин! Никто не называет их бабами, телками, метелками, а у нас даже матом кроют! — обидчиво поджала губы рыженькая Иринка.

   —  Не знаю, о ком они писали. Я был в Марселе, это большой портовый город. Гулял по его набережной, улицам и утром, и днем, и вечером, но не увидел ни одной красивой женщины, даже симпатичных не встречал. Ей Богу не вру. Ни с одной не возникло желания познакомиться. Все бабы там тусклые, серые, тощие. Одни ключицы и локти, да конские коленки торчат. Глазу не на чем задержаться. Какая-то странная порода у их баб. Ни у одной нет грудей и задницы. Сплошная гладильная доска, смотреть тошно. Вот то ли дело наши девчата,— тянул на Люську, та, запунцовела.

  —   Да против тебя любая француженка ржавой селедкой покажется! Что запели б эти писатели, увидев наших девчат? Ни за что не захотели бы вернуться в свою Францию! Даю слово, восторгаться там нечем! Бабье уродливое. Я ни одну не захотел заклеить. Никто из команды судна ни на одну чувырлу не запал и даже на берег не стали выходить, кругом сплошные ворюги и проститутки. На улицах грязь, мусора больше, чем на свалке. У нас в глухой деревне чище и культурнее, наши женщины действительно королевы против-их уродок. Я тоже в юности увлекался французской классикой, а когда увидел все в натуре, понял, что ни одна их мартышка не стоит нашей русской телки. Всех их, будто через соковыжималку пропустили с самого детства. Как серые поганки. На них, даю слово, наши бомжи и по бухой не позарились бы. Гадом буду, если сбрехал! —-наметил, что Фаина уже повернулась лицом и внимательно его слушает. Яшка решил насмешить ее:

  —   Вот так вечером вздумал с паханом погулять по улицам, посмотреть, как там люд отдыхает после работы? Ну, и выкатились из морпорта пехом прямо в тельниках. И только вышли за ворота, навстречу нам козья смерть прется, вся как есть голая. На ней не только трусов, даже стрингов нет. Зато вся в персингах. И даже в неприличном натыкано. Сама из себя, будто с погоста сорвалась от своры нечисти! Глаза ее из самого затылка смотрели, словно булавками пристегнутые. Рот большой и черный, кожа на той роже — сплошная серая морщина, уши торчком, волосы пучком, сиськи ниже пупка, как уши у спаниеля. Все, что ниже, лучше не смотреть. Короче, я после того три ночи от ужаса с постели вскакивал и проверял, уж не налудил ли со страху? Так вот у этой образины на спине и всюду, где было место, какой-то идиот что-то написал и намалевал, а она рекламировала. Представляете? Людей пугало это чмо. Мужиков импотентами делало. Страшнее той уродки никогда ни-, кого не видел. Такую поставь на огороде, не только бомжи, бездомные псы со страху передохнут! Зачем там насильников судят? Да покажи им это чмо в натуре, как мы его увидели, любой отморозок забудет, зачем на свете бабье водится? И до конца жизни будет радоваться, что, жив остался после такой встречи!

   —  А как ей разрешили голиком на улице показаться? Иль у них милиции нет?

   —  Есть полицейские, да запретить не могут. У них голышом спокойно по улицам ходят. Такая у них свобода! А чего той звезданутой бояться? Ее под угрозой расстрела насиловать никто не согласится. Лучше у себя все откусит, чем с той смертью в секс играть. Мой отец — мужик закаленный, во всяких переделках побывал, а и тот целый квартал вслух матерился. И говорил, что лучше судовую мартышку в жопу целовать, чем с французской бабой вот так вечерком на улице увидеться.

   —  Выходит, все про их баб набрехали нагло? — спросила Люся улыбаясь.

   —  Набрехали, это мягко сказано. Я, лично, своими глазами убедился, что нет там баб, одно фуфло!

   —  Яшка! А правда, что их кухня лучшая в мире?

   —  Она самая дорогая. Вот это, девки, верно! У них за стойкой перекусить стоит столько, сколько у нас весь вечер до ночи просидеть в классном кабаке с дружбана-ми и притом нажраться на неделю вперед. А готовят они средне, ничуть не лучше наших. У нас в семье домработница куда лучше умела готовить.

   —  А я слышала, что французы в роскоши купаются,

  —   Ой, не смеши! Меня всего на три дня привез пахан в Париж. Дольше сам не захотел. Побывал на Елисейских полях. Это их улица так называется, самый что ни на есть центр. Там грязи по колено! Сплошь нищие и оборванцы-художники, одни шарамыги! Так вот кто ругает наши города, надо во Францию свозить. Но я больше никуда не поеду. С меня хватит, насмотрелся, натерпелся до блевоты.

  —   А чего натерпелся?

   —  Заказал отец устриц, на себя и на меня. Я же их никогда раньше в глаза не видел. Ну, подали, прямо живых и при мне уксусом полили. Они как запищали! Их н это время есть надо, а как, если они живые? А официант, пропадлина, хохочет, торопит скорее есть. Ну, я зажмурился. Проглотил. Ну, я же не знал, что ее тут же вином надо запить. А пахан не подсказал. У меня через час живот вздулся как у беременной, аж до паскудного, даже испугался. Еще через полчаса в пузе все заурчало, заворочалось. А ночью, как прижало! До самого утра из гальюна не мог выйти. Только доползу до койки и бегом обратно. С тех пор о французской кухне вспоминаю только по-русски, ни для женских ушей. Уж, какие там деликатесы! Ни к чему не прикасался, а все потому, что больше им не доверял.

  —   А что-нибудь тебе там понравилось?

  —   Нет! Сплошной облом! Так и отцу сказал:

   —  Рули домой, пахан! Спасай, пока живой! Он и спорить не стал. Вернул, понял, что зря взял меня на пароход. Не мое это дело по чужим землям мотаться. Ну, как смогу прожить без вас? Вся душа от тоски изболелась, ничто не нужно и немило стало. Ожил, когда в общагу пришел. Поверил, что наконец-то домой вернулся, словно заново на свет родился. Здесь все свои, родные, теплые люди, чужое далеко позади осталось, за кормой. А я снова у себя дома, бросил якорь на своем берегу, как мечтал. Глянул на Фаину, та слушала, улыбалась.

  —   Привет, крошка! — поздоровался с нею Яшка.

  —   Привет,— услышал в ответ звонкий голос.

  Девчата тут же пригласили ее за стол, и девчонка

согласилась, встала.

   Фаина села рядом с Люсей, на самом уголке, старалась держаться незаметно, она никого ни о чем не спрашивала, внимательно слушала, о чем говорят. Яшка изо всех сил старался ввести Фаину в разговор, но та, если и отвечала, то очень коротко и скупо, держалась настороже. Разговорить ее оказалось непросто. Она не согласилась пойти погулять по вечерним улицам города вместе со всеми, отказалась от похода в бар. Когда Яшка , предложил пойти в кафе и выпить пиво, Фаина сморщилась, отвернулась и ответила:

   —  Я не алкашка, такое приглашение оскорбительно, для меня.

   Девчата-соседки удивленно глянули на нее, неопределенно пожали плечами и веселой стайкой выпорхнули следом за Яшкой в коридор.

  В этой комнате о Яшке говорили часто и много. А потому, помимо всего, Фаина многое узнала об этом человеке. Он не заинтересовал ее и не понравился. А она приглянулась Яшке. Но он не хотел показать это перед остальными девчатами, решил не навязываться упрямой девке, отказавшейся от вечерней прогулки. Но живя в общежитии, люди поневоле сталкиваются друг с другом то в столовой или в вестибюле, на лестничном , марше или в буфете.

   Яшка с Фаиной встретились лицом к лицу в коридоре женского этажа. Девчонка, узнав его, коротко кивнула головой, хотела поскорее пройти мимо, но Яков поймал за локоть и спросил:

  —   Чем занята вечером?

   —  Дела есть.

  —   А может, найдешь время для меня?

  —   Зачем?

   —  Пообщаемся, погуляем, расслабимся, как ты, согласна? — обшарил взглядом фигуру. Фаина заметила:

   —  Нет, не могу. Времени нет,— вырвала руку.

   —  Ну, а если я приду к тебе в комнату?

   —  Ко мне не стоит.

  —   Почему? — удивился Яшка.

   —  У тебя хватает подруг. Я не в их числе. Не то, что тебе нужно,— усмехнулась слегка и хотела уйти, но парень не пустил, рванул за руку, обнял внезапно, хотел прижать к стене, но получил пощечину. Девчонка резко оттолкнула его от себя и сказала зло:

  —   Отвали, козел! Ишь, деловой выискался! — пошла по коридору без оглядки.

  Яшка, насмешливо посмотрев вслед, подумал как всегда:

   —  Куда ты денешься, курочка? За пощечину я с тебя сторицей свое возьму. И не таких как ты обламывал. Скоро сама станешь бегать за мной по пятам и просить

о     встрече. Мне для того особо напрягаться не нужно.

  Фаина вскоре забыла об этой встрече в коридоре, но через пару дней увидела парня в столовой. Тот, приметив ее, присел за один стол, поздоровался и, будто ничего не случилось, непринужденно разговорился:

   —  Вчера своего друга встретил. Он тоже здесь, в этом юроде обосновался. Когда-то учились вместе. Потом он в армию ушел. Служил на самой Камчатке! Это же так далеко! Да и холодно там! А он в погранвойсках. Говорит, на медведей много раз нарывался прямо нос к носу. Скажи, круто? — глянул на Фаину, та уже поужинала, собиралась уйти и Яшка спохватился:

  —   Давай к нему вместе в гости сходим, он пригласил!

  —   Вот и ступай! Я тут причем?

  —   Интересно будет послушать. Все же Камчатка, крайний север, ни ты, ни я там не были!

   —  Я и в Африке не была! И туда не тянет. Иди, коли интересно.

  —   Ну, не обязательно к нему! Можем просто погулять по городу. Я люблю вечерние огни, давай вместе побродим.

  —   Нет! Я не романтик.

  —   А почему?

   —  Яков! Я давно не верю сказкам, прогулкам и комплиментам. Все это уже было и проехало. Не теряй время. Поищи другой объект,— усмехнулась насмешливо.

   —  Фаина! Да мы просто пообщаемся! Даю слово, пальцем к тебе не прикоснусь.

   —  Не в том дело. Я за себя постоять сумею,— ответила уверенно.

   —  А в чем проблема?

   —  Времени жаль!

   Яшка онемел от обиды и удивления. Так никто еще не отвечал ему, не отвергал столь пренебрежительно:

   —  Ладно, стервоза! Теперь уж дело моей чести обломать твою баранью гордость! Были куда как покруче тебя, а ты-то кто есть? Банальная бабеха, ничуть не лучше других. Станешь очередной, недолгой забавой! Гадом буду, но добьюсь тебя! Уделаю и оставлю, как прежних. Зря время тянешь, дуреха! Из моих рук не выскочишь! — посмотрел вслед женщине, та вышла из столовой не оглянувшись.

  На следующий день Яшка сам пришел в девичью комнату. С цветами и тортом, с конфетами, он вошел без стука, уверенный, что ему обрадуются все, но тут же услышал недовольное:

   —  Без стука входят приглашенные. А тебя кто здесь ждет? Почему вваливаешься, словно к себе домой? Это неприлично! — услышал недовольный голос Фаины. Другие девчонки зашикали на нее, вступились за Яшку, и Фаина, вскоре собравшись, ушла из комнаты. Яшка долго ждал ее. Девчата ему порядком надоели. И он, не выдержав, спросил, куда могла уйти их соседка и вернется ли в общагу сегодня?

   —  Да кто ее знает? У нее подруги имеются в городе. Может у них заночевать. Такое было. Случалось, по два-три дня не ночевала!

   —  Хахаля имеет? — спросил Яшка вкрадчиво.

   —  Кто ее знает!

   —  С нами она не кентуется. Только соседствует. Мы о ней ничего не знаем.

   —  А к ней приходит кто-нибудь?

  —   Сюда никто не возникал при нас!

  —   Зато вниз, в вестибюль вызывали. Кажется, раза два или три. Она всегда возвращалась зареванная. Спрашивали, кто обидел, она ничего не ответила!

  —   И вообще про себя молчит! Ничего не говорит, видно, есть что скрывать!—добавила ехидная Ирина.

  Яшка просидел допоздна. Ушел от девчат почти в полночь. Фаина так и не пришла.

  Человек вышел на улицу подышать свежим воздухом на ночь, смотрел на редких прохожих, всматривался в лица, но никто из них не сворачивал к общежитию, не обращал внимания на Яшку, и тому стало грустно:

  —   Хоть бы знал ее номер телефона, поговорил бы, услышал голос,— поймал себя на мысли, что часто думает о Фаине. И оборвал себя:

  —   Хватит дуреть! Кто она есть, чтобы всегда помнить ее? — вернулся в свою комнату.

  Ребята уже спали, похрапывали, сопели, и только Яшка не мог уснуть. Перед глазами, как наказание, стояло ее лицо.

  Задремал он уже под утро. Разбудил его громкий смех. Ребята смеялись над ним:

  —   Это ты с чего во сне бредил. И все базарил:

  —   Фаина! Я люблю тебя!

  —   Да уж какой по счету в любви клянешься? А через неделю, слышим, уже другую на уме держишь, новое имя твердишь! Вставай! А то на работу опоздаешь! Про любовь вечером вспомнишь, если силы останутся.

  С Фаиной Яшка встретился после смены на проходной:

   —  Где сегодня ночевала, крошка? — попытался взять под руку. Но та не позволила и на вопрос ответила едко:

  —   А на каком основании спрашиваешь? Ты кто мне: муж, любовник, родственник? Такие вопросы задают только близким людям. Ты на них прав не имеешь.

  —   Фаина! Подожди! Поехали в общагу вместе,— предложил Яшка.

   —  Нам не по пути! — вскочила в маршрутку и вскоре уехала.

  —   Не ускользнешь,— клялся Яшка самому себе. А в выходной спустился в вестибюль и увидел Фаину. Она была не одна. Худощавый мужчина в сером замызганном костюме и куртке, в нечищеных ботинках, взъерошенный и небритый тащил женщину к выходу и бурчал:

   —  Хватит выпендриваться! Поехали домой! Там работы прорва, а ты дуру тут валяешь. Сколько свой норов будешь праздновать? Всех извела и измучила! Поехали, говорю! — дергал за локоть, за плечо, за руки.

   —  Костя! Отстань! Я никуда не поеду!

  —   Хахаля здесь завела?

   —  Нет никого! Но и к тебе не вернусь! Все прошло, слышишь? Нам ничего не вернуть. Мы чужие!

   —  Поехали! Так и быть, распишусь с тобой!

   —  Нет, не надо! Я не хочу. Не дергай, отстань от меня! Слышишь, найди другую дуру! Я навсегда ушла, не приезжай, не хочу тебя видеть. Ты противен! Я не люблю тебя больше. Уходи! — просила человека, но тсуг был настырен:

   —  Мне плевать на твою любовь! Стерпишься, смиришься и снова свыкнешься. Поехали, говорю! Сколько; тебя уламывать? Мамка вконец надорвалась на хозяйстве, а у тебя совести нет совсем. Кончай дурь выставлять! Про какую любовь лопочешь, вспомни, сколько тебе лет, старая мандолина! Уже двадцать восемь! Кому ты нужна? Радуйся, что я за тобой приехал!

   —  Подумаешь, честь оказал! То я лентяйка, неряха, и обжора, теперь требуешь вернуться, потому что мать не справляется! А мне какое дело до вас? Вы мне чужие! Иди отсюда, чеши по ветру кренделем!

   —  Файка, дура! Мать новячую машину нам с тобой купила! «Ауди»! Слышь, она вон у подъезда стоит! Гля, серебристая, как хотела! Давай беги одевайся и покатим!

   —  Никуда я не поеду! Хоть «Мерседес» подгони. Ничего не хочу. Глаза никого не видят. Всю душу вы мне отравили. Уезжай, я не вернусь.

  —   Ты что, стебанулась? Иль в общаге лучше, чем в своем доме? Мало чего в семьях случается, все брешутся меж собой, а потом мирятся. Ты тоже хвост подмяла выше ушей. Мамку как обозвала! Я ж тебя не упрекаю. Давно забыл и простил. Хоть ты меня отделана хуже некуда. Другой бы измордовал так, что с неделю в сарае валялась бы, а я даже по соплям не заехал, стерпел. Кончай выеживаться, поехали! —дернул за руку, Фаина едва удержалась на ногах.

  —   Сказала, что не поеду и все на том! Отстань от меня! Уходи!

  —   Да что я тебя уламываю! А ну, живо в машину! — схватил Фаину за шиворот, толкнул к выходу, та лицом н дверь вписалась, ухватилась за ручку и внезапно услышала:

   —  Послушай, ты, козел! А ну отваливай отсюда, пока на своих копытах держишься! Не то живо рога обломаю и в сраку воткну. Ишь, деловой нашелся, лапы будешь здесь распускать! Тут тебе не деревня! Живо шкуру сниму с падлы,— тряс Костю в руке Яшка. Он оторвал его от пола и поднял высоко. Костя онемел от страха.

  —   Голову сверну пидеру! — сжимал в руке Костю, ют пытался крутить головой, но ворот рубахи врезался в горло и не давал дышать.

  —   Отваливай, козел мокрожопый! Если еще увижу тебя возле Фаины, порву в куски, как бешеного пса! Слышь, свиная грыжа? Пыли в свою деревуху без оглядки! — открыл двери и выбросил гостя из общежития.

  Костя не посмел вернуться, он встал с тротуара. Отряхнулся от снега и вскоре уехал, как ему посоветовал Яшка, без оглядки и промедления. Случившееся человек понял по-своему, что завела Фаина хахаля, из-за него не захотела ехать в деревню, а и сам хахаль руку приложил, выкинул из общаги, опозорил.

  —   Ладно, найду другую бабу! Свет клином не сошелся на Файке. В ней ничего особого нет! Может, лучше сыщу! А эта тварь пусть тусуется со своим козлом. Мамке так и скажу, что ссучилась. Видать, потому смылась, что приключений захотела, жир в жопе завелся, на перемены потянуло. Ну, и хрен с ней. Теперь она никому не сможет женой стать, жить в семье, любому мужику рога наставит. А нужно мне это растить чужих детей? Да гори она синим огнем та Фаина! Я без нее еще лучше заживу...

   Женщина между тем вернулась на этаж, умылась, положила на переносицу мокрый носовой платок, легла на койку, чтоб остановить кровь, хлынувшую из носа. Уж очень разболелась голова.

   Едва прилегла, тут Яшка постучался. И сразу с порога спросил:

   —  Как ты?

   —  Голова болит. А таблеток нету. И аптеки сегодня закрыты, выходной. Надо подруге позвонить, она принесет,— вспомнила Фаина.

   —  Лежи, не вставай, я сейчас достану. Не выходи! — выскочил из комнаты, а вскоре вернулся с целой пригоршней лекарств.

   Напичкав Фаину таблетками, сел рядом на стуле и отвлекал девку разговорами:

   —  Я в своей жизни редко болел. Бывало, так не хотелось идти в школу, не любил вставать рано и додумался прикинуться больным. Набрехал матери, что голова болит и першит в горле, наслушался от домработницы жалоб на болячки. Ну, и сам стал косить под гриппозника. Ох, как я о том пожалел вскоре! Меня тут же облепили горчичниками, всего как есть, до самых пяток! Они меня заживо сварили в крутую! Из ушей, из носа, из задницы пар пошел клубами. Я в туалет хочу встать, меня не пускают, велят лежать и терпеть! А как? У меня глаза на лоб лезут. Но мать с домработницей держат, обе габаритные! Из-под них не выскочишь. Я воплю во весь голос. На мой вой собака, сжалившись, прибежала. Стала с меня домашних стаскивать. А ведь они, помимо горчичников, натянули на меня теплое белье. Я во всем этом взаправду задыхаться стал. Сам в школу запросился. А уж не верят. И лечат со всех сторон. После горчичников меня в горячую ванну посадили. Едва из нее выскочил, всего водкой натерли и велели чай, прямо с ключа пить, да еще с медом и малиновым вареньем. Представляешь, сколько мук вынес! Так я на следующий день в школу убежал, когда мои мучительницы еще спали. В шесть утра объявился. С тех пор никогда своим не признавался, где что болит. Отучили хворать напрочь. Я с детства запомнил, что самое опасное, попадать на лечение в руки женщин из своей семьи. Они любого здорового больным сделают. Уж если начнут таблетками пичкать, то до тех пор, пока они из задницы не посыпятся! — смеялся Яшка.

   —  Я как-то в детстве сосулек нажрался. Все пацаны грызли и мне захотелось. У друзей обошлось, их пронесло, а у меня температура и кашель начался. Ну, мать гут же врача вызвала. А я, прежнее лечение помня, забился под койку, спрятался там и лежу не дыша. Ну, тут врач пришла, меня, понятное дело, позвали. А я притаился, жить охота! Искать стали. Но под койку заглянуть не догадались. Тогда мать, ох и хитрая женщина, позвала собаку и попросила:

   —  Барсик! Где Яшка? Найди его! Покажи, где спрягался?

  —   Тому искать нравилось. Здоровый был кобель. Он тут же меня выволок из-под койки. Выдал, высветил придурок, подвел меня под новые мученья. Я с ним за это долго не разговаривал, обижался. А ведь Барсик, все время, пока я болел, не отошел от моей койки. Рядом лежал. И даже плакал, когда мне было совсем плохо.

  —   Он жив? — спросила Фаина.

   —  Нет. Давно умер. А я его никогда не забуду. Единственным, настоящим другом был,— вздохнул человек.

   —  А разве среди людей нет друзей?

   —  Как тебе сказать, конечно, есть те, с кем корефаню. Но они не Барс. Никогда не помогут, если придется круто. По мелочи поддержат. Всерьез ни на кого не положусь. Может, потому что не доверяю им. Честно говоря, в жизни мне полагаться не на кого кроме матери. Но и с нею мы не всегда понимаем друг друга. Разные люди.

   —  А отец? Он тоже родной человек...

   —  С ним у нас ничего общего нет. Я с детства не любил, а только боялся его. Он слишком часто давил, меня как личность, навязывал свое. Он никогда не убеждал, а только заставлял. И не просил, а требовал послушания и повиновения во всем. Он дома не был отцом, он и в семье оставался капитаном. Никогда, за все годы не говорил со мною по душам, как с сыном. Да, ни в чем не отказывал. Но обошел главным — своим теплом. Может потому, что не растил меня, все время был в плавании, то на одном краю света, то на другом конце земли. Я знал его по фотографиям. Он очень редко и коротко бывал дома. От того я не сумел привыкнуть а он не успел полюбить меня,— вздохнул Яшка трудно:

   —  Знаешь, отец всегда привозил в семью деньги. Много, даже очень много, но на них не купить даже самую малую каплю тепла. В детстве, мне это запомнилось, я все мечтал забраться к нему на колени или на плечи. Но он ни разу не взял. А когда я вырос, сказал ему о том. Отец очень удивился. Так и не понял, о чем это я, глупый, промечтал все детство! Вот так и живем, чужие, родные люди. Отец говорит, что создал мне все условия, устроил рай на земле. Но почему мне в нем холодно? Зачем в моей душе столько лет плачет мальчишка, обойденный теплом детства? Может, в аду теплее? Ведь не получив любви в семье, мы забываем родство. Наверное, это закономерно? Впрочем, о чем я завелся? Навязал тебе тему, свалил на тебя свою боль. Ты прости меня. Лучше скажи, как голова, как себя чувствуешь?

   —  Знаешь, все прошло. Спасибо тебе!

   —  За что благодаришь? — усмехнулся едва приметно.

   —  За все сразу. Ведь вот даже вступился за меня. Хотя совсем не знаешь, кто я и что собой представляю.

  —   Скажи, Фаина, как ты вышла замуж за такого замухрышку? Неужели выбора не было? — спросил Яшка.

  —   Вовсе не в том дело. Я пожалела его, а вот полюбить не смогла,— призналась честно.

  —   Я всегда думал, что жалеть можно только женщин. Мужчинам на такое нельзя рассчитывать. Оказывается, и здесь ошибся. Я для себя не захотел бы этой участи.

   —  Костя ни при чем, сама виновата. Тогда он показался очень несчастным. Его презирали, высмеивали. Никто не обращал на него внимания. Он опустился, выпивал, путался с женщинами много старше себя. Я все знала. Захотелось вытащить человека из помойки. Ну и вышла за него. А ему помогать не стоило. Сколько ни приучай свинью к пуховой постели, она все равно сыщет грязную лужу и в ней будет счастлива... Беда еще в том, что кроме себя, он никого полюбить не сумеет. Не дано. Потому что эгоизм — это их семейная болезнь и она не излечима.

   Оба повернулись к двери. В комнату вошел Лукич и, тянув на Фаину, спросил:

  —   Ну, как ты?

  —   Теперь нормально, прошло. Яша помог.

  —   Чем? — усмехнулся Егор.

  —   Лекарства принес. Я столько таблеток выпила,— сказала, смеясь, и добавила:

  —   А как вступился за меня, Костю выкинул из общаги.

  —   Мне Поликарпыч рассказал. Самому никак не удастся увидеть твоего бывшего мужа. Мне есть, что ему сказать. Ведь это третий его визит. Уже все основания имеются сдать в милицию.

  —   Он больше не придет. Трусливый, не захочет получить еще раз пинка.

   —  Коли так, это его счастье! Ну, а ты, Яшка, чего здесь околачиваешься?

   —  Лечу, помогаю, как могу, подавить стресс!

  —   Смотри мне! Чтоб сам не обидел человека!

   —  Лукич, не считайте меня за зверя! Я обычный добрый человек и всегда помогаю людям, даю то, че от меня ждут.

   —  Яшка, эту женщину оставь в покое! — сказал комендант строго.

  —   Мы просто общаемся. Я не докучаю и не успею надоесть. Правда, Фаина?

  —   Конечно,— подтвердила поспешно.

   —  Пока вы тут общаетесь, к тебе свекровка приезжала. Все в комнату твою рвалась. Поликарпыч не пустил, китайской стеной встал на лестнице! Ох, и звенела, скажу тебе! Такая горло отворит, никому мало не покажется. Скандальная, злая баба. Не приведись заведется это существо в родстве или в соседстве, никому жизни не даст! Она, хуже наказания, настоящее проклятье! Мы ее впятером выгнали кое-как. Все тебя хотела увидеть. Кричала, что под замком держим, чтобы хором пользовать! Ну и додумалась дура! Как такое в голову; могло прийти! Мне слушать стыдно. И если бы ни ев возраст, сдал бы в милицию, не пощадив.

   —  Егор Лукич! Свекруху и там знают. Ее два раза доставляли туда. Один раз с базара за драку с покупательницей. Женщина сказала, что молоко невкусное, а свекровь пыталась трехлитровую банку на ее голову примерить. Пришлось от покупательницы откупаться.; Потом у себя в деревне с соседом сцепилась. Сказала, что он у нее сметану украл. Мужика в колодец столкнула, его еле подняли. Милиция предупредила, что в другой раз посадят за хулиганство в камеру. Она дома на всех отрывалась. Знала, свои никуда не заявят и н пожалуются, вот и лютовала.

  —   Как же ее терпит муж?

   —  Мучается. Он совсем иной человек!

   —  Глупый мужик, хотя бы других пожалел.

   —  Как? Если сам защититься не может!

   —  Таким тяжело жить на свете. Они несчастнее всех У нас тоже такой имелся. Подполковник. На работе сутками пропадал. Сколько раз ночевал в кабинете без особой на это нужды, прямо на стульях. И требовал, чтобы и мы, молодые ребята, с него пример брали. А большинство уже семейные, молодых жен имели, кому охота среди ночи вскакивать по тревоге или ехать на вызов? Ведь под боком у самого сердца родная голубушка пригрелась. Но, подполковник, ни с кем не считался. Промучает ночь, а днем работай, и никакого отдыха. Все ждали, когда его черти на пенсию унесут. Никому жизни не давал. И с чего таким змеем был, никто не знал, но открылся секрет. Оказалось, что в своей семье, никто его за человека не считал, об него чуть ли не ноги вытирали. Жена колотила, чем попало. Дети на него орали. Домой мужику хоть не приходи, свет не мил. Никому не нужен.

  —   А чего держался? Почему не слинял? — перебил Яшка.

  —   Возраст был не тот, постарел, уйти было некуда. Вот и терпел глумление. Он перед своими, в семье, на цыпочках ходил. Боялся чхнуть, а на работе отрывался и выпускал пар. Уж, коль ему плохо, пусть будет кисло всем. Есть такие зловредные и сегодня. Ни жалеть, ни беречь не станут людей, коли самому холодно. Вот так и твоя свекруха! Она всех на погост отправит, сама веселой вдовой останется и будет счастлива, если не нарвется на такого, как сама, чтобы он ей голову с резьбы свернул.

  —   Мне теперь безразлично, как они станут жить. Я развязалась и ушла насовсем. Надо было раньше решиться. Да совести не хватало, а может, решимости.

  —   Твой Костя много раз мне звонил, все просил поговорить, убедить тебя вернуться к ним! Нашел к кому обратиться? Мне смешно стало. Он мужик, не убедил. А я зачем полезу в семейные дебри?

  —   Да зачем ей уходить, к кому и куда, если они здесь говорить не умеют, чего ждать от таких в деревне?— встрял Яшка.

  —   Вот и я о том сказал. Фаю в обиду не дадим! — подтвердил Лукич. И, оглядев женщину, сказал:

   —  Если б у меня была такая невестка, за завтрашний день одного из своих ребят я уже не беспокоил бы,— встал человек со стула и пошел к двери, обронив на пороге:

   —  Сегодня у нас воскресник, жильцы решили порядок навести на нашей территории. К Новому году готовятся. Ожидаются свадьбы. Зимние, они всегда надежные, крепкие семьи получаются. Разводов не бывает. Вот и решили убрать территорию, чтобы в будущий год войти без грязи. Пойду и я помогу!

   Егор Лукич вышел из комнаты, тихо закрыл за собою дверь, чтоб не помешать этим двоим поговорить по душам. Авось столкуются. Может, тоже поймут друг другая Ведь вон как светились теплом глаза Яшки, может и в его душе что-то оттаяло. Пусть бы им повезло,— думает человек, опускаясь вниз по лестнице.

   —  Фаина! Ты отдохни, я пойду, чтоб не мешать тебе.

А вечером приду, если ты не против. Хочешь, сходим в кино,— предложил ненавязчиво.

   —  Я не люблю кинотеатры. Своя жизнь — сплошной цирк.

   —  Тогда давай погуляем. На улице мелкий снежок, идет. Охотники любят в это время выходить на промысел, говорят, что он всегда удачным бывает и загадывают желание на порошу. Я не охотник, но...

   —  Желаний у тебя всегда много! — рассмеялась женщина и ответила:

   — Ладно, давай погуляем, вернемся в детство...

 

Глава 5. ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ

   Егор Лукич сгребал снег перед ступенями общежития. Старался, чтобы здесь, у самого входа, не осталось ни одной снежинки. Рядом девчата метелками сметали остатки снега. А во внутреннем дворе парни слепили

снеговика. Постарались от души. У снежного мужика получился большой беременный живот, толстая грудь, лысая, как пузырь, голова.

  —   Нет! Мне этот снеговик не по кайфу. Он «под голубого» косит. Зачем он возле общаги, что за намек? Нет у нас гомиков! Давайте из него натурального мужика изобразим. Чтоб как визитная карточка на всех был похож! — предложил Яшка, выскочив во двор и тут же отсек у снеговика все излишества.

  —   Зачем обкорнал со всех сторон? Сделал голодно-ю бомжа! Ну, на кого теперь похож, будто без получки целый год канал. Не-ет, такого доходягу нам не надо! — заспорили парни и позвали девчат разрешить их спор.

  —   Как они прозвенят, так и сделаем! — крикнули девчонок, те мигом побежали во двор.

  Егор Лукич остался один на один с лопатой. И тут к нему подошли двое парней. Немного потоптавшись рядом, сказали:

  —   Мы к вам пришли. Поговорить хотим. Может, найдете время и для нас?

  —   Это очень срочно? — оглядел обоих.

  —   Оттягивать уже нельзя.

  —   Ладно, пошли! — поставил лопату возле двери, завел ребят в кабинет, предложил присесть и спросил:

  —   С чем пришли? Что привело? — вгляделся в совсем молодые лица, понял, что они только начали бриться. Ребята держатся неуверенно, срываются голоса. Одеты очень скромно, не по сезону легко.

  —   Мы на заводе работаем. Меня Максимом, его Ромкой зовут. Учениками нас взяли в токарный цех.

  —   А школу закончили? — перебил Лукич и добавил:

  —   Я имею в виду среднюю?

  —   В десятом учимся, в вечерней.

  —   Мы братья. Близнецы. Уже две недели на заводе вкалываем,— похвалился Максим.

  —   Да! Стаж у вас большой! — рассмеялся Титов и спросил:

  —   А я вам зачем понадобился?

    — Да нам без вас ни дохнуть, хоть закопайся живьем! — пискляво вставил Ромка.

   —  Зачем так круто? — насторожился Егор.

   —  Достала мачеха! Сил больше нет! Всяк день бухает до обморока, а мы промышляй для нее.

   —  Попробуй, вернись с пустыми руками, так вломлю по башке и по спине, везде, где достанет.

  —   Отец ваш куда делся? Он жив? — встрял Тито

   —  Живой! Он опять от пьянки лечится. Уж чего только ни делали! Торпеды и гипноз не помогли ему. Всяки психологи и бабки не справились, милиция от него отказалась и не забирает. Никому не нужен, никто лечить не хочет, потому как толку нет!

   —  Откуда ему взяться, если он только вернется домой, мачеха тут же пузырь сует. Встречу обмыть предлагает прямо из горла!

  —   Мать ваша куда делась?

  —   Умерла она. Давно уже. От рака. Отец не пил когда была жива. А потом с горя вовсе алкашом стал. Может, потому что мачеха нашлась? Как привел, совсем жизни нет.

   —  Ну, что ж вы? Двое мужчин одну пьяницу выставить не можете, бить себя позволяете?

   —  Ага! Хотели выгнать, нас самих отец на улицу босиком вышвырнул. Да еще пригрозил обоих урыть возле дома. И собаку натравил. Она только его признает, нас так искусала, чуть насмерть не сгрызла! Вот и скажи им после того хоть слово,— жаловался Ромка плаксиво.

   —  Обидно, что воровать заставляют. Когда ловят и приводят к отцу, он лупит при них нас обоих ремнем по башкам и не сознается, что сам послал. Обзывает уродами, болванами, а за что? — хлюпнул Максим.

  —   Отец с мачехой зарегистрированы? — спроси Титов.

  —   Да!

  —   Он прописал ее в квартире?

   —  Конечно, потому она никого не боится. Сосед сколько раз милицию вызывали, она их пошлет матом и говорит, что в своей квартире живет, как хочет. И никто ой не указ. А кому не нравится, пусть выметаются ко всем чертям! И нам так базарит.

  —   Ребята! Но на жилье вы имеете равные права г. ними. Зачем дарить квартиру? Пусть у вас будет своя комната!

   —  А у нас она однокомнатная! Все время на глазах. Да и надоело, не хотим, не можем больше вместе с ними жить! Сами хотим, отдельно. Возьмите нас! Вот мы взяли справку о побоях, хотели их к ответу притянуть, так отец всю ночь с топором за нами гонялся, пока соседи не вступились,— подал Лукичу справку, тот читал, поеживаясь, а потом не выдержал:

  —   Направление от завода к нам нужно будет,— заметил Титов, дочитав бумагу.

  —   Оно есть! Вот возьмите! И врачей прошли.

   —  Тогда вперед, на третий этаж! Подальше от родителей, чтоб вас не беспокоили! — скомандовал Егор.

  —   Зачем мы им нужны? — удивился Ромка.

   —  Да мы им до задницы. А вот про опохмелку вспомнят и нас с тобой хватятся, искать начнут. Врубился? — объяснил Максим брату.

  —   А и правда! — вобрал голову в плечи Ромка.

  —   Будьте спокойны! Мы вас в обиду не дадим,— пообещал комендант.

  Уже через полчаса мальчишки вместе с другими жильцами были во дворе. Они загружали в машину мусор, выметали снег, сбивали наледи, лепили второго снеговика, воткнув в его голову по веточке, тоже загадали по желанию на весь следующий год.

  —   Вы хоть что-нибудь сегодня ели? — спросил братьев Лукич.

  —   Завтра на заводе обещали дать аванс! — ответил Максимка.

  —   Идите в столовую! Мужчины не должны оставаться голодными! — полез в карман.

  —   Лукич! Они мои ученики, я сам за них заплачу. У каждого детства свои шишки и сосульки. Я о них знаю! Хорошие пацаны. Вот только в хреновые руки попал Но ничего! Поможем мальцам, пусть приживается з лень!—остановил Лукича Яшка и, проводив мальчишек в столовую, вскоре вышел в вестибюль. Он поиска Фаину. Та воткнула ветку в плечо снеговику:

  —   Желание загадала?

   —  Ага!

   —  А можно узнать, какое?

   Фаина покраснела, ответила не сразу:

   —  Хочу, чтоб в покое меня оставили. Мечтаю жить тихо, пусть никто не рвет мою душу.

   —  А я то думал, что-нибудь романтичное загадал

  —   О чем ты, Яша? — отмахнулась женщина.

   —  Хочется, чтоб наши желания совпали! — гляну, ей в глаза.

  —   Скольким ты это говорил?

  —   Никому! Тебе первой! Слово даю! — не своди глаз с женщины.

   —  Не верю,— вырвала из его рук свою ладонь. Пальцы коченели, но она видела, как наблюдают за ним жильцы общежития.

  Яшка тоже приметил повышенное внимание к себе и Фаине, понял, что женщина наслышана о нем слишком много. Решил разрядить обстановку и предложил всем жильцам поставить во дворе большую общую ель и встретить под нею Новый год.

  Яшкино предложение приняли с восторгом. Стали обсуждать, какая елка нужна, где ее взять, сколько потребуется игрушек, как расположить праздничные столы и кто будет Дедом Морозом?

  —   Яшку давайте назначим!

   —  Сколько Снегурок ему потребуется?

  —   А мы повариху нарядим!

   —  Не подойдет, старовата!

  —   Слушай, почему Яшку?

   —  Весело будет!

   —  Не-ет, я за Лукича!

   —  Не согласится. Он Новый год дома встретит.

  —   Давайте заранее его уговорим. Ну, как встретим праздник без него? Я не представляю,— говорила румяная Люська.

  —   Девки! Кто за Лукича? Голосуем! — подняла руку Маринка. И порадовалась. Все жильцы голоснули за Лукича.

  И только Яшка с Фаиной были уже далеко от внутреннего двора. Они незаметно исчезли, как только жильцы отвлеклись от них. Хитрый Яшка вовремя уловил тот момент, помог давний опыт уходить вовремя.

  Человек, не теряя ни секунды, подхватил Фаину под руку, незаметно обойдя толпу, вытащил в вестибюль и, воспользовавшись тем, что Лукич с Поликарпычем были в кабинете, вывел Фаину из общежития на улицу и закрыл за нею двери общежития.

  Шел мелкий снег. На фоне сгустившихся сумерек он казался светящимися искрами от сказочного костра. Яшка вел Фаину подальше от общежития. Куда? Он и сам но знал. Не успел придумать ничего оригинального.

  —   Как здорово! Мы сбежали в сказку! Пусть ненадолго, но иногда нужно вернуться в сказку, как в детство!

  —   А я не хочу снова в него окунаться. Нечего вспомнить. Маскарад слишком затянулся и поднадоел. Дети, устав, состарились, Дед Мороз сбежал, а Снегурочка и бабу Ягу превратилась. Я не люблю организованные праздники. В них нет искренности и веселья. Признаю, когда люди сами выбирают свой отдых, вот как мы с тобой. Удрали от всех! — внезапно схватил Фаину на руки и закружил.

  —   Яшка! Отпусти! Что на тебя нашло?

  —   Мне хорошо с тобой, как никогда в жизни не было. И не спрашивай, скольким это говорил? Я дарил людям живое тепло, не скупясь, давал то, чего они желали сами. И видел и не навязывался. Ну, как бы посмел отказать женщинам. Главное, что на меня никто не обиделся, все остались довольны. Я как Дед Мороз, дарю и радую, ничего не ожидая взамен. Потому, меня никто не ругает, везде ждут и радуются, когда я прихожу. Но...

Даже старому Деду Морозу нужна юная Снегурочка. Н верное, это не случайно. Ведь даже у старика не будет без нее праздника. Так и в жизни, у людей. Нельзя б радости! И ты моя Снегурочка! Я увел и украл тебя у всех, как свое, только мое счастье! Я мечтал о тебе всю жизнь и загадал на тебя желание!

  —   Какое?

   Яшка целовал Фаину, не спуская с рук...

  —   Негодяй! — толкнула парня кулаками в грудь и, вырвавшись из рук, соскочила, помчалась бегом к общежитию. Яшка бежал следом, но поймать или остановить Фаину он не смог. Она вскочила в общежитие и тут же взлетела на свой этаж.

   Лукич, увидев женщину, понял, что у нее с Яшкой произошла ссора. Причину ее он долго не обдумывал И Егор, досадливо поморщившись, сказал в пустоту кабинета:

  —   Поспешил балбес! Эту женщину с наскока возьмешь, а вот зубы потеряешь. Теперь попробуй, помирись, на пушечный выстрел не подпустит к себе.

   А на следующий день все жильцы готовились к новогодней ночи, кто-то примерял заранее купленные маски, костюмы. Предстоящий праздник не обошел ни кого. Девчата измучили примерками Лукича. Подгоняя наряд Деда Мороза. Ребята консультировали их.

  —   Слишком длинной получается шуба! В ней спляшешь, а ходить тяжело, укоротить нужно. Наш Дед должен быть самым крутым и современным! А это что получается, как будто Лукича из глухомани утащили и он там от Яги под замком сидел! Нет! Так не клево. Зачем ему палку в руки суете? Для чего? — хохотали парни и предлагали:

  —   Посох? Кому он нужен? Заменить его пузырем. А в другую руку мешок с гостинцами.

  —   Конечно, настоящими! Вон Пашка с Генкой поехали. Вот-вот привезут. Они загодя их заказали!

  —   Лукич! Нигде ничего не давит? — спрашивал девчата, одергивая, расправляя костюм, расчесывал бороду, восторгались и обещали весь год не снимать наряд с коменданта.

  —   Он вписался в вас! — визжали девчата, оглядывая человека со всех сторон. И в самый разгар подготовки к предстоящему празднику в кабинет к Титову вошел мужик. Оглядев Лукича и девчат, спросил глухо:

  —   Кто тут у вас командир? Начальник вашей богадельни, он мне нужен, где его сыскать можно?

  —   Я, комендант общежития! — обвел взглядом помятого, небритого человека, в грязной, засаленной куртке, в потертых ботинках.

   —  Значит, я к тебе! По семейному делу пришел, поговорить надо с глазу на глаз,— сел без приглашения.

  —   Выкладывайте, чем могу служить?

   —  Да вишь ли, как я узнал сегодня на заводе, у тебя двое моих пацанов приютились. С дому сбежали, у тебя живут. Ромка и Максим Антиповы. Они близнецы. Понимаешь, смылись, никого не предупредив, ничего не вякнув, как бродячие, бездомные псы убежали. Я их уже какой день ищу по всему городу. Все больницы обошел, даже в милиции был. Хорошо, что на заводе подсказали, где их искать, а то вовсе с ног сбился!

  —   Ну, если они ушли из дома, значит, на то была своя причина, просто так из семьи не уходят! И сюда не берем без направления завода. У меня не заезжий двор. И живут тут рабочие люди, серьезный народ, а не шпана.

  —   Да, они вкалывают на заводе. И все же дети покуда, мозгов вовсе жидко. А я ж отец! Где-то нашкодили, понятное дело, получили по ушам. Как иначе из засранцев мужиков вырастить? В каждой семье тыздят мелкоту, пока на ноги не поставят. Кто ремнем, другой кулаком вламывает, смотря, как достанут, так и получат. На то мы — родители! Имеем и растим.

  —   Детей нужно любить, а не иметь!—оборвал мужика Лукич и спросил:

  —   За что бил их?

   —  Так ведь мальцы! Хватало всякого, кажен день ни без шкоды. Вот и выкручивал ухи, задницы ремнем порол. Да им ненадолго хватало той науки, крученые растут, бедовые. Оно и понятно, родная мамка померла, а мачеха, как ни старайся, все равно чужая. Они и вовсе не признают ни за кого. И со мной не считаются: никакого уважения от них не видел.

   —  Знать не заслужил!

   —  Это как так? Я растил их столько и теперь выходит, хуже чужого сделался? Кормил, одевал, учил, а они мне наплевали полную пазуху и, забывши все, смылись? в твое заведение!

   —  За что бил? — терял терпение Лукич.

   —  Обоих мордовал за курево! С шести лет приучились подбирать чужие окурки повсюду. А ежли ту сигарету больной курил, какой-нибудь чахотошный или раковый? Сколько им базарил, что заразиться могут! А толку ни хрена! Только за дверь выпусти, глядь, снова с окурком стоят. У Ромки бронхи гнилые, весь кашляет на все места ночами напролет. Я ему ни то уши, яйцы  вырвать обещался, так ничего не боится змей. Вот и нашли здесь у тебя вольницу, кто тут следить станет, кому нужны чужие?

   —  Вы говорите, что заботились? А мальчишки в мороз пришли в легких куртках. Ни одной теплой вещи на них не было. Носки и те рваные! Вот это заботился папаша! — вспомнил Титов.

   —  Да все у них есть дома. Они нарочно так оделись, чтоб их пожалели! На это им ума не занимать, ушлые! Свое выпросят, выклянчат.

   —  Если бы им дома хорошо жилось бы, не сбежали бы от вас в общежитие. Это однозначно.

   —  А чего им не хватало?

  —   Себя спросите!

   —  Ну, если мне нормально дышать, почему они слиняли? Может, к девкам потянуло? Кто их поймет!

   —  Из-за девчат не убежали бы. Они на одном заводе работают! Выходит, причина серьезнее, и дома далеко не все благополучно.

   —  Как у всех. У других даже хуже.

  —   А почему с мачехой ссорятся? — спросил Титов.

  —   Она их за грязь гоняет. Заставляет руки, рожи мыть, разуваться в коридоре, они отбрехиваются. Ну и получают от нее иногда по шее.

  —   Мачеха давно с вами живет?

  —   Пацаны совсем мелкими были. Лет по пять. Мы их вместе растили и поднимали.

  —   Ребята называли ее матерью? — спросил Егор.

   —  Годов до десяти, а потом перестали. Побила обоих круто. Они пожар в квартире учинили со своими окурками. Мы их полуживых едва вытащили во двор. Так за такие дела, куда круче вламывают соплякам. А тут, подумаешь, по жопам ремнем получили. Опять же не без дела. Ромка уж было пристрастился с бутылок допивать. За ним Максимка! Вот и ужрались, могли насмерть сгореть! А сколько всего в пожаре потеряли, ни счесть! Это все ихние проказы, моих стервозников, так эти гниды, вместо того, чтоб прощение просить, еще обиделись, перестали матерью звать, а только по отчеству кличут.

  —   Когда это случилось? — перебил Лукич.

  —   Пожар, что ли? Годов семь назад.

   —  Ну, чего ж не сразу сбежали? Значит, было что-то и покруче, раз терпения не стало?

   —  Тогда оба мелкими были. Кто бы взял? А тут сами жить вздумали. Осмелели! А ума, как не было, так и нету!

  —   А чего теперь от них хотите? Ну, положим, они плохие, зачем их ищете?

  —   Они мои дети!

  —   Сами жалуетесь на ребят! Говорите, вконец измучили, так отдохните! Зачем снова хомут на шею надевать? Живите вдвоем, спокойно! Здесь к ним ни у кого претензий нет!

  —   Это покуда! Они себя еще покажут. Дома им за озорство ремнем влетало. Тут народ взрослый, все чужие, раз, другой стерпят, а на третий уроют, надоест прощать.

   —  У нас крайняя мера — выселение. Но не думаю что до такого с ними дойдет.

   —  Погодите! Вот как потащут к себе девок целым табунами, вспомните меня!

   —  До этого им еще подрасти надо!

   —  Мои и теперь не промах. От взрослых парней н отстанут. Скороспелые, в мужики спешат. Домой как-т девчонку приволокли, а меж собой поделить не сумел и подрались, как собаки. Баба моя еле их растащила Ну, а тут бабья хватает. Обоим достанется.

  —   Вас послушай, так хуже Максима и Ромки н свете нет!

   —  Что поделаешь, какие есть, про таких базарю.

   —  Вы их домой вернуть вздумали?

   —  Понятное дело! Праздник на носу. Его врозь н встречают, только кучей. Каждый до копейки в него вкладывается. И мои что-то получат к Новому году. Все сложим, глядишь, на хороший стол наскребем! — облизал сухие губы, глаза заблестели.

   —  А без них не обойдетесь?

   —  Жидковато получится.

   —  Как же им потом целый месяц жить? На что питаться, одеться?

   —  Другие живут и не жалуются.

   —  После праздника дома держать не будете?

   —  Не-ет, там уж как хотят,— проговорился невольно

   —  Вы с женой работаете где-нибудь? — пойнтере совался Титов.

   —  То как же! Оба в сторожах состоим, при деле.

   —  А как же, работая сторожем, пьете каждый день

   —  Это мои паршивцы набрехали! Всюду срамят на с бабой ни за что! Ну, кто б держал в охране алкашей Такого не бывает,— обиделся мужик и, оглянувшись н вошедшего вахтера, сказал, понизив голос:

   —  Так как мне своих детей увидеть, куда пойти? ,

   —  К ним на этаж нельзя, запрещено, могу разрешить вам встречу здесь, в кабинете, но при условии, что будете вести себя прилично.

  Человек пообещал. Но едва мальчишки показались м дверях, он набросился на них с бранью и упреками. Уж, как только ни обзывал, чем ни грозил. Мальчишки стояли, вжавшись в двери двумя испуганными воробышками. Отец испортил им настроение вконец. Он не просил, он требовал вернуться домой. Ребята подавлено молчали, смотрели на Егора умоляюще, прося защиты.

  —   Идите к себе в комнату! Живо! — приказал им Лукич жестко.

  —   Как это? А почему не домой?!

  —   Их дом здесь! Идти им некуда! А вы уходите и больше не появляйтесь тут никогда! Слышите? Чтоб и вас не видел! Забудьте о мальчишках! Их у вас больше нет! — встал Лукич и, открыв двери, предложил гостю покинуть кабинет. Тот рассвирепел, бросился на коменданта с кулаками.

  Тщедушный хиляк, он собрался в пружину и расчет-пиво наносил удары. Хорошо, что вахтер оказался поблизости. Вдвоем с Лукичом они быстро вытолкали посетителя из общежития. Тот, уходя, грозил встретиться с обоими, наломать им шеи, свернуть головы, выдернуть руки и ноги.

  Он ушел, озираясь, матерясь. Несостоявшийся отец, отвергнутый сыновьями, каких никогда не любил. К ним вскоре зашел Лукич. Мальчишки понуро сидели у стола. Они виновато смотрели на Егора, не решались глянуть н глаза.

  —   Скажите, вы курите?

  —   Уже три дня как бросили. Яков не велит. Говорит, если увидит, не допустит сдать на разряд. Вот и пришлось завязать. А охота! Но боимся. Нет, он не побьет. Но будет хуже, он верить перестанет. А мы ему слово дали,— пропищал Ромка и отодвинул от себя чистую пепельницу.

  —   Чего нахохлились оба? Помогите елку нарядить. Не сидите сложа руки! Нечего переживать. Ваш родитель ушел. Он больше не появится. А если надумает, его тут встретим! Во всяком случае, вас папаша не достанет!

   —  На проходной дождутся вместе с мачехой. Они сторожа! — обронил Максим.

   —  Я поговорю с нашими! Никого к вам не подпустим.

   —  Спасибо, Егор Лукич!

   —  И еще выслушайте! Чтоб спиртного ни капли в рот не брали! Понятно?

   —  О чем вы? Нам на куртки бы скопить. А то и жить на что-то надо. Вчера девчата кормили. Ну, станут же все время нам носить, да и самим стыдно. Обещают на заводе выдать талоны на питание. Конечно, было б здорово, но самим просить совестно.

   —  Завтра я напомню им,— пообещал Лукич.

   Титов не забыл и позвонил на завод, мальчишки в этот же день получили талоны на бесплатное питание в столовой общежития.

   ...Последний предпраздничный день всегда связан с кучей хлопот и забот. Комендант едва успел разобраться с подарками, распределил, раздал все до единого, оглядел праздничный стол, елку. Казалось бы везде полный порядок. Кругом чистота, даже на кухнях гирлянды взгляд радуют. Осталось совсем немного времени и... Наденут жильцы маскарадные маски, кое-кто даже костюмы подготовил. Бенгальские огни, серпантин и конфетти уже наготове, остались последние штрихи в макияже, парни срочно бреются, кто-то доглаживает брюки, рубашки, другие уже понесли во двор ящики с шампанским, фужеры и бокалы. Всем хочется увидеть, кто же в этом году будет Снегурочкой? Ее выбрал сам Лукич. Да так и не признался. Сказал, что это его сюрприз, один на всех! И не велел надоедать и спрашивать.

   Незадолго до полуночи все жильцы высыпали в двор. Зажглись, как по команде, огни на елке. Грянула музыка. Кто-то из припоздавших барабанит в двери. Впустили, забыв закрыть. И тут же в вестибюль прорвалась стая путанок. Раскрашенные девки не терялись, Оттеснили вахтера, прижали его к стенке, обшарили всего, тот от растерянности забыл, где выключается свет,  давно не пользовался вниманием у женщин. Тут же всего облапали. Не называли как жена, лешаком и мухомором, а хахальком да солнышком, зайчиком и ягодкой, какою, так и не сознались.

   Поликарпыч на радостях дар речи потерял. Девчонка его целует, сама моложе дочки вахтера. Тот бы может и присовестил бы окаянную, да как, если девка на его губах повисла, а бесстыдные руки залезли туда, куда родная жена давно не заглядывала.

   Поймали и Лукича, сразу трое! Из наряда Деда Мороза почти голого коменданта вытащили. Завалили на диван в одних носках и давай примеряться. Кто первая сверху будет?

   Лукич пытается сбежать, вырваться. Но у баб оружие сильнее, грудями в диван вдавить пытаются. А двое держат.

   —  Пустите! — надрывается человек.

   Ребята потащили путан по углам и комнатам. Где-то бабья драка вспыхнула. Девчата из общежития выгоняют чужих. Те сопротивляются, не уходят. Им свое получить надо. У каждого свой праздник, свое загаданное желание, какое сегодня обязательно должно исполниться, а значит, медлить нельзя!

   Поликарпыч в одном галстуке отбивается от девок. Никто никогда не видел его нагишом. А вот сегодня, ну, что поделаешь, праздник такой один в году. А значит, каждый встречает его, как повезло. Лишь бы не с набитой мордой и не покусанной задницей.

  О! Если бы ни уборщица Анна! Это она вытащила Лукича из-под кучи девок, насовав им шваброй туда, где было больно. Егор, вскочив, забыл об одежде Деда Мороза. В свое влез и вызвал милицию. Те приехали с хохотом:

   —  Лукич! Сколько Снегурок нашел! Да с радостью заберем! Повезем, где не хватает! Они у нас без заказов не останутся! — запихивали девок в машину грубым окриком:

   —  Кыш в клетку, стервы!

  —   С Новым годом вас, люди!

   Когда милиция уехала, а дверь общежития был закрыта для всех посторонних, Егора Лукича быстро переодели в Деда Мороза, расчесали бороду, оглядели, все ли на месте, так ли завязано и застегнута одежда, дали в руки сверкающий посох и вывели в вестибюль, где испуганный Поликарпыч никак не мог найти свой галстук, оставшийся под майкой. Он перепутал туфли какой левый и где правый, почему карманы брюк висят наруже, пока уборщица Нина не подсказала, что он надел их наизнанку.

   —  С Новым годом всех вас, дорогие мои! — вышел Лукич в освещенный, внутренний двор. Он смотрел на парней и девчат. И не мог угадать их под масками, кто есть кто?

   —  Снегурочка! — послышалось многоголосое.

   —  Снегурочка! — опомнился Лукич.

   Кто-то из электриков включил полное освещение елки и двора. И из общежития вышла Фаина. Ее не узнал никто кроме Лукича и Яшки. Под маской не рас-смотреть лица, в длинном до пяток голубом сарафане, в сверкающей короне она казалась неземной, спустившейся с самого неба, сотканная из пушистых облаков. Она подошла к Лукичу, поклонилась всем в пояс, поздравила с праздником, пожелав людям здоровья, счастья и любви, вместе с Егором открыла начало Нового года.

   Ох, и веселым был этот вечер! Не смолкали музыка и смех. «Зайцы» лихо отплясывали с «волками», баба Яга и та озорничала с легкомысленным Кащеем. Свиньи и мартышки, медведи и лисы, все веселились так, что небу было жарко. Даже Поликарпыч не усидел и, подхватив уборщицу Анну, забыл о возрасте, пустился в пляс. Пусть не современно, уж как умели, зато от души веселились люди.

   Все пили шампанское, шутили и пели. Яшка, натянув маску льва, подошел к Снегурочке:

   —  А мне можно тебя пригласить на танец?

   Фаина сразу его узнала:

  —   Сегодня танцую и пляшу со всеми! Но только до утра!

  —   А какое желание загадала на эту ночь? Мне можно узнать? — спросил еле слышно.

  —   Чтобы вокруг меня были только друзья! И ни одного нахала! —ответила, будто влепила пощечину. И тут же указала на освещенное окно первого этажа. В нем, замерев как изваяние, стояла одинокая путанка, сумевшая спрятаться от милиции под койкой в мужской комнате. Она с восторгом смотрела, как веселятся люди, но боялась приблизиться, понимая ложность своего положения. Она осталась чужой на этом веселье, но ей тоже хотелось быть счастливой, она загадывала желание, обычное, земное, но ей не повезло, и праздник, звеневший весельем, снова проходил мимо, задев взгляд, так и не согрел душу.

  —   Она тебя ждет! Пойди, утешь ее! — сказала едко Фаина и отвернулась от Яшки. Тот нахмурился. Найдя маску белки, нацепил ее на лицо путанки и незаметно провел во двор.

  —   Не плачь! В этот день нельзя печалиться. Утром выведу тебя. Все мы в этой жизни виноваты друг перед другом и собой. А ты, попробуй, найти здесь свое желание, а с ним и счастье! Эта ночь особая, сказочная! Пусть тебе тоже в ней повезет! — махнул рукою и затерялся в толпе. Девку тут же повернул к себе какой-то нахальный кот и назвал милой.

   Он не знал, с кем танцует, и подарил путане настоящий праздник, радостный и веселый, такой, каким загадала на желание, и оно сбылось неожиданно. Девчонка в эту ночь поверила, что и она еще может стать любимой.

  —   Фаина! Подари и мне мою мечту, я тоже хочу, чтоб сбылось мое желание! — подошел Яшка, оттеснив от нее пузатого кролика, скакавшего мячиком вокруг нее.

  —   А что загадал? Опять что-то неприличное? — нахмурилась Снегурка, но Яков не увидел настороженность мод маской.

  —   Я люблю тебя! — вылетело невольное.

  —   Сегодня Новый год! До первого апреля еще далеко!

  —   Ты мне не веришь?

  —   Яша! Чего ты хочешь? Какое у тебя желание?

  —   А ты его выполнишь?

   —  Ну, ты крутой! Смотря, чего попросишь. Не знаю,, смогу ли выполнить.

  —   Поцелуй меня!

   —  Чего захотел! Размечтался!

   —  Злая ты! Ведь я с самого детства мечтал, чтобы меня на Новый год поцеловала сама Снегурочка! И я был бы счастлив весь год, а ты даже в такой безобидной мелочи отказала. Хотя, что в том постыдного, крамольного? Пожелай я, меня зацелуют девчонки, но мечталось о Снегурочке. Неужели это до невозможного сложно? Или ты впрямь ледяная, или сама не была ребенком? Подари мне сказку, и твое желание тоже сбудется!

  —   Сними маску! — услышал неожиданное.

   А тут, как по заказу, кто-то выключил свет.

  Фаина поцеловала Яшку, вспомнив его рассказ

о детстве. Парень обнял ее и долго не хотел отпускать, Он что-то шептал ей на ухо. Фаина краснела, ведь вот так при всех не говорят о любви. Но Яшка не видел никого вокруг. Ведь вот сбылось и его желание, единственное, дорогое. Фаина с ним. Он ей успел сказать все, что хотел...

   Даже Колька, тот самый, никчемный мужик, кем пренебрегали все бабы общежития, улыбался во весь рот. Еще бы! С ним танцевала девка, не отходя от него ни на шаг. И человек был счастлив. Он и не мечтал, что праздник подарит такую радость. Колька даже познакомился с нею. Та, приподняла маску и назвалась Лидией. Мужик немел от счастья. Девка оказалась довольно симпатичной, моложе Коли и, как сама призналась, случайно попала на праздник в общежитие. Что привело ев сюда, человек не интересовался. Ему понравилось то, что она ответила:

   —  Тебя искала и нашла...

   Коля поверил ей простодушно и не выпускал руку Лидии до самого рассвета. Он что-то рассказывал, о чем-то спрашивал Лиду, с гордостью посматривал на девчат и парней общежития. Ведь вот и ему повезло, хотя сюда во двор он пришел далеко не первым, а счастье дождалось и его.

   Лида сказала, что друзей в общежитии у нее нет, она случайно забрела на огонек. Сказала, что живет в городе, со своею бабкой, в старом бараке, в коммунальной квартире, какую уже много лет обещают снести, но руки не доходят. Правда, неподалеку строится новый дом, многоэтажка, где жильцам барака обещают дать квартиры. Но, когда это будет, никто не знает. Да и что дадут? В лучшем случае, однокомнатную, если повезет. Другое дело, если Лидия выйдет замуж. Тогда может выгореть и двухкомнатная. Но, девка не хочет спешить. Боится нарваться на алкаша или негодяя, от какого потом не отделаться.

   Коля мигом все сообразил.

   —  Отдельная квартира в новом доме, да еще в придачу с бабой!—думал лихорадочно, как бы понадежнее застолбить в ней свое место.

   Человек даже не спросил, работает ли Лида? Кем и где? Сколько получает? Имеет ли пенсию бабка? Этот обстоятельный разговор решил провести чуть позже и выведать все доподлинно.

   Коля горел от нетерпения. Ему хотелось узнать все, но боялся спешить, чтобы не потерять малую зацепу в большом обстоятельстве.

   Мужик порхал бабочкой вокруг новой знакомой. Куда делись его пресловутая осторожность и мнительность. Он согласился с Лидой, когда та обронила, что не собирается выйти замуж за случайного человека, пьющего, или за того, у кого за душой ни гроша. Таких вокруг полно, но не хочется брать на шею иждивенца. Ее муж должен уметь обеспечить семью.

   —  Конечно! А как иначе? — поддакнул мужик, вспомнив, сколько у него накопилось на счету в банке.

   —  А родители есть у тебя? — спросил спохватившись.

   —  Не повезло. Нет их у меня уже давно. Так и вырастила бабка. Теперь совсем дряхлая стала,— ответила грустно и Коля, решив успокоить, обнял Лиду, прижал к себе, она на удивление не стала сопротивляться.

   К рассвету он узнал о Лиде почти все. Они общались легко, не отходя друг от друга ни на шаг. Коля приметил, что иногда Лида тревожно оглядывается по сторонам, и спросил, кого она ищет? Девчонка смутилась, ответила, что чувствует себя неловко среди чужих. Человек ответил ей, что никому и никогда не даст ее в обиду и не оставит одну.

   Коля под утро привел девчонку в комнату, где жил вместе с ребятами. Те были во дворе и не спешили возвращаться. Мужик воспользовался их отсутствием. Как-то легко и просто уговорил Лидию, та не кривлялась, но встав с постели, выжидательно смотрела на Николая, а потом спросила напрямую:

   —  А ты всегда вот так на халяву кувыркаешься, или только меня за дуру держишь?

   Мужика, словно кнутом огрели:

   —  Я ни на ночь, я совсем всерьез на тебя запал, а ты, выходит, как все, путана, наверное?

   —  Я ничего не делаю даром,— ответила сухо. И спросила:

   —  Ведь и ты неспроста на меня завис. Я все вижу. Но таких много. Все болтают про любовь. А когда своего добьются, имя забывают. Выгоняют за дверь, даже не заплатив. И ты такой?

   —  Я не выгонял. Некого было. А вот от меня уходили,— рассказал о неудаче с Глафирой.

   —  Конечно, бабы были, но только временные, а мне уже пора постоянную.

   —  Мне тоже,— отозвалась эхом Лидия. И спросила:

   —  Ну, а тебе, что мешало?

   —  Непруха. Не находил по себе. Ведь я вовсе не такой как все, только кажусь обычным,— все хотел рассказать о своей болезни, но язык не поворачивался, человек робел. Оно и понятно. Ведь ни одна баба не соглашалась встретиться с ним во второй раз. Даже путанки отказывались и ни за какие деньги не уламывались с Колей на ночь. Никому не хотелось вставать утром мокрой по уши, провонявшей мочой мужика. Человек именно потому потерял всякую надежду на семью. Но понимал, что предупредить Лиду все же придется. Но как?..

   У той свои заморочки имелись. Она много раз обжигалась на хахалях. И ей, как другим путанам, обещали золотые горы и реки любви. Она верила, а утром ее выгоняли из квартир, в дождь и в холод, зачастую ни копейки не заплатив, иногда даже били, если требовала свое настырно, случалось, на нее травили собак, и приходилось не просто уходить, а выскакивать в двери или в окно, пока какой-нибудь ротвейлер или бультерьер не разнес в куски.

   У Кольки нет ничего кроме койки в общежитии. Этому особо кичиться нечем. И годы уходят. Уже не молодой, пожалуй, на десятку старше будет. А все ковыряется в бабах, знать, выбирает. Неспроста, до сих пор один и живет в общаге. Конечно, заклеить его можно бы! Этот не побежит по бабам, рожа корявая, да и возраст не тот. Рассчитался скупо. Видать, во всем прижимистый. Но зато из таких крутые хозяева получаются. У них ни одна копейка меж пальцев не выскочит, А уж в руки его взять можно запросто. У меня он не выкрутится. Но надо глянуть, стоит ли этот лох моих усилий, тот ли, кто мне нужен?—думает Лидия.

   —  Она, наверное, из проституток! А впрочем, чем другие бабы лучше? Глафира называла себя целкой, а торговалась как сучка, хуже путаны. Женись на ней, рога бы ставила со всей общагой. Эта всю ночь тенью за мной ходила! Может, с кем-то была до меня, но в прошлом. А на будущее у нее квартира в новом доме. Коль вовремя узаконимся, двухкомнатную отхватим. И я из общаги слиняю навсегда, при бабе дышать стану, как

человек. Может, как раз уживемся, говорят мужики, что из путан нормальные бабы получаются, они свое отгуляли и мужикам не изменяют,— думал Колька. Но представив, скольких познала Лидия, поневоле содрогнулся, сморщился.

   —  Это ж ее весь город знает. Как жить с такой? — отшатнулся от бабы невольно и тут же о себе вспомнил:

   —  Сам не лучше. От меня, как от чумы отскакивают даже дешевки. Все высмеивают. Ее может кто-то добром вспомнит, а меня только матом. Чего уж ломаться, да цену себе набивать, она и медного гроша не стоит, Покуда я раздумываю, уведут Лидку у меня из-под носа. Все ж свое жилье не сравнить с общагой, да и девка моложе меня, желающие сыщутся, а я снова сиротой останусь,— думал Коля и, улыбнувшись Лиде, посадил к себе на колени и сказал тихо:

   —  Я как увидел тебя, враз желание загадал.

   —  Какое? — проворковала баба.

   —  Чтоб нам никогда не разлучаться.

   Лида прижалась к человеку:

   —  Как мы похожи! Я тоже на это загадала, только не верилось, что сбудется. А ты нашел меня, мой котик, единственный и самый родной.

   ...Яшка веселился вместе со всеми. Ни на минуту не выпускал из виду Фаину. Она плясала, пела со всеми, тормошила заскучавших у стола и, казалось, не обращала особого внимания на Якова, но парень чувствовал, она следит за ним. А тут, как назло заорал мобильник в кармане. Забыл выключить. Ведь поздравил с праздником мать, больше звонить некому, но, глянув на высветившийся номер, с лица изменился, помрачнел, поспешил в коридор общежития подальше от шума.

   —  Алло! Я слушаю, отец! — закричал громко.

   —  И тебя с Новым годом! Всех благ и здоровья! Удач и попутного ветра! Где ты сейчас? Скоро будешь в Калининграде? Значит, домой заглянешь! Вот мать порадуется! Еще бы, целых полгода не виделись! Сколько

пробудешь на берегу? Всю неделю! Конечно, мало! Что? Мне нужно приехать домой? А зачем? Какой такой важный разговор? В море больше не пойду, и не уговоришь ни за что! Если не эта причина, то, что тогда? Что-то случилось? Нет? Тогда зачем мне возникать? Завтра уже на работу! Сам понимаешь, просто так с завода не отпустят. Ну, что за важность, скажи! Касается лично меня и моего будущего? Говори конкретно, что еще придумал? Почему не телефонный разговор? Зачем кричишь? Я не хочу говорить с тобой в таком тоне! Научись считаться и со мной. Нет, я не могу приехать! Почему ставишь ультиматум? У меня все нормально и я ничего не хочу менять в своей жизни. Во всяком случае, пока так, дальше будет видно! Ты настаиваешь? Взять за свой счет неделю? Не знаю, как получится! Да, я узнаю и позвоню! Нет, ты не звони директору завода, я сам попробую справиться,— сунул телефон в карман и сел на скамью, закурил, настроение у Яшки испортилось мигом.

   —  Что он там придумал? Касается моего будущего! Но не выход в море, а значит, какая-то другая заморочка. Может, сыскал для меня какое-то место на берегу, другую работу в пароходстве? Но я не знаю ее, да и душа не лежит. Завалят бумагами, отчетами, ковыряйся в них целыми днями. А может, регистром? Но нет, на это образование, специальная подготовка нужна, да и авторитет ка флоте, стаж и опыт. Где все возьму? Отец на такое не пойдет, не сунет, где заведомо не справлюсь. Но что тогда, что он придумал, к чему готовиться?— ломал голову человек и не заметил, как к нему подсела Фаина:

   —  У тебя какая-то неприятность? — тронула Якова за локоть.

  —   Папаша озадачил

  —   Чем?

   —  Велит приехать прочно. На неделю, для разговора о моем будущем. Слава Богу, не потащит в море. Не о том базар. Это пообещал сразу. Зато причину умолчал. Говорит, мол, не по телефону. Вот и думаю, что ему от меня нужно, и, честно говоря, хорошего не жду.

   —  Может, попросит дома остаться?

  —   Зачем?

   —  Родители уже старые.

   —  Э-э, нет, они всегда без меня обходились. Я не домосед и не сиделка. Отец это знает лучше других. Может, работу нашел? Но почему не сказал о ней по телефону? Не пойму его! — курил Яшка и внезапно попросил:

   —  Фаина! Мне надо поехать. С отцом иначе нельзя. Он не терпит непослушания. У него на судне не только люди, даже мартышка выполняет все команды. И работает, драит палубу вместе с матросами. У него все по струнке ходят. Уж как ехать не хочется, только я знаю. Но ничего не поделаешь, придется! Я прошу тебя, подожди меня! Я недолго там пробуду! Через неделю вернусь обратно. Слово даю, не задержусь ни на одну ми-нуту! — обещал парень.

   Фаина ни о чем его не просила.

   —  Ты будешь ждать меня?

   —  Не знаю. Да ты и сам определись сначала. Ведь не знаешь, зачем отец зовет, может, не приедешь сюда, кто предугадает, что ждет! — ответила задумчиво.

   —  Скажи, ты будешь вспоминать меня хотя бы изредка? Нужен ли я тебе? — схватил за руку.

   —  Не требуй клятв! Я не люблю и не верю им. Они — слова! Какие часто ничего не стоят! — вспомнила что-то свое больное, давнее, и нахмурилась.

   —  Хоть когда-нибудь позвони мне! Я буду ждать!

   —  Может, вернешься раньше, чем успеешь вспомнить обо мне и соскучиться. Зачем заранее прощаешься? Ведь еще не уехал, а уже далеко отсюда. Не уговаривай ни меня, ни себя. Любая разлука — это проверка и она не бывает случайной. Вот и присмотрись к себе, подумай. Как говорят, сам случай в руки. Вернешься, поговорим. А если останешься, значит, так нужно было,— взяла руку из Яшкиных ладоней, вошла в круг танцующих.

  —   Что это с Яшкой? Иль неприятность стряслась какая? — спросил Фаину Егор Лукич.

  —   Отец требует, чтоб домой приехал не медля!

  —   И как Яшка?

   —  Завтра собирается оформить отпуск за свой счет. Пока на неделю!

  —   Это все! Он не вернется!

  —   Почему? — дрогнув, выдала себя женщина.

  —   Я видел того папашу. Знаком с ним. Этот просто гак не позовет. Что-то серьезное затеял. Яшка у него единственный сын, сам стареть начал. Пришло время о сыне вспомнить, пристроить его в жизни. А у мужика и деньги, и связи имеются. Не оставит Яшку на заводе в чернорабочих. Заберет и устроит получше. Иного не жди. Короче, займется его судьбой. Это давно пора было сделать! — вздохнул Егор. И оглядев веселившихся жильцов, заметил:

  —   Куда-то наш Коля исчез!

  —   Наверное, спит у себя наверху.

  —   Э-э, нет, Фаина! Я его с чужой бабенкой видел. Он всю ночь вокруг нее крутился котом. Не знаю, откуда она взялась, но точно не наша. Видать, он с нею в своей комнате озорует, пока ребят там нет.

   —  Ну, оставьте его! Может, и Кольке повезет сегодня!— отмахнулась Фаина.

   ...А Николай в это время завел с Лидой свой разговор. Вздумал выяснить все и сразу:

  —   Лид, а ты где-нибудь вкалываешь?

   —  Ну, конечно! А как без того?

  —   А где? — глянул в самую душу, девка смутилась, ответила неуверенно:

  —   Какая тебе разница, без заработка не сижу.

  —   Выходит, подрабатываешь, как у меня нынче, так что ли?

  Лида молчала.

   —  Ну, вот я чего тебе предложу, цыпа, чтоб от дня сегодняшнего ни с кем не спала! Слышь, только со мной!

  —   А как жить: ведь у меня бабка есть!

   —  Обоих беру! — заявил твердо.

   —  Так бабке девятый десяток! Она совсем слепая и больная вся! Никуда не годится!

   —  Во, дура! Я не собираюсь на ней жениться. Она будет жить вместе с нами. Куда ж ее денешь, коль старуха имеется? Стало быть, будем кормить, смотреть ее. А тебе работу сыщем, какое-нибудь место на заводе, там научат. Но с путан снимаю насовсем. Это для одиночек, семейной не подходит.

   —  А как же бабка? За нею смотреть нужно!

  —   Зачем?

   —  Она сама ничего не может, кормить надо, горшок подставить, иначе все под себя нальет и наложит.

   —  Ну, это не беда. У нее мои болезни. Тем же самым хвораю. Как чего выпью, так и плыву в постели. Эдак с самого детства. Но тогда хуже случалось. Теперь, когда вовсе тверезый, сухим встаю.

   —  Ладно, Коля, будем клеенку стелить. У меня, по-моему, даже запасная имеется, бабуле взяла, а она тебе сгодится. Куда ж от хвори деться, зато ты как мужик классный! Теперь таких мало,— похвалила человека.

   —  На счет этого ты довольная будешь. Я не потасканный и не потрепанный. Все при мне цело. Теперь и сам рад, что с Глафирой не состоялось. Ты моложе и собой пригожей. Да еще и квартира будет. Правда, что бабка на хвосте повиснет, но и это впрок. На нее тож метры в жилье дадут. Глядишь, долго не протянет. А и я к тебе ни с голым хреном завалюсь, свой вклад на книжке имею. Голодовать не станем. Но и шиковать не дозволю. Не уважаю тех, кто не бережливый и копейку в руках удержать не может. Она нелегко дается всем.

   —  Так как нас взять собираешься? Ведь если просто жить перейдешь, тебя не пропишут. Только законного признают. На него метры дадут в новой квартире. Так все соседи лопочут. У нас двое уже расписались, хотя сколько времени жили любовниками.

   —  Ради квартиры узаконимся. Я и бабку удочерю, будем все на одной фамилии, как положено в семье. Вот так и заселимся, как все порядочные люди,— мечтал Коля.

  —   А чем мы хуже других? — осмелела Лидия:

   —  Бабуля хорошую пенсию получает. Не всю жизнь лежала в койке, работала, стажа ее на двоих с лихвой хватило б. Многие ей завидуют. Не всякий генерал такую пенсию имеет. Она же в Сибири водителем лесовоза почти сорок лет мантулила. Разве мало? Мы на ее пенсию вдвоем живем, беды не зная. А свое у меня на вкладе. Тоже копила на новую мебель, на хорошую посуду, чтоб все было по-человечески, не хуже, чем у других. Чтоб когда придут гости, стыдно не было бы!

   —  Вот тут стоп! Гостей не люблю и не уважаю. Зачем они сдались? Припрутся, натопчут, нанесут грязи, все попьют и пожрут, да еще и осудят в придачу. Зачем они нам?

   —  Но бывают нужные люди! Вон к бабуле приходят, они ей всякую помощь приносят к праздникам, подарки и гостинцы, деньги. Не буду же их выгонять!

   —  Коль такие, конечно примем,— поспешил согласиться Коля.

   —  Вот и я говорю, не всяк гость помеха! К Новому году ей целых три ящика помощи приволокли. В одном — сплошная жратва, в другом — стиральные порошки, мыло, шампуни, в третьем — постельное белье и шмотки. Бабке шубу, платок, колготки, сапоги принесли, а она на улицу уж какой год не выходит. По комнате только по стенке передвигается и то блудит.

  —   А лишнее продать можно! — нашелся Коля.

   —  Пока бабуля жива, пусть все хранится и лежит в шкафу, чтоб соседи не судили и не сплетничали! — осекла Лидия.

   —  Так все же скажи, куда подевались твои родители?— пытливо уставился Николай на Лиду, предположив, что раз она промолчала, ей есть, что скрывать. Но... Лидия выпрямилась, слезла с колен мужика и, сев рядом, заговорила тихо:

  —   Мы жили в Сибири. Там и мои родители появились в свет, и бабкина молодость прошла. Мы с бабулей , в поселке лесорубов, а мать с отцом на предприятии «Маяк», может, слышал о нем. А я его и по сей день кляну. Взрыв там случился покруче, чем в Чернобыле. Но о нем молчали. Время было иное. О жертвах и облучении не только говорить, думать запрещали. Работали и умирали молча. На могилах ни крестов, ни памятников не ставили. Не разрешалось. Меня тогда еще не было. Их вместе с другими отправили лечиться в санаторий для облученных. Говорили, что за время их отдыха вся земля и реки очистятся от радиации. Но не тут-то было. А люди были наивными и по незнанию поверили,— закрыла лицо руками.

   —  А потом мать родила меня. Она не знала, что они с отцом уже были здорово облучены. И роды прошли с осложнениями.

  —   Короче, они померли от радиации? — перебил Колька и сказал:

   —  Так тебе полагаются льготы как пострадавшей от облучения. А они наваристые! — загорелись глаза человека.

   —  Все остается на словах, да в обещаниях. Ничего реального нет. Не дожили до льгот мать с отцом. Их тоже глумили баснями про помощь и поддержку государства. А где она та помощь? Вселяли в барак, набрехали, что это жилье временное! Уж сколько лет прошло, мы все там же! Правда, дом строится, говорят, что наш, а как на самом деле будет, не знаем.

   —  Ну, ежли я возьмусь, своего добьемся. Я у любого выверну свое хоть из зубов. То тебе каждый на заводе скажет. Мне поперек дороги лучше не становись! Любого в штопор скручу. Потому со мной даже большие начальники боятся связываться, я любого достану! — хвалился мужик, выпятив грудь.

   —  Вот такой мне и нужен! Мужчина, кормилец и заступник,— восторгалась баба, поглаживая человека, осыпала поцелуями.

    Коля от такого теплого отношения и вовсе голову потерял. Уже в этот же день он побывал в гостях у Лиды. Та и впрямь сказала всю правду. Николай даже с бабкой пообщался. Снял с нее мокрое белье, переодел в сухое, успокоил, сказав, что такая напасть и с ним случается, что теперь они будут вместе, и жить станет легче.

     Коля не соврал. Уже через две недели он перебрался жить к Лидии, предварительно узнав, что в строящийся рядом дом заселят всех жильцов барака, а через месяц, едва Колька с Лидой успели расписаться, в бараке запретили прописку новых жильцов.

    — Эх, Лидка, с такой квартирой ты могла бы оторвать хахаля покруче! Этот твой лопух, хуже некуда! Даже ссытся в постель! Как ты его терпишь, вонючего козла? — удивлялись городские путаны.

     —      Это не беда! У меня бабка сколько лет под себя льет, я уже привыкла.

     —      Так то бабка! Родной человек! А эта морока зачем тебе? Гони его в шею, пока не поздно,— но Лида не спешила прогонять Николая. Да и зачем? Стиральная машина никого не ругала. Отстирывала белье молча. Лидия только гладила. А машину Коля купил, сам принес домой первую семейную покупку и до утра удивлялся собственной щедрости. Это ж надо, такие деньги вложил, хотя никто ни о чем его не просил.

     В общежитии к отъезду Николая отнеслись спокойно. Только уборщицы удивились:

    — Гля, Нинка, и на зассанца баба нашлась! Даже такой нынче в спросе! Слышала, что баба ему досталась путевая!

    — Ань! Пару раз обоссыт ее, и выгонит она Кольку под задницу мешалкой!

    — Эта не выкинет, сама из путан. Где лучше найдет? Ее счастье, что наш лопух приметил.

    И только Егор Лукич качал седеющей головой. Он, как большинство мужиков, считал, что если кошка повадилась по сметану, ее ни за что не отучить, так и бабу от блядства.

   —  Пусть не в открытую, на панели, но где-нибудь в укромном углу с ближайшим соседом все равно улучит время и наставит рога Кольке,— сказал Поликарпы-чу и добавил:

   —  Как ни отучай собаку лаять, она обязательно брехнет на какого-то прохожего. Так и шлюха, ей хоть свинцом залей, так она на лом сядет. Не верю я этим дамочкам. Сколько их прошло через милицию, все под несчастных косили. А копни чуть глубже, все дрянь и грязь.

Ни одна не хотела работать, мозолями хлеб добывать. Все наглые и бесстыжие. Сколько сам работал участковым, знал, ни одну не выгнал на панель голод. Мальчишкам куда как сложнее приходится выживать, ни все выдерживают ломку судьбы. Но коли выстояли, настоящими мужиками стали. К сожалению, таких теперь все меньше становится.

   Егор Лукич был уверен, что Яшка не вернется в общежитие, и отец устроит его в пароходстве на хорошую, спокойную работу, где не нужно подскакивать в семь часов утра и целыми днями крутиться у станка, обучать молодых ребят рабочим профессиям, до хрипоты спорить с мастером, начальником цеха; следить за учениками, их работой, все это выматывало человека. Яшка  никогда никому не жаловался на усталость, но возвращался с работы как выжатый лимон, чтобы прийти в себя, ему требовалось время.

   На заводе Яшку уважали, да и было за что. Молодые ребята, ученики, с тревогой посматривали на станок, ожидавший хозяина, и переживали, вернется ли Яков на завод или останется где-то в Калининграде.

А время неумолимо шло.

   Фаина внешне держалась спокойно, и никто в цехе даже не предполагал, что она тоже ждет возвращения Яшки. Нет, она только украдкой смотрела каждое утро  на пустующее рабочее место и молчавший станок. Она ждала, а парень не возвращался.

   Прошли пять дней, а от человека ни весточки, ни звонка. Женщине очень хотелось узнать, вернется

пи человек, она с трудом сдерживала себя от желания позвонить Яшке. Чего проще было бы набрать номер, но Фаина решила выждать и не звонила, убеждала себя:

  —   Ведь он уехал на неделю. В запасе еще есть два дня. Зачем его дергать и спрашивать. Если решит вернуться, сам объявится. Ну, а коли останется, говорить не о чем.

   Только Фаина знала, как нелегко было ждать...

  Вот и неделя прошла. О Яшке так и сказали:

  —   Не приехал, теперь уже ждать некого. Пришлет заявление на увольнение почтой и все на том. Силой ого не вернешь, не достанешь.

  —   А жалко, что уехал от нас. Хороший был мужик,— говорили о человеке Ромка с Максимом. Они уже сдали на разряд, самостоятельно работали на станках, но каждый день им все еще требовались советы и подсказки, помощь учителя, его шутки, короткое, но такое необходимое общение. Вроде ничего не изменилось, но Яшки в цехе явно не хватало.

   Он приехал, когда его перестали ждать. Нет, не на завод, поздним вечером примчался в такси с вокзала, выскочил из машины и, легко пробежав ступени, ворвался в вестибюль.

  —   Вернулся! — встал навстречу Поликарпыч.

  —   А как же? Куда бы делся? Вы ж тут без меня зачахнете! — обнял вахтера.

  —   Что верно, то правда, все тебя вспоминали! — сознался человек смущаясь.

   —  Да как же без меня? Наверное, прокисали от тоски? Я тоже соскучился. Вот и вернулся! Хотя уехать было нелегко. Отец метал гром и молнии, все хотел меня удержать! — смеялся Яков.

  —   Зачем? — удивлялся вахтер.

  —   Потом расскажу! — поспешил Яшка в свою комнату.

   Оттуда вскоре донесся громкий хохот, возбужденные голоса.

   —  Мужики! Мою свободу обмыть требуется, как положено! Ведь я дома! На воле и не стреноженный Кто за пивом смотается? — достал деньги и указал на сумку:

   —  Там рыбу возьмите! Специально для этого случая прихватил! Я отлучусь ненадолго, а вы здесь все сообразите! — помчался на второй этаж, перескакивая лестницу через две ступени.

   Яшка коротко стукнул в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в комнату.

   Фаина не ожидала его в такое время. Она общалась с девчатами, пила чай не спеша, собиралась ложиться спать, увидев парня в дверях, растерялась от неожиданности.

   —  Привет, девчонки! Как вы дышали без меня? Все ли в порядке? Никто вас не обижал? — поздоровался со всеми. Остановившись рядом с Фаиной, заглянул в глаза, спросил взглядом?

  —   Ждала?

   Он увидел, что не просто ждала, а и скучала.

   —  Чего ж не позвонила?

   —  Твоего звонка ждала. Но ты молчал,— укорил! молча.

   —  Выйдем на несколько минут,— предложил тихо.

   Фаина накинула платок на плечи, вышла в коридор,

Едва закрыла за собою дверь, оказалась в руках парня, Он сжал так, что дышать стало нечем:

   —  Как я по тебе скучал!

   —  Почему же не давал знать о себе?

   —  Не получалось! Отец ни на шаг не отставал!

   —  Чего же хотел от тебя?

   —  Ой, Фаина, задумал крутое! Женить решил на тамошней аристократке! — рассмеялся Яшка и продолжил:

   —  Пахан с ее отцом договорились породниться через этот брак. Как же! Элита общества, его сливки! Вздумали окрутить нас как слепых котят, как двух придурков, но сорвалось, ничего у них не получилось!

   —  Ты хоть видел ту девушку?

  —   Понятное дело! Меня к ней всю неделю каждый день водили чуть ли не под конвоем. Убеждали, что лучшей партии, сколько ни старайся, не найдешь. Никого не интересовала сама невеста, главное, что она прекрасно обеспечена и занимает хорошее место в обществе. Желающих на ее руку много. Ну, а меня к ней вне очереди протолкнуть хотели! Честно говоря, ни она, ни я не хотели ни встречи, ни знакомства. Два наших отца вздумали вспомнить прошлый век. Из этого ничего не состоялось. Никакого бонтона, чванства и церемонии не получилось. Она тоже не хотела меня видеть. У нее на сердце свой человек имеется. Его сама выбрала. Навязанный, всегда постылый! Разве не так? Но старики оказались ушлыми. Уж, на какие ухищрения не пускались! То прогулку на яхте по морю устраивали, в театр на спектакль отправляли, на концерт классической музыки, я его весь проспал от начала и до конца. Устраивали прогулки по городу. Короче, измотали обоих вконец. На измор нас взяли. Надеялись, что свыкнемся! Напрасно ждали. Мы, конечно, пообщались, но не так, как о том мечтали старики.

  —   А почему все сорвалось? — перебила Фаина.

   —  Нет, она не дурнушка, даже очень привлекательна, образована и умна. Но нас не потянуло друг к другу. Разные мы с нею оказались. А главное, у обоих сердце уже занято. Она о своем парне тарахтела, я о тебе думал и тоже с нею поделился. Поняли, что вместе не сможем. Так и расстались в ничью. Старики наши, понятное дело, расстроились. Другой результат ждали. Когда им объявили, что ничего не получится, они челюсти пороняли. Мол, почему? Из вас идеальная пара получилась бы, мы оба на рога и ни в какую! Не хотим, не ломайте наши судьбы и жизни, не делайте несчастными обоих. Ее отец отступил, а мой еще долго не сдавался. Назвал придурком, медузой безмозглой, еще какими-то мерзостями, грозил вовсе отказаться от меня, мать ругал за то, что вырастила балбеса! Ну, что делать? Уж, какой есть, другим уже не стану. Лишь бы ты не отказалась от меня,— притянул к себе Фаину.

   —  Ты хоть изредка вспоминала, скучала обо мне? — спросил шепотом.

  —   Было такое,— призналась еле слышно.

   —  Спасибо, любимая моя! Какою долгой была разлука! Каждый день казался вечностью. Я очень старался уехать поскорее. Надоело все. Да и с отцом часто ссорились, спорили. Он только себя считает правым во всем, мнение других не интересует. Все должны жить по его воле. Вот и спросил отца, как он на матери женился, по любви или из выгоды, по чьему-то желанию? Ох, как возмутился, поверишь, даже за ремень взялся, хотел проучить как пацана, за дерзость! Забыл, сколько мне лет. Ну, вырвал я у него ремень из рук, усадил на диван, заставил себя выслушать первый раз в жизни. Трудно далось. Все срывался, подскакивал, а потом угомонился и сказал:

   —  Раз так, катись ко всем чертям!

   —  Я и поспешил, пока он не передумал и не стал снова тормозить. Схватил сумку и бегом на вокзал. Даже путем со стариками не простился. Они опомниться не успели, как я уже в пути был. Поезд пошел и я успокоился. Оторвался от всех. Но если бы знал, зачем меня зовут, не поехал бы ни за что!

   —  Яшка, ты все еще в Калининграде! Но ведь уже уехал. Успокойся, переведи дух. Считай, что побывал в коротком отпуске, получил новые впечатления, повидался с родителями, познакомился с потенциальной невестой.

  —   Зачем она мне нужна?

   —  Яш, в твоей коллекции случались и похуже! Чего злишься? Она не виновата. Будь это год назад, ты не отказался бы от нее.

  —   Не знаю, на время, может, и заклеил бы! Чем черт не шутит? Но жениться не решился бы!

  —   Почему? — удивилась Фаина.

  —   Она слишком закомплексована. Живет в своем узком мирке и мыслит определенными, вбитыми когда-то

н голову правилами. Своих мыслей нет, все заимствованы.

  —   Ты о чем?

  —   Ну, заснул на концерте симфонической музыки, что поделаешь, не люблю ее, не смогу отличить произведения Моцарта от Шуберта, Бетховена от Чайковского, ну и что с того? Не нужны, не годятся они в моей жизни! Стоит за такое стыдить и ругать? А сколько упреков я от нее выслушал! Или потащили нас в картинную галерею. Она смотрит и восторгается, а меня воротит. Ни одной приличной работы не увидел. На портретах такие рожи, что матом крыть охота. Косорылые, синюшные, морщинистые, все в бородавках, а сколько чванства, словно у царей. Или баб нарисовали, смех один. Лежит толще коровы, задницу вываркой не прикрыть, груди, каждая больше головы. На нее на одетую не всякий глянул бы, а тут подраздели дуру. Зато ее известный художник рисовал! Нашел, кого отловить, отморозок! Я на ночь таких матрешек не снимал. Ходил и плевался, глядя на них. А она, эта дурочка, идет рядом и замечание делает, чтоб не ругался, смотрел бы на картины молча. Да еще поучает, мол, не могут все работы быть плохими. Это же копии известнейших художников, самого Рембрандта! А мне какое дело до него! Не понравилось! Пусть хоть весь мир восторгается, меня не колышет! Даже наши городские путаны, те, что из престарелых, какие белым днем не появляются на панели, и то много лучше. Им еще есть, что показать клиенту и чем порадовать! А те, какие на полотнах, только заиками мужиков оставят! Чего на них глазеть? А эта шумная восторгается:

   —  Ах, какие изящные линии тела! Какой свет и фон!

   —  Я окосел, слушая ее бред! Так и не понял, у кого из нас крыша поехала! Или привели меня в океанариум! Как упирался, отказывался, так затащили, на всяких рыб посмотреть, будто не видел их никогда! Да я рыбу признаю только на тарелке, в любом виде! А тут живые! Ну, и к чему сдались? У одних зубы больше, чем у меня, они, если руку опустить к ним, за пару минут до костей обглодают, у другой хвост длиннее троса, к ней не подходи, у нее в хвосте целая электростанция! Или эти - акулы, глаза бы их не видели! Пасти шире кадушки. Туда не только человек, целый бульдозер провалится. А эти морские ежи, всякие змеи, осьминоги и кальмары, их тьма! Я их в кабаке, случалось, заказывал. В сыром виде кому нужны? Я и вышел, на дельфинов смотрел. Остальное, все фуфло! А эта снова восторгаете до визга:

   —  Яша! Посмотри сколько зубов у акулы! Какая она грациозная!

   —  Ну, иди и поздоровайся с нею за лапу! Она с тобой долго базарить не станет,— сказал ей.     

 —    Как зовут эту девушку? 

  Яков умолк, долго пытался вспомнить:  

   —  Прости, Фаина, наглухо забыл, вышибло из памяти. Да и зачем помнить ненужное?    

  —   Это совсем на тебя непохоже! — рассмеялась Фаина.

  —   К чему ненужным голову засорять?

   —  Ты же говорил, что она умная!

   —  И не отрицаю. Она много знает, во многом разбирается. Но в ее голове слишком много лишнего хлама. Потому, для своих мыслей и выводов места не осталось. Даже в душе полный разброд. Если бы ни я, так и не решилась бы сказать отцу о своем парне. Тут пришлось ей помочь. И все благополучно обошлось. Ее отец знал того человека. По-моему, между ними все наладится.

  —   Ты обо мне говорил отцу?

   —  Конечно! И матери рассказал,— умолк Яков. И осторожно, подбирая каждое слово, сказал:     

  —   Теперь они думают.

  —   О чем? — спросила Фаина.

  —   Им есть над чем подумать. Но время не ждет. Думаю, они свое слово скоро скажут.  

  —   Отец еще не собирается на пенсию? 

   —  Говорит, что в конце этого года спишется на берег. Пора. Сердце сдавать стало. Жаловаться начал. А значит, пришло его время проститься с морем, пока оно не взяло отца к себе насовсем.

   —  И тогда ты вернешься в Калининград насовсем?

  —   Не знаю, не уверен. У нас смешная семья. Мы любим друг друга. Но ужиться все вместе никак не можем. Все слишком разные. Под одной крышей неделя вечностью показалась всем. И только мать самый терпеливый человек, все просит меня звонить почаще и хоть когда-нибудь приехать к ней на весь отпуск. Правду сказать, сама не верит, что такое когда-нибудь случится,— усмехнулся парень.

  —   Почему?

  —   Я не люблю Калининград.

  —   За что?

   —  Там для меня чужбина. Сразу вспоминается детство и все, что с ним связано. Бесконечное ожидание отца, одиночество и тоска. У меня там даже друзей не было. Может потому, и через годы, не хочу туда приезжать. Мне этот город напоминает избу, в какой из каждого угла дуют сквозняки и вымораживают душу.

   —  Это грустно. А знаешь, я в деревне родилась. В бабушкиной деревне. Маму не успели в больницу отвезти. Все машины и тракторы, каждая кляча на полях работали. И мои родители, не только до последнего дня, до решающего часа вкалывали как ломовые, не разгибая спин. А тут у матери заболел живот, да так, что в глазах потемнело. Ну, что делать? Бабы, дело ясное, чуть живот заболел, сразу в лопухи. И моя не лучше других. Отцу ни слова. Роды первые, знаний не шиша. Как поднатужилась изо всех сил, я и полезла на свет. Наверно, слишком любопытной была, поспешила родиться. А мать, как закричала со страху. Ну, тут бабы сбежались, средь них и пожилые и старые. Глянули на мамку, поняли, в чем дело, прогнали лишнее бабье, чтоб не глазели с дуру, поснимали с себя платки, приняли на свет и, перевязав пуповину, обмотали, запеленали и отдали матери. Домой отправили в телеге. Отец к. нем правил и все на меня оглядывался, как я себя чувствую? Он очень хотел дочку, а мать сына ждала. Это было единственное в их жизни разногласие. Они никогда не спорили и не ссорились. Я за все годы не слышала от них ни одного грубого слова. Они и теперь как в юности любят друг друга. А уж чего только не выпале на их долю! То наводнение, то от лесного пожара избе сгорела. Построили новый дом. Две зимы в дядькиной баньке жили, потом у бабки. Там очень тесно было. Я помню, как каждый день бегала к дому посмотреть, как он растет. Успокоилась, когда крышу сделали. Я первой заскочила и больше не пошла к бабке жить. Надоело. Там кошке с собакой вольготнее, чем мне жилось. У теленка в избе было больше места. Меня только с лежанки не теснили, а еще с чердака. Там я каждого паука в морду знала. Ну, а в своем новом доме совсем вольно стало. Две большие комнаты, громадная кухня, прихожая, коридор и кладовая, сарай и крыльцо, свой двор и огород, а перед домом палисадник. Было где размахнуться. Не то, что у бабки, на всех про всех одна комната. А нас только ее внуков шестеро. Да четверо взрослых. Кошка и та боком ходила, чтоб ей ненароком что-нибудь не отдавили. Летом мы хоть во двор выскакивали, а зимою совсем плохо приходилось. Не только лечь,, присесть было негде. Одно утешало, что когда-нибудь все это кончится. И дождались. Отец сразу дом кирпичом обложил. Все деревья, что росли поблизости, вырубил без жалости. А сам дом в этот раз построил подальше от реки, чтоб половодье не достало. Но и тогда горя хватало. То град средь лета все всходы побьет на огороде, то саранча, откуда ни возьмись, прилетит, то засуха, то дожди измучают. Короче, радоваться доводилось редко. С восьми лет и я родителям помогала. Мечтали они из меня культурного человека слепить, выучить на врача или учительницу. Отец все хотел меня директор ром школы увидеть. Мать — главврача во мне видела. Но, ничего из меня не получилось. Встретила Костю. К тому времени едва успела закончить среднюю школу. Родители уже в институт меня собрали, деньжат поднакопили, а я замуж собралась. Костю мои родители видеть не хотели. А я свое: Люблю его! Не пустите, убегу к нему! Отец хоть и любил, но ремнем мне от него тогда досталось. Поверишь, свадьбу справить отказались, а Костю в дом так и не пустили. Отец его со двора прогнал и сказал при всей деревне:

  —   До своей смерти зятем не признаю.

  —   Они живы? — спросил Яшка.

  —   Родители? Они еще молодые. Поженились, когда обоим по восемнадцать лет исполнилось. Серебряную свадьбу справили!

  —   Ас Костей помирились?

  —   Нет, Яша! Не хотели видеть ни самого, ни родителей. Даже случайно встречаясь, не здоровались.

  —   А когда ушла от него, как они восприняли?

  —   Обрадовались. И отец, и мать!

  —   Костя к ним приходил, просил помирить?

  —   Дважды к отцу подходил. Тот пообещал ему вломить меж глаз за все. А за отцом не заржавеет. Он человек крутой. Его лучше не задевать. Единственный, кого папка уважал в той семье, это свекор. Его вся деревня почитает. И я, хоть ушла от Кости, с его отцом, когда видимся в городе, здороваемся и общаемся. Мне жаль этого человека, ему круто не повезло в своей семье. Но некуда деваться. Да и жизнь уже на закате, что-то менять в ней уже поздно. И натура его такая, терпеливая, смирная.

  —   Нет, я бы не хотел его судьбы!

  —   А и я не выдержала,— выдохнула Фаина.

  —   На мое счастье ты от них ушла!

  —   Свекор о том до сих пор жалеет.

  —   О чем? Что в своей семье не смог удержаться в мужиках и хозяевах? Не сумел защитить тебя и себя? Не удержал в руках сволочную, взбалмошную бабу и отморозков-сыновей? Ему до конца жизни прощение у тебя вымаливать за свою несостоятельность. Позволил сгубить в тебе доверчивого ребенка, а и своих не сумел вырастить людьми. За что такого уважать? Его человеком назвать не за что. Опозорился как мужик. Позволил взять над собой верх всякому дерьму, а значит, впустую проканителил целую жизнь!

   —  Ребята, помогите мне доползти до койки! — услышали внезапно то ли стон, то ли вой.

   Фаина вжалась в Яшку всем телом, дрожала от ужаса, озиралась, парень, вглядевшись в темноту лестничной верхней площадки, приметил что-то черное, шевелящееся и спросил:

  —   Ты кто?

  —   Инга! Не ссы! Я тут уж сколько времени ваши брехи слушаю про всяких козлов, а вот доползти до своей койки никак не могу.

  —   Перебухала, что ли? — подошел Яшка.

   —  Ни в зуб ногой!

  —   А что с тобою?

   —  Ввалили мне придурки. Оттыздили вдвоем,— простонала баба.

  —   За что? — удивился Яшка.

   —  Да, блин, возникла к одному хахалю, а там они вдвоем оказались. Я с ними обоими была, но не знал; что они знакомы. Вот и получила пиздюлей полные трусы. Так отмудохали, что еле уползла. Удовольствия весь год получила! Мужики пошли, иху мать, одну бабу поделить не смогли. И главное, что обидно, ласкали не тем, чем надо, а кулаками! Во, лешачьи бородавки! Свяжись с таким говном, только сама измажешься,— попыталась встать на ноги, но не удержалась, плюхнулась на задницу.

   —  Давай обе руки!

   —  Не устою на ногах. Меня тыздили всем, что есть, во все углы рылом пихали. Чуть в толчок не сдернули, хорошо, что жопа толстая и не поместилась в дыру. Но наваляли от души,— жаловалась баба гундосо.

   —  Ладно! Давай отнесу тебя! — взял Яшка Ингу за руки и понес по коридору, попросил Фаину открыть дверь комнаты.

  —   Я им, этим козлиным отрыжкам не прощу. Вот только на ноги встану, отловлю обоих! Разве можно вот гак с женщиной обращаться, я ж со своим добром к ним пришла. Без претензий, а они как обошлись, уроды! Ну, попадутся, свинячьи недоноски, я им яйцы голыми руками оторву! — грозила Инга сквозь зубы, еле сдерживая стоны.

  —   Открывай дверь!

  —   Она закрыта на ключ.

  —   Толкни сильнее! Не оставлять же ее в коридоре. Ну, постучи, разбуди девчонок! — просил Яков Фаю, та громко забарабанила в дверь. Ее открыла девка в ночной сорочке:

  —   Кого приволокли? Ингу? — спросила сонным голосом.

  —   Помогите ей,— попросила Фаина.

  —   Сама приключения на свою задницу нашла, пусть сама и выкарабкивается,— пошла к своей постели.

  —   Валька! Ты чем лучше? Саму в парке от троих вырвал. На плечах в общагу приволок. Или уже забыла свое? А ну, шевелись, помоги человеку, стерва! Завтра самой может достаться от хахалей еще и покруче! — прикрикнул Яшка на девку. Та молча встала, подошла к Инге.

  —   Смотри, если нужно, вызови «неотложку»,— сказал парень.

  —   Яша, спасибо тебе, дружок, век твоего добра не забуду, клянусь мандолиной и всем, что уцелело. Как только встану, сыщу тебя,— обещала Инга.

  Парень взял Фаину за локоть:

  —   Пошли! Теперь они справятся сами!

  —   Может, «скорую» ей вызвать? — предложила Фая.

   —  Не стоит...

  —   Почему?

  —   Это не первый и не последний случай. Девчата такие встряски забывают быстро и после них еще борзее становятся. Их излишне жалеть нельзя. Как к ним отнеслись, так и они потом к свои мужьям относятся, без  тепла, без жалости и сочувствия. Да и откуда им взяться? Что за мужики пошли, какие на женщину с кулаками полезли. Ведь через неделю снова начнут к ней клеиться. Они забудут сегодняшнее, а вот Инга им не простит. И правильно сделает, наказав обоих. Женщина всегда права, так говорили мудрецы. И я с ними согласен! — улыбался Яшка.

   Фаина поверила в искренность сказанного.

   Егор Лукич, увидев Якова, удивился и обрадовался.

   —  Выходит, что завелся у мужика магнит в нашем общежитии, если от папаши уехал. Не смог он переломить сына и удержать возле себя, коль тот уехал и не остался дома. Выходит, и к Яшке пришла пора зрелости. Из кобелей в мужики выходит. Оно и пора. Не пацан,  взрослым человеком становится,— думал человек.

   И только вездесущая уборщица Анна рассказала коменданту и вахтеру, зачем Яшкин отец вызывал сына в Калининград, и как провалилась его затея.

   —  Глумной человек! Выходит, он вовсе не знал своего сына. Яшка не из тех, кого женят с наскоку иль по требованию. Парень он крученый, многих баб познал. Ц Этого не проведешь посулами и советами. Уж и не знаю,  женится ли такой хоть когда-нибудь под старость, а может, останется в убежденных холостяках, не сыскав себе пару. Этих нынче много развелось. Не хотят мужики  совать голову в семейный хомут, не торопятся повесить Щ на себя тяжкие заботы. Неспроста такое пошло. Вон  у меня сосед живет в доме. Самому уже за полтинник,  вся башка голая, от волос избавилась, а он одинокий,  нет при нем бабы. Все имеет: просторную квартиру и машину, хорошие деньги получает. А вместо жены, обзавелся собакой и доволен. Она и подруга, и дитя, и сторож, все в одном патроне, даже спят в одной постели. Что сам ест, то и ей дает. В одной ванне моются. Собака его ни то со слова, со взгляда понимает. И человек  животину любит как кровную родню. Она всех заменила. Сколько лет соседствуем, ни разу не видел, чтоб он бабу в дом привел, а вот с собакой никогда, ни на день не разлучается. И говорит, что лучше еще одну псину приведет, чем женщину в дом впустит. И знаете, что придумал чудак? Сказал, что у него на всех баб аллергия! — рассмеялась баба.

   —  Значит, он «голубой». И не иначе! Ну, как нормальному человеку прожить без женщины? Хочешь того или нет, сама природа потребует. А коли он один, значит, собаку пользует или с придурками-гомиками дружит,— высказался Поликарпыч.

   —  С собакой не сможет. У него кобель. А если был бы лидером, хоть когда-то в дом приволок бы дружка. Так нет у него ни подруг, ни друзей. Несчастным не смотрится, ни на что не жалуется, от тоски не мучается, живет в свое удовольствие.

   —  А может, где-то на стороне имеет бабу, к ней ездит, к себе не приглашает. Теперь всяких чудаков полно.

   —  Я как-то спросила его про женщин, так он сморщился, скривился, словно у него разом все зубы разболелись, да и ответил:

   —  Аллергия у меня на них. На всех и каждую! Не видеть, не слышать о них не хочу. Мне моя жизнь не надоела.

   —  Ну, я и спроси, мол, как же терпишь, как обходишься, неужели природа не допекает? Он и ответил, что она у него умная, не командует им, он сам ею управляет.

   —  И как ему удалось себя побороть? Тут даже в старости иной раз к бабке под бок подвалишь, чтоб погреться, да молодость вспомнить. Оно хоть и не часто, не то, что прежде, а все ж свое требуется живому человеку. Но чтоб совсем без женщины жить, это уж слишком круто. Выходит, что сосед твой вовсе несчастный, больной человек, импотент смолоду. И счастливым никогда не был. Ну, что за жизнь, если его никогда не любили, и сам не горел, не знал радости! Пробздел свое время как гнилая кочка. Уйдет на тот свет, его ни оплакать, ни обматерить некому. Единая собака на могиле взвоет, если переживет хозяина,— вздохнул вахтер.

   —  Да что там мужик? Видать, накололся на стервах смолоду, сам себе зарок дал. Никому теперь не верит. Вон как я живу, тоже, сколько лет без мужика, а и не нужен он мне! — вставила о себе Серафима:

   —  Поначалу, когда дети были мелкими, ох, и трудно' приходилось. Кругом нужда, сплошные нехватки, а ребятне дай конфет, дай игрушек, а где денег взять, коль на жратву едва тянула. Там и одежонка, обувка требовалась. Как нужна была поддержка, чья-то помощь, чтоб выжить. О своем, о бабьем, даже не вспоминала, не до жиру! Все думки только о детях!

   —  Неужели к тебе мужики не подходили? — удивился Лукич, глянув на Серафиму.

   —  Сколько раз! Да ведь мне не на ночь, для жизни человек был нужен. Кому охота позориться и каждый день менять хахалей? У меня дети! С ними не поозоруешь. А мужики какие пошли? Он ни то бабу, себя не прокормит. А тут еще детвора! Кому охота в такое ярмо влезать, чужих растить. Вот и предлагались только на ночь. О большем и серьезном не говорили. Мне приключения без нужды, потому, гнала всех взашей. Оно уж и дети подрастают, а мужика нет, и никогда уже не сыщется, и не нужны...

   —  Ай, подруга, не зарекайся загодя, свою судьбу конем не обскачешь, не знаешь, как она завтра сложится? Я тоже вот так сопливилась. И не верила никому и ни во что. Оно и понятно, годы мои сурьезные, я настолько старей тебя! А и рожа кривая. Меня сама баба Яга как увидит, со страху крестится и кричит:

   —  Чур меня, чур!

   Все сидевшие вокруг дружно рассмеялись. Умела Анна пошутить и над собой, развеять паршивое настроение:

   —  Ну, вот так-то и я под Новый год осмелела и смех сказать, загадала желание, чтоб сыскался на мою долю какой-нибудь завалящий лешак. Конечно, не забулдыга, чтоб пил, зная меру, чтоб не ссался в койке, чтоб работал, а не сидел на моей шее гнидой иль сушеным клопом. Просила еще, чтоб но дрался и меня уважал. Ну, хоть за что-нибудь! — рассмеялась уборщица, прикрыв рукою беззубый рот.

   —  Вот так-то крадучись от всех, сломала я веточку с дерева и вместе с желанием воткнула в снеговика, какого наши жильцы во дворе сваляли. А самой на себя смех берет, ведь вот вовсе дурной сделалась. Вона сколько девок живет одиноких, я ж на стари годов про лешака размечталась. Ну да про то никому не базарила. Вот так-то на другой день с утречка прибираюсь на этаже, глядь, Микита семенит с кухни, в комнату поспешает. Открыл, юркнул, а вскоре выглянул и меня кличет. Я подошла, а он меня в комнату зазывает. Глянула, а он стол накрыл. Присесть предлагает для разговору. Я ломаться не стала. Микиту сколь годов знаю. Присела насупротив, глядь, старый вино достал, целый кагор. И предлагает, мол, давай, Нюрка, выпьем с тобой по махонькой. Я и спрашиваю, с какого это праздника бухаешь с самого утра? Иль запамятовал, что я навовсе не пью? Тут он весь выложился и говорит:

  —   На пенсию выхожу, Анна! Проводили с заводу на заслуженный отдых. Стало быть, нынче, я уже ветеран. Свое отдал целиком и теперь могу про работу не думать. Пенсию назначили неплохую. На жизнь хватит. За все про все дали Почетную грамоту и подарок. Цельный холодильник отвалили, не поскупились. Вишь, вот он стоит, красавец, ростом выше меня, а и собой мордастый. Я, супротив него, что сверчок сушеный. Жалко, что такая вещь не при месте, в общаге стоит.

   —  Я и не врубилась, к чему он это брешет. А Мики, старый черт, ко мне подсел и шепчет:

  —   Слышь, Нюська, мы с тобой сколько знаемся, л ить оба одинокие и не согретые, как две кочки на одной болотине. Покуда на заводе вкалывал, серед людей дышал, навроде нужным был, а теперь куда деваться? Вовсе никчемным стал. Никак места себе не сыщу, куда приспособиться.

   —  Чего заходишься, как таракан в объедках, сход, в скверик, посиди и подыши, там, таких как ты, нынче полно. Душу отведешь, тоску сгонишь. А он и вовсе опечалился да и базарит:

   —  Ходил я в скверик. Там все старики при деле, как один семейные. У кого старухи, другие внуков выгуливают с собаками. Я там лишний, чужой всем.

  И так глянул, аж наскрозь прожег и говорит:

   —  Нюрка, нешто не дошло, для чего позвал? Давай соединимся и станем вдвух жить, как все нормальные. Мы с тобой хорошо знакомы. Сколь годов друг у друга на глазах. Авось сживемся, стерпимся. Ни ты, ни я не из последних. Нам не хвалиться и не стыдиться за прожитое не стоит. Все, как на ладони.

   —  Это что? В мужики предлагаешься насовсем или в хахали на время,— спросила его, рассмеялась баб вместе со всеми.

   —  Анька! Ну, ты ж на себя глянь. Тебе девки на. Новый год только метлу в руки дали. Остальное даже не гримировали. Маска бабы Яги красивше была — хохотала Серафима до слез.

   —  А ты Микиту голиком видела? Нет? Тогда заглохни. Ежли он нагишом в обезьяннике покажется, его мартышки кровным дедом признают! Я супротив него Мерлин Мурло. Поняла? Вот ты и красивая, и сракатая, а одна маешься. Зато мне, сам абрамгутанг уже холодильник перетащил в мою избу. И всю неделю в ней прибирается и жрать готовит. Еще кажный вечер с работы встречает, чтоб какой-нибудь Кащей не увел меня из-под его носу!

   —  Значит, теперь ты замужняя?

   —  Об чем весь базар!

  —   Чего ж молчала все время?

   —  А что тут? У нас еще медовый месяц! Ну, чего ' рыгочете? Мое желание исполнилось. Нынче все соседки мне завидуют. Микита лишней минуты не посидит без дела. То окна оклеил, враз теплее стало. Диван починил, нынче сам по себе не раскладывается. Входную дверь оббил дерьмантиной, она и красивше сделалась, и сквозняков нету. А ить только неделя прошла, ну, чуть побольше, зато в доме мужиком запахло, натуральным, потным и без выпивки. Он уже пензию получил. Всю как есть, до последней копейки мне отдал.

  —   Ас чем в магазин пойдет?

   —  Возьмет. Я ж под замком не держу!

   —  Ань, выходит, не зря на праздник в общаге осталась? Свою судьбу нашла?

   — Эх-х, Лукич! Как долго я шла к ней, через всю судьбу. А когда верить и ждать устала, она меня сама нашла. Уж вовсе под закат, под старость. Загадала не с жиру. От того, что одной помирать страшно. Ведь вот приключись беда, уж не говорю оплакать иль помянуть, закопать было бы некому. А ведь и я не из последних, хочется, чтоб и меня на тот свет по-людски отправили и чтоб хоть кто-то, пусть совсем чужой, пожалеет, что нет меня рядом...

 

Глава 6. ЧУЖИЕ ПРОБЛЕМЫ

   —  Лукич, да разве я мог предположить заранее, что это случится? Она ж лисой вокруг ходила, на задних лапах крутилась!

  —   У нее еще и передние имеются? Тогда совсем плохи твои дела,— глянул комендант исподлобья на электрика Федора, сидевшего напротив.

   —  Пойми! Не могу взять тебя в общежитие без направления. У нас каждое место на счету. Ты же сам, уходя отсюда, выписался. Не я ли предупреждал, не спеши, присмотрись хотя бы с полгода. Ты что ответил тогда, мол, не мальчик, не надо поучать! Чего теперь пищишь и жалуешься? Кто виноват в твоей глупости? Или ты не той головой думал? Ты не первый такой! Иди в кадры завода! Если дадут тебе направление к нам, возвращайся, примем. Ну, а коли не выпишут направление, не взыщи. У меня здесь не частная лавочка!

   —  Лукич, мне сегодня ночевать негде. А ты гонишь, но куда, на улицу? — возмущался Федя.

   —  Ты на сопли не дави! До конца рабочего дня имеешь время. Если захочешь, успеешь свои дела утрясти. Поторопись, а не теряй минуты на уговоры. Я не баба, чтоб меня уламывать. Здесь, сам знаешь, свой порядок, общий для всех! — встал Титов, давая понять, что у него нет времени на пустую болтовню.

   Жалеть и сочувствовать этому человеку Егор Лукич не мог. Он знал Федора уже не первый год. Тот еще до Титова несколько лет жил в общежитии. Недолюбливали того человека в комнате, иногда даже били за прижимистость и скупердяйство, за мелкое воровство у соседей по комнате и этажу, за лень, не приводил в порядок койку и ни разу не подмел в комнате, не убрал за собою со стола, зато водил баб, не спрашивая на то согласия соседей.

   Обо всем этом знал Егор. Слышал и большее, а потому не хотел принимать Федьку обратно. Да и кому нужна лишняя головная боль?

   Лукич заранее знал, стоит вернуть этого человека, снова начнутся неприятности и драки.

   Федьку били регулярно — каждую неделю. От того он искал любую возможность, чтобы поскорее покинуть общагу и приютиться где-то в тихом углу, где его никто не знал бы и не доставал. Но застолбить квартиру, комнату или место было очень дорого, и Федя не хотел так тратиться, а потому мучился и изводил других.

   Уж к кому только не подселяли этого склочного мужика, он ни с кем не уживался. Обязательно поссорится, поскандалит. За год по пять комнат менял и всегда у него были виноваты во всем жильцы. Даже когда в его карманах находили их сотовые телефоны и часы, Федя нагло утверждал, что их ему подсунули, а сам он ничего не брал.

   Ребят трясло от возмущения. Федьку не хотели принимать ни в одной комнате, и тогда мужик решил найти себе состоятельную бабенку, с готовой квартирой или домом, лучше с коттеджем, при хорошей обеспеченности. Возраст его не интересовал, пусть она намного старше, это не беда. Ночью, да еще под одеялом, все кошки серы. Лишь бы не было кучи детей и своры родни. Остальное улажу, думал мужик, и ринулся на поиски веселой вдовушки, одуревшей от одиночества.

   Для своей затеи он обзавелся приличным костюмом, парой белоснежных рубашек, сменил рваные носки на новые, приобрел сверкающие импортные туфли и синий галстук. В таком виде он стал почти неузнаваем. Он появлялся в парке и на улицах города, там, где вечером прогуливалась солидная публика. Заговаривал, знакомился с женщинами, и однажды ему повезло.

  Федя вышел «на охоту» вечером после работы. Он никуда не спешил, свысока, пренебрежительно оглядывал женщин, нагруженных тяжелыми сумками, они спешили домой.

   —  Ораву торопится накормить! Вон как загрузилась кобыла! Вся в поту и в мыле! Что осталось от женщины? Ломовая! — морщился брезгливо. А бабы шли, бежали, не обращая на человека никакого внимания.

   —  Даже их ждут дома! Может, и любят, ждут. А я хоть лопни, никому не нужен, вот досада! Молодой, цветущий, в самом соку! Чего еще надо? Холостой! И в классном прикиде! Да меня, если по правде, на аукцион можно выставить как сокровище и всю оставшуюся жизнь носить в лифчике, чтоб сквозняком не унесло. Ведь вон какие корявые и старые тащатся рядом. Я ж против них сущий подарок с неба! Само счастье и удача! Но почему эту дряхлоту берегут, идут с нею под руку, а меня не видят? — злился человек и, присев на скамью в скверике, взял лежавшую на ней газету и сразу раскрыл ее на странице, где была рубрика знакомств.

   —  Хочу встретить серьезного, самостоятельного человека, без вредных привычек, работающего и одинокого, нуждающегося в женской заботе, ласке и тепле, надежного и порядочного, спокойного и трудолюбивого...

   —  Ишь, как занесло дуру! Все ей подай и получку до копейки. А сама кто? Навозная куча и не более! — хотел отложить газету, но приметил следующее:

   —  Вдова, еще не старая, но уже и не молодая. Обеспечена. Имею свой дом, машину и все, что нужно для жизни. Ищу достойного спутника жизни, мужа и хозяина. Подробности при встрече. Пьющих и судимых прошу щ не беспокоить. Стоял внизу номер телефона.   

   —  Вот она, какую так долго искал! — задрожал Федя от нетерпения и тут же позвонил по указанному номеру.  Ему ответили. Приятный женский голос покорил Федю,  и он решил не откладывать встречу.   

   Они увиделись в тот же вечер, вскоре после звонка.

   —  Дарья! — подала руку женщина и, бегло оглядев  Федора, пригласила в дом. Он был большим, теплым  и уютным. Гостю здесь все понравилось. Захотелось скорее стать в нем хозяином.  

   Федя понимал, что предстоит серьезный разговор,  где его будут проверять со всех сторон. Он к этому давно и основательно готовился.    

   Дарья не спешила показывать дом, выставлять на  стол угощение. Стало сразу понятно, что Федор далеко  не первый, кто пришел сюда в надежде остаться навсегда. Но, что-то не получилось. Теперь и его очередь  пришла. Подойдет ли он женщине или ему откажет?

   — Сколько вам лет, Федор? — спросила сухо.

   —  Мы с вами ровесники, хотя выглядите много моложе. У вас дети есть?

   —  Откуда! Я даже не был женат!

   —  А почему? У вас проблемы со здоровьем? Нет? Тогда в чем помеха? Вы были в заключении?

   —  Никогда! Никаких отношений с органами не имел!

   —  Вы долго учились?

   —  Закончил энергоинститут, но работаю на заводе обычным электриком,— назвал заработок и добавил, что не гнушается приработками, и в итоге за месяц получается круглая сумма, какой вполне хватает на жизнь и на все текущие расходы и потребности.

   —  У вас много подруг среди горожанок? — глянула в глаза пристально.

   —  Разве я похож на повесу или ловеласа? Я себя не роняю с дешевками, и отношений с ними у меня нет.

   —  Ни все горожанки путаны. Но даже замужние имеют любовников.

   —  Даша! Я слишком серьезно отношусь к интимной стороне жизни, и тут за мною нет никакой грязи. Я чист, как стеклышко.

  —   Вы что? До сих пор девственник? — изумилась хозяйка.

   —  Ну, не совсем так,— покраснел Федор смущенно и добавил:

   —  Но не нахал и не распутник.

   Дарья внимательно присматривалась и вслушивалась в каждое слово гостя.

   —  Федя, а вы кого-нибудь любили?

   —  Увлекался, так будет честнее. Если бы любил, не был бы холостым.

  —   Логично!—заметила хозяйка и спросила:

   —  У вас есть родители?

   —  Конечно. Они в поселке живут, неподалеку от города. Оба работают.

  —   А почему вы не вместе с ними живете?

  —   Они с младшей сестрой, она — врач-терапевт. Держит под контролем здоровье родителей. К тому же родители присматривают за ее дочкой, так что у них полный контакт и понимание. Я навещаю их в выходные, чаще приезжать не могу, работаю на заводе.

  —   Федя, а что вы умеете помимо своей работы?

   —  Ну, кое-что, но если понадобится, научусь и освою все. Ведь я мужчина!

   —  Хорошо сказано! Что ж, Федя, я подумаю. Торопиться не стану. Вопрос очень серьезный, а в мои годы, как понимаете, непристойно и глупо бросаться вслепую на шею первому встречному.

   —  У вас много предложений? — спросил гость.

   —  Нетактичный вопрос. Конечно, вы не единственный, выбор имеется. Кому отдать предпочтение, решаю только я. На первый раз, считаю, мы познакомились, и не будем злоупотреблять временем друг друга.

   —  Да, но я о вас ничего не узнал кроме имени,— спохватился человек.

   —  Для первой встречи этого достаточно. Если я решу продолжить знакомство, позвоню вам...

   Федька сдержано попрощался и вышел из дома, ругая Дарью:

   —  Ну и стерва кривоногая, даже чаю не предложила. Дарья тоже плюнула вслед ему:

   —  Дебил какой-то, приперся знакомиться с женщиной с пустыми руками, даже без цветов!

   —  Меня, как пацана расспрашивала! Размечталась, что я к ней девственником возник! Ишь, чего захотела старая жаба! Прямо ждал встречу с ней и никого вокруг не видел! Как раз! Себя единственной в свете считает, облезлая мокрица! Да у тебя столько волос на всех местах не наберется, сколько баб я познал! И ты не открытие, старая галоша! Ничем не лучше других. И получше имел! Глянула б на себя, гнилая тыква! Знала, что вот-вот возникну, так даже не переоделась. Встретила в халате, как чмо! Впрочем, мне еще стоит подумать, клеиться к тебе или послать подальше. Ты в городе не одна, есть и другие, получше! —думал Федя, возвращаясь от Дарьи.

   Ему, конечно, не понравился ее прием.

   Было видно, что бабе Федя не подошел. Не произвел он на нее впечатление. О себе ни слова не сказала.

   —  Хотя бы вякнула, кто с ней живет? Может, куча детей и старики прикипелись? Тут бы сам сто раз подумал, стоит ли дальше продолжать знакомство или сразу послать ее подальше. К тому же, жадная. На столе пусто. Меня даже шалавы лучше встречают. А эта и кофе не предложила. Да еще вякнула, что думать будет. Как будто к ней хахали в очередь выстроились! Как раз! Может, и забрел какой-нибудь старый пердун из отставников, которого внуки под жопу выперли. Такой как я не придет. Не жди, дура! Я единственный, сама убедишься! — уговаривал самого себя.

   —  Пока ты думаешь, я тоже время терять не буду и поищу другую. На тебе свет клином не сошелся...

   С того дня Федя каждый день покупал газеты с брачными объявлениями. Он не просто читал, изучал их подолгу, внимательно вчитывался в каждое, но не находил ничего подходящего. Конечно, объявлений было много. Средь них всякие. Бабы звали, но ничего кроме себя не предлагали. Федю часто смешило, когда даже старухи называли себя симпатичными, миловидными и ласковыми. Они помимо мужской состоятельности, требовали от претендентов отсутствия вредных привычек, семьи, внуков и просили автомобиль, желательно импортный.

   —  Чтоб ты окосела, старая карга! — ругался Федя, забывая, что просить можно многое, а вот получить желаемое удавалось далеко не всем.

   —  Вот черт! Баб с жильем совсем мало предлагаются. Если и есть, то в деревне, а кому это нужно? Не поеду ж я из города к какой-нибудь бабе в работники! Подожду свой случай.

   В глубине души он каждый день ждал звонка Дарьи и ее приглашения навестить ее снова. И хотя сама баба не запала в душу, не мог забыть дом. Он смотрелся здорово.

   Дарья решила разузнать о Феде все, кто он есть и чем дышит. Возможности для этого были обширные. Хватало друзей и знакомых. Дарья подключила только самых близких, и вскоре имела полное представление о человеке.

   На работе мастер электроцеха сказал в задушевной беседе, что Федю, будь его воля, он давно придушил бы своими руками в темном углу.

   —  Ну, до того вонючий гнус, сил с ним нет! Кляузник, крохобор и скандалист! Он за копейку родную мать в клочья порвет. С ним лучше не связываться. Любого в говне утопит, а сам сухим выйдет. У него даже в получку копейку в долг не выпросить. Но как работник классный. Тут без претензий, потому и терпим это дерьмо, Иначе давно бы выкинули. Но равных ему мало.

   В общежитии никто не похвалил Федьку. Все назвали его говном, козлом, подонком и другими нестерильностями. От коменданта до уборщицы никто не обронил о нем ни одного доброго слова, все только с бранью, с проклятьями.

   —  Да хуже его не только в общаге, во всем городе не сыскать. Откуда такой мудак свалился на наши головы! На Восьмое марта сбросились мужики на подарки  для наших девчат, этот ишак ничего не дал, а за столом жрал один за десятерых, еще щупать кого-то хотел, получил по соплям при всех. Так еще обижался, паскудник! Таких в уборной топить надо сызмальства, чтоб землю не поганили! — возмущался вахтер, добавив зло: ?

   —  Девки наши на праздник блинов нажарили две громадные стопки. На секунду отвернулись! Этот Федя целую стопку спер. Закрылся в туалете, и пока искали вора,  он блины сожрал прямо на толчке и не подавился змей  бесстыжий! Вышел из кабинки, ухмыляется, пустую тарелку поставил и не помыл, спасибо не сказал. Ребята вечером обступили, чтоб вкинуть гаду, а он в ответ:

—     Тарелку сзади подставь те. По-иному не верну. Да не забудьте брюки с меня снять, если трамбовать  надумаете!

   —  Вот такой козел! — негодовал Поликарпыч.

   —  Нет! Этот за свои не пьет! За редким исключением купит бутылку пива в получку. На большее не разорится. Все люди, как люди, но это отродье откуда взялось и не знаю! Брехун, ворюга, подлец!—отозвался Лукич о Федоре, как о мерзавце. 

  —   Ну что ж! Если подвести общий итог об этом придурке, то совсем неплохо получается! Он не пьет. Не дает в долг! Скупой, а значит, знает цену копейке и бережет. Должен стать прекрасным хозяином! На баб  не тратился. Не истаскался. Ворует в общежитии, зато не даст украсть у себя! К тому же он молод и здоров. Имеет свой вклад на книжке и неплохой. Его можно хорошо взять в руки и управлять, не выпуская вожжей. Естественно, расписываться с ним не стоит, а прописать можно временно. На полгода и не больше. Хорошо, что нет у него ни влиятельных друзей, ни родни. Можно его взять. А вдруг из него получится путевый хозяин? Тогда определю его в мужья, в постоянные, до конца дней! — решила Дарья, не испугавшись отзывов о Федоре, истолковала все по-своему, в пользу человека.

   Женщина позвонила ему сама, как и обещала, ровно через две недели после знакомства и, назвавшись, предложила:

   —  Если есть желание, можем увидеться. Поговорим, пообщаемся, побольше узнаем друг о друге, если интерес не пропал. Как на это смотрите? — предложила женщина.

   —  Сегодня не смогу прийти. Халтура подвернулась. Я уже обещал людям прийти и подвести не могу. К тому ж приработок никогда не бывает лишним. Если устроит, давайте перенесем встречу на выходные. Я думаю, вы поймете меня правильно и не обидитесь! — ответил прохладно.

  —   Само собою! Я и хотела предложить выходной! В будни никак не получается, слишком много других забот! Тут нужно поговорить обстоятельно, без спешки и оглядки на время.

   —  Тогда я приду к вам! Назовите сами удобное для вас время,— предложил Дарье.

   Та назначила субботу, и Федя согласился.

   В этот раз он пришел с конфетами и цветами. Хозяйка пригласила его к столу, и человек, едва глянув, оценил ее старания. К его приходу Дарья подготовилась основательно.

   Федя, выпив бокал шампанского за знакомство, наотрез отказался от второй дозы, сказал, что спиртным не увлекается, предпочитает ему чай или кофе.

   —  Вы и впрямь нестандартный человек! — восторгалась хозяйка и продолжила:

   —  А то ко мне подполковник приходил свататься! Напился так, что на середине разговора свалился под стол и до ночи не смог самостоятельно оттуда выбраться. Все про любовь жужжал. К чему или к кому, я так и не поняла. Когда он выбрался из-под стола, так и не смог понять и вспомнить, зачем у меня оказался. Я его выставила, запретив на будущее звонить и навещать. По-моему он не огорчился! — смеялась Дарья.

  —   Расскажите о себе, что можно,— попросил ее Федя негромко.

   —  По возрасту я всего на два года старше. Разница несущественная. Но... У меня двое детей.

   Услышав эту новость, Федя дрогнул. Огляделся, но никого кроме Дарьи не приметил.

   —  Детвора у бабки! У свекрови моей. Она в них души не чает. Ребятня с нею с малолетства и тоже любит до бесконечности.

   —  А почему не здесь? — перебил Федя.

   —  Что ж тут необычного? Я целыми днями на работе. Ухожу спозаранок, возвращаюсь уже в потемках. Дети одиночества не любят, им общение подавай. А и без присмотра оставлять нельзя. Выскакивают на улицу, забывая закрыть дом, сколько раз такое случалось. Ну, а по улице ходят всякие! И уроки нужно сделать, а кто проследит и поможет? Свекровь — бывшая завуч школы. Так что и эта забота с плеч. Она и накормит, искупает вовремя. Дети с нею счастливы и ко мне приходят редко. Им с бабкой интересно.

  —   А какие они?

   —  Дочке десять, сыну тринадцать лет.

   —  Что случилось с мужем? — спросил гость осторожно.

   —  Он умер от рака, три года назад. Был кадровым офицером. Ракетчиком. Должен был со дня на день звание подполковника получить, но болезнь свалила. Облучился... Куда деваться, вся наша жизнь и работа — сплошной риск. Муж был очень хорошим человеком, мужем, отцом и сыном. Конечно, такого как он не найти во всем свете! Но, что поделаешь, жизнь идет, нужно растить детей. Конечно, хочется найти человека, какой хоть на самую малость заменил бы детям отца! — всхлипнула Дарья и спросила:

  —   Федя, как вы относитесь к детям?

   Человек растерялся, этого вопроса не ждал:

  —   Не знаю, честно говоря, не представляю себя с детьми. Своих не было.

  —   Но у вас есть племянница! — напомнила Дарья.

  —   Ага! Но я ее редко вижу. И мы с ней не кенту-емся. Не получается.

  —   А как с родителями?

  —   Обычно, как у всех. Помогаю им иногда. Но они все время с сестрой. Я у них гость. Вроде свой, но вне семьи. Так и живем на расстоянии. Общаемся чаще по телефону,— умолк Федя и вдруг спросил:

  —   Сами где работаете?

  —   В банке, в кредитном отделе.

  —   А сколько получаете?

  —   Нормально. Я не жалуюсь. Хватает.

  —   А мне всегда мало. Даже если по мешку денег давать будут, кошелек попрошу набить купюрами. Все от того, что многого хочется, на это деньги нужны, их все время не хватает.

  —   Чего же хочется? — спросила Дарья.

  —   Хорошую машину. Желательно импортную.

  —   А водить умеете?

  —   Конечно!

  —   Права есть?

  —   Нет. Сдавать нужно.

  —   Так в чем дело? Сдайте экзамен на права, и будете ездить по доверенности. В гараже машина стоит, «Вольво». Ей всего три года. Сама редко сажусь «за баранку». Давайте, осваивайте! — предложила Дарья. И Федор онемел от счастья.

  В эту ночь он остался ночевать у Дарьи. Женщина выпила еще два бокала шампанского, расслабилась, повеселела, оттаяла, куда-то исчезла настороженность. Она шутила, смеялась, и Федька воспользовался случаем, овладел бабой, не дав той опомниться от легкого хмеля, на время затуманившего голову.

   Он решил взять реванш за обидное предположение, что он девственник, а потому воспользовался Дарьей  нахраписто, грубо.     

   —  Да ты нахал! — возмутилась она, встав с дивана.

   —  Я могу быть другим, но это зависит только от  тебя! Надоели твои сомнения, прими таким, какой есть! Хватит жеманства и подозрительности. Мы обычные, живые люди! Хочешь ласку и нежность, дай это и мне. Не пожалеешь! — пообещал смело.  

   Утром Дарья показала Федьке дом, машину, провела его даже на чердак.

   Мужик остался доволен. Баба и впрямь имела все. Ей нужен был только мужчина и хозяин. Первого она заполучила в избытке, а вот со вторым никак не клеилось.

   Возвращаясь с работы, человек сразу валился на диван, включал телевизор и ждал, когда Дарья позовет ужинать.

   Поев, брался за газеты. Женщина ждала, что он выйдет на кухню, выскажет желание помочь хоть в чем-то, но Федя не догадывался.

   Дарья сама рубила дрова, подметала двор. Мужик,  словно не видел ничего. И, однажды, баба не выдержала, упрекнула его. Федя тут же нашелся:

   —  А кто я здесь? Если хозяин, был бы прописан.

Я приношу получку, даже за халтуру до копейки отдаю. Все время после работы сижу дома. Но как был в любовниках, так и остался.  

   Дарья поняла и прописала Федьку, но только временно, всего на год. Мужик порадовался, что обломал  бабу, и не увидел, что прописан как квартирант, тут же выписался из общежития, стал настаивать на регистрации брака.  

    — Тогда тебе придется взять детей на свою фамилию. Удочерить и усыновить их, не могу же я жить с ними на разных фамилиях. Это неприлично. Дети уже не малые, не поймут. Вот и решай, как быть,— озадачила мужика. Тому вовсе не хотелось брать на шею сразу двоих подростков, и разговор о регистрации брака вскоре заглох.

   Но человеку не давало покоя, что он не стал хозяином в доме и в семье. Его постоянно свербила идея закрепиться, привязать к себе Дарью наглухо. Баба это понимала и однажды предложила:

   —  А что если нам с тобой объединить наши вклады в один. Я сумею их оформить под хорошие проценты. А потом, каждый год будем стричь купоны, брать деньги, какие набегут на проценты, вклад не тронем, а на следующий год снова навар сорвем. Так теперь многие живут. Когда деньги в одном банке, это удобно.

   —  А почему на твой, может на мой счет твои перевести? — предложил робко.

   —  Как я их пристрою и проконтролирую? Потом ты что, не веришь мне? — удивилась и обиделась делано.

   —  Да что ты? Я и не сомневаюсь в тебе...

   —  Хочу вместе с тобой съездить в отпуск в Испанию. Наши сотрудники там побывали, все в восторге! А можно и на Канары! — щебетала Дарья, забыв про обиды на Федю.

   —  Знаешь, моя приятельница, ты знаком с нею, ну, да, та самая Луиза, даже дом купила себе во Франции на побережье. И теперь каждый год отдыхает в нем! Скажи, круто устроилась. Там, на Лазурном берегу зимы никогда не бывает, круглый год лето, теплое море, много солнца, фруктов и удовольствий! Представляешь, и мы, если соединим вклады, сможем купить себе бунгало где-то в экзотическом месте и жить, как все преуспевающие люди. Ведь это реально. Теперь даже модно иметь недвижимость за границей. А чем мы хуже других? — подкинула идею, застрявшую ржавым гвоздем в Федькиной голове.

   Через месяц Дарья окончательно убедила, и человек перевел свои деньги на ее счет. Баба ради такого даже согласилась расписаться с мужиком, не изменив при этом своей фамилии. На этом все же настоял Федя. Без того не решался переводить свой вклад на счет , Дарьи. Баба быстро все оформила. Теперь оставалось: лишь выбрать страну, где можно было бы зацепиться, купить желаемое.

   Но мечты мечтами, они, конечно, будоражили эту пару, но жизнь шла все в том же доме и она никак не менялась. Так же крутилась Дарья возле плиты, возвращаясь с работы. Убиралась, стирала, готовила ужин. По-прежнему валялся на диване Федька. Он так и представлял себе семейную жизнь, без хлопот и забот. Он даже не думал, как бесит его лень и никчемность Дарью. Женщина терпела и крепилась, как могла, а ночью валилась с ног, обессилев.

   Баба много раз пыталась сдернуть мужика с дивана, заставить помогать по дому, но тщетно.

   —  Покрасить окна? Но я не умею. Что? Помыть их? У нас в семье это делали женщины...

   —  Иди дров наруби! — просила Дарья.

   —  Я сегодня устал на работе. В другой раз.

   —  Двор подмети!

   —  Зачем? Ветер все вынесет на дорогу.

   —  Сходи в магазин за хлебом.

  —   Дай отдохнуть! — включал телевизор.

   —  Федя, повесь свои тряпки на место!

   —  Кому они мешают, мы не ждем гостей!

   —  Федь, помой за собою посуду! Ну, я не железная! Не могу разорваться на части и успеть везде! — возмущалась Дарья.

   —  Пусть постоит в мойке! Ничего в том особого!

   —  Ты сколько можешь валяться на диване? Совесть поимей! Ну, хоть по дому помоги! Смотри, форточка на одной петле держится!

   —  А я причем?

   —  Дверь скрипит, как телега! Смажь петли!

  —   Понятия не имею!

   —  Федь, печную трубу надо почистить!

   —  А как это делать? Я не умею!

   —  Федь, забор закрепи, вот-вот повалится!

   —  Я его не ломал...

   Прошло чуть больше полугода. Дарья вконец потеряла терпение, когда мужик не захотел поставить крючок на входную дверь, и ту настежь распахнуло ветром, разбилось стекло в окне:

   —  Слушай ты, ублюдок! Сколько можно вот так жить? Ты мужик или говно, вылетевшее из трусов? Для чего ты здесь прикипелся? А ну, выметайся вон! Чтоб больше не видела урода! Пошел отсюда, козел! Чтоб ты провалился! Свалился на мою голову кучей дерьма! Тебе не стыдно, что я сама рублю дрова, лезу на крышу чистить трубу, ремонтирую забор и форточку? Соседи жалеют, помочь предлагают и спрашивают, мол, что и этот мужик помер? Так лучше б сдох, чем имеешься! А ну, шурши отсюда, паскуда безрукая! — ухватилась за раскаленный утюг, бросилась на Федьку, тот мигом вылетел из дома. Следом за ним во двор выбросила Дарья все его вещи и крикнула вслед:

   —  Чтоб на порог не ступал, козел!

   Пререкаться с нею в этот момент не стоило. Это

мужик понял, едва глянув на взбешенную Дарью. Забрав тряпки в сумку, он потрусил по дороге, вздрагивая от брани, гнавшей его от дома навсегда.

   ...В общежитие Федора все же взяли, выписали мужику направление и, поселившись в комнате, он тут же побежал с заявлением в суд.

   В этом заявлении потребовал вернуть ему часть его вклада со счета Дарьи. Ох, и натерпелся мужик, ох, и наслушался! Сама баба не захотела его видеть и вместо себя прислала молодого, нахального адвоката, какой опозорил и вывернул Федьку наизнанку.

   —  О каком разделе вклада говорить, если вы не разведены? Деньги на сберкнижку жены перевели сами, добровольно и без договора о каких-то конкретных условиях. Вы жили иждивенцем, а не хозяином. Не помогали вести совместное хозяйство! — сыпал адвокат свои доводы.

   —  Я работал! Моего заработка и приработков с лихвой хватало мне! — защищался мужик.

   —  На питание да! Но, вы не забывайтесь, сколько вещей покупалось женой!—достал адвокат длинный список и перечислил все покупки вплоть до носовых платков.

   —  Вы заявились к женщине, не имея запасных трусов и носков! Уж не говорю о приличных куртках и пальто, шарфа не было. Вас одели и обули, заботились как о родном человеке, кормили и даже разрешили пользоваться личным транспортом! Сами виноваты, что потеряли все! Молчать бы о своих претензиях! Жили, как в замке, баловнем. Знаете, сколько пришлось бы платить за такое жилье и питание, за все заботы, какими были окружены? — ехидно заметил адвокат.

   —  Я не навязывался, а лишь предложил совместную жизнь и ничего для себя не просил! — возмущался Федор.

   —  Вы, уходя от жены, прихватили с собою золотые часы с таким же браслетом, золотой перстень и золотую цепь, серебряный портсигар и мобильник покойного мужа женщины. Все это и теперь у вас! — напомнил  защитник Дарьи.

   Федька доказывал, что баба сама отдала ему эти вещи, но подтвердить сказанное было нечем.

   —  Вы вор и негодяй! — торжествовал адвокат.

   В районном суде отказали в удовлетворении Федькиного иска о возврате части вклада, сказав, что для такого нужно сначала оформить развод.

   Целых восемь месяцев ходил Федор по судам. Собирал какие-то справки, устал и вымотался. Он и не думал возвращаться к Дарье, просить о примирении. Как ни тоскливо было в общаге, здесь никто не зудел над ухом, не требовал ремонтировать забор, дверь, форточку, чистить трубу, копать огород и мести двор. Мужик отдыхал в тишине. Пусть не сверкает белизной рубашка, зато душа не заплевана. Его никто не обзывает, ничем не попрекает, не сдергивает оголтелым окриком, от какого кусок становится поперек горла. И человек постепенно успокаивался. Он решил хоть как-то компенсировать свой ущерб и потребовал, чтобы Дарья отдала ему машину, а оставшуюся сумму вернула наличными.

   Но Дарья вздумала проучить Федора и в суде адвокат заявил, что мужик может получить за те деньги машину и участок, приобретенный бабой еще лет пять назад. Те тридцать соток земли они вместе с мужем приобрели под строительство дома для сына. Участок находился неподалеку от дома Дарьи, был огорожен, но дальше этого дело не пошло.

   Женщина знала Федькину лень и хохотала заранее, предвидя, как тот воспримет предложение.

   Человек, вопреки ее ожиданиям, не возмутился, не закричал. Он попросил неделю на обдумывание предложения и поспешил к Лукичу за советом.

   —  Федя! Тебе крупно повезло. Ведь участок этот в черте города! Что еще надо? Деньги, какие Дарья согласилась вернуть, их хоть и немного, но хватит, чтобы купить в деревне хороший сруб дома, поставить его на участке и довести до ума. Конечно, тебе придется поднатужиться, зато заимеешь свой частный дом. Если захочешь, у тебя это быстро получится. Спеши, покуда молод, потом будет тяжелее. Успей стать хозяином, докажи, что и ты не бездельник.

   И человек понемногу зашевелился.

   По совету Егора он и впрямь купил в деревне сруб дома, перевез его, а через месяц тот уже гордо стоял посередине участка, поглядывая свысока на одряхлевшие, состарившиеся дома частников.

  —   Мой дом, моя крепость!—оживал человек, приезжая после работы.

  Вскоре у дома появилась железная крыша. А еще через пару месяцев обложили его каменщики кирпичом. Вставили люди стеклопакеты и металлическую дверь. Шла работа и внутри дома. Едва подвели коммуникации, человек привел отделочников. Те работали допоздна,

И успели управиться к холодам.

   Две женщины отмыли, отчистили грязь, привели дом в полный порядок, покрасили батареи, полы, внутренние двери, отдали ключи хозяину, оглядев с восторгом жилье, одна из них сказала:

   —  Бери меня в хозяйки сюда, не пожалеешь!

   —  Чур меня! Только не это! — испугано подскочил мужик. Он даже не думал о семье и лишь изредка перебивался временными связями. О жене и детях мысли  не допускал.

   Проученный и наказанный Дарьей, Федор не смотрел в сторону ее дома, никогда не оглядывался и не Г допускал мысли о встрече с этой бабой. Он так увлекся своим домом, что даже полюбил его и изменился сам до неузнаваемости. Куда делась прежняя лень? От нее следа не осталось. Человек сам наводил здесь порядок , каждый день. Во дворе и в доме, мыл даже крыльцо, Подметал начисто возле гаража. И даже забор выложил  глухой из тяжелых блоков. Во дворе положил асфальт. На крыше установил телевизионную тарелку. И теперь думал, что посадить на участке.

   Опыта в этом у человека не было. И хотел обратиться за помощью к соседям, как вдруг увидел у ворот Дарью.   

  Федька даже растерялся поначалу:

   —  Что ей нужно, этой стерве? Опять что-то откусить  вздумала? Хрен чего выгорит! — отмерил по локоть

и неспешно вышел во двор:   

  —   Чего тебе нужно? — глянул на бабу и одичал, с соседями общаться не умеешь — улыбалась баба. И продолжила:    

  —   Хоть бы в гости зашел по старой памяти!

   —  Я что, стебанулся по фазе? Под угрозой расстрела не загнать к тебе, ни в бухом, ни в трезвом виде.

     Ты здороваться разучился. Совсем. Да и дел полно. До баб неохочим стал, после тебя отшибло враз! — оглядел бабу зло.

   —  Зря серчаешь! Все ни без пользы! Вишь, какой дом отгрохал! Я и не думала, что обживешь участок, а ты удивил всех! Хоть заново тебя в мужики бери! — рассмеялась громко.

   Федя зашелся матом. Он ругался до хрипоты. Его покоробила злая шутка, обожгла память:

   —  Чтоб я на тебя полез! Лучше сам себе все отрежу, лучше сдохну, но никогда к тебе не ворочусь! На всю жизнь проучила с-сука!

   —  Вот, придурок малохольный! Кто тебя зовет или силой тянет? Я только пошутила!

  —   Лучше не задевай!

   —  Пришла как к соседу в гости, а ты во дворе держишь, совсем разучился общаться с женщинами. Стыдно так-то, Федя!

  —   А зачем приглашать тебя?

   —  Ну, может, в чем-то помогу!

  —   Сколько за это сдернешь?

   —  А ничего! По-соседски оно знаешь, как случается, сегодня я помогу, завтра ты выручишь. Так она и крутится наша жизнь.

   —  Ага! То гоним, то зовем!—усмехнулся ехидно.

   —  Ну и колючий стал, словно ежик! — подошла совсем близко, заглянула в глаза, погладила руку и куда-то пропала злоба. Федька и сам не понял, как это вырвалось у него:

   —  Пошли в дом, чего на дворе стоим, как не родные!— открыл перед бабой двери. Та вошла в дом, огляделась, прошла по комнатам, вернувшись к Феде, похвалила:

  —   А неплохой хозяин из тебя состоялся. В доме у тебя классно, чисто и уютно. Почему ж у меня таким не стал? Если бы вот так держал бы дом, до сих пор жили бы вместе душа в душу,— вздохнула Дарья, украдкой погладив мужика взглядом. Тот, приметив, ухмыльнулся понятливо, подумав про себя:

   —  Не только хозяина потеряла, а и мужика! По этой части я тебя устраивал как никто другой. Вот и нынче  природа припекла, не зря же в гости притащилась...

   Но вслух ответил без озорства:

   —  Этот дом мой. Его ни с кем делить не стану. А потому стараюсь, холю, под себя подгоняю. Тут я постоянный жилец, не на время прописан.

   —  Не зарекайся! Женщину приведешь!

   —  Не дольше, чем на ночь. Этих в хозяйки не берут. Попользовал и простился, без памяти!

 —    А зачем приводить?     

   —  Ну, как иначе, я ж мужик! Это и ты знаешь, по-моему, даже не обижалась!

   —  Дурачок лопоухий! Да коли б обижалась на это,  разве бы пришла сама?  

   —  Дарья! Ты слишком дорогую цену ломишь за свои утехи, мне они не по карману!

   —  Да никакой цены, Федя! Ну, разве отремонтируешь стиралку и утюг по-соседски. А я поесть приготовлю. . Скооперируемся на ужин, завтра выходной, а впереди целая ночь. Поодиночке и холодно, и скушно,— подошла

к человеку вплотную, и тот не выдержал, обнял бабу.

   —  Давай делами займемся. А уж когда отделаемся, спокойно оторвемся на всю катушку. Я ж помню тебя неугомонного, тебе ночи мало, за это терпела тебя, что мужик отменный,— отошла на шаг и предложила командным тоном: 

   —  Иди ко мне шустрей, справься с поломками,  а я пока ужин приготовлю!  

   Человек отремонтировал стиральную машину, закрепил три розетки в стенах, взялся за утюг и вспомнил, как Дарья гналась с ним раскаленным, чтобы огреть по спине. Но не успела. Вовремя увернулся. Зато теперь  чинить его надо.

   —  Ну да, роняла тебя беспутная баба. Спираль отвалилась, закрепить нужно! — думает человек.   

   До сумерек, осмотрев дом бегло, починил звонок, у двери, закрепил ножку кухонного стола, дверную ручку!

и табуретку. Телевизионную антенну поставил правильно, чтоб не рябило изображение. Спинку дивана в зале закрепил намертво, чтоб не раскладывался сам без воли хозяина.

   —  Кажется, все! На первый случай с лихвой хватит. Пусть за это рассчитается,— усмехался Федя и думал:

   —  Ну, кто я ей теперь? Ни муж, ни хахаль, так, сосед! Зачем стараться? Слегка помог, пусть ценит стерва! Почаще обращаться будет, куда денется, прибежит,— и тут же удивляется:

  —   А разве сам не дурак, тут же уговорился! Как умеют эти задрыги нас, мужиков, охмурить? Вот ведь ничего не сделала, погладила по плечу, а все нутро зашлось и отозвалось на ее тепло, заныла душа, запросилась к ней. Небось к шалавам не рвется ничего. А к этой, все из порток выскакивает. Хотя, что в ней особого? Ни красы, ни молодости и в помине нет. Вот и сам становлюсь таким же облезлым пнем. А и ладно, в сумерках и старый конь сойдет за жеребца! — вышел во двор и направился к своему дому, услышав, как соседские старухи затарахтели вслед:

  —   Гля, бабы, а эти малахольные Федька с Дашкой опять блудят, што два шалых кота! Оне сызнова помирились. И друг к другу на случки бегают. Она у него, а ен у ней в доме управляются, а на ночь в одну постель сигают.

  —   Не могут без сраму жить! То матюкались, нынче сызнова голубятся и воркуют, не-ет, в наше время до такого позору не доходило!

   —  Мужиков мало, девки! Вот и кланяются в ноги кому попало. Что поделаешь? От того и мы одинешеньки по завалинкам киснем. Где взять стариков, коль наши поумирали? Любому рады были б! Так и Дарья! Ить и она опрежь всего только баба!..

  Федька нетерпеливо распахивает дверь.

  —   Ну, как починил? — встретила баба.

   —  Если б только то, о чем просила, давно бы вернулся,— перечислил сделанное, у Дарьи глаза округлились:

   —  И это ты столько успел?

   —  Да что особого? Обычное дело! — глянул в вырез кофты, запустил руку, баба, вздрогнув, словно опомнилась, прильнула всем телом.

   —  Давай поужинаем. Посмотрим, чем ты порадуешь,— с трудом взял себя в руки хозяин.

   Дарьину готовку он любил и ценил, часто вспоминал добрым словом. Вот и теперь дорвался. Только борща две тарелки умолотил, котлет и картошку, чай с блинами, пока живот не взбунтовался и не отказался принимать больше ни капли.

   —  Спасибо, Дарья!

   —  А хочешь, я тебе всегда буду готовить?

   —  Я бы с радостью, да одна загвоздка есть.

  —   Какая?

   —  Мы хорошо друг друга знаем.

   —  Ты это о чем?

   —  Не хочу, чтоб твоя еда снова колом в горле встала. '

   —  Эх-х, Федя! О чем ты теперь? Пусть не хозяином в доме, хоть изредка помощником будь. И на том спасибо великое! Вон на прошлой неделе полезла на чердак, дверь с петли слетела, да не удержалась и упала вниз. А рядом никого, как до койки доползла, вспоминать неохота.

   —  А где твой сын?

   —  Он в военном училище, далеко отсюда.

   —  Что ж соседей не позвала?

   —  Кому нужна? Не дружу с ними! Чем помогут старухи? Себя еле носят. Но знаешь, как больно было! . Я даже ревела всю ночь,— призналась тихо.

   —  Чего ж не позвонила?

   —  Не пришел бы ко мне...

   —  Я уже жил здесь, в доме!

   —  Переехал. Уже занавески повесил. Отгородился от всех любопытных и от меня,— проговорилась Дарья,

   —  А ты видела все?

  —   Подсматривала, как и другие! Любопытством болеет каждая. Только я позднее других приходила.

  —   Чего ж не зашла ни разу?

  —   Прогнал бы или не открыл бы двери.

  —   Но ведь пришла!

   —  Так сколько времени прошло! А я к тебе каждый день приходила. Тогда ты еще не остыл и злился на меня.

  —   Откуда знаешь?

   —  Баб не водил. А когда они стали у тебя появляться, поняла, отлегла на меня обида.

  —   Дарья, мы уже не будем верить друг другу как раньше,— признался Федя.

   —  Наоборот! Теперь мы ничем не обязаны и не связаны. Встретимся, как любовники, расстанемся, как друзья. Так многие соседи живут. И я в том ничего плохого не вижу,— погасила свет Дарья и уверенно легла в постель под бок к Федьке. Тот заснул лишь под утро счастливым и безмятежным сном младенца.

   Не спалось в эту ночь лишь Егору Лукичу. Ему с самого утра позвонили из райотдела милиции и сказали, что его разыскивает старая знакомая — Раиса Чинцова. С нею Титов познакомился, когда работал участковым. Девчонке в то время было тринадцать лет.

   ...Райка... Не было во всем городе девчонки труднее, чем она. Самый скверный характер, самая вредная и хулиганистая, она была заводилой большой дворовой кодлы, ее предводительницей и главарем. Она курила с семи лет, выпивала, а потом пристрастилась к наркоте.

   Райка была из очень обеспеченной семьи и никогда ни в чем не нуждалась. Родители щедро давали ей деньги и никогда не контролировали дочь, куда и на что тратит, с кем дружит, как проводит время? Родители работали. Они были преуспевающими людьми, и времени на воспитание дочери катастрофически не хватало. Когда Титов пришел к ним вечером и, приведя домой Раису, рассказал где, как и с кем проводит она время, отец мигом схватился за ремень. А уже на следующий день девчонка ушла из дома. Она не оставила записки, не позвонила.

   Родители ждали допоздна, искали во дворе и у подруг, но тщетно. Раисы не было нигде, и тогда отец обратился в милицию.   

   Найти девчонку поручили Титову, он был участковым и как никто другой знал каждого человека, проживавшего на его участке. Раису Чинцову Егор Лукич знал лучше других подростков. Ни раз доводилось ему общаться с грубой, резкой девчонкой, какая могла послать матом любого, несмотря на возраст и положение.

   Титова она презирала и всегда избегала даже случайных встреч с ним. Найти ее в городе было не просто. Слишком много имелось чердаков и подвалов, где могла обосноваться свора городских подростков, убежавших от родителей, из семей. У всех были на то свои причины и обиды.

   Лукич понимал, Райка не пойдет к бомжам. Она там не выдержит, привыкла к достатку, к роскоши, ущемлять себя в чем-то не захочет. А значит, послонявшись по городу день-другой, должна вернуться в семью. Захочет проучить родителей, чтоб те не лезли к ней с воспитанием и разрешили бы жить, как она хочет, лишь бы на убегала из семьи и дома.

   —  Не идите ей на такие уступки. Вы окончательно потеряете дочь. Она вконец испортится, деградируете как человек и личность, мы не сможем вытащить ее из трясины, куда Рая попала. Ее придется ломать и, быть  может, долго,— предупредил Титов.

   О ней он говорил с одноклассниками и соседями, с мальчишками и девчонками двора. И чувствовал, что о Чинцовой боятся говорить. Ведь Раиска сумеет отомстить каждому, кто высветит ее родителям и тем более милиции.

   —  Эту дрянь лучше не задевать! — ответил ровесник Чинцовой Юрка.  

   —  Боишься? — спросил участковый.

   —  А вы знаете, с кем она тусуется? Нет? Так вот я вам скажу! В ее кодле взрослые парни. Они любому вломят. И вам тоже вкинут. Этих ни мундир, ни погоны не остановят. Оставьте ее! Пропащая она! Человеком уже никогда не станет.

  —   Где тусуются эти парни?

  —   Везде! По всему городу! Они и на дискотеке, и в игровых, шпарят на автоматах, просаживают деньги, в пивбарах, в любом кафе! Их накрыть трудно. Отнять Раиску из кодлы совсем нереально. Она у них навроде вождя, главная обезьяна! — рассмеялся Юрка, добавив:

  —   Будь Чинцова моей сеструхой, не только ноги и руки голову бы ей оторвал.

   И все же Егор Лукич разыскал девчонку. В баре загуляла компания. Титов заметил Раиску. Она блевала на ступенях, перебрала пива и отошла к скамейке перевести дух. Попросила ребят оставить ее одну и когда компания убралась в кафе, девчонка закурила. Вот тут-то и подошел к ней Лукич. Присел рядом. Райка не сразу его заметила.

  —   А я тебя столько ищу! — обратился к девке. Та оглянулась, узнала, от удивления и растерянности чуть не проглотила сигарету и, выругавшись по-мужицки, хотела уйти в бар, но не тут-то было. Уже через десяток минут Егор Лукич доставил девчонку в райотдел.

   —  Нет! Я не стану держать тебя в камере. Мне нужно поговорить с тобой,— сказал Раиске, и та поверила, успокоилась, сидела в машине тихо.

  Егор Лукич привел девчонку в кабинет, усадил напротив. Раиска озиралась вокруг.

  —   Скажи, Рая, почему ты ушла из дома? — спросил человек устало. Девчонка отвернулась, буркнула зло:

  —   Какое вам дело? Не захотела канать дома, вот и смылась! Или мне разрешение у вас спросить надо было? — усмехнулась ядовито.

  —   Я тут ни при чем, зачем меня спрашивать? Ты бы сама подумала, что натворила!

  —   А что сделала? Ушла и все! Оторвалась от предков!

   —  Рая, ты со своей шпаной советуешься, а в кодле все чужие! Здесь же свои, родные люди! Неужели их не жаль?

   —  Бросьте мозги делать! Надоели со своими моралями! Устала от всех, потому и слиняла!

   —  С чего устала? Ты жила, как у Бога за пазухой! Другие мучаются, с малолетства в холоде и голоде, а из дома не бегут. Помогают родителям.

  —   Чего ко мне пристал? Ну, чего надо от меня? Своих воспитывай, а от меня отвали! Да, я плохая, грубая, глупая, никчемная, потому живу, как хочу! Нечего прикипаться! Свою голову имею на плечах, свои мозги! Отвали от меня! — сорвалась на крик.

  —   Чего орешь? Я с тобой говорю спокойно, имей и ты выдержку! Ответь на вопрос, почему ушла из дома? Или в компании любимый появился? — глянул на девчонку пристально.

   —  Да никакого хахаля! Все одинаковы, никто не лучше! Все клевые и крутые!

   —  Ты не устала от них?

  —   С чего взял? Мне даже кайфово!

  —   Рая, ну, а если по честному, зачем тебе эта свора, если в ней нет любимого? Что держит там?

  —   Мы все одинаковы. У каждого своя беда. Она

и собрала нас.   

   —  Беда, говоришь? Откуда она у тебя? — удивился  Лукич.

  —   А как думаешь, просто так слиняла?

  —   И это за то, что отец ремнем отстегал?  

  —   Придурок! Он доказал, что всегда жил отморозком и бараном, что я вовсе не нужна им! Никому!

Я кругом одна! Только на словах любили и говорили, что живут ради меня, стараются, чтоб в будущем  не нуждалась. А как до него дожить, о том никто не думал!

   —  Ты не психуй, успокойся,— достал из стола пепельницу, пачку сигарет, предложил Раисе. Та закурила.

   —  Вы говорите, другие плохо канают, голодают, прикида у них нет. Зато их любят. Они нужны в семье!

   —  Тебя тоже любят дома! И очень ждут!

   —  Да этот звон и я слышала! Но это просто базар. Чужая я им, лишняя и ненужная!

   —  С чего взяла? — изумился Титов.

   —  Они все годы доказывали и убедили. Пока была мелкой, не понимала многое. А стала подрастать, и до меня дошло,— курила нервно, быстро:

   —  Ну, как? Приходят дети из сада, рассказывают дома, чем занимались, чему научились. Их слушают, с ними занимаются. А мне даже рассказать было некому, никто не слушал. Все были заняты. Кормила, прогуливала и купала нянька. Чужая тетка растила, своим было некогда, они работали. Я, как компьютерный сбой в программе, случайно появилась в их жизни. Меня никто не хотел и не ожидал. Я всегда им мешала! Никуда с собой не брали. Везде была только с нянькой. В зоопарке и в цирке, в парке и в кукольном театре, на аттракционах и в магазинах, всюду с нею. Росла, будто у меня не имелось родителей. Проще всего отогнать от себя ребенка, а потом удивляться, почему он смылся из дома? А его хуже собаки держали. С тою чаще разговаривали, ей внимание уделяли, хвалили, выгуливали. Я в их жизни занимала последнее место всегда. И чем старше, тем больнее становилось. Ну, да зачем я тут звеню, кому это надо? — отмахнулась равнодушно, добавив:

  —   Когда в школу пошла, никто даже не спросил, как у меня там сложилось, что получается, а что не дается. Другим с уроками помогали. А у меня в дневнике нянька расписывалась за родителей. Она и на собрания возникала. Отец давно ли узнал, что я в шестом классе! Так и думал, что все еще в первом. Вот так нужна родителям! Они, если их спросить, не всегда помнят мое имя.

  —   Послушай, Рая, конечно, равнодушие обижает. Но дело, поверь, вовсе не в том. Я твоих родителей с молодости знаю. Красивая, хорошая пара была, но! и их жизнь согнула в бараний рог. Сколько пережито, ни § счесть! — вздохнул Лукич.     

—     Да что они пережили? — рассмеялась девчонка.

   —  То на Ямайку, то на Канары или в Испанию едут на отдых. Меня с собой не берут!   

  —   Почему?

  —   Мороки много!

  —   Ты же большая!

  —   Да, памперсы уже не нужны!

  —   Так в чем дело?

   —  Говорят, что вести себя не умею прилично, позорю их, ставлю в неловкое положение своими выходками.

   —  И это правда? — спросил Лукич.

   —  Да всего один раз меня с собой взяли в Египет. Ну, таскали по всяким пирамидам. Это года четыре назад. Посадили на верблюда верхом, мне жарко стало, хотелось пить, я устала и заснула прямо возле горба. И упала, не удержавшись. Так бы и не заметили. Хорошо, что у меня мобильник свой имелся. Ну, привязали к горбу, а погонщик указывает на меня пальцем и что-то ч лопочет. Мне обидно стало. Ну, послала его по-нашему. А он понял все! Во, блин! Дикарь, а наш мат без перевода усек! Как развонялся, такой базар устроил! Велел мне с верблюда слезть, не захотел меня видеть на своем = уроде. Пришлось с отцом поменяться. На меня все погонщики косились. А в чем я виновата? Зато отец поклялся никуда больше с собой не брать. Да что там Египет, поехали мы с ним выбирать подарок матери к дню рождения, свою машину оставили на профилактике, сами в троллейбус влезли. И надо ж было тому деду, он своим костылем мне на ногу надавил. А внизу в костыле железный зуб. Он мне не только кроссовку проткнул, а и ногу проколол до крови. Ну, тут я подняла кипеж! Всю его родню до седьмого колена вспомнила. Самого тоже вниманием не обошла! Он такой фени сроду не слыхал! Базарил пердун, что мужикам до меня слабо! Ну, старый пес! А если б ему проткнули ногу, он что, целоваться полез бы? Тоже деловой, сопли распустил от обиды на оскорбления! Да ему по соплям бы вмазать! Чтоб видел, куда прет! А толпа за него вступилась. Я на ногу ступить не могу, но нас с отцом из троллейбуса выкинули! Но за что? Того козла повезли, а меня с больной ногой ссадили. Отец, конечно, сразу такси поймал и прямиком в поликлинику. Всю дорогу брюзжал. Ему перед толпой, перед чужими стыдно, а на меня плевать! С того времени даже в машину с собой не берет, воспользовался поводом,— хмыкнула Раиса.

   —  Но ведь в поликлинику повез, даже не домой. Чтоб тебе помогли! Чего ж базаришь пустое! — не выдержал Егор Лукич.

   —  Тогда, доброе слово было дороже!

   —  Рай, тот мужик был старым. А ты его отчихвостила. Конечно, со зла, от боли. Но каждый, кто рядом, примерил ситуацию на себя. Старик, конечно, извинился?

   —  Не успел! Я его от панамки до галош, мигом отделала! Так этому скелету место уступили. Ему, а не мне!—злилась девчонка.

   —  С твоей грубостью не смирились. Матерщины не простили. Разве легче стало оттого? Ведь могла смолчать! И тогда тебя к поликлинике подвезли бы, помогли б дойти!

   —  Хрен там! Меня тоже облаяли! Знаешь, как обидно было. Вроде не старик, а я виновата! — не соглашалась Райка.

   —  На меня все покатили бочку. Отец наехал! А я две недели ходить не могла. Мать и та мозги грузила. Им перед горожанами стало стыдно, на меня наплевать.

   —  Когда это было? — спросил Титов.

   —  Года два назад.

   —  И ты до сих пор злишься на своих?

  —   Обидно, что они чужих поддержали, а меня не поняли, изобразили виноватой. Но в чем? Где ж эта их любовь родительская? Куда она делась? Почему я е, не чувствую? — угнула голову.

   —  Каждый судит со своей колокольни, зачастую ошибаемся. Но срываться на старика не стоило. Он не нарочно ногу твою проколол. Видно, зрение сдало, все ж сделай скидку на возраст...

   —  Еще я должна его понимать? Круто! А кто меня поймет? Свои родители как чужие ко мне. Другим уроки помогают делать, а мне кто подскажет? С алгеброй зашивалась, с английским полная непруха. Целый год мучилась, пока не сказала, что брошу школу. Привели репетиторов. А сами где? Не спросили, как пошло у меня с ними, улучшилось или нет. Но репетитору каков дело до знаний? Он пришел, порешал уравнения, я списала в тетрадку, даже не объяснив ни черта. Короче, знаний не прибавилось, сплошная показуха. Родителям все до заду. Им плевать, как я учусь. Одно и то же молотят, что мое будущее они устроят сами. Им на мои знания блевать! И не только это! Ничто не чешет и не колышет. Я уже не мелкая, чтобы ничего не замечать,— вздохнула Райка.

   —  У всех теперь со временем туговато. Ни на кого его не хватает. Ни на детей, ни на себя, ни на родных, все мечемся, ровно загнанные. А финал один. Раньше по десять детей рожали, на каждого хватало тепла. Может ели паскудней, зато вниманием никого не обделяли. Не было телевизоров, видиков и машин, а жили веселее и чище, люди были добрее, сердечнее,— посетовал Лукич вслух, и продолжил на раздумье:

   —  Родителей не бросали, не убегали из дома.

   —  Те дети радостью были. А нас наказанием считают. Мы, как те дички в чужом саду, помеха под ногами. Думаете, не понимаем или не видим, что живем лишними, не нужными никому, все примечаем. От того и у самих нет тепла. Откуда ему взяться?

   —  Рая! А ты хоть знаешь, почему одна растешь?

  —   И так понятно! Родители мороки не хотят. Им меня одной много! А может, и я не входила в их планы, случайно получилась. Видать, хватились поздно, потому не сделали аборт и не вытравили.

   —  Тебе когда-нибудь рассказывали о себе твои родители?— спросил Титов.

   —  Нет! Наверно, не достойна этих откровений! Или все еще считают мелкой,— усмехнулась невесело.

   —  Не в том дело. Хотя давно пора им поговорить с тобою, как со взрослой, может, кое-что поняла.

   —  А что они? Живут как птички, без забот...

   —  Ты хоть знаешь, что твой отец детдомовец!

   —  Что? Никогда не слышала. А почему так?

   —  Отказалась от него родная мать. Оставила в родильном доме. Пила, как слышал от людей. Мальчишку усыновила приличная женщина. Но когда ему пять лет исполнилось, умерла. Вот тогда и попал твой отец в детдом. Детей в таком возрасте уже плохо берут, малышей, грудных, куда как лучше. Ну, да что делать? Рос как все. Закончил школу, дальше армия, когда вернулся, пошел каменщиком на стройку.

   —  А мать не искала его?

  —   Она даже забыла, что рожала!

  —   Отец тоже не искал?

   —  Если мать не знала от кого ребенок, кто искать станет? Так и жил без родни, один. До вечера работал. Потом на занятия в институт бежал. Круто приходилось человеку. Зато когда закончил учебу, хорошее место предложили. Согласился, должность громкая, оклад кучерявый, но опыта ни на грош. Короче, подставили твоего папашу круто. Хотели чужие грехи на него взвалить. Он почти два года был под следствием, дольше, чем работал в начальниках. Вот так оно бывает. За наивность и доверие больно бьют. Папаша тогда на нервной почве язву желудка получил. Высох в щепку. Все думали, что у него рак. Но Бог миловал. Хотя язва и теперь достает. В память осталась. От операции он отказался. И не случайно. Так и мучается по сей день.

   —  Откуда про это узнали?

   —  Мы в одном доме жили, на общей площадке. Один у другого на виду, секретов не было,— улыбнулся чело век простодушно:

   —  Мы дружили, но не так как вы теперь.

   —  Ой, хватит! Что вы знаете о нас? — сморщилась Раиска.

   —  Теперь у отца наладилось. Но, доверия к людям не стало. Он изменился до неузнаваемости. И долго не решался обзавестись семьей. Да и ты появилась, когда отцу с матерью под сорок подвалило. Галине тебя не советовали рожать. Там целый букет болезней нашли. Пугали бабу плохим исходом, напоминали, что в случав ее смерти, твой отец не выдержит стресса и тоже вскоре умрет. А ты, если живой останешься, попадешь в приют,

  —   Круто! Как же мои решились?

   —  Очень хотели и ждали тебя, как подарка с неба! Оба мечтою этой жили. Оба хотели дочь. И повезло, ты родилась на радость обоим.

  —   Что-то я этого не вижу! — не верила Рая. ?

   —  Видишь ли, ты не знаешь сравнений и до сих пор жила как в аквариуме. Говоришь, что родители не уделяют внимания, а ты хоть когда-нибудь спросила, как им достается, как они себя чувствуют? Да, отец и теперь каждый год ездит в санаторий лечить язву. Иначе будет кисло. У него уже случались внутренние кровотечения и его ложили в больницу. Мать говорила, что он скоро будет дома. Зря они вот так берегли тебя. Ты должна была знать правду и заботиться о родителях с детства. Тебе много позволялось и ничего не спрашивалось. Это большая ошибка.

   —  Ну, а что я могла? Чем сумела бы помочь?

   —  Да уж не о том речь! Хотя бы не добавляла горя,— покачал головою человек:

  —   Знаешь, я как-то недавно встретился с ними в одной компании и не узнал обоих. Как они сдали и постарели! Куда что делось? Пожилые, усталые, измученные люди. А ведь им еще немного лет,— вздохнул Лукич и продолжил:

   —  Мне показалось, словно радость ушла, оставила их обоих навсегда. Смотреть было горько. Тяжело им живется. Я это понял, а поговорив, убедился, что не ошибся в предположении.

   —  Да бросьте накручивать и грузить. Они живут прикольно. У них все есть, ни в чем себе не отказывают,— не верила девчонка.

   —  Как жаль, что ты слепая на душу!

  —   Это почему?

   —  Ты видишь, как они поседели, сморщились и сдали. Они перестали улыбаться. А как умели смеяться раньше!

   —  Кто им виноват? Создали вокруг себя культ денег и считают, что за них купят все! Но получилась осечка! Есть большее, что ими упущено и потеряно навсегда!

   —  А ты чего хочешь от жизни? — спросил Лукич.

   —  Ничего! Я устала от всех!

  —   Но ты еще не начала жить!

   —  Зато прошла и познала все!

  —   Какая-то цель или смысл были?

   —  Может, имелись когда-то, ну, о чем теперь вспоминать? Я для всех лишь пропащая, помеха, мне о том говорят везде: и в школе, и дома.

   —  А кто дома говорит такое?

   —  Отец, когда тыздил, прозвенел, что зря они с матерью на меня жизнь положили, и я того не стою. Мать и вовсе ляпнула, мол, зачем меня родила, столько мучилась, чтоб получить уродку! Раскололись оба по жопу. Признались в горячей любви ко мне. Кто поверит теперь их словам, что они переживают и ждут. Я уже отгорела и не вернусь к ним.

  —   Рая! Неужели считаешь, что ты нужна своей кодле?

  —   Конечно! Меня любят и слушаются!

   —  Не будь наивной, девчушка! На доверии и наивности погорел твой отец! А когда его хотели подставить под уголовку, все отвернулись мигом. И человек понял, поумнел. Не повторяй семейных ошибок. Помни, ты нужна, покуда с тебя можно взять хоть что-то! Но, как только закончатся отцовские деньги, от тебя отвернутся и забудут. Не только пива, куска хлеба, сигарету не дадут. Еще с папаши за тебя сдернут выкуп, узнав, что он тебя ищет.

  —   Да что вы несете? Не знаете моих дружбанов, а уже отделали говном всех! Да если бы они услышали, в клочья разнесли!

   —  Успокойся, не кипи! Эти твои дружбаны давно состоят у нас на особом учете. Они не брезгуя, обворовывали старух, забирали иконы, срывали кресты, отнимали пенсии. Ничего святого за душой. Уж если у старика на базаре последнюю сотню вытащили из кармана, то тебя стерегут не из любви. Поверь, я знаю, о чем говорю! Ты, просто наживка, за какую отец отдаст любые деньги, чтобы вернуть домой. Кто из них лучше, кто прав, решай сама, ведь ты не мелкая!

   —  Ну, как я вернусь домой? Они не пустят меня.

   —  Родители ждут тебя каждую минуту. Ведь оба они теперь в подвешенном состоянии и ты добиваешь их своими руками. Когда поймешь и опомнишься, будет уже поздно. Любую ошибку надо исправлять вовремя, как твой отец. Будь умницей, найди себя в себе. И завязывай со шпаной, не позорь имя. Оно одно на целую жизнь!

  —   Да, я тоже слышала о старухе, но это не мои дружбаны.

   —  Они! Я докажу тебе! Да, они все вернули, уплатили штраф. Двое имеют условные сроки. Живут с клеймом! А ты называешь их дружбанами. Достойны ли они этого? И как ты взяла на себя их тень? Уйди от нее, пока не поздно. Пощади своих родителей! Оставь их жить! — убеждал девчонку.

   —  Как я помирюсь со своими? Ведь если они узнают, проклянут меня! 

  —   Рая! Потому они родители, что умеют прощать все. Они без слов поймут. Ведь в тебе их жизнь и счастье.

  —   А если не разрешат прийти, тогда что делать?

  —   Подожди минуту! — набрал Лукич номер телефона. И тут же услышал женский голос:

  —   Алло!

  —   Галина! Это Титов беспокоит. Нашлась ваша Раиса! Вот у меня она находится! Побеседовали с нею!

  —   Егор! Ее можно забрать домой?

  —   Даже нужно. Она боится ходить в такое время одна по городу.

  —   Она одна у вас?

  —   Само собою!

  —   Сейчас приедем! Уговорите, не отпускайте ее!

  —   Мы ждем вас,— ответил Лукич.

  —   Отец мне сейчас вломит,— поежилась девчонка.

  —   Какое там бить! В зубах и на руках унесет в машину. Но что еще хочу сказать тебе, постарайся побыстрее завязать с наркотой. Слышишь? Ты девушкой, матерью станешь, побереги себя для будущего ребенка, пусть он не обижается на тебя за твое прошлое. Знаешь, многое в жизни можно исправить, а наркота о себе и через годы напомнит, стерегись этой заразы.

   —  Егор Лукич! Вы хотите все и сразу, так не бывает, дайте с родителями помирюсь для начала. А уж потом...

  —   Никаких потом! Ты девчонка сильная! И характер у тебя крутой! Вон сколькими козлами управляла! Теперь себе прикажи, стань генералом над своей глупостью и победи ее! — увидели оба подъехавшую к крыльцу райотдела машину.

  Лукич вывел Раиску из кабинета. Та бегом помчалась навстречу родителям. Ткнулась лицом в грудь отцу. Тот гладил дочь по голове, спине, плечам, смотрел на небо и тихо благодарил Бога, что вернул ему дочь живой.

   Человек не сразу увидел Егора Лукича в окне. Раиса на него указала. Садясь в машину, они помахали ему руками, а вскоре скрылись из виду в темноте городских улиц.

   Раиса Чинцова окончила среднюю школу. И, как слышал Титов, уехала в Москву, поступила в университет. Но каждое лето приезжала домой на каникулы.

   С прежней компанией она не дружила. А и сама свора распалась. Кто-то откололся от сомнительных друзей, другие получили сроки и отбывали их по зонам. Редко кто из них помнил конопатую, длинноногую девчонку. Теперь, даже встретив, не узнали бы ее, как изменилась, повзрослела и похорошела она. Даже старухи из многоэтажки, сидя во дворах возле внуков, глядя вслед Рае, спрашивали друг дружку.

   —  А эта кто такая? Откуда взялась?

  —   Чья она?

   —  Да это ж Райка Чинцова! Из Москвы приехала на лето. Там учится, тут отдыхает.

   —  Гляньте! С гадостного котенка цельная лебедь получилася! В путевые девки изросла.

   —  И не говори! Уж таким говном была! Нынче глаз не отвести. Сущая красавица! — смотрели старухи вслед, завидуя и вспоминая свою молодость.

   Сколько лет прошло с тех пор! Ушел на пенсию из милиции Егор Лукич, он уже ни первый год работал комендантом общежития и вдруг узнал, что его разыскивает Рая Чинцова, с какою не виделся много лет.

   —  Что случилось у нее? Или опять судьбу перекосило? Будь все гладко, не искала бы! — вздыхает человек, ворочаясь в постели с боку на бок.

   ...Раиса Чинцова позвонила Титову утром и попросила о встрече.

   —  Мне нужно встретиться с вами, Егор Лукич! Сможете найти для меня десяток минут? Я долго не задержу.

   —  Конечно! Давай увидимся,— назвал адрес общежития и обеденное время, когда мог поговорить с человеком без помех.

   Рая появилась с английской точностью, минута в минуту. Она приехала не одна, держала за руку мальчугана лет четырех. Тот не мог идти спокойно, скакал, вертелся вокруг матери, что-то говорил, о чем-то спрашивал.

  —   Андрюшка! Иди спокойно, ну, чего крутишься юлой! — просила мать, направляясь к кабинету Титова. Но пацан, словно не слышал.

   —  Егор Лукич! Сколько лет, сколько зим минуло! Я часто вспоминаю вас! — поцеловала в щеку, обняла и, указав на пацана, сказала:

   —  Мой сын! Андрей! В честь отца так назвали!

  —   Он жив?

   —  Нет. Умер. Рак желудка. Внука не увидел. Не повезло. Мама вдовствует, а я с семьей в Москве. Там после учебы обосновалась. Работаю в научно-исследовательском институте вместе с мужем. Все у нас хорошо,— рассказывала женщина.

   —  Мам! А это тот дед, про какого говорила? — теребил пацан Раису.

   —  Тот самый...

   Мальчонка подошел совсем близко к Лукичу. В упор разглядывал человека, обошел его вокруг.

  —   Дед! А это правда, что ты мой всамделишный-превсамделишный дед? — спросил Титова. Человек не знал, что ответить малышу, растерялся.

   —  Конечно! Это твой настоящий дед! — подтвердила Раиса, улыбаясь Лукичу.

   —  А почему он меня на коленки не берет? — сердито глянул на Егора и требовательно протянул к нему ручонки.

   —  Мы хотим здесь окрестить сына. Давно пора было это сделать. Вот и приехала просить вас стать крестным отцом Андрюшки,— сказала Рая.

   —  Староват я для такого! Ему бы крестный помоложе нужен, чтоб по жизни вел, подсказал бы, помог вовремя,— вздохнул Егор Лукич.

   —  Дед, а почему к нам в Москву не приезжаешь?

   —  Приеду, навещу, а то как же! Теперь уж совсем свой будешь,— гладил голову, плечи, спину мальчугана.

   —  Как он похож на твое детство! — улыбался Егор.

   —  Дед! А мамка говорит, что если бы не ты, не было б ни ее, ни меня! Это правда? — смотрел малыш на Титова Раискиными глазами.

   Человек не знал, что ответить, смутился, покраснел.

   —  Это правда, сынок! — попыталась взять малыша с колен. Но тот обхватил Егора за шею обеими руками:

   —  Не пущу! Не уйду от деда! С ним хочу! — прижался малыш к человеку. Егор Лукич накормил его конфетами, напоил обоих чаем, обговорил с Раей, когда и где будут крестить Андрея, условились, где встретятся перед крещением, обменялись номерами телефонов.

   Раиса рассказала Лукичу, как сложилась ее жизнь после того разговора в райотделе милиции:

   —  Увезли меня домой, я сразу в школу вернулась. Понятно, пацаны пытались вернуть в тусовку. Трудно было отколоться. Несколько раз даже вламывали. Вечерами никуда не высовывалась. А потом уехала в Москву и потерялась для них. Я знаю, они искали, звонили мне. Я меняла номера телефонов. Но как-то находили. А потом пришлось сказать им правду, грубо и резко, раз сами не понимали. И, отшились от меня. Отвалили, что называется. Даже когда приезжала в отпуск, не прикипались. К тому времени уже некоторых на зоны выкинули, другие откололись и пошли в армию, иные работали. Они видели, но не подходили, то ли не узнавали, а может, не решались.

   —  Муж у тебя из наших ребят?

   —  Москвич! Спокойный, умный человек. Я все рассказала ему о себе. Он даже не верил, что такою была. Но куда мы денемся от своего детства? Вот и Андрейка моим повторением растет, такой же крученый, никому от него покоя нет, любого достанет, моя копия! — улыбнулась женщина.

   —  Мам! А давай деда к себе возьмем! Насовсем! Нам вместе весело будет! А еще, я всем скажу, что у меня, как у всех, тоже дед имеется! Самый-пресамый! Совсем свой! Правда? — заглянул в глаза Лукичу.

   Когда они уезжали, Андрюшка долго махал ручонкой, посылал поцелуи.

   —  Счастливого пути вам! Счастливой дороги, дети. Да хранит вас Бог! — шептал человек вслед.

   Как быстро шло время в общежитии! Казалось, совсем недавно справили свадьбу Якова и Фаины. Не захотели отмечать ее в ресторане и накрыли столы во внутреннем дворе. Здесь все свои, каждому место найдется. Да и ограничений меньше. Свадьба гремела до утра. Плясали и пели все. Даже Лукича вытащили. С Фаиной вальс станцевал. Молодые ребята не умели.

   Яшка со всеми зазнобами попрощался, расцеловал каждую, ни одну не забыл, не обошел. Для всех сыскал доброе слово, никого не обидел.

   Фаина не ревновала. Знала, уходя от прошлого, человек должен проститься с ним уважительно, чтоб никто не бросил вслед обидного слова и плохого пожелания.

   ...Свадьба — это прощанье с буйным, безудержным холостячеством, с ошибками, веселыми друзьями и подругами. Она длится недолго, а помнится всю жизнь.

   Яшка вместе с Фаиной уехали из общежития в свою трехкомнатную квартиру в самом центре города. Ее им купил отец парня в подарок к свадьбе. Сам выбирал, специально для этого приехал из Калининграда. Весь город объездил, все квартиры посмотрел, остановился на этой. Показал ее молодым, тем понравилась. Документы оформили быстро. Отец не скупился, не любил промедлений. И тут же привез в квартиру мебель. Ее расставили по местам. Капитан осмотрел, остался доволен:

   —  Ну, что ж, Яшка! Живи, как сам захотел! Не согласился на мой вариант, дыши здесь! Я тебя не неволю и не уговариваю. У каждого человека свой берег и свой причал. В конце концов, все мы рождаемся на земле, в нее и уходим. А значит, тебе видней! Будь счастлив на берегу со своею чайкой! Пусть ураганы и штормы не разрушат вашу семью и не смоют гнездо. Дай Бог вам любовь крепкую и надежную, вечную и сильную, как море! Пусть ваши крылья не ломает ветер и не остудит любовь. А для себя попрошу побольше внуков. Наших птенцов! Пусть они будут здоровыми и счастливыми здесь!

   На свадьбе он плясал так, что места во дворе было мало. Всех девок измотал, вертел, кружил вокруг себя. Не оставил в покое даже уборщиц и пышную Серафиму. Всех перецеловал, со всеми шутил. И уезжая под утро в гостиницу, жалел, что раньше редко бывал в общежитии.

   —  Клево в вашем кубрике! Классные девчата здесь живут. Век бы отсюда не линял. Но дома дела ждут! — прощался за руку с Лукичом и тихо просил его:

   —  Ты, Егор, приглядывай за молодыми. Не дай им сбиться с курса. Ведь они покуда сами птенцы!

   А через год родила Фаина сына. О том жильцы общежития узнали сразу. Еще бы! Яшка столько шампанского приволок, на все три этажа с лихвой хватило. Яшку завалили подарками так, что едва поместились в машине. Все понимали, не скоро появится в другой раз, разве только когда второй ребенок родится. Семейным стал человек, другие заботы у него появились.

   И только Коля схитрил. Обошелся без свадьбы. Не стал на нее тратиться. Вот пройдоха! Все его отморозком считали, а он и умников обошел на вираже. Вместе с Лидой этот шельмец поселился в комнате, где жила она с бабкой. Теперь он помогал жене ухаживать за старухой, ходил в магазин за продуктами, а вскоре стал строчить жалобы на плохое жилье. А к концу декабря, вот чудо, им предложили переселиться в новый дом, в двухкомнатную квартиру. Лиде с трудом верилось в счастье.

  Женщина сушила на балконе матрацы. Здесь ей никто не указывал, где их вешать.

   Конечно, Колька не выдержал и позвонил Лукичу. Похвалился новой квартирой, где вот уже две недели успевает добежать ночью до туалета и утром встает сухим. Что ему на работе повысили разряд и теперь станет получать больше мастера.

  —   А ты знаешь, Глафира еще мальчишку родила! Уже третьего! Молодец женщина, одних мужиков приносит, помощников! Недавно заезжала, я едва узнал. Поправилась, помолодела, что значит, в хорошие руки попала! Из бабы в женщину превратилась. Тебе от нее привет! — вспомнил Лукич ехидно.

  Колька губу закусил от досады, заныла память о тратах, обманутых надеждах.

  —   Еще приветы передает мартышка лохмоногая! — подумал мужик, но вслух сказал:

   —  Передавайте и ей — наше вашей — с кисточкой! Я доволен своей жизнью. Лидка у меня баба путевая! Вкалывает, не торгуется, всех доглядывает и любит. Даже я к ней привык, как к родной. Не грыземся, все у нас ладится. Нынче дачу хотим присмотреть, чтоб огородину свою растить. Свое всегда и лучше, и дешевле.

  —   А деток ждешь? — перебил Титов.

  —   Покуда бабку доглядываем. С нею мороки хватает. Может потом, теперь не до детвы.

   —  Удачи вам! — пожелал Егор Лукич человеку.

   Комендант понаблюдал, как электрики ремонтируют

проводку на первом этаже, послушал их разговор:

   —  Мой оболтус вчера две двойки приволок! Пришел из школы и сумку подальше закинул, чтоб до дневника не добрался. Я и смекнул, что не с добра, велел достать! Ну, а гаденыш уже на улицу, во двор намылился. Я как глянул в дневник, враз портки с него содрал и как влупил дурню! Он теперь на жопу с неделю не сядет!

   —  Зачем выдрал мальца? Двойки он быстро исправит, а зло на тебя не скоро пройдет...

   —  Я ему позлюсь отморозку! Чего не хватает? Пожрать в доме всегда есть. Обут и одет, канает в тепле. А учиться не хочет. Уроки из-под ремня делает, да еще оговаривается сопляк. Вот за это и получает!

   —  У тебя пацан! Без куска хлеба не останется. Уже теперь помогает тебе. А у меня девки, две двухстволки. Вчера вечером вышел, глядь, а старшая моя целуется с пацаном. Он ей не то под юбку, в трусы влез. Ну, я и ему и ей по ушам надавал. Они в вой, мол, ничего не было. А зачем у ней шарил, чего там забыл? Свою дуру враз домой загнал и не велел высовываться. Зато в школе отличница! Попробуй не угляди, пузо живо набьют дурковатой! Она дома твердила, что только целовались. Как будто я слепой и не видел! А младшая тоже с пацанами тусуется, сама за ними бегает, домой ходит, потеряв стыд. И в кого удались скороспелками, черт их знает!

   Лукич головой крутнул, усмехнулся. Время идет, люди стареют, а проблемы не меняются.

   Давно ли привела в общежитие свою дочь женщина из пригородного поселка. Все просила девчат из комнаты приглядеть за дочуркой:

   —  Алка моя совсем ребенок. Никуда из дома не выходила. Вы же постарше, не дайте дитя в обиду. Она даже сдачи дать не сумеет, совсем смирная!

  —   Ладно! Приглядим! — пообещали девчата бабе. Та и Лукича умоляла. Тот поверил. Мать зря не попросит. И успокоил:

   —  В обиду не дадим...

  Алевтину Шитову взяли на завод штамповщицей. В цехе она была самой юной. Худенькая, среднего росточка, она напоминала подростка, случайно заскочившего в цех.

   —  Ага! Ребенок! Ты посмотри, как глазами стреляет в парней, а жопой крутит, что прожженная путанка! У мужиков, глядя на нее, слюни текут! Эта девка сто очков любой бабе даст,— указывали взрослые девчата на новенькую.

   Алевтина быстро освоилась в общежитии, и, поужинав, вернулась в комнату, заметила, что одна из девчат курит у окна, встала рядом, достала сигареты из-под кофты, закурила.

   В это время в комнату вошел Лукич. Увидев курящую Алевтину, несказанно удивился:

   —  Вот так ребенок! — вырвалось у него невольное.

   —  А что тут такого? Я же не одна курю!

   —  Они старше тебя. Организм покрепче.

   —  Ну, это как сказать,— отвернулась к окну. И закричала:

   —  Девки! Гляньте на того прикольного! Он ко мне в перерыв клеился! Все пощупать хотел, да я ему облом устроила! Тоже мне, хахаль, с пустыми лапами зависает, дурней себя ищет!

  Лукич, услышав такое, сразу вышел из комнаты. Понял, девчонку защищать не надо ни от кого. Она сама нападать умеет. Зря мать тревожилась.

   А вскоре Алку узнали оба мужских этажа. Ее приглашали, и девчонка не отказывалась. Она ходила в гости ко всем. Но ничего дурного себе не позволяла. Пила чай, кофе, к спиртному не прикасалась. Но курила и строила глазки всем напропалую. Ее пытались вызвать в коридор, погулять по городу, девчонка отказывалась. Посидев у ребят до десяти, возвращалась в комнату, переполненная впечатлениями:

   —  Ну, смешные придурки! Обсели меня, как пчелы, и жужжат в уши каждый о своем. На прогулку, в кино, в коридор зовут, а сами всю меня глазами ощупывают. Пар уже из ушей валит, рожи красные...

  —   Ты лопухи не развешивай, не дразни мужиков. Распалишь их, потом не убежишь. Не ходи, не дразни гусей. Не лезь на глаза! Самой же спокойнее будет,— предостерегали Алку взрослые девчата, но та не поверила. Подумала, что завидуют. Ей так хотелось быть в центре внимания, нравились комплименты и дифирамбы, какими щедро осыпали ее. Так прошли три месяца. И Алевтину пригласили на день рождения к одному из парней.

   —  Только заранее предупреждаю, я не пью! И заставлять, уговаривать меня не стоит,— предупредила заранее.

  —   Какая выпивка? Завтра на работу. Попьем чаю с тортом и все на том,— переморгнулись парни.

   —  А почему вас четверо, а я одна? Может, еще кого-нибудь из девчонок пригласите! А то как-то неудобно,— замялась Алла.

   —  Равной тебе во всей общаге нет!

   —  Не только в общаге, а и в городе!

   —  Любая рядом с тобой пугалом смотрится!

   —  Уважь нас, приди!

   —  Это будет самый большой подарок! — расцвел Валерий, чей день рождения решили отметить.

   Алла цвела, ее предпочли всем. У девчонки от гордости даже кончики ушей покраснели. Ей так хотелось быть лучше всех.

   Она пришла с букетом цветов и сама похожая на цветок, яркий и манящий таинственным запахом духов.

   —  Алла, ты неотразима!

   —  Сказочная фея!

   —  Утренняя звезда! — услышала град восторгов и улыбалась тихо, как и подобало королеве красоты.

   Все было пристойно. На столе торт, конфеты и банка кофе. Вокруг чашки. Парни пили кофе, угощали девчонку, незаметно подсыпали в ее чашку димедрол, засекали время, когда снотворное свалит гостью с ног окончательно.

   Кто-то вставил диск в магнитолу, полилась тихая музыка. Алевтина хотела покурить у окна, но чьи-то заботливые руки отвели:

   —  Не рискуй, можешь простыть.

   Девчонка послушно отошла, села в кресло, почувствовала, что засыпает. Она еще боролась с собой, хотела встать, вернуться в свою комнату, лечь в постель до самого утра. Но...

   Ноги уже не держали.

   —  Неси сюда,— услышала сквозь сон.

   —  Да живее! Кто первый?

   —  Давай ты, именинник!—донеслось откуда-то издалека о ком-то. Алла не проснулась.

   —  А она вовсе не девка! Пробита!

   —  Еще целкой рисовалась, стерва! — застегнул брюки второй.

   Алевтина очнулась, когда на нее залез последний, четвертый, самый громоздкий из всех жильцов. Она попыталась изобразить негодование, столкнуть мужика. Но услышала насмешливое:

  —   Слышь, не дергайся! Лежи тихо! Не коси под целку! Ты ее еще в пеленках карандашом проковыряла!

   —  А уж сколько мужиков познала и не счесть,— усмехались парни.

   —  Негодяи! Козлы! Я в суд подам. За изнасилование всех посадят!

   —  Не бренчи, крошка! Заплатим по таксе и все довольны останемся! — слез последний.

   Алла оделась и, оглядев ухмылявшихся ребят, пригрозила всем милицией.

   —  Или отдадите, сколько я скажу, или сегодня всех вас заберут и не выпустят, я не прощу никого! Опозорили, отняли невинность! Козлы!

  —   Какая невинность? Да там такая девочка, что в два кулака щелочка, вагон руды и сам туды! —смеялся последний, четвертый, громила Данил:

   —  Я по себе средь баб подружку не мог найти из-за проблем с размерами. А эта девочка хоть бы что! И не охнула! Скольких ты через себя пропустила?

   —  Я вам не предлагалась! И не собиралась здесь ночевать! И не прощу никого! — взвизгнула Алевтина, выставив мелкие, как у мыши, зубы.

   —  Ладно, братва! Давай сбросимся ей! Получай свое и больше, чтоб тебя не видели! — открыли бабе дверь, та вышла в коридор, гордо подняв голову.

   Нет, она не пошла в комнату, тут же нашла Лукича и, обливаясь слезами, пожаловалась на беду, свалившуюся на ее голову.

  —   Тебя изнасиловали? Все четверо? А почему ты не крикнула, не стучала в стену? Зачем сама пришла, да еще одна, никого не предупредила, не сказала, глупая, кто так делает? — позвонил Валерию, велел всем четверым срочно прийти к нему в кабинет.

   —  Это невозможно, что она женщина! Вы изнасиловали ее. А значит, будете отвечать!

   —  Мы заплатили ей! И она взяла деньги!

   —  Как так заплатили? — оглянулся Егор Лукич на Алевтину.

   —  Ничего не заплатили, врут они!

   —  Так платили или нет? Говорите правду!

   —  Платили! Дали ей две тысячи!

  —   Ты взяла деньги?— спросил Аллу.

   —  Это разве деньги? Да и что мне оставалось делать, если эти отморозки даже торговались со мной? Проучить надо, чтоб сначала цену обговаривали, а потом лезли к бабе? А то ишь губы развесили, им еще девочку подавай! Сколько вам за нее отвалить пришлось бы! Вы со мною не сумели путем рассчитаться! Тоже мне, мужики! Сколько вас, отморозков, живет на двух этажах, ни одного приличного хахаля не увидела, все голодранцы и придурки! Вам только с дешевками путаться! Коли так, зачем к приличным женщинам пристаете? — разыграла негодование.

   —  Послушай, Алла, чтоб завтра утром ушла отсюда навсегда и никогда не пыталась вернуться! Ни за что не примем обратно. А на завод сам позвоню, скажу, за что тебя выгнал! У нас заводчане живут. Других не держим! Чтоб духу твоего не было.

   —  Егор Лукич, я поделюсь с вами, наличкой буду платить, не гоните, не звоните на завод! Сами разберемся, зачем сор из избы выносить? Не буду писать заявление в милицию на козлов! Ну и вы уступите, не гоните на улицу!

   —  Чтоб в семь утра тебя не было! Иначе, сам выброшу. Мне в общежитии шлюхи не нужны. Здесь нормальные люди живут, тебе среди них места нет!

   Алевтину из общежития увез пожилой человек. Он подъехал рано утром, вошел в вестибюль и, поздоровавшись с Поликарповичем, спросил любопытно:

  —   А за какую шкоду выбрасывают из общаги Алку?

   —  Не знаю! Выкидывают, иль сама уходит, я ничего не слышал. Бабы — народ капризный. Может, что-то не понравилось,— не стал откровенничать с чужим человеком.

   Вскоре спустилась по лестнице Алевтина. Кивнула вахтеру на прощание и поспешила к машине следом за приехавшим мужиком. По общежитию прошел слух, что эту пташку взял на содержание старый, но очень богатый человек.

   —  Из его рук ей не выскочить. Да, работать она уже не будет, не пустит на завод. Учиться тоже не даст. Ребенка родить не позволит. Но... Когда этот лишай помрет, Алке ничего не достанется, все отойдет его сыновьям. А она лишь тряпки заберет. И все годы, пока он дышит, станет жить под замком, как птаха в клетке. Не приведись такой судьбы никому...

   Больше Алевтину никто не видел, ее быстро забыли, словно она никогда и не жила здесь, в общежитии.

   Приключение с этой девкой не обошлось без последствия для ребят злополучной комнаты. Лукич распекал их весь вечер. Стыдил, ругал за димедрол, за групповуху, предупреждал каждого. Все четверо вышли от Егора, понурив головы. О женщинах вспоминать не хотели. В той комнате больше никто не видел бабья...

   Егор Лукич составлял отчет, сидел, склонившись над столом, выверял каждую цифру и не увидел пожилого мужика, вошедшего в вестибюль. Тот долго смотрел на коменданта, ждал, когда он освободится, потом присел на диван и задремал в тишине.

   И, если бы ни Поликарпыч, может выспаться успел бы тот посетитель. Но вахтер осторожно кашлянул в дверях кабинета, и Титов поднял голову. Вахтер указал на посетителя.

   —  Вы к кому? — спросил мужика Лукич.

   —  Знамо дело, к тебе! А еще к своим мальцам. Ты, как вижу, запамятовал меня. Когда-то прогнал, не велел приходить. Но как не появиться, коль тут мои дети, Ромка и Максим! Дозволь с ними встретиться!

  —   Зачем?

  —   Беда у меня!

  —   Какая?

   —  Баба померла. Хоронить надо!

  —   Вы о мачехе?

   —  Про нее зужу,— закивал человек.

  —   А ребята причем?

   —  Мил человек, она их смалу ростила! Не все время бухала. Уж когда выросли. Оно и грех с мертвой враждовать. Простить и проститься надо по-людски, по обычаю. Завтра похороны.

  —   Поликарпыч! Пусть ребята выйдут,— попросил Егор Лукич и, глянув на посетителя, добавил:

   —  Поговорите в вестибюле...

   Ромка и Максим вскоре опустились вниз, огляделись, Лукич указал им на отца, ребята его и не заметили на диване. Подошли, поздоровались холодно, как с чужим, сели поодаль, ждали, что скажет.

   Человек оглядел сыновей. Его и не его дети. Они хорошо выросли, раздались в плечах. Держатся уверенно. Это уже не мальчишки, настоящие парни, какие могут постоять за себя. К ним родительский кулак уже не применишь. Ребята взрослые, хорошо одеты. Это отец приметил сразу.

   —  Уже бреются. И стригутся в парикмахерской. Вона как вылизаны! Не то, что дома босяками ходили. Нынче оба как с картинки смотрятся,— думал человек не без гордости.

   Лукич исподтишка наблюдал за встречей.

   —  Сынки! Ну, что ж так-то? Как чужие сели. Ить не стало мачехи! Померла она!

   Парни молча переглянулись, пожали плечами:

   —  А нам какое дело? — буркнул Ромка.

   —  Твоя баба, твоя проблема! — поддержал Максим.

  —   Она растила вас! —напомнил глухо.

   —  Постыдился бы вслух говорить!

  —   Мы в вашей семье были лишними,— отвернулся Максим.

   —  Нешто за все годы капли света не видели?

   —  Сам вспомни, а нас не дергай!

   —  Чего хочешь? Зачем пришел? — спросил Максим.

   —  Хочу попросить обоих, чтоб пришли на похороны.

  —   Это еще зачем?

  —   Кто она нам?

   —  С мертвыми не враждуют! — подсел человек поближе к сыновьям.

  —   Я не приду! — нахмурился Максим.

   —  Нам ни с живой, ни с мертвой говорить не о чем. Ты ее для себя привел, сам с нею и разбирайся. Нам она никто!

  —   Под одной крышей жили, даже совестно перед людями! — напоминал человек.

   —  Чаще на улице канали, деваться некуда, мелкими были. Не неволь и не проси, мы не придем. Она всегда была чужой! А с такой, что взять? Ты не смог, как все нормальные люди, выдержать год без бабы после смерти матери!

   —  Я не для себя, ради вас ее привел, чтоб заботилась и мать заменила!

   —  Эту гнусную басню ни тебе говорить, ни нам бы слушать! — Стыд поимей и помолчи! — обдал отца злым взглядом Максим.

   —  Ладно, нынче ничего не выправить. Хоть ко мне наведывайтесь. Я-то вам кровный, свой.

   Ребята, услышав, отвернулись от мужика.

  —   Чего морды воротите? Там жилье ваше!

   —  Да брось смешить. Месяца не пройдет, как другую приволокешь,— рассмеялся Роман.

   —  И тоже станешь базарить, что ради нас притащил?— усмехался Максим.

   —  То как же? Конешно! А хто в порядке станет держать жилье? Понятное дело, баба! Ну, а я уже не единую не пропишу!

   —  Делай, как хочешь! Нам скоро в армию! Если вернемся, то не к тебе, а на завод. С тобою все кончено. Ты нас детьми швырнул под ноги чужой бабе. Мы еле выжили. Познали цену твоей похоти! Больше рисковать не стоит, и веры тебе нет. Мы ничего не значили в твоей жизни, а потому и самого вычеркнули из души. Зачем нам такой отец?

   —  Ребята! Ну, простите, где был виноват!

   —  Слишком много обид и горя стерпели от вас. Прощают, когда ждут и надеются на лучшее. Нам ждать нечего!

   —  Сынки! Поймите! Я остался один!

   —  А мы были малышами! Помнишь, как нас обоих выкинули во двор зимой? На холод, голодными, даже без курток. Нам тогда лет по пять было. Соседи заставили вас взять нас с улицы, милицией пригрозили. Это часа через два, когда мы вой подняли. Сами вы о нас и не вспомнили!

   —  Как зверски били нас обоих ни за что! Теперь прощения просишь? Но у кого? Все отморожено и ни капли тепла к тебе не осталось. Не нужна твоя квартира и ты вместе с нею. Живи, как старый волк вне стаи! Нет тебе места среди людей! И не зови! Мы не придем. Навсегда ушли из твоего логова! И никогда о том на пожалели.

   Они молча встали.

   —  Хоть помогите какою копейкой! Мне вовсе не на что хоронить! — взмолился мужик.

   —  Так бы и сказал! А то развел, распустил сопли про жалость!

   —  Подожди тут немного! Сейчас принесем, сколько сможем,— пошли ребята наверх.

   Вскоре они вернулись, отдали деньги.

   —  Этого не хватит, мало! Еще и помянуть нужно! А тут что?

   —  Давай сюда! Обойдись сам! — протянул руку за деньгами Максим.

   —  Э-э, нет! А на что хоронить бабу? — побежал человек к двери, боясь, чтоб сыновья не отобрали и эти. Он выскочил в дверь, забыв попрощаться и поблагодарить. Он не ожидал и этого...

   Парни, уходя из вестибюля, глянули на Егора Лукича, тот коротко кивнул им и снова склонился над отчетом. Человек думал, что сегодня разделается с бумагами. Но в общежитие вошел Сашка Ухов. Он недавно женился и ушел жить в семью, к жене, в двухкомнатную квартиру в многоэтажке. И очень радовался, что теперь у него будет своя квартира, на самом верхнем, девятом этаже, в новом доме со всеми удобствами, с лифтом и телефоном. Одного не учел парень, тещу. На нее тоже полагалась комната в этой квартире, и баба чувствовала себя тут полной хозяйкой.

   Сашка достаточно долго жил один до женитьбы и никогда не подчинялся женщине, тем более теще. Он попросту не замечал ее. Не видел в упор. Но теща была не из тех, кто жил тихо, стараясь не мельтешить и не попадаться на глаза. Она считала себя главным лицом в семье, хранительницей очага! А потому требовала к себе особого внимания и уважения, послушания и кротости.

   Первым делом она потребовала у зятя деньги.

 

Глава 7. ЗАБОТЫ И РЕШЕНИЯ

   Сашка подумал, что баба прикалывается. Какое отношение она имеет к его деньгам? Уж если останутся у него лишние, он отдаст их жене. А причем тут теща?

   Парень прошел мимо. Подсел к жене, не оглянулся в сторону Зои Ивановны, та уже вскипела, подошла к столу злая:

  —   Як тебе обращаюсь! Слышишь, Сань! — чуть ли не орала баба.

   —  Да в чем дело? — повернулся к теще.

   —  Не коси под придурка! Ты живешь с нами целых две недели и ни копейки денег мне не дал! — багровела баба, вцепилась в край стола.

   —  А когда и за что я задолжал вам?

   —  Как это так? Ты питаешься, живешь здесь! Или считаешь, что продукты в магазине и на рынке нам бесплатно дают? — вставила руки в бока, изобразила из себя боевую корову, готовую биться рогами до последнего.

   —  Теперь мы с Асей сами будем ходить за продуктами и оплачивать все коммунальные счета,— ответил спокойно. Теща словно взорвалась:

   —  Что? Мне не доверяют? — заорала баба.

   —  Своими деньгами я распоряжаюсь сам! И никому их не отдам! Даже не надейтесь! У меня родная мать никогда не требовала. Могла попросить на что-то конкретное, но не в таком тоне!

   —  А что? Я перед тобой на колени должна встать?

   —  Мам, успокойся! Не грузи и не нагнетай! — вмешалась дочь хмуро и добавила:

   —  Иди, отдыхай! Мы сами разберемся.

   Зоя Ивановна, громко хлопнув дверью, ушла в свою спальню, бросив через плечо:

   —  С нынешнего дня сами себе жрать готовьте. Я вам не прислуга. А то ишь, деловые здесь поразвелись!

   И, правда, с того дня теща перестала готовить для молодых. Они сами заботились об ужине. И, чаще всего, ели в заводской столовой, а дома пили чай с чебуреками или пирожками. Аккуратно оплачивали все счета.

   Зоя Ивановна не разговаривала с ними и ходила по квартире грозовой тучей, готовой разорваться разрядом молнии в любой момент. Но не было повода. Это бесило.

   А вскоре Сашка заметил, что у него пропадают деньги. Нет, не на работе, не в цехе, именно дома. Он сказал об этом жене, вместе посчитали. Действительно, исчезла часть получки. Ася пообещала сама поговорить с матерью, Сашка дал слово не вмешиваться.

   —  И ты туда же? Вступаешься за голожопого проходимца! Я чем обязана, что убираю и стираю, глажу за вами? Или вы покупаете стиральные порошки, освежители и всю бытовую химию? За что я вам обязана? Сели на шею оба, вместо благодарности еще мне выговариваете, два нахала!

   —  Послушай, мам, не заходись! Речь совсем о другом! Почему не сказала и не спросила, а сама влезла в карман?

   —  Я не пропила и не потратила на себя ни копейки, слышь, дура? Я терпела, сколько могла, и тратила свои! Вы косили под слепых и лепили из меня дуру! Так вот хватит ездить на моей шее! Либо пусть твой хахаль привыкает жить в семье, как все нормальные люди, или пусть выметается ко всем чертям! Ишь, прикипелся бездомный пес!

   Тут Сашка не выдержал. Его унизили, такого он не прощал никому.

   —  Старая, вонючая лохань! От тебя несет как от свалки! С тобою не только за одним столом, в одной квартире находиться гадко. Торчишь здесь бельмом на глазу, сучий выкидыш!

   Мужик тут же получил хлесткую оплеуху. И не сдержавшись, дал сдачи. Теща вылетела из кухни, проклиная зятя:

   —  Ты, Сашка, зверь! Как посмел ударить мать? Поднял на нее руку! Вот так и ко мне относишься. Нам действительно нужно расстаться. Мы поспешили,— говорила жена, побледнев.

   —  Раз ты тоже так считаешь, я ухожу! — встал Сашка и начал собираться.

   Теща орала на всю квартиру.

   —  Мам, он уходит! Не устраивай цирк. Успокойся! — просила дочь.

  —   Милицию вызывай! Пусть посадят козла! Таким нет места среди людей! Разве он человек, да это животное, зверь! Вон из моего дома! Навозный лапоть! Отброс! Собачий лишай! Ты не достоин приличной семьи! Тебе только в подворотне лежать, комок грязи! Кто ты есть, ишачье говно! — снимала, сдергивала из шифоньера одежду Сашки, кидала на пол, топталась по ней ногами, мужик отшвыривал, собирал вещи в чемоданы, наскоро их застегнул и, набросив куртку, выскочил из дома.

   Человек вскоре поймал такси, приехал в общежитие. Он сидел перед Лукичом взъерошенный и злой:

   —  За что выгнали? Ведь не пил, не курил, по бабам не таскался, с жены пылинки сдувал. Деньги отдавал Аське. Конечно, не все, самому тоже надо, хотя бы на обеды. Ну и получил за все доброе!

   —  Сашка! Как ты не понял простой истины, я тебе еще до свадьбы говорил, если в доме живут две женщины, обоим уделяй внимание. Ни одну заботой не обходи. Помни, ласковое телятко двух маток сосет, а паршивое катается, ни под одну не попадет! В этом твоя вина, что не поладил в семье. Теща, она тоже мать,— говорил Лукич и добавил:

   —  Если Ася тебя любит, не горюй, скоро помиритесь, только впредь умнее будь, если воротишься туда.

   —  Нет, Лукич, не приду к ним. Мне все высказано, что скрывалось это время. Не смогу простить. Даже милицию хотела вызвать эта лепешка! Сама спровоцировала, что ей по морде дал! А потом, я во всем виноват! Завтра на развод подам!—дергался человек.

   В глубине души Сашка Ухов, конечно, ждал, что жена позвонит, предложит примирение, позовет вернуться домой. Но шли дни. Вот и неделя минула. Ася не звонила.

   Она работала экономистом в другом корпусе, а потому с Сашкой они не виделись. Раньше созванивались, ждали друг друга у проходной, теперь о том и речи не было.

   Ухов с месяц ходил, опустив голову. Никого вокруг не видел. А тут в столовой Рита подошла. Села за один стол, разговорились, позвала на чай вечером, потом на каток, там и Сашка пригласил девчонку в кино. Потом Ритка позвала парня в гости к бабке. Она жила в старой избе на окраине города.

   Сашка все отказывался идти к старухе, слишком теща помнилась. Вот и сказал Ритке:

   —  Не обижайся, но я одну еле передышал. Вторую не переживу. Мне со старухами общение противопоказано,— рассказал девчонке о случившемся.

   —  Э-э, нет! Та песня не о моей бабке. Она не только не попросит, а и не возьмет. У ней свой пунктик. Считает, что нельзя человеку желать больше, чем положено. Так и говорит, мол, приходим в жизнь с пустыми руками, такими и в землю уходим. Живи, благодаря Бога, за всякий день. И, знаешь, ничего не копит как другие бабки. Живет по-своему. Как светлячок в своем доме. Есть у нее небольшой сад и огородик, получает пенсию, ни на что не жалуется, ни на кого не ворчит. Ни с кем не ругается. Наверное, так и должны жить люди.

  —   А почему ты в общежитии, а не с нею?

   —  Слишком далеко от завода и очень плохо ходит транспорт. Бабка все советует мне купить лисапед, так велосипед называет. Но я не умею на нем ездить, а потом у бабки много своих заморочек. Надо печку топить, воду носить, никаких удобств нет. Все в лопухах за домом. Я, честно говоря, возвращаюсь с работы, мне ни до чего. Сбегаю в столовую, в душ, немного поболтаем с девчонками и спать. Какой там дом? Не до жиру! — отмахнулась Ритка.

  —   А ты помогаешь бабке?

   —  Чем? Она мне привозит все: ягоду и зелень, молодую картошку и яблоки, сливы и груши. Даже морковку со свеклой привозит. Когда деньги предлагаю, обижается. Мне пытается сунуть из своих, на мороженое.

  —   Хорошая у тебя бабка!

  —   Не жалуюсь.

   —  А родители твои где?

  —   Лесниками они были. А тут пожар случился. Вплотную к зимовью подошел. Так и не сумели спастись. Оба сгорели насмерть. Много людей в том огне погибли. До поздней осени огонь полыхал. Я в школе училась, жила в интернате, потому уцелела, что не оказалась в лесу,— почувствовала, как сжал ее руку парень.

   —  На мое счастье жива! — сказал тихо и поцеловал Ритку.

   —  А можно еще? — попросила несмело...

   Сашка вернулся в комнату, пьяный от счастья. Ритка призналась, что любит его.

   Парень только коснулся головою подушки, услышал звонок своего телефона, растерялся. Звонила Ася:

  —   Ты еще не спишь? Я тоже! Хочешь, порадую? Я беременна от тебя. Скоро в декретный отпуск. Готовься стать отцом!

   —  Ася! Ты опоздала! Я не вернусь к тебе никогда!

   —  Вот как? Значит, мама была права во всем. Но от отцовства тебе не открутиться, слышишь, козел? Ты слишком упрям и нетерпелив! Я накажу тебя! — зазвенел натянутой струною голос.

   —  Глупая! Насильно не привяжешь! Я отгорел к тебе! — услышал, что баба выключила телефон.

   Сашка рассказал об этом разговоре Рите. Девчонка поскучнела:

   —  Знаешь, тебе нужно вернуться в семью. Это однозначно. Ребенок не должен расти сиротой.

   —  Это исключено. Я не бросил себя так низко, чтобы жить на положении дворового пса, какого могут принять или прогнать с коврика у двери. Если со мною не посчитались в самом начале, дальше будет только хуже. К чему обманывать самого себя. Ребенок не будет считаться с отцом, какого в семье не признают человеком. Не хочу жить из милости. Это унизительно.

   —  Решать тебе! Но мне кажется, твоя жена многое обдумала и изменится по отношению к тебе.

   —  Я ей уже не поверю. Они сказали все, и это не вырвать из памяти.

   —  Ты все же обдумай, не спеши рвать отношения с семьей. Оставь возможность для будущего общения с ребенком. Он ни при чем,— советовала Рита.

   —  Почему я должен думать о них? Они не поинтересовались, где и как устроился я. Их мои проблемы не тревожили. Выкинули из дома, как собаку, и забыли. Я тоже не хочу о них вспоминать. Я ушел, как они того хотели. И не считаю себя игрушкой, какую можно сегодня выкинуть, а завтра снова принести в дом,— говорил Сашка хмуро.

   Рита поняла, что человек не вернется в семью. Слишком глубоко засела обида, и время для примирения было упущено. Сашка успел отвыкнуть от семьи, в какой прожил совсем недолго. Он уже ни раз видел Асю на территории завода. Ни разу не попытался подойти, поговорить с нею. И через два месяца жизни в общежитии подал заявление на развод. Но в суде отказались развести, дали время на обдумывание и примирение. Ведь скоро должен родиться ребенок. Человек его уже не ждал и не радовался.

   А сын родился в глухую, холодную ночь. И акушерка по просьбе Аси позвонила Сашке и поздравила с появлением сына.

   —  Вот тут ваша жена спрашивает, как назвать ребенка? Какое имя дадите сыну?

   —  Мне все равно! Пусть назовет, как хочет,— ответил равнодушно.

   —  Сына назвала Артемом! Нас скоро выпишут. Ты приедешь глянуть на ребенка? — спросила жена.

   —  Зачем? Ну, родила и ладно! А мне к чему у вас появляться? Вы прогнали взашей! К чему клеить осколки? Да и простить не смогу. Не потерял в себе мужика и человека!

   —  Да ты никогда таким не был! — услышал в ответ.

   Вскоре Сашка получил исполнительный лист, по какому с него стали брать алименты на сына.

   —  Ну и черт с вами,— решил человек и смирился со случившимся, как с неизбежностью. В общаге он далеко не единственный платил алименты. У иных мужиков в семьях остались по двое, трое детей. Но люди не собирались возвращаться в семью из-за корявых жен, невыносимой, гнусной родни. И хотя находили возможность общаться с детьми, старались увидеться в детсаде, в школе, во дворе, но никогда не заходили в дом.

   Сашка и вовсе не искал встречи с сыном. Он охладел к бывшей жене, считал ее глупой, недоразвитой  дебилкой и, встретившись случайно, отворачивался, как от прокаженной.

   Сашка уже много лет дружил с Левой. Тот был тихим, спокойным парнем. Вся его семья уже давно уехала в Израиль и звала Леву. Тот все не решался начинать жизнь сначала. А здесь вдруг предложил:

   —  Сань! Бери мою квартиру! Дорого не возьму. Но вдруг у меня не получится, не приживусь там, ты же примешь на первое время?

   —  Разумеется!—ответил Сашка, на том и порешили. Сашка сам себе не верил в удачу. Столько лет мечтал, а тут, подарок с неба.

   Лева, как и обещал, взял недорого. И Сашка сумел рассчитаться с ним, не влезая в долги.

   Казалось бы, живи и радуйся. Но Ася подала заявление о взыскании с бывшего мужа части денег, какие уплатил за квартиру.

   —  Он утаил их от сына! Ограбил ребенка! — орала баба в суде.

   —  Я собирал их еще до того, как познакомился с тобой!

   —  Тем более должен был отдать долю сына!

   —  Ну, нет у меня больше денег!

   —  Тогда отдавай одну комнату мне с ребенком,— требовала баба.

   —  У тебя есть жилье! — возмущался Сашка.

   —  А это не твое дело!

   —  Я не могу пустить тебя! У меня другая семья. Не хочу склок в своей квартире! — запротестовал человек.

И суд постановил взыскивать частями деньги с человека в пользу сына.

   —  Стерва! — скрипел зубами мужик.

   —  И здесь тебя теща достала! — сочувствовали Сашке люди.

   Ася торжествовала. Она одерживала победы над мужиком, одну за другой. Тот едва успевал защищаться от алчной бабы, караулившей каждый шаг, всякую покупку. Она доводила мужика до бешенства постоянными исками и жалобами в суд:

   —  Он имеет халтуру! Я это точно знаю! Пусть платит с приработков!—требовала с пеной у рта.

   —  Ну, знаете ли, мы не можем контролировать каждый его шаг. Вы слишком многого хотите. Тут только на добровольных началах договаривайтесь! — теряли терпение в суде.

  —   Слушай, Рита! Выходи за меня замуж, если любишь. Даю слово, проживем! — предложил девчонке. Та, подумав недолго, согласилась.

   В день свадьбы Ася засыпала Сашку звонками. Уж, как только ни обозвала, каких мерзостей ни нажелала, проклинала его и будущих детей. Сашку изумляло, сколько злобы и грязи вылила на его голову баба, какую он недавно любил.

   Узнав о доме Риткиной бабки, тоже подала заявление в суд о взыскании части его стоимости. Тут уж судья не выдержала:

   —  Имейте совесть! Этот дом ему не принадлежит. Не морочьте нам голову и не мешайте работать! — попросила освободить кабинет и добавила вслед:

   —  За кого выходила она замуж, за человека или за его заработки?

   Асю, словно молнией ударило. Остановилась на пороге, оглянулась и ответила:

   —  Коль не вернулся ко мне, и с этой счастлив не будет. Всю жизнь им изгажу!

   —  Тебе от того легче? Чем дурью маешься, нашла бы себе человека и жила б спокойно. Как баба бабе советую! Не мути воду в реке, сама в ней захлебнешься! — посоветовала Асе. Та вышла из суда молча, опустив голову, о чем-то задумалась. Но после того короткого разговора больше не появлялась в суде.

   Сашка так и не узнал, кто помог обрести покой, избавиться от постоянных кляуз и жалоб, от домогательств во всех судах.

   Егор Лукич ни одним словом не проговорился Сашке Ухову, сколько раз звонили и приходили в общежитие его бывшая жена и теща. Обе просили об одном: помочь помириться с Сашкой во что бы то ни было. Даже деньги предлагали за содействие.

   —  Надо было думать, когда выгоняли. А чего теперь пороги обиваете? Мужик без пары не останется. А вот вы попробуйте теперь сыскать. Вон девчат холостых полно. Кому нужна баба, да еще с дитем? — смеялся Лукич.

   —  Думали, что к ребенку вернется, ан, не получилось. Сглупили, что поделаешь, остановить и подсказать было некому,— вздыхала Зоя Ивановна, глядя вслед парням, равнодушно проходившим мимо ее дочери.

   Но жила в общежитии и другая женщина. Она пришла сюда давно, чуть ли не в числе первых жильцов, считалась не просто старожилкой, а и самой угрюмой, мрачной и молчаливой. Сколько ей было лет, не знал никто. Всегда в одинаковой черной одежде, в любую погоду и в окружении людей, в праздники и в будни она никогда не снимала траур.

   Ксенья Артамонова, так звали эту женщину, жила в маленькой угловой комнате, где с трудом помещались койка, маленький столик и старый, обшарпанный стул. На единственном окне темные занавески. Сквозь них едва просачивался свет, выхватывая из полумрака образ Спасителя на иконе. Ему Ксенья молилась утром и вечером. С Ним одним говорила каждую свободную минуту, советовалась, жаловалась, делилась скупыми радостями.

   Работала Артамонова прачкой в общежитии. Помогала уборщицам в свободное время, наводила порядок во внутреннем дворе и перед общежитием. Никогда не просила дополнительной оплаты за свою помощь, не сидела без работы и ни с кем не ругалась.

   На нее никто не заглядывался, не смотрел вслед. Она жила тенью среди живых и никак не вписывалась в окружение живущих здесь людей.

   Ксенья ни с кем не дружила и не общалась. Жила обособлено, одиноко и не пыталась найти себе друзей и подруг. У нее все дни были будничными, праздников не знала и не отмечала.

  Каждый день точь-в-точь повторял предыдущий и завтрашний. Она не умела смеяться и радоваться.

   Как-то на Восьмое марта, поздравляя всех женщин с праздником, Лукич вспомнил о Ксенье Артамоновой, преподнес ей букет цветов и набор недорогих духов. Женщина долго не знала, что с ними делать? Духами не пользовалась, к цветам была равнодушна. Хотела вернуть подаренное за ненадобностью, но ее уговорили оставить себе. Она понесла букет, как веник. А придя в комнату, не знала, куда его приткнуть. С духами решила просто, поставила на подоконник и забыла о них.

   Ее знали все, она никого. Никогда не смотрела на парней, не знала имен, не запоминала лица, ни с кем не общалась, никто никогда не заинтересовал женщину. Да и о ней не спрашивали. Знали, ни одна баба не станет случайно носить столько лет траур. А коли носит, конечно, не случайно.

   О таком лучше не спрашивать, не будить память. Она болит у многих живущих здесь. Иные молчат о своем. Что толку в черной одежде? Случается, что под нарядом прячется такое горе, хоть живьем в могилу лезь, найти бы душе покой! Да где его сыщешь, а потому на одежду никто не обращал внимания.

   Поначалу даже усмехались бабы при виде Артамоновой, меж собой прозвали «черной кошкой». А потом привыкли к прачке.

   Ее никто ни о чем не расспрашивал. Только всезнающий вахтер Поликарпыч шепнул по секрету всему свету, что у Ксюши в первую чеченскую войну погиб любимый. Он был женихом, единственной радостью и счастьем. Ксюша обещала ждать и свое слово сдержала.

   Ей давно сообщили о гибели любимого. Но она не поверила. Лишь когда от матери жениха узнала о его смерти, надела траур, но продолжала ждать.

   —  Милая моя доченька! Не рви свое сердце! Выйди замуж, роди детей! Не мучай себя! Ведь ты женщина! — просила Ксюшу мать любимого. Но напрасно. Слова не доходили.

   Ксенья жила отшельницей. Она изменилась до неузнаваемости. Стала чернее горя, молчаливее могилы. Женщина говорила только с образом Христа. О чем просила Господа, этого не знал никто.

   Сколько людей пришли и покинули общагу, сколько вышли замуж и женились, сколько новых жильцов пришло! О том помнили Лукич и Поликарпович. Ксенья не замечала никаких перемен.

   Казалось, она застыла во времени и оно для нее навсегда остановилось.

   Она жила загадкой. Иные даже пугались, встретив ее на темной, внутренней лестнице, чертыхались вслед. Оно и понятно, встреть такую и при свете кровь в жилах заледенеет. Из-под платка только длинный нос и подбородок торчат. Все остальное тоже как у бабы Яги взаймы взяла. Вот так и жила Ксенья, себе ни в радость, другим в наказание.

   И кто знает, сколько времени так продолжалось бы, не возьми Лукич на работу слесаря-сантехника, рыжего и бедового мужика — Василия. Он появился в общежитии с самого утра и сразу громко заявил:

   —  Привет всем, люди! Это я возник! Сам Вася! Любите меня и целуйте со всех сторон, во все места, покуда я целиком помытый и подмытый, постриженный и побритый! Налетайте целой сворой и поодиночке, Васи на каждого с избытком хватит! Не верите? Докажу мигом! Я такой! Веселый и шебутной! — поймал первую попавшуюся под руки, самую пышную и любопытную Серафиму.

   Сгробастав бабу, прижал к себе:

   —  Не отпущу, покуда не приветишь! Экая милашка носится без моего догляда! Я тащусь от пухленьких и румяных! Дай нагляжусь вдоволь на такую булочку! Стой! Куда линяешь? Ну и что, если замужняя? Я у тебя ничего не откусил и даже не пощупал! Ну, куда же ты,

козочка, яблочко мое! — побежал за бабой, но увидел Анну — уборщицу, раскинул руки, затопал ногами, закрутил задницей:

   —  Где ж тебя носило, солнышко мое лупоглазое? Я ж извелся ожидаючи! Иди сюда ко мне, задница курячья! Дай потискаю, огрызок старой кочерги! Чего визжишь? Я еще не добрался до тебя! Во, когда всю в горсть сгробастаю, тогда пищи всеми дырками, какие свободными останутся! Не трепыхайся, курочка моя неощипанная! Я ж еще в полном соку! — спрятал бабу в громадных ладонях.

   Выглянувшую на свою беду буфетчицу, вовсе измучил. Поймал за плечо, заорал от восторга:

   —  Сущий сдобный пирог! Я про такую с детства мечтал! Козочка! Куда ты? Погоди! Я еще весь горячий!

   Поликарпович с Лукичом хохотали до слез.

   Мужики! Как можете спокойно спать, если вокруг такие бабочки порхают? Нет, я на своих мослах не устою! Сущие розы! Так и быть! Уговорился! Остаюсь у вас работать! Уломался без слов! Какие бабы! — восторгался мужик на весь вестибюль. И вдруг увидел Ксюшу. Она шла в прачечную.

   Поликарпыч с Егором Лукичом ничего не успели сказать Васе. И, похолодев, ждали, чем закончится это знакомство.

   Сантехник встал посередине коридора, раскорячив ноги, вытянул вперед волосатые, громадные руки:

   —  Я ж тебя жду, краля моя! От кого слиняла ночью темной? Кто держал тебя на погосте без моего ведома? Ты сама прибежала, меня почуяла? То-то и оно! Меня не обскочишь и не минешь! Я весь твой! До последней бородавки! — сорвал с бабы платок, взял на руки, прижал к широкой груди.

  —   Слышь, как молотит угорелое? Тебя почуяло и узнало!

   —  Пусти! — требовала Ксюша.

   —  Куда? Ты когда была в последний раз на руках у мужика? Видать, уже забыла! От того вся высохла! Дай приголублю мою корявую, враз расцветешь лопухом на куче. Ты ж на меня глянь! Прижмись! Не бойся. Я потный, но живой, меня даже пощупать можно за все места и пальцы не сломаешь, есть за что ухватиться и подтянуться, веселуху справить! Ты хочь помнишь, что это такое? Иль все отсохло? Поворотись мордочкой, суслик мой сонный! Ну, куда рвешься, мышонок? Я ж тебя одним мизинцем удержу! — внезапно чмокнул Ксюш-ку, та от неожиданности вырываться перестала, соображала, что произошло?

   —  Да нам тебя как воздуха не хватало! — хохотал Титов, глядя на Васю, державшего на руке удивленную до онемения Ксюшку, какая от растерянности обхватила рукой шею человека и вовсе не пыталась убегать от сантехника.

   Васю сразу признали и полюбили все бабы. Даже Ксенья безропотно стирала его робу и никогда не морщилась, не ругала вонючесть спецовки.

   Сантехник, получая чистую робу, всякий раз хватал бабу на руки, целовал и хвалил на все лады. Называл сучком, квачом, каталкой и кочергой, но говорил это не обидно, а по-особому тепло и ласково.

   —  Эй, Ксюха! Нынче вечером к тебе на чай подвалю! Слышь? Я со своей оглоблей побрехался и ночевать останусь здесь! Пусть стерва одна в койке помечется. Не хрен ее каждый день баловать! Верно, девки? Тут и без нее есть с кем пошалить! — подмаргивал обслуге.

   Он получал немного. Но именно из-за малой зарплаты не соглашались тут работать люди. Мороки здесь хватало. И сантехник не сидел без дела. То унитаз забился, то раковина засорилась или кран пропускает воду, а то и в душах возникали проблемы, опять же подвозили отопительные батареи. Все нужно было содержать в порядке, за всем смотреть и ремонтировать надежно и вовремя.

   Васю, случалось, срывали посередине обеда:

   —  Трубу прорвало! Скорее!

   —  Стояк поплыл! Помоги!

   Человек срывался из-за стола, забыв о еде. Когда заканчивал ремонт, столовая уже была закрыта.

   —  Вася! Иди ко мне! Девчата у меня твой ужин оставили! — звали сантехника Лукич или Поликарпыч, и Вася спешил на зов, благодарил заботливых женщин, не забывающих о нем. Этот человек умел растормошить, развеселить, рассмешить всех до икоты и, казалось, никогда не унывал и не умел скучать.

   Иногда он оставался ночевать в общежитии. Случалось это, когда Вася очень поздно заканчивал работу, а городской транспорт уже не ходил.

   Жил сантехник далеко. Пешком через весь город, домой лишь к утру попадешь. Вот и оставался на работе, домой кому-то звонил, предупреждал, чтобы не ждали и не беспокоились за него.

   Его принимали всюду. В любой комнате Васе были рады. Вот так однажды заглянул на огонек к Ксюше. Та, словно знала, блинов напекла к чаю, но не одолела, много осталось, вот и предложила человеку. Тот с радостью подвинул к себе тарелку, попробовал блины, они ему понравились, он их мигом уговорил. В благодарность хозяйку в обе щеки расцеловал, обещал почаще в гости заглядывать.

   Смешно сложились их отношения после той первой встречи. Всего-то на руках подержал бабу, поцеловал в щеку, ничем не обидел Ксюшу, и та перестала его избегать, даже здоровалась, пускала Васю на чай и никогда не гнала, не обижала человека и даже общалась.

   Вот так и сегодня сантехник к ней пришел. Сел в уголке, едва в. него втиснулся, пил чай, закрыв глаза, наслаждался тишиной:

   —  Хорошо у тебя, спокойно. Будто дома у своих побывал, душу от суеты почистил.

   —  А где твой дом? — спросила Ксенья.

   —  Далеко. В Сибири! Там теперь холодно, а за окнами волчьей стаей воет пурга. Но, если закрыть наглухо ставни, в доме будет тихо, как на погосте. А мои не любят мертвую тишину. Я ее тоже не уважаю. Она душу сдавливает, не дает дышать, саму жизнь вымораживает,— вздохнул человек тяжко:

   —  Жизнь надо воспринимать такой, какая она есть!

   —  Не щадит она никого,— скульнула Ксенья тихо, вытерла слезу, выкатившуюся из глаза. Вася заметил:

   —  Чего сопливишься? Всякому свое на судьбу отведено. Вот и крутись в ней, как белка в колесе. Мне тоже не сладко приходится. А что делать? Слезами не поможешь и не выправишь ни хрена! Вон я, вернулся из Чернобыля, в первом эшелоне ликвидаторов был. Нахватался облучения по уши. Я жадный! Уж, коль набраться, так полную пазуху, тем более халявного. Думал впрок, авось, дома пригодится, приспособлю к чему-нибудь. Не боялся я этой холеры. А потом, чую, меня в штопор сворачивает. Мужики, с какими там тусовался, водкой спасались от нее. Ну, и я приноровился. Домой приехал и опять же водкой лечусь. Баба моя в крик. Что ей мое лечение иль здоровье. Так и не поняла, чем в Чернобыле был занят. Не доперло до нее. И знаешь, как звать стала, жертвой свинячьего аборта! Во, до чего додумалась кудлатая чума! А все потому, что надирался до полного отруба! Я уж и привык к кликухе. Чуть не захрюкал. Стал себя ощупывать. О! Даже хвост сыскал! Только не сзади, а спереди. А волосатым я всю жизнь был, с самого детства. Так что мне и зимой исподнее не нужно, в лютый мороз не замерзну. Своя шуба есть, натуральная! Ее никакая радиация не сгубила, так и осталася при мне! И ты, ищи во всем плюсы, не вой и не убивайся, слышь, Ксюх! Да сними ты свой платок к чертовой маме! Живи назло всем врагам! Ты ж молодая баба! А смотришься ветхой старухой! Гля, глаза того и гляди, в самую жопу провалятся! На роже единый «рубильник» остался! Даже пугало в огороде красивше тебя! А ведь небось бабой была когда-то, что от ней осталось, глянь на себя!

   —  А мне ничего не надо! — отмахнулась баба.

   —  Коль так, зачем в общаге живешь и пашешь? Чтоб на тебя какой-нибудь хмырь вниманье обратил бы?

   —  Кинь ерунду нести! Держусь потому, что здесь у меня жилье и кормежка бесплатные. За душ не плачу, спецовку дают, что еще надо? В другом месте заработок больше, а не жилья, не еды дармовых нету. Вот и держусь здесь руками и ногами. Всяк свою выгоду считает. Пусть не густо получаю, зато в другом выгадала. Никто меня не обижает. Разве только свое горе грызет. От него мне никуда не деться. Даже в могиле не спрятаться.

   —  А ты не хнычь! Слышь, Ксюха! Разве твой единственный в Чечне погиб? А знаешь, сколько ликвидаторов поумирало? Ну, давай выть? Мы тем хочь единого с земли подымем? Да ни в жисть! И ты про то знаешь! Куда платок на голову тянешь? Еще и облысеешь как задница! Тебя плешатую на тот свет не примут. Прогонят к чертовой мамке! Все потому, как не поймут, кто ты есть? От бабы в тебе ничего нету, ни грудей, ни задницы. Ни единый черт не разгадает, разглядывая тебя! И зачем себя извела? Ведь один раз живешь! Я, когда накроюсь, ни за что не рожусь больше в этот свет!

  —   Я тоже,— вздохнула Ксюша.

   —  Потому что ты глумная! Одной жизни не сумела путем прожить. Тебя Бог на землю пустил бабой, чтоб ты рожала, мамкой кому-то стала! Ты ж себя умнее Бога считаешь, вот и живешь, как мышь в клетке! Глупая!

   —  А ты мне не указ!

   —  Зачем кому-то мозги вправлять, коли их нету? Бедуй, как хочешь! Да только знай, впустую маешься, никому не в радость и без проку.

   —  От тебя кой толк?

   —  Двоих сорванцов имею! Уже выросли. Нынче сами пострелят штампуют. За зря не канителят. А и тебе скажу правду! Чем ты гарантирована, что парень, какой на войне погиб, если бы остался в живых, к тебе вернулся б? Мало, что говорил раньше? Все мы клянемся в любви. И не одной. Особо, когда природа за горло

хватает. Тут и бабу Ягу красавицей назовешь. Помни, все мужики одинаковы! И твой не стал бы столько лет тебя помнить и носить траур. Вертайся в нормальные бабы, пощади себя, пока не поздно.

   —  Вася, какое тебе до меня дело?

   —  Жалко дурочку! Кончай сохнуть! Слышь, Ксюха! А то буду тебя с собой в столовку брать и кормить силой через все дырки, какие еще имеются. Знаешь, как когда-то меня подняли на мослы еще на Припяти. Я уж совсем свалился. Все от того, что перед отъездом с бабой погавкался. Она ни единого письма не прислала мне. Так-то и решил, что не нужен ей навовсе. А коль так, на что жить? Приметили это мужики. Чахнуть стал быстро. Взялись за меня скопом. Пожалели иль уважили за что-то, уже не знаю. Но взялись круто. Так и прозвенели:

   —  Губить себя из-за бабы, просто грех! Их вона сколько в свете! Мы тебе всей бригадой другую сыщем! Прежнюю в отставку отправим! Сыщем молодую, красивую! С какой быстро в мужики воротишься! И жить заново захочешь! — рассмеялся Вася.

  —   Но ты ж к своей жене вернулся?

   —  Не к ней, к детям! По ним сердце болело. Но и подружек не обходил. Ох, и хорошие девки! Верно, что многое с ними забыл. Они ту Припять из меня по-своему вышибали. Я, случалось, месяцами про нее не вспоминал! Моя баба так не умела!

  —   Фу, шлюхи! — фыркнула Ксения.

  —   Глупая! Они женщины! Без комплексов и чванства! Что ты знаешь о них? Скольким вернули жизнь и уважение к себе, подарили уверенность в себе, вернули имя! Это никакими деньгами не оценить и не купить.

   —  Но все же за деньги!

   —  Не всегда так. В моем случае получилось на халяву. Выкинула благоверная из постели. Месяц прошел, как домой вернулся. А в койке от меня никакого толку. Повернусь спиной к бабе и сплю до утра. Она не выдержала и взъелась. Слово за слово, побрехались. Обозвала так паскудно и обидно, что я из этой постели пробкой вылетел. Куда помчался, сам не знаю. В одном исподнем, смех и грех! Ну, куда в таком виде, как ни в притон? Меня девка у двери приметила, мигом все нараспашку и зовет:

   —  Проходи, родимый, скорей!

   Ну, я бегом! Понятное дело, зима, холодно! Я как вскочил, эту девку в охапку. И в первый темный угол с нею! До утра с пяток баб поимел! Все довольные, я счастливый! Еще бы! Дома с одной не получалось. Здесь, как с цепи сорвался. Сам себя не узнал! Поставь тогда еще десяток и тем бы хватило.

   —  А в чем дело? — удивилась Ксенья.

   —  В том, что мужик, инструмент тонкий! На грубость не срабатывает и приказов не понимает. Ему только тепло и нежность подавай. Иное не признает, сам себе генерал и даже когда хозяина вконец затуркали и замордовали, этот свое званье помнит всегда. Ни за что не посмотрит в сторону грубой хамки. Неспроста же я от своей отпуск беру. Туда, где уважают, ухожу, восстанавливаюсь полностью. Если б ни этот перерыв, мы со своею дурой давно разбежались бы! — признался Вася весело.

  —   И она о том знает?

   —  Конешно, догадывается. Один раз так поняла, что цветок вместе с горшком хотела мне на голову примерить, хорошо, что приметил и вовремя отскочил. Швырнул ее в угол жопой. С тех пор догадывается молча. Не спрашивает, где ночевал!

  —   Шебутной ты мужик!

   —  Думаешь, я один такой? Ошибаешься! Все. Только другие молчат. А я не умею. Я весь наружу. Нигде не имею заначек! Такой уж есть.

  —   Смешной ты, Вася!

   —  Зато со мной не соскучишься. Никому не дам прокиснуть рядом. Каждого заведу.

  —   Чего ж со своей бабой не сладишь?

   —  Тут разговор другой! Что-то оборвалось и остыло к ней. Сколько раз пытался себя уговорить, повернуться лицом, но так и не получилось. Душу не принудить, другое и подавно. Так и мучаемся. Живем, как подневольные. Вроде семья, а чуть копни, совсем чужие люди! — проговорился человек невольно.

   Он сидел, опустив плечи. В глазах погасли озорные огоньки.

   —  С чего бы так? — спросила Ксенья.

   —  Все обычно. Застал ее со своим другом. Он не был на Припяти. А я только вернулся оттуда. Баба не хотела ждать, пока восстановлюсь. А друг знал, если не он, другого сыщет. Он, конечно, был прав.

   —  Ну, почему же остался с нею?

   —  С детьми! Их никому не отдам. А ей много раз отплатит тою же мерой. Она знает и молчит. Сама виновата. Так и дышим, кто кому круче рога наставит. Вот только в душе совсем пусто и холодно стало. Чем старше становятся дети, тем темнее в душе и все меньше места в ней для жены остается. К старости, наверное, забуду, как ее звали,— опустил голову.

   —  Я бы не смогла так жить! — призналась Ксенья.

   —  Откуда знаешь, если никогда не жила с семьей. Ведь в ней у всякого свой характер и каждый — загадка.

   —  На разгадки жизни не хватит.

   —  Зато интересно. Каждый день что-то новое. Прихожу домой, сразу вижу, у моей бабы новый хахаль появился. Она, понятно, отказывается, отнекивается, но я воробей стреляный, сразу вижу. Беру с комода пузырек с духами и спрашиваю:

   —  Откуда взялся, колись, покуда по соплям не получила.

   —  Она, конечно, свистит, что сама купила. Но в каком магазине и почем, вякнуть не может. А и свободных денег столько нет. Попалась. В другой раз набор «Черного жемчуга». Или на импортной ночнушке попуталась. Так и ловлю на уликах. Она иногда тоже кое-что примечает. Уже не ругаемся, прикалываемся друг к другу. Взял у нее вчера флакон «Шанели», у нее три пузырька собралось. Это уже много. Она у меня стоимость взяла. Я и спросил бабу:

   —  Скоро к койке без денег не подпустишь, совсем озверела! Подружки дешевле берут. А ведь я им зарплату не отдаю! Так знаешь, что ответила:

   —  Я ж еще и кормлю тебя, урода!

   Ксюша грустно вздохнула:

   —  Потому, я не хочу семью!

   —  Но ведь не все так плохо. Случается и другое! Сын вернулся утром. Первый раз у какой-то девки заночевал. Весь как есть в засосах и губной помаде. Конечно, сразу в ванну. Ну, а матери что-то там понадобилось. Вошла, глянула и ошалела. Думала, инфекцию подхватил, какую-нибудь тропическую лихорадку. Я и предложил ей раздеться и глянуть на себя в зеркало. Там не только лихорадку, а и покруче сыщешь, типа джунглиевого СПИДа. Ох, и расходилась баба! Ягодицами затрясла, а сыновья хохочут. Успокоились, что их кипеж миновал. Зато выскочил малец из ванны, сверкает, как новый пятак, ни одного пятнышка на теле не осталось. Можно дальше идти к девкам без страха. И у бабы нет повода прикипаться. Все обошлось! А недавно и вовсе смех. Сами девки пришли в гости. Сразу по две на каждого. Моя баба обалдела, все хотела подсмотреть, как-мальчишки справятся. Да я оттащил. А то нахватается под старость такого, что мне не сладить. Но ничего, мои отморозки не шумели, под утро тихо разошлись. Мы и не услышали.

   —  В наше время все пристойно было!

   —  Ладно, Ксюш! И ты не из пробирки. По-всякому было. Что-то из чего-то возникает. Из ниоткуда не берется. Это сегодня ты иная! Вся заморожена и заморочена. Будто на Припяти всю жизнь дышала. Только я тебе одно вякну, придет твое время, о каждом упущенном дне пожалеешь. А все потому, что и у тебя век не резиновый, никому по две жизни не отпущено. Хоть бы одну путем прожить.

   —  Вася, а мне и эта жизнь не нужна...

   —  Ксюха! Чтоб я такого не слыхал! А как же без тебя останусь? Помру вот такой красавец без твоих блинов и чая! Я ж тебя и на том свете разыщу! Не дам покоя кикиморе! Я, может, дышать без тебя не могу! Весь как есть, до последнего волоса в тебя влюбился, а ты тут кочевряжишься, старая шелупень! А ну, сними платок! Уже целиком под него влезла, гля, одни пятки торчат! За них словлю! — смеялся, шутил Вася.

   И никто во всем общежитии не знал, что человек давно развелся с женой, но ни на день не оставил бабу. Развязал ей руки. И сказал:

   —  Найдешь человека лучше меня, выходи за него замуж. Я в тот же день оставлю вас...

   Жена искала. У нее были мужчины. Но человека лучше Васи, так и не нашла. Сам сантехник уже давно растерял мужичье. Все его рассказы о похождениях по бабам были не больше, чем фантазией. Душу тянуло к женщинам, глаза загорались, но плоть не слушалась. Она умерла при живом хозяине. Когда-то семье очень потребовались деньги. Их ему предложили с условием поехать на Припять. И Василий поехал не задумываясь. Ведь деньги понадобились жене на очень серьезную операцию на сердце. Она стоила очень дорого и прошла успешно.

   Жена осталась жить, а вскоре и совсем восстановилась. Какой ценой? О том предпочитали не говорить и не вспоминать.

   Васе врачи запретили тяжелую работу, большие перенагрузки, человек соглашался с ними, но жизнь диктовала свои условия, с какими нельзя было не считаться.

   Вася любил жизнь. Но она слишком часто ставила ему подножки. Человек спотыкался, падал, но снова вставал. И одолевал боль, опять улыбался и шел вперед шаг за шагом.

   —  Вася! Вентиль прорвало в подвале! — слышится голос Поликарпыча.

   Сантехник пулей выскочил в коридор. А Ксенья, сев перед зеркалом, сняла платок, распустила черные волосы по плечам и спине.

  —   Какие они красивые! Шелковистые, блестящие! Недаром даже Вася любуется ими и не разрешает надевать платок. А уж он знает толк в бабьей красе! Пусть морда и все другое, как у сушеной мыши, зато от волос глаз не оторвать! Нет! Не буду больше носить платок,— решает Ксенья. И через пару месяцев невольно заметила, что на нее оглядываются мужчины.

   Посмотрела на себя в зеркало, вроде ничего не изменилось. Но поймавший ее в коридоре Вася, сунул в рот бабе конфету и сказал:

   —  Ксюшка! А у тебя щеки выросли! И задница стала появляться. Раньше мизинцем, а теперь двумя пальцами тебя поднимаю. Давай, округляйся, это идет бабе!

   Женщина, выходя во внутренний двор, стала присматриваться к женщинам, как они одеты? И решилась, купила себе кофту. Пусть не яркую, однотонную, и появилась в ней в столовой. Эту перемену заметили все.

   Повара долго глазели на прачку, пытались угадать причину перемены и забыли выглянуть в окно. За ним начиналась весна...

  —   Умница! Тебе очень идет эта кофта!—заметил Егор Лукич и добавил мимоходом:

   —  Оно и юбку не мешает заменить. Уж больно длинная и черная. В таких наши бабки ходили, теперь их не носят...

   —  Нынче даже старухи джинсы на себя натягивают. Про юбки запамятовали. В брюках удобнее, нигде не сквозит,— поддержал Поликарпыч.

   Ксенья даже покраснела, услышав такое, и поспешила поскорее вернуться в свою комнатушку. Там ее уже ждала Серафима. Она принесла прачке банку варенья к чаю и спросила, понизив голос до шепота:

   —  У тебя, небось, хахаль появился?

  —   С чего взяла?

  —   А зачем нарядилась?

   —  Устала от траура. Столько лет даже мать не выдержала, давно сняла.

  —   Оно и верно. Память в душе остается. От нее никуда не деться. Но жизнь идет. С нею тоже считаться надо.

  —   Ты это о чем? — не поняла Ксюша.

   —  О банальном. Говорят, к тебе Вася заходит!

   —  Ну, да! Он ко всем приходит, никого не сторонится. Все его угощают, поят чаем. Да и как без него? Недавно стиральная машина сломалась. Вася быстро починил. А то вон батарея потекла. Опять же сантехника звала. Куда ж деваться?

   —  Без него, как без рук! Это точно! И все умеет, руки золотые у мужика и характер веселый, покладистый. Так что не упускай его!

  —   Да Боже упаси! Что несешь, Серафима? Опомнись, он семейный! У него двое взрослых сыновей.

   —  Дети теперь не живут с родителями! — грустно вздохнула завхоз.

   —  У него жена есть. Будут и внуки.

  —   О чем ты, Ксенья? Или не знаешь?

  —   Не поняла!

   —  У его жены рак. Она с месяц лежала в больнице. Неделю назад домой выписали. Сама понимаешь, когда это бывает. Недолго осталось человеку мучиться. Развяжет руки Васе, свободным человеком станет сантехник.

   —  Ну, а я тут причем? — глянула Ксенья на Серафиму, та недвусмысленно усмехнулась:

   —  Тогда и скрываться не надо.

  —   Симка! Побойся Бога! Меж нами ничего не было! — покраснела Ксюша.

   —  Ну и глупая! Все ж мужик! Путевый!

   —  Мне никакой не нужен. Моего война отняла,— села к столу подавлено.

   —  Того не поднять. А вот этого из-под носа увести смогут. Оглянуться не успеешь. В городе баб полно, а мужики в дефиците! Ты не упускай!

   —  Никто мне не нужен.

   —  Ксюшка! Ты же баба!

   —  Я никто! Я лишь тень, какая ищет среди вас, живых, свою смерть, а она все убегает и прячется от меня. Я все хочу поймать ее. Но не получается.

   —  Ты еще не жила!

   —  Я слишком зажилась и устала среди вас!

   —  Ксюшка! Да разве плохо жить?

   —  Мне плохо, потому что моя душа с ним, с моим любимым, а здесь только видимость.

   —  Не говори чепуху. Оглядись, и ты обязательно кого-то полюбишь и захочешь жить. Вот все мы, случается, мучаемся с мужиками, брешемся, а ночью снова их любим и опять счастливы. Оно простое и очень сложное наше бабье счастье. Его не просто понять и прочувствовать, но без него не сможем жить, рожать детей, любить своего мужчину. К своему счастью каждая идет через боль и муки, потому оно так дорого нам, наше бабье счастье, кто не испытал его, тот прожил зря. Мы все рождаемся, чтоб полностью испытать нашу долю. Ксюшка! Не верь, что она тяжелая! Если бы так, не рожали бы бабы в свет девчонок — будущих матерей! А ведь это счастье! Слышь? Стать матерью! Это радость! Дай Бог тебе познать все это! — пожелала баба.

   С наступлением весны работы у женщин прибавилось. На всех этажах уборщицы мыли окна, протирали пыль с радиаторов, сметали паутины, тщательно мыли полы, проветривали комнаты, наводили порядок всюду.

   Ксенья допоздна не уходила из прачечной. Казалось, она забыла об отдыхе. В ее комнатушке позднее всех загорался свет, да и то ненадолго. Раздевшись, тут же ложилась спать. Всем было некогда, все куда-то спешили, но куда и зачем? Вот этого не знал никто.

   Так и в этот день с самого утра у каждого нашлась куча дел и все неотложные, горящие. Некогда присесть, перевести дух, перекинуться словом.

   Лукич принимал новых жильцов, распределял их по комнатам, вносил данные в журналы, в карточки. Тут уж ни до бесед, сразу восемь человек прибыли. Объяснил правила, требования, указал комнаты, койки. Торопился человек. Вспомнив, показал столовую. Что-то тревожило Титова. И хотя видимых причин для волнения не было, никак не мог взять себя в руки. Ну, вот выскакивает сердце, молотит так, что виски гудят. Только присел, телефонные звонки посыпались один за другим. А тут Вася вошел в кабинет. Стоит у двери, с ноги на ногу переминается. Титов указывает сантехнику на стул, мол, пройди, присядь на минуту, дай телефонный разговор закончу. Сантехник на часы указывает, мол, времени в обрез, ждать некогда.

   Едва Лукич положил трубку, сантехник, словно ушат холодной воды на голову вылил:

   —  Жена умерла. Отпусти на похороны...

   —  Погоди чуть. Мы ж помочь тебе должны,— спохватился комендант, едва опомнившись от шока.

   —  Мне ждать некогда. Нужно с могилой разобраться, гроб заказать, одежу подготовить, поминки сделать, кто кроме меня все справит?

   —  Да сейчас поможем! — вызвал Серафиму, Поликарповича, объяснил куда обратиться, что сделать. Собрал всю обслугу, сказал, что надо помочь человеку деньгами и первым положил на стол деньги от себя. Никому не пришлось повторять дважды.

   Василий, увидев, что Лукич взял на себя все заботы по похоронам, вышел из кабинета во двор. Там тихо, никто не снует перед глазами, все толкутся у Лукича, а тут можно перевести дух, побыть наедине с самим собой, привести в порядок мысли и нервы. Вот только как это сделать?

   Бегут из глаз слезы. Их никак не остановить. Ну, что за напасть! Человек вытирает непрошеную мокроту, а она сильнее льет. Не приведись кто увидит эту бабью слабость, прикладывает платок к глазам. Вот конфуз. Люди не поймут.

   —  Ну, чего рассопливился? Умерла жена. Это не новость. Другие тоже родню теряют. И им нелегко приходится. Как-то переносят горе, а я вовсе расклеился, хотя знал все заранее. Врачи предупреждали. Но почему-то не верилось. Думал, обойдется. А не вышло, беда саданула без промаха. Жена иногда обижала. Не понимала, ругала, но все годы оставалась самым родным человеком. Как теперь жить без нее? — думает Василий, ухватившись за стену.

   Невольно вспомнились последние ее слова, сказанные уже под утро:

   —  Ты прости меня, Вася! Все мы грешные. Но я любила тебя! Знаю, что не поверишь. А зря. Ты и там, на небе, будешь со мной. Я дождусь тебя...

   Человек пытается удержаться, но ноги предательски дрожат, подкашиваются. Нет сил устоять и удержаться. Крутятся перед глазами деревья и двор, нечем дышать, нет сил крикнуть и позвать на помощь.

   Он сполз по стене, упал на землю, раскинув руки, уставившись в небо остекленевшим взглядом.

   —  Вась! Ты чего тут лежишь? Простынешь на земле вот так-то. Холодно еще, вставай, пошли,— взяла за руку сантехника Ксюшка и, почувствовав, что мужик умер, закричала от страха, ворвалась в вестибюль.

   —  Он умер! Насовсем его нет! Ушел Вася! — орала прачка в истерике.

   —  Ведь вот совсем недавно в кабинете сидел. Все было нормально. И вдруг умер! — растерялся Лукич, побледнев до неузнаваемости.

   Немного поработал Вася в общежитии, но к нему успели привыкнуть и полюбить. Его запомнили. Много людей провожали человека на кладбище. Никто не сказал ему вслед ни одного плохого слова.

   —  Эх-х, Ксюха, проглядели мы человека, упустили. Он всех нас жалел и любил, а мы поскупились на тепло. Не согрели душу. Он ушел потому, что не почувствовал себя самым нужным. Если б его любили, Вася жил бы средь нас еще очень долго! — сокрушалась Серафима запоздало. Ксенья, молча, шла рядом. Она снова надела на себя траур и больше никогда его не снимала. Она молилась теперь и за душу сантехника, единственного за все годы человека, какого признала и жалела...

   Егор Лукич долго не мог забыть Василия. Ему не верилось в смерть человека. Казалось, вот-вот откроется дверь и Вася, появившись на пороге, скажет свое коронное:

   —  А вот и я, любите и целуйте меня во все места!

   Прошли сорок дней, в общежитие пришел другой

сантехник, хмурый, молчаливый человек. Егор Лукич редко к нему обращался, старался реже встречаться. Уж слишком непохож он был на прежнего, на Васю, оставшегося в памяти многих надолго.

   Егор Лукич, принимая новичков, старался узнать о каждом хоть немного. Не из любопытства.

   Вот и сегодня пришла новенькая. Титов, увидев ее, поначалу глазам не поверил, подумал, что та ошиблась адресом. Оно и неудивительно. В таком возрасте даже на погосте место бронируют, а эта в общагу приволоклась с узелком в руках.

   —  Чего ж тебе, маманя, надобно тут? Кого здесь ищешь? Небось внука иль внучку найти хочешь? — встал навстречу учтиво.

   —  Никого не ищу. Сама еле доползла к вам на житье! Завод определил к вам, чтоб навовсе на дворе не остаться. Деваться некуда!

   —  А где жили до нас?

   —  В своей избе! Нынче он невесткин, мой дом. По суду ей отписали, меня выселили.

   —  Это как же так? Никто не имеет права выселять человека из своего дома! — выпалил Лукич возмущенно, взяв в руки направление.

   —  Во! И я об том во всех судах брехала. А кто послухал? Выгнали, и все на том. Судьи слухать не схотели. Невестку пожалели. Да она шельма, не баба! Таким верить страмно! — зашлась в жалобах. Их было слишком много. Все и не запомнить. А у бабки запас не кончался. Казалось, она вытаскивала их из кармана пригоршнями. А тех карманов у нее было великое множество.

   —  Ента дрянь, последнюю курку сгубила, на глазах моих голову ей отвернула, кинула в чугунок, а мне и крылышка не дала пососать. Во, змея подколодная! Я на ее в суд написала бумагу. И што думаешь, ничего ей не сделали. Дали б хочь штрафу окаянной! Так нет, меня осрамили не весь белый свет. Нигде нынче правды нету!—злобствовала бабка, поливая бранью паршивую невестку и лежебоку внука, какой только умеет жрать, да в постели валяться.

   —  А сама где работаешь? — спросил Лукич.

   —  Дворником! Мету, чищу всю площадь вокруг завода и во дворе. За двоих управляюсь.

   —  Пенсию получаете?

   —  То как же, милок! И пензия имеется! Я без дела ни единого дня не сидела. Цельными днями пчелой кручусь. Не то, что иные, бока не отлеживаю,— хвалила себя бабка.

   —  Неужели пенсии не хватало?

   —  А что той пензии? Один раз в магазин зайтить. И то с пустой сумкой выйдешь! А ить поесть кажен день охота.

   —  Дед имеется?

   —  Давно помер! Каб жил, разве впустил бы в дом невестку?

   —  Выходит, без кормильца осталась?

   —  Сама живу. Вкруг единые иждивенцы. В кормильцы нихто не соглашается.

   —  А невестка тоже дома сидит?

   —  Она медсестра голожопая. У меня пензия в два раза больше ее получки. Одно звание, что работает. Коль так платят, чего в этой больнице сидеть даром. Уходи с такого глумного места. Чего вдурью обувку трепать,— пыхтела бабка.

   Лукич, поговорив, отправил старуху на второй этаж, сам позвонил на завод, решил узнать, что за жиличку к нему направили? Почему ее из своего дома выселили.

   —  Это вы об Ульяне? Егор Лукич, хоть вы пощадите! Не напоминайте о ней! Она тут всех нас достала — эта ходячая чума! — услышал в ответ Титов.

   Егору Лукичу не стали скрывать и рассказали об Ульяне Нестеровой всю правду:

   —  Это дом ее старика. Они с ним за свою жизнь пять раз разводились и заново регистрировались. Но в последний раз, он не только развелся, а и выписал бабку из дома. Долго один жил. Старуху прогнал вон за несносный характер. Да с нею никто не уживался. Уля своего сына посадила в тюрьму. Тот водителем работал. Что-то упер со склада, то ли муку, то ли сахар, с нею не поделился, она позвонила в милицию, его взяли. Потом и внука, у того уже трое детей имелись. Невестка с работы принесла спирт на компрессы детям, и на нее заявила. Пришлось бабе штраф платить. Короче, ни бабка, а черт в юбке. Она все годы в том доме жила незаконно. Дед, выписав Улю, прописал в дом внука. Того, какого посадила. А его на зоне парализовало. Вернули домой. К жене и к детям. Ну, что делать? Пришлось человеку надомничать, чтобы хоть как-то на хлеб зарабатывать. Так Уля ему скучать не давала. Каждую неделю вызывала то милицию, то налоговую, то из психушки, из наркоцентра.

  —   А зачем?

   —  Все мечтала внука с семьей выкинуть, а самой в доме остаться. Устала она от детей! Странно, как они ее терпели.

   —  Уля им родная? — засомневался Лукич.

   —  В том-то и дело, что родная! Выродок из бабьего рода!

   —  Ее на вменяемость проверяли?

   —  Ой, Лукич, она последнее обследование прошла, вернулась и говорит, что ее хоть теперь можно в Кремль посылать работать, прямо в Госдуму! Что она по своему состоянию нормальнее всех. Так в справке написано. Вот и поговори с нею! Эта бабуля весь завод одна перебрешет!

   —  Ас невесткой чего не ужилась?

   —  Так она и мужа, и детей сама содержит. Уле внук родной, но бабка помогать не хочет. Требует, чтоб он ей деньги давал. Откуда он возьмет? Вот и ругались всякий день. Уля себе купит сладости, дети потаскают их. Она на малолеток заявления в суд строчила. Там диву давались! Ведь родная старуха, совесть бы знала. Так нет, вконец извела старая жаба!

   —  Чую, нам с нею тоже достанется не сладко! — хмыкнул Егор Лукич и не ошибся.

   Уже на третий день прибежали к нему девчата из комнаты, куда подселил Ульяну:

   —  Егор Лукич! Убери бабку, пока мы ее в окно не выкинули! Сил больше нет терпеть ее!

   —  Что случилось, девчата?

   —  Да стерва она!

   —  Последняя сволочь! — кипели девки.

   —  Успокойтесь! Хватит брани! Ведь о старом человеке говорите. Возьмите себя в руки. Расскажите по порядку, что стряслось?

   —  Она в первый день прикипелась к нам. Все спрашивала, кто ее сало сожрал? А мы сало не едим совсем, никто! Даже в руки не берем. Стали ей доказывать, она отвечает:

   —  Купленое не едите, а дармовое жрете! Коль не брали, куда делося? В суд на вас пропишу!

   —  Мы ее тумбочку тряхнули! Сыскали сало в пакете. Она и зудит:

   —  Подложили! Спугалися! Я везде искала!

   —  Мы ей в рожу тем салом чуть не натыкали. Перестали с ней разговаривать и слушать ее. А на следующий день вернулись с работы, в комнате бардак. Все наши вещи на койках, на стульях, окне. И Ульяна по нашим чемоданам рыщет. Спросили, что она ищет?

   —  Куда мою кашемировую шаль упрятали, сволочуги окаянные? Я ее в приданое от бабки получила. За всю жисть дважды надевала, считай что новая! Знамо дело сперли нехристи! Отдайте, не доводите до зла!

   —  Ну, мы ей в ответ, успокойся, бабуля! Никто твою шаль не брал. Давно они вышли из моды. А и на улице скоро лето! Кому нужна твоя шаль?

   —  Вор завсегда впрок и загодя крадет! Меня не обдурите!— лезет к нам в сумки.

   —  Нашли и шаль. Она в рукаве ее пальто была воткнута! А бабка опять свое:

   —  Подсунули!

   —  Мы пока свои вещи по местам разложили, в столовую опоздали. А эта старая чмо сидит и пересчитывает свои рейтузы! Они у нее еще со времен Суворова. Десятки раз штопаны и годами не стираны. Так вот снова одних не досчиталась, розовых, с рюшечками по низу.

   —  Поверите, нас тошнило от ее белья. А бабка снова в визг и опять к нашим чемоданам полезла. Ну и мы терпение потеряли. Как взяли в оборот втроем. Понесли по кочкам. Сказали все. Какой вой подняла старая канитель, орала, что мы ее бедную со свету сживаем, на погост выпроваживаем и дышать не даем.

   —  Егор Лукич, да с этой Улей и без того в одной комнате нельзя находиться.

  —   Почему?

   Девчонки переглянулись, покраснели.

   —  В чем дело? — спросил Титов.

   —  Она, как хорек воняет. Сядем чаю попить, Ульяна подпустит так, что глаза на лоб лезут. Форточку открываем и не помогает. Тогда двери отворяем. Она орет, что ее простуживаем. На весь этаж вопит, убийцами обзывает. Если кто-то из ребят зайдет, Уля нас засранками называет, говорит, что из-за нашей вони страдает.

   —  Уберите ее от нас! Сил больше нет. Куда хотите девайте! Нас уже достала до печенок!—жаловались девчата.

   —  Позовите Ульяну сюда! — попросил Лукич.

   Старуха гордо вошла в кабинет, села напротив

Егора.

   —  Вы что ж это Ульяна вытворяете? Почему издеваетесь над девчатами? Они уже сколько лет у нас живут, ни одного замечания на них не было. Вы только пришли и уже всех достали!

  —   А я чего? Не мешаю никому!

   И тут девчат прорвало:

   —  А твое сало, шаль, рейтузы! Это за неполные три дня, ты извела нас своей вонью. Не успела порог переступить, судами грозить стала!

   —  Ну, вернули мне сало и шаль. Подбросили. И я в суд не пошла. А вот рейтузы отдайте! Розовые, с рюшечками! Если не отдадите, я не только до суда, а и до Президента дойду, пусть он хоть с вас поснимает, а мое воротит в целостной сохранности.

   —  Бабка! Совсем очумела! Только и дела Президенту разбираться с твоим исподним. Хоть не позорься и нас не срами! — не выдержал Титов.

   —  Да будет заходиться! Я ж тоже голосовала за Президента, пусть подможет отнять ретузы у воровок! Я ж не прошу, чтоб он мне свои отдал.

   —  Бабка! Вижу, ни с кем не уживешься. Ни в одной комнате. Никто не возьмет вас! И предлагать не могу! — не выдержал Егор.

   —  А куда ж мне теперь деваться?

   —  Мы ее в комнату не пустим!

   —  Кого хотите подселяйте, только не ее!

  —   Вы что ж, удумали меня на улицу выпихнуть? Я такая же женщина, как и вы! Попробуйте выгнать! Всех в суд выволоку, в милицию сдам! Пусть с вами власть разбирается по всем законам! — орала Уля.

   —  Стоп! Тихо! Чего кричать? А что если определить в стардом? Мы, года три назад, оформили туда нашу старушку. Так она в том стардоме деда себе нашла и вышла замуж. До сих пор нас благодарит! — вспомнил Егор.

  —   А на мою долю там старик остался?

   —  Думаю, что сыщется! — повеселел Лукич, обрадовавшийся возможности избавиться от бабки насовсем.

   Но, несмотря на уговоры и просьбы, девчата не согласились взять в комнату Улю. Они не пустили ее даже на одну ночь.

   Егору Лукичу пришлось поселить старуху в гардеробной, поставив там раскладушку, столик и табуретку.

   К бабке никто не приходил. О ней мигом узнали на всех этажах. И Ульяна, пользуясь привилегированным положением, сама ходила в гости к кому захочет. Кто-то делал вид, что не замечает бабку, другие, под предлогом занятости, выставляли, и лишь очень редкие жильцы, сжалившись, угощали старуху чаем.

   И тут Уля сразу оживала. Она начинала рассказывать о себе, жаловаться на бестолковую и бесстыжую родню, на никчемную невестку и отморозка внука.

   Ее слушали и не слышали, видели и не замечали. Она ходила среди людей серым призраком, какой никто не воспринимал всерьез. С нею никто не разговаривал. Даже когда она кого-то дергала за локоть, никто не смотрел в ее сторону.

   А вскоре Уля заговорила сама с собой. На работе и в общежитии, на улице и в магазине, бабка спорила сама с собой. Кого-то ругала, другому грозила, иных хвалила, даже в гости обещала прийти. Но не шла. То ли адрес забыла, а может, закрывали перед нею двери, завидев бабку издалека.

   Лукич, наблюдая за Улей, понимал, что творится с нею, но ничем не мог помочь. Не было в стардоме свободных мест. Нужно ждать, а сколько, никто не знал. А время шло. Уля подолгу сидела в своей комнатушке одна. С кем-то говорила, даже пела. Потом ночами ходила по длинным коридорам общежития, считала, что идет она по кладбищу, мимо могил. Вот так однажды не выдержали Лукич с Поликарповичем и позвонили в психушку.

   Приехавшие люди, едва понаблюдав за бабкой, сказали короткое:

   —  Наша больная! — и осторожно взяв под локотки, повели к выходу.

   —  Вы из стардома? — спросила их Уля.

   —  Ага! Оттуда!—ответили смеясь.

   —  А деды с домами у вас есть?

   —  То как же! С целыми замками. Все тебя ждут. Уже наготове! Встречать будут!

   —  Ну, то-то! Где-то и меня ждут! — притихла бабка.

   В общежитие Ульяна больше не вернулась.

   Егор Лукич только собрался на обед, как к общежитию подкатил сверкающий «Мерседес».

   —  Видать, начальство пожаловало. Не иначе как с проверкой. Станут до вечера мозги сушить,— недовольно поморщился человек и подошел к окну глянуть, кого принесла нелегкая?

   Но начальства не увидел. Из машины вышла Ева, открыла багажник, вытащила из него два пузатых чемодана и, ухватив их, почти волоком потащила к общаге.

   —  Да что за чертовщина? — выругался Титов, пошел открыть двери, не понимая, что могло случиться у этой девчонки, какую недавно отдали замуж в самую благополучную семью.

   —  Сбежала, не ужилась? А может, выгнали? Нет! Не может быть. Ева девка серьезная! Эту выкидывать не за что! Такую вторую не сыскать во всем городе,— пыхтел человек, помогая девчонке затащить в вестибюль чемоданы. И только закрыв дверь, выпрямился, спросил:

   —  Ты что? Сбежала иль прогнали?

  —   Сама ушла! — приняла со лба мокрую прядь волос.

   —  Насовсем? Или мириться будете?

   —  Нет. Я не вернусь к Пашке!

   —  С чего вот так? — позвал в кабинет.

   Ева виновато глянула на Титова:

   —  Помните, как перед свадьбой советовали мне не спешить, осмотреться и подумать, все разузнать. А я поторопилась, уж слишком хорошим показался вариант, упускать не хотела. И нарвалась на полный облом.

   Егор Лукич поставил кофе, Ева придвинула чашку поближе. Нет, она не плакала.

   —  Помните, я всегда говорила, что никогда не выйду замуж за бедного! Мол, не признаю голожопых. Какая же я была дура! — стукнула себя ладонью по лбу:

   —  Вот и получила за свою тупость. Напоролась, по самые не балуй! И получила полный облом! Так мне и надо! — усмехнулась горько.

   —  Ева! А что, Павел оказался негодяем?

   —  Да как сказать, он не обижал. Ни словом, ни пальцем не задел и не прикоснулся ко мне.

   —  А что еще надо? Ведь баба радоваться должна такому подарку!

   —  Ну, это как сказать! Не всякая обрадуется! Да и я бабой не стала. Какою ушла, такою и вернулась! — нахмурилась Ева.

   У Егора от удивления челюсть вниз поехала:

   —  Как так? — не поверил в услышанное.

   —  Очень просто! Я с самого первого дня, сразу после свадьбы, нажралась таблеток, предохранилась от беременности. Ну, не хотелось сразу обабиться. Вздумала взять время на привыкание к Пашке! И, все ждала, когда же она наступит наша брачная ночь? — расхохоталась девка:

   —  А мой Павлик примет ароматную ванну и прямым курсом в свою спальню, без захода ко мне! Я то, глупая, жду его! Вся в духах, во французской сорочке, всюду розовым маслом натерлась. К каждому шороху прислушиваюсь, замираю в ожидании. А Пашка спит, как сурок. Словно меня и нет,— хмыкнула Ева.

   —  Ну, вот так месяц прошел. Я все жду своего мужа в постели. Каждый вечер исправно глотаю противозачаточные таблетки. До рассвета жду мужа в постели. А он не идет. Вот так почти три месяца ждала. Потом насмелилась поговорить с ним. Ну, мало ли? Может, человек стесняется, робеет, не знает, с чего начать, как ко мне подойти и уговорить. Я то, уже давно уговоренная, со дня росписи: А вот муж чего-то никак не решается. Может, в моей спальне что-то мешало? Ну, вот так под вечер насмелилась и подвалила к Пашке. Спрашиваю его, мол, когда же наступит наша с тобой брачная ночь? Почему ты всегда уходишь от меня в свою спальню? Павлик глянул и головой замотал. Так и ответил:

   —  Не будет у нас с тобой брачной ночи никогда!

  —   Почему? — изумился Лукич.

   —  Вот и я о том спросила. А он вздохнул как старый мухомор и ответил:

   —  На флоте я служил, на атомной подлодке. Целых три года. Получил облучение и потерял, оставил там все мужские способности. Не только я, все ребята, с какими службу проходил, пострадали от облучения. Никто в мужиках не остался.

   —  А это можно вылечить? — спросила его.

   —  И не мечтай. Радиация забирает все с концом!

   —  Что ж ты не предупредил меня заранее? — спросила Пашку, сказала ему, сколько таблеток от зачатия проглотила. Он хохотал, ровно ненормальный, да и сказал:

  —   Я вообще не собирался жениться ни на ком. Но мать с отцом настояли. Они надеялись на чудо. Оно не случилось. Да и ты тогда о детях не спросила, хочу ли их, могу ли их иметь. Тебя свое заботило, уж выйти замуж, так за обеспеченного! Ты свое получила! Разве не так? Трехкомнатная просторная квартира, обставлена самой изысканной мебелью, есть свой «Мерседес», отец с матерью самые богатые люди города. Я хорошо устроен. Короче, ты получила все, о чем мечтала. Кроме одного. Но тебя никто не уговаривал и не тащил в нашу семью силой. Ты даже не задумалась и ни о чем не спросила. Я бы не смолчал.

   —  Ну, а ты зачем женился?

  —   Все имеют баб!

  —   Но ты и бабой не можешь сделать меня!

  —   Зато ты имеешь все! Другие мечтать о том не смеют! Чего же хочешь еще?

   —  Я выходила замуж, чтобы иметь не только мужчину, а и отца наших детей! Иначе, к чему все это? Нет семьи без продолжения. И я не статуя, а обычная женщина!

   —  Вот и надо было выходить за банального отморозка! Какой в первую же ночь набил бы тебе пузо, стряпал бы детей каждый год, забывая, есть ли им что пожрать и надеть на себя. Он кормил бы вас всех затрещинами и возвращался бы домой на бровях. Тебе нужна такая доля?

  —   Зато я стану женщиной и матерью!—ответила Пашке. Он даже глазом не сморгнул. И сказал, как плюнул:

   —  Тебя никто не держит! Лети птичка на все четыре стороны. Но помни, когда уйдешь, эта дверь закроется за тобою навсегда! У тебя еще есть время подумать, я не уговариваю и не неволю!

  —   Егор Лукич! Я решила вернуться в общежитие! Ну, зачем себя дурить и Пашку позорить? Я не выдержала б жизни в клетке.

   —  Понятно! — усмехнулся Титов.

   —  Я ничего не потеряла. Какою ушла, такой вернулась. Правда, в это мало кто поверит.

   —  Ева! Сегодня импотенция у мужчин — дело привычное. Для того не обязательно служить на флоте. Многие парни, не будучи в армии, перестали быть мужчинами. Пропили все к чертовой маме, просадили «на игле», других стрессы окалечили. Теперь натуральных мужиков мало. Больше тех, кому бабы совсем не нужны. Сама увидишь, сколько сегодня живут одинокими. Неспроста все это! Оно и девчата не хотят замуж. У каждой свои причины. Одни по новой боятся обжечься, другие ошибок не хотят. А ты сама смотри, как дальше жить, тебе еще не поздно наладить свою судьбу! — сказал Егор Лукич и отправил девчонку на этаж, в ту самую комнату, из какой недавно выходила замуж. Оттуда скоро послышался звонкий смех и голоса:

   —  Не-ет, девки! Это круто! Лежать в постели, в духах, в импортной ночнушке, нажравшись противозачаточных таблеток, а хмырь храпит в своей спальне и ничего его не чешет и не грызет. Да на хрена такой мужик сдался!

   —  Ну, а если б тебе такой вариант выпал, ты б согласилась бы за Пашку замуж?

   —  Черт меня знает! Но, наверное, нет. Натура подлая не выдержала б! Я люблю, когда ко мне пристают, лезут лапать, тискать, короче, когда меня хотят натурально и не скрывают этого. А что толку целоваться с хмырем, а он никуда не лезет. Даже не интересно. Вот то ли дело, мой крендель, ну, настоящий отморозок! Он за свиданку так всю изломает. Не соскучишься! Всегда сыщет темный угол.

   —  А подзалететь не боишься?

   —  Об этом сам заботится,— похвалилась звонко.

   —  Ладно, девка! Не горюй, и недели не минет, как нового хахаля сыщешь!

   —  Такого как Пашка?

   —  Дурная! Прижмись к нему, мигом поймешь все и почувствуешь!

   —  А я не хочу временных, чтоб по углам тереться. Семью бы заиметь, натуральную!

   —  Теперь это не модно! До тридцати тусуются, потом думают, стоит ли кучковаться?

   —  Что верно, то правильно, спешить все же не стоит,— согласилась Ева. В эту ночь ей долго не спалось.

   Ее считали самой красивой девчонкой в общежитии. А и верно, равной не было. Высокая, стройная, с копною кудрявых, русых волос, спадающих с плеч, с серыми, искристыми глазами, аккуратным носом и губами алыми, похожими на цветок. Казалось, она не шла, а летела. Евой любовались все.

   Девчонка приехала в город из рабочего поселка, поступила в финансово-экономический институт на заочное и вскоре устроилась на завод, выучилась на штамповщицу, устроилась в общежитие и вечерами, как и другие, просиживала над учебниками.

   Иногда вместе с девчатами выскакивала на улицу подышать свежим воздухом, но не рисковали далеко уходить от общаги.

   А тут день рождения одной решили отметить. Сложились вскладчину. Да и в ресторане ни разу не были. Хотели посмотреть, что это такое? Как живет город ночью? Так и пришли.

   Нарядились, сделали укладки, навели макияж и маникюр, вошли уверенно, но на входе замерли, остановились. Зал был полон. Девчат увидели все и сразу.

   Администратор усадила их чуть ли не в центре зала. Едва у них взяли заказ, грянула музыка. Девчонок мигом расхватали. Приглашали и Еву, но как пойдешь, кто-то должен следить за сумочками, собрала их в кучу к себе на колени и сидела, заботливо охраняя каждую. В своем поселке много наслышалась о городе. Порассказали люди, как облапошивают в городе простаков. Обирали до копейки, случалось, босиком и голиком возвращались домой. Долго помнили обиду. Она жила в памяти всех поселковых. Потому подрастающая молодежь горожанам не верила.

   А тут еще приметила, как за столом неподалеку смотрят на нее люди. Сразу все трое. Уставились и глаз не сводят.

   Ева уже всю себя оглядела. Может, что-то отстегнулось или вылезло? Но нет, все в порядке.

   —  Чего ж надо этим людям? Вот вылупились?—думает Ева досадливо.

   На следующий танец ее пригласил один из тех троих, молодой красивый парень. Он тут же назвал свое имя, спросил, как зовут девчонку, и пригласил за свой столик.

   Павел представил своих родителей. Оказалось, они отмечали здесь серебряную свадьбу.

   Знакомство было теплым. Еву здесь восприняли, расспросили девчонку, кто она и откуда, как и зачем оказалась в ресторане, та ответила, ничего не утаив. Ее наивность и простота понравились людям. И Еву пригласили в гости.

   Может, и не пошла бы, но понравился черный сверкающий «Мерседес». В такой машине еще никогда не доводилось ездить, и она села, зная заранее, как жгуче завидуют ей девчата, смотревшие из окон общаги. Каждой хотелось хоть на миг оказаться на ее месте рядом с респектабельным Павлом, одетым с иголочки, в модных, светозащитных очках, в сверкающих туфлях, он походил на человека, сбежавшего с рекламной этикетки. Его так и назвали в тот день — супер-мужиком. Еве откровенно завидовали все, даже уборщицы во главе с Серафимой спрашивали:

   —  И где тебе повезло зацепить такого хахаля?

   Павел весь вечер ухаживал за Евой. Он был учтив

и любезен. Человек покорил девчонку изысканными манерами, безукоризненным воспитанием. Он легко поддерживал нить разговора и, казалось, был осведомлен во всем. Его тонкие шутки нравились. Он не раздражал, не был навязчивым.

  Пришлись по душе и родители парня. Солидные, тактичные люди, немного побыв с молодыми, они ушли на свою половину, чтобы не сковывать и не мешать общенью Евы и Павла, какие стали встречаться часто.

  Парень не приходил в комнату к Еве. Подъезжая к общежитию в обусловленное время, сигналил, и девчонка, не заставляя себя ждать, вскоре выходила.

   Ева слышала от подружек, как ведут себя на свидании их парни. Целуют и лапают уже в первый день. А на третий домогаются. Через неделю распоряжаются девкой как хотят. Конечно, водят в кафе и бары, знакомят с друзьями и не спешат представлять родителям.

   У Евы с Павлом все было иначе. Парень не спешил целовать. И хотя брал под руку, других вольностей себе не позволял.

   —  Ох, и скучный твой хмырь!

   —  Это точно! С таким лето зимой покажется!

   —  Он хоть в парк тебя водит?

  —   Нет!

   —  А в кино на последний сеанс?

   —  Зачем? У него дома, прямо в комнате стоит домашний кинотеатр!

   —  А диван в той комнате имеется?

   —  Нет, только кресла. Но очень удобные! — восторгалась Ева.

  —   Он тебя на колени сажает?

  —   Нет. Сидим рядом. Смотрим фильмы, клипы!

   —  И все? — округлялись глаза девчат.

   —  Кофе пьем, едим мороженое, фрукты, конечно общаемся. Павел прекрасный собеседник.

   —  Ты что лапшу вешаешь? Хочешь брехнуть, что он тебя не наколол?

   —  Честное слово даю, даже не пытался! — доказывала девчонка.

  —   Не может быть!

  —   Да брешет она!

  —   Хочет повыеживаться!

  —   Зачем? Я правду говорю!

   —  А чего вы встречаетесь? Зачем?

  —   Нам интересно вместе!

   —  Да не свисти, родная! Какой интерес мужику общаться всухую с девкой? Он что? Не такой как все?

   —  Девчата, ну может у него свои убеждения!

  —   Какие?

  —   Лишь после росписи и свадьбы овладеть мною решится! Я ему за такое терпение только благодарна! — защищала Пашку Ева.

  —   Он тебе на брак намекает?

   —  Ну да! Даже обвенчаться предлагает!

   —  Тогда у него полный порядок!

   —  И все равно скучный, как помойное ведро. Ну, что за хмырь, в углу не зажмет, за сиську не схватит! Никуда не лезет! Я б с таким не встречалась! Слишком правильный, ну, прямо до тошноты!

  —   А он тебе в любви объяснился?

   —  Пока еще нет. Ничего не говорит.

   —  А как о браке говорит? — опешили девчонки.

   —  Я же говорю, что он необычный, а вы не верите.

   —  Шибануто-стебанутый, вот это верно. Его бы к нашим ребятам на секс-подготовку! Через месяц они из него натурального мужика сообразили бы! Он тебя на другой день в том самом кресле на уши поставил бы!

   —  Девчонки, он иначе воспитан! Не признает натурализма и вульгарщины!

   —  Ой, подруга! Перестань свистеть, все они одинаковы!— не верили Еве.

   Та и сама удивлялась выдержке человека. И ей хотелось, чтоб обнял Пашка, прижал к себе, поцеловал бы страстно, нетерпеливо. Но нет... Видимо, не возбуждала эмоций и парень не загорался.

   Даже о свадьбе говорили слишком по-деловому, без трепета и дрожи:

   —  Я думаю, нам пора объединиться. Давай, завтра подадим заявления в ЗАГС, и заберу тебя через месяц из общаги. По-моему, мы уже привыкли друг к другу. Как считаешь, Ева? — глянул на девчонку, та покраснела, кивнула головой согласно. Она была уверена, что подав заявление, станут мужем и женой, не дожидаясь свадьбы и росписи.

   Но Ева ждала напрасно.

   Павел и в этот день отвез ее в общежитие, даже не предложив остаться на ночь у него.

   Все объяснилось гораздо позже, и девчонка ушла от человека, плюнув на роскошь и обеспеченность, на положение семьи и респектабельного мужа. Она вернулась в общагу, к своим, невоспитанным и грубым, порою очень кондовым, но таким понятным людям.

   Она уже не говорила, что никогда не выйдет замуж за голожопого, бедного парня.

   О причине ее ухода от мужа вскоре узнало все общежитие. Никто, даже самые злоязычные не осудили девчонку, понимая, что даже маленькие девочки, играя с куклами, готовятся к материнству. Лишить этой возможности девушку, все равно, что отнять у нее весь смысл жизни, а кому она тогда нужна...

   Нет, ни Павел, ни его родители не пытались вернуть Еву, поняли, она ушла без сожалений и безвозвратно. Они иногда встречались на городских улицах, в магазинах, здоровались без обид и злой памяти. Все потому, что расстались спокойно, без скандалов, не потеряв много времени на совместную жизнь.

   Егор Лукич в душе хвалил девчонку, какая не польстилась на сытую и обеспеченную жизнь в золотой клетке. Она закончила институт и ушла работать в управление экономистом. А через два года вышла замуж за овдовевшего человека.

   Сначала у нее появилась приемная дочь, а потом родила родную, свою Анжелку.

   О своем неудачном замужестве женщина не вспоминала, а может и вправду забыла навсегда, как мимолетную ошибку, какая не ударила по судьбе и не обожгла душу. Зато своих девчонок учила с детства не смотреть на достаток, не мерить им друзей и подруг, дорожить лишь искренним теплом и взаимным единением душ и сердец, чтобы их мелодии всегда сливались в одну песню.

   Ева часто приходила в общежитие, навещала девчонок, соседок по комнате. Ее встречали, как родную. А Егор Лукич всегда говорил Еве:

   —  Роди сына! Третий, это будущий хозяин, глава семьи, без него никак нельзя. Помни, на нас, мужиках, земля держится.

   И, словно что-то вспомнив, добавлял сконфуженно:

   —  Я это о путевых мужиках говорю. Какие не просто так носят брюки, не ради видимости. О тех, кого отцами зовут и любят. Они и есть гвоздь семьи, ее сердце!

   Ева, улыбаясь, вышла от Титова.

 

Глава 8. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

   Ксенья готовилась к Пасхе, помогала поварам в столовой. Целый день толклась вокруг плиты. Ставила куличи в духовку, следила, чтобы никто лишний не вошел

на кухню, не открыл форточку, не грохнул дверью, не говорил громко и не приведись, не ругнулся ненароком.

   По старому поверью куличи не терпят шума. И заслышав его, не получаются вкусными, а потому злым, ругливым людям лучше не браться за выпечку куличей, так говорили всезнающие старухи, и Ксенья не раз убеждалась в их правоте.

   Другие бабы красили яйца. На целое общежитие их нужно много. Вот и стараются успеть к полуночи, чтобы к службе в церкви и освятить для всех жильцов то, что приготовлено к празднику.

   Повара тихо переговариваются. Этот праздник любим всеми, почитается особо. Жильцы и те, зная о подготовке к Пасхе, говорят тихо, в столовой не задерживаются.

   Ксенья нет-нет да и глянет на часы, уж очень хочется ей попасть вовремя к началу службы в церкви.

   Одевшись, торопится, ведь идти далеко. А надо успеть до звона колоколов.

   Как отстояла службу, освятила куличи и яички, вспоминала радостно. Пасхальные службы женщина любила по-особому. Они очищали душу. Так и в этот раз было. Лишь после разговенья прилегла отдохнуть в своей комнатушке. Ноги гудели от усталости. Так и свалилась на койку, не раздеваясь, дверь забыла закинуть на крючок. А и кто к ней прийти может? Разве только свои бабы из обслуги, от них закрываться ни к чему.

   Ксенья хотела отдохнуть с полчаса и встать. Но, как легла, так и уснула сразу. Проспала обед. Повара, зайдя к ней в комнату, оставили на столе заботливо накрытые тарелки и миски с едой, пожалели усталую женщину, ушли тихо, стараясь не разбудить ненароком.

   Ксенья спала так крепко, что на другой бок не повернулась. Она ничего не слышала, видела чудный сон. И улыбалась. Еще бы! Ведь только во сне оживают мертвые и приходят к живым. Как дороги такие виденья! Как хочется их продлить...

    Вот так и Ксенье повезло, снова увидела своего Алешу живым. Он подошел так близко, взял ее на руки, целует лицо, называет так ласково, что замирает сердце. Он любит ее как прежде, как любил всегда.

    — Алеша, солнышко мое, радость и счастье мое! Не уходи! Побудь со мной! Я так истосковалась по тебе, если б ты только знал!

    Ксенья ничего не увидела. Она услышала сквозь сон отчетливое:

    — Ксюша! Я пришел к тебе! Я вернулся!

    Женщина открыла глаза. Увидела человека, стоявшего возле койки, он пристально смотрел на нее.

   —  Алеша? Ты? — вдавилась в койку от страха. Ей не верилось. Ведь мертвые не оживают. Прошло больше десяти лет, как он погиб... Даже мать смирилась с его смертью. И только Ксеня ждала.

    — Я вернулся! К тебе пришел! Насовсем! — протянул к ней руки, помог встать.

    — Алеша! Это ты? — не верила глазам.

   —  Я, Ксюша!

    — Откуда? Ты воскрес? — оглядела человека и увидела, что он не в военной форме, а в гражданской одежде, серой, изрядно поношенной, в грубых сапогах, в каких прошел очень долгий путь.

    — Где ты был так долго?

   —  В Чечне.

   —  Столько лет! Почему молчал, что живой? Ведь я ставила свечи и поминала тебя как мертвого.

    — Меня все посчитали погибшим,— ответил, присев на край постели.

    — Алешка, это не сон? — ощупала человека.

    — Нет. Я и вправду живой!—усмехнулся невесело.

   —  Ты попал в беду?

    — Меня украли,— ответил коротко.

    — Как? — не поняла баба.

    — Очень просто. Я охранял склад. Ко мне подкрались сзади неслышно, чем-то треснули по голове, оглушили и унесли в машину. Я за всю дорогу не очухался. Когда пришел в себя, уже оказался в глухой, горной деревне за много километров от своей части.

  —   А зачем тебя украли?

   —  Черт знает! Но менять меня ни на кого не собирались. И почти сразу заставили помогать в огороде, потом строили дома,— рассказывал вяло.

   —  Короче, сделали из тебя раба?

  —   Вот этого не надо. Я жил в доме, совсем нормально, меня кормили тем, что ели сами. Я мылся в бане, спал в постели, не на полу.

  —   Почему ты молчал?

   —  Пойми, Ксюша! Это был глухой аул, где нет понятия о почте и письмах. С кем бы я его отправил? С первой вороной? Там, если хочешь жить, не дергайся! Меня тоже могли убить много раз. Только я не давал им повода.

  —   Ты не пытался бежать?

   —  А куда? Ведь не знал, где нахожусь. Меня никто не искал. Никому не стал нужен. Списать в мертвые оказалось куда удобнее и проще. Я понимал, что из-за меня никто не попрется в горы искать. Как-то тяжко было смириться, что я тут до смерти, навсегда.

   —  Ну, они же выезжали из той деревни?

   —  Только не для того, чтобы вывезти меня.

  —   Тебя там били?

   —  Нет! Зря врать не буду. Никто не обижал. Даже словом не оскорбили.

   —  А все говорят, что в Чечне над рабами глумятся.

   —  Я не был рабом...

  —   А кем? Неужели из тебя сделали хозяина?

   —  Да как тебе объяснить вернее и понятнее! В общем, я стал мусульманином, принял их веру! — почувствовал, как Ксенья резко отпрянула, отодвинулась от него.

   —  Эх-х, Ксюша! Когда попадешь в такую переделку, все начинаешь осмысливать иначе. И Богу было видно, почему вот так пришлось. Я не глумился над верой и остался прежним.

   —  Ты Богоотступник! Не выдержал испытания.

   —  Ксенья, остановись. Вспомни, сегодня Пасха. Нельзя браниться.

  —   Ты, прав. Прости меня! — погладила плечо Алешки.

   —  Знаешь, сколько раз я мечтал попасть в наш город, к тебе, к матери, к друзьям. Ты даже не представляешь, в какой дикости живут там люди. Ни врачей, ни учителей нет. Все как в пещере.

   —  Алеш, скажи честно, у тебя была женщина? — заметила аккуратную заплатку на пиджаке.

   Человек покраснел смутившись:

   —  Да, я женат.

   —  Дети есть?

   —  Двое сыновей. Старшему десять, младшему восемь лет,— ответил, откашлявшись, и стыдливо отвернулся.

   —  Десять лет! Выходит, ты женился сразу, как только попал в тот аул?

   —  Вскоре все получилось. Мадина была дочерью моего хозяина, и я ей понравился. Когда мы породнились, мне кое-что отошло, я тоже стал хозяином, пусть мелким, но здесь у меня и этого не было. Теперь свои три отары овец. Я считаюсь крепким хозяином. Есть деньги, много! Но я все оставил и приехал к тебе.

  —   Зачем?

   —  Я хочу остаться с тобой навсегда!

   —  Алеша! Ты все забыл. И меня тоже!

   —  Ксюш! О чем говоришь? Я вот он, с тобой! Все помню! Это ты проснись! Я вернулся, приехал к тебе! Почему не радуешься?

   —  Но ты оставил двоих детей!

   —  Они уже большие! Пасут отары в горах! Настоящие мужчины! Никого не боятся!

   —  Алешка, ты негодяй!

   —  Почему? — удивился человек. Он хотел обнять Ксенью, а тут невольно отдернул руку, насторожился:

   —  Ты не просто негодяй, а и трус, предатель,— отвернулась Ксенья к окну:

   —  Столько лет молчал! Я не верю, что не имел возможности черкнуть хоть пару строк матери!

   —  Ей я писал. Уж не знаю, получила ли она, но я ответа от нее и не ждал. Ей отправил три письма, какое-то из них должно было прорваться.

   —  То-то она уговаривала меня снять траур и больше не ждать тебя. Выходит, она получила письмо, но мне о том промолчала. Эх-х, вы! Нелюди! Ни жить, ни умереть достойно не умеете! Ты отнял у меня все! Жизнь и любовь! Исковеркал всю мою судьбу, измучил, лишил радостей и света! Я просила Бога, чтоб сберег душу твою, молила, как о погибшем, любимом!—упрекала баба.

   —  Ксюш! Но я живой! И весь твой со всеми своими потрохами! Разве это плохо?

   —  Лучше б я тебя не видела!

  —   Почему?

   —  Не каждому стоит оживать!

   —  Я ж насовсем вернулся! К тебе!

   —  Ты уже однажды клялся, что одну меня любишь! Обещал вернуться, называл женой и я поверила! Ждала вернее собаки. А ты с кем был?

   —  Я вернулся, как и обещал!

   —  Ты сбрехал, как последняя сволочь! Обманул меня! Потом примазался к семье! Наврал там. Теперь решил вернуться ко мне, бросить жену и сыновей. Что им натреплешься? Уж во всяком случае, правду не скажешь. Кому ты нужен, дерьмо? Предавший однажды, подведет и завтра. Я не хочу говорить с тобой. И зачем ты возник здесь? Неужели рассчитывал на прощение?

   —  Ксюш, не стоит прикидываться, ты не дитя. Где видела, чтоб нормальный мужик столько лет прожил один?

   —  Не о том речь, Алешка! Ты должен был сообщить мне, снять тяжесть и эти мучительные годы горькой безысходности и ожидания. Ты поступил как садист, держал в цепях мою душу, а теперь, ровно в насмешку, предлагаешься для жизни. Даже не представляешь, кем я считаю тебя! — возмущалась Ксенья.

  —   Я пришел, потому что люблю тебя!

   —  Не говори ерунду! У тебя семья, жена и дети. Или скажешь, что все эти годы ты жил с ними, не любя?

   —  Я стерпелся, а потом привык, но не любил! Просто не было другого выхода!

   —  Тебя не держали на цепи. И, пожелай, мог уйти сам. Но не счел нужным. Тебе там было неплохо. Не понимаю, зачем ты здесь, у меня появился? За кого считаешь? Или что-то у тебя случилось, что нужно было уйти и возможно снова прикинуться мертвым! У тебя это неплохо получается!

   —  Ничего не случилось. Я ни от кого не сбежал и не прячусь. Все эти годы приказывал себе. Но больше не смог. Можно обмануть кого угодно, но не себя,— уронил голову на руки.

   —  Но приказывал себе. Выходит, имелся повод.

   —  Дети были маленькими. Их нужно было подрастить.

   —  Ты их породил. Никто не неволил. Меня оставил, теперь мальчишек вздумал бросить? Завтра к ним потянет. Так и будешь кочевать как шалый ветер, без своего угла и пристанища? Неужели не устал скитаться? Ты наплевал в мою душу, теперь сыновей решил осиротить. Думаешь, я соглашусь связать с тобой свою судьбу? Да ни за что!

   —  Ксеня! Одумайся! Ведь если я теперь уйду, то не вернусь никогда!

   —  Алеша! Другого варианта не дано!

   —  Значит, ты никогда не любила меня!

   —  Я доказала свое и ждала!

  —   Если б любила, ты бы поняла!

   —  Подлость, во что ее не ряди, иною не станет! Жаль, что ты так грязно ожил. Уж лучше бы никогда не приходил ко мне. Поверь, легче по светлому поминать покойного, чем проклинать живого! Я не хочу тебя видеть!— отвернулась женщина.

   —  Моя вина совсем- незначительна. Но почему ты смеешь упрекать меня, тогда как сама не согласилась пойти жить к моей матери, а перешла в это общежитие, где мужиков больше, чем мух на свалке. Случайно ли?

   —  Конечно, нет! Твоя мать привела в дом мужчину! За эти годы троих сменила. Не мое дело, я ей не указ. Но мы с нею слишком разные и вряд ли ужились бы под одною крышей! — вспыхнула Ксюша.

   —  Ну, почему ты пришла работать именно сюда, где мужики?

  —   Я работаю здесь уже который год, но мне ни в лицо, ни в спину никто не скажет гнусного слова. А и не мне перед тобой оправдываться.

   —  Ксюш! Сегодня Пасха! Стоит ли ругаться?

   —  Вот потому и прошу тебя, уходи, оставь меня! Давай навсегда забудем друг друга!

  —   Ты это всерьез?

   —  Уходи! Навсегда исчезни с моих глаз, из памяти! Никогда больше не появляйся на моем пути!—указала на дверь.

   Человек резко встал, подошел к двери, стукнул по ней кулаком, словно только она облезлая и скрипучая была повинна во всех человеческих бедах. Дверь, охнув, распахнулась настежь, выпустила мужика в коридор и коротко рявкнув, словно обматерив, закрылась.

   Ксюшка долго металась по комнате, все не могла найти покоя. Обида не давала покоя. А тут еще этих девок принесло со второго этажа. Принесли простыни в стирку, уж такие грязные и замусоленные, что в руки взять гадко. Попросили на чистые заменить.

   —  Ксюша! Не сердись! Это хахали к нам возникли на праздник! А сами так набрались, что с четырех копыт на два никто встать не смог. Не разобрали ничего. Так и целовали в задницы!

   —  Ну, да! Свои яйцы с крашенками спутали и все их солью посыпали. Удивлялись, почему скорлупа не чистится? Во, козлы!

   —  Набрались так, что ничего не видели! Нашу старуху, какую вместо Ули поселили, за чайную куклу приняли. Посадили ее на заварник, та, бедная, чуть не взвыла, все насквозь мигом прогрела. А убежать не удалось. Хахали не пустили. Так бедная бабка до самого вечера удивлялась, как мужики заварку выпили. Ведь наша бабуля в нее налудила. Они и не разобрались спьяну.

   —  А простыни как отделали? — сердилась Ксенья.

   —  Ну, не серчай! Они обутыми легли на них. Прямо по-американски. Правда, получили за это по-нашенски, прямо по харям. Конечно, отслюнили за хулиганство. Ты вот возьми, все, что мы с них взяли!—отдали Ксюшке деньги и, забрав чистые простыни, поспешили уйти в свою комнату.

   Ксенья хотела попить чаю с куличом, но не тут-то было. За нею пришли повара и утащили в столовую упирающуюся, отнекивающуюся. Две грудастые бабы волокли Ксюшку, как козявку, и приговаривали:

   —  Ты ж посиди, побудь с нами хоть недолго. Ну, как без тебя? Все ж свыклись, срослись в единую семью. И ты, наша кикимора недоношенная, не брыкайся...

   Пасху отмечали в каждой комнате. Даже в урне возле Поликарпыча, разноцветная яичная скорлупа горушкой лежит. Сам вахтер сегодня чай с куличами пьет. Их ему повара принесли без счету. Ешь, сколько пузо вместит. Потому человек домой не спешит. Нынче смена особая, праздничная. Надо в общежитии порядок удержать, чтоб нигде ни драк, ни ссор не случилось. Вот и вслушивается вахтер, все ли тихо в большом и беспокойном доме.

   Лукич недавно домой поехал. К нему дети с внуками обещали нагрянуть. Давно уже не виделись. Младший внук по телефону отчебучил, такое сказанул, что Лукич вспотел. А мальчишка пообещал:

   —  Дед! Ты говоришь, что я всамделишный мужик? Значит, скоро завалимся к тебе с отцом. Пора мне «телку» себе выбрать!

   —  Зачем так рано? — растерялся Егор.

   —  Должен же кто-то одевать меня и забирать домой вовремя из детсада, а не последним. А то мамка всегда опаздывает.

   —  А сам разве не можешь одеться?

   —  Могу! Но когда девки колесят вокруг, это клево!

   Мальчишки растут. Из подростков в парней превращаются. Так, смотришь, мужиками становятся незаметно.

   Поликарпыч выглядывает во внутренний двор. Там тихо. На скамейке сидят двое. С самого обеда говорят о чем-то. Когда встретились на разных концах скамьи сидели. Друг на друга не смотрели, как два скворца скрипели и каждый в свою сторону. Все обижались, злились друг на друга. А все ж не разбегались.

   Увидел их Лукич перед отъездом домой и тихо отошел, чтоб не мешать. Так и Поликарпычу сказал:

   —  Пусть сами разберутся, не лезь, не мешай...

   А вахтеру зачем чужие заботы? Дай Бог со своими справиться. И все же любопытство одолевает:

   —  Ну, как там Катя с Женькой, помирятся или нет? Ведь вот уже документы на роспись подали. Заявление почти месяц в ЗАГСе, а эти двое вздумали забрать его и порвать. Никакой росписи, никакой семьи!

   —  Ничего не хочу! И тебя не надо! — заявила Катька на всю общагу. И убежав к себе в комнату, целую неделю не пускала Женьку. А и впустила не для доброго, обозвала так, что парняга на ногах еле устоял. Ладно бы кто из чужих. А тут своя, невеста, почти жена, почти родная, будто мордой в унитаз натыкала при всех.

   Хотя, если говорить по совести, конечно, было за что. Назначил Женька свидание Кате, а сам зашел к друзьям на первый этаж. Сказал невесте, что на десяток минут. Та отпустила. А у ребят сабантуй, веселуха в разгаре. Девки с панели влезли через окна.

   Катька ждала Женьку с полчаса и не выдержала, вошла в комнату. Тот уже бухой, путану тискает, юбку ей на уши задрал, в стрингах малость заблудился:

   —  Что у тебя тут за чертовщина? Никак не развяжу твою авоську! Помоги, черт тебя возьми!

   Отрезвила его хлесткая Катькина пощечина. Женька отлетел к койке. Упал. Услышал, как визжат бабы. Его невеста вцепилась в путану, свалила на пол, топтала, вдавливала в пол каблуками с криком:

   —  Урою суку живьем!

   Путана просила о помощи. Но все вокруг были настолько бухими, что так и не поняли, кому и в чем надо помочь...

   Увидев, как дерутся из-за него девки, Женька закричал испугано:

   —  Девчонки! Хватит махаться! Меня на всех хватит!

   Катька, услышав это многообещающее, бросилась

на Женьку с ногтями. Она исцарапала ему все лицо, порвала на нем рубашку. И если бы ни ребята, опомнившиеся вовремя, самого разнесла бы в клочья.

   Девка била жениха остервенело и не щадила парня. Он не успевал защищаться, оттолкнуть. Катька не только царапала, она кусала, щипала, плевалась, материла, выдергивала пучками волосы из головы. Ее втроем еле оторвали от Женьки и вытолкали в коридор, как бешеную собаку. Она еще рвалась обратно в комнату, но дверь уже была закрыта. Женька долго не мог показаться на улице. Он выглядел так, будто вернулся с войны и вышел из сражения с целой армией.

   Он отлеживался в своей однокомнатной квартире, куда через несколько дней собирался привести Катьку.

   Здесь все было готово к ее приходу. Зал и кухня, даже прихожая, обставлены мебелью не без участия девки. На окнах модные, дорогие гардины, на полу ковровое покрытие, люстру сама девка выбирала.

   Женька, охая и матерясь, смотрит на себя в зеркало, злится, кладет лекарственные примочки. И радуется, что не выбила девка глаза, не откусила нос и уши.

   Как он был рад приходу соседки-старушки. Та пришла попросить в долг деньжат до пенсии. Увидев, что с Женькой случилось, вернулась к себе, вскоре все лицо соседа намазала мазью чистотела и не велела смывать до самого утра. Терять уже было нечего.

   Женька позвонил на работу, сказался больным, ему поверили и человек лег в постель, втайне надеясь, что Катька обязательно навестит его, если ни в обед, то вечером. Ведь должна же понимать, что ему даже за хлебом не выйти в таком виде, а есть хочется... Но девка даже не звонила. Она будто забыла о Женьке. И парню стало обидно.

   —  Ну, хоть сдохни! Даже не спросит, как я тут канаю? Вот стерва! И это будущая жена? Да на хрена нужна, если не став женой, хуже любой зверюги уделала, опозорила перед корешами. С нею, сдвинутой, ни в одной компании появляться нельзя. Ведь еще ничего не произошло, а она такой шухер подняла! Зачем нужна дурковатая? И к чему мне торопиться с женитьбой! Да я еще лет десять могу гулять. Баб в городе полно! Чего спешить? Или сам себе надоел, чтоб какая-то дура вот так уделывала за мелкую шалость? Да гори она синим огнем! — уговаривает себя Женька.

   Наутро, когда соседская бабуля пришла и сняла с лица парня мазь, Женька глазам не поверил. Ни одного синяка, ни единой царапины и ссадины не осталось.

   —  Бабуля, да вы кудесница! — расцеловал бабку, дал ей денег.

   —  Ты, Женюшка, ежли што, приходи, завсегда подмогну! — ушла старуха довольная.

   Женька приободрился. Лишь одно обстоятельство злило, Катька не объявилась.

   —  Ну, положим, обиделась за подружку. Хотя ничего не произошло. Чего тут злиться, за что? А вот так меня искромсала и не появилась, даже не поинтересовалась, как дышу, это уже гнусно! Не девка, последняя сволочь и дрянь. Надо завязывать с нею, покуда не поздно. Хорошо, что до росписи раскололась, какая она есть,— уговаривает себя Женька не звонить Катьке первым.

   Парень уже вышел на работу. Девчонка не объявлялась.

   —  Ну, и хрен с ней! Найду себе другую! — выходит Женька на балкон.

   —  Интересно, а что сделал бы я, окажись сам на месте Катьки? Вот если б она с кем-нибудь из троих такое же отмочила? Да, уж мордобоем не отделалась бы! Это точно! —признается парень. И на душе сразу полегчало, что ни Катька ему рога наставила. Выходит, ему на нее обижаться не за что.

  —   Поцарапала малость, но уже прошло. Зато как махалась! Значит, дорог, любит меня, иначе с чего б вот так путанке вломила, а и мне классно перепало. Ну и баба! Сущая дикая кошка! С такой налево не побегаешь, либо цепью к себе привяжет, или счетчик вставит куда-ни-будь,— ухмыляется человек.

  —   С такою шутки плохи. Если поймает на шкоде еще раз, башку откусит к едрене-фене,— вздыхает парень. И ждет, позвонит ли Катька? Но та не объявляется.

   Прошла неделя. Женька стал терять терпение. Конечно, он давно мог бы познакомиться с другою. Что тут мудрого, стоит только выйти на улицу. Сколько там ходит девок и баб! Любую отловить можно. Познакомился, приволок домой, а лучше в подворотне закончить знакомство. Если не согласится, значит, путевая, можно домой тащить. А будет ли она лучше Катьки? Эту я уже всю насквозь знаю, как самого себя,— вздыхает Женька и с тоской смотрит на телефон. Тот молчит.

  —   Характер показывает. А я уже не выдерживаю, пусть бы матом крыла, но не молчала так долго.

   Сколько раз сам хватался за телефон, набирал несколько цифр и выключал мобильник, заставлял себя подождать еще.

   И все же Женька не выдержал первым. Он позвонил вечером, когда вернулся с работы. Катя ответила хмуро:

  —   Слушаю, что тебе надо?

  —   Давай увидимся.

  —   Зачем?

   —  Я соскучился!

   —  По ком? — спросила язвительно.

   —  Катюха! Я не могу без тебя!

   —  Не ври!

   —  Катюшка! Ну, оступился, виноват, выпил лишнее, а ты, что со мной натворила, уделала так, что из дома выйти не мог. Сидел тут, голодный, как барбос. Хоть бы пожрать принесла, так и на это тебя не хватило. Никакой жалости нет. Я на работу не пошел, куда в таком виде. Тебя ждал. Все ж невеста! — упрекнул Катьку, но та ответила холодно:

   —  Бывшая невеста, теперь никто.

   —  Даже так? Выходит, я больше не нужен? Ты не любишь меня?

   —  У тебя есть замена. Скучать не станешь.

   —  Это ошибка, шалость, ты знаешь, у меня с нею ничего не было!

   —  Меня больше не интересуют твои похождения. Я ушла насовсем.

   —  Кать, ты несправедлива и жестока!

   —  Тебе ли упрекать? Виноват по уши, уже молчал бы!

   —  Ладно, кончай бухтеть! Давай встретимся, приходи. Сколько тебя уламывать?

   —  Я не приду,— ответила сухо каким-то чужим голосом.

   —  Катька! Но ведь ты почти жена! Я жду тебя!

   Девчонка ничего не ответила. Она выключила телефон. Женька, досадливо выругался. Он подождал еще с полчаса, позвонил снова, но Катя не стала отвечать.

   Женька через час снова набрал номер, но телефон был выключен.

   На следующий день он снова не смог дозвониться к Кате и решил в выходной пойти к ней в общежитие с самого утра. Так и сделал.

   Катька долго не соглашалась выйти к Женьке, смотрела исподлобья, ни то, что чаю предложить, из комнаты прогоняла. Называла придурком и отморозком. Уж, на какие ухищрения не пускался, ничего не помогло:

   —  Катюх! Я зарплату получил. А ты хотела купить какое-то покрывало и постельное белье! Пошли! Я деньги с собой взял. Сегодня все магазины открыты. Не будем время зря терять,— взял за локоть.

   —  Отцепись, козел! — отскочила от Женьки.

   —  Кать, пошли выйдем в коридор, поговорим,— звал парень.

   —  Слушай, подруга! Чего выпинаешься? Иди, пока зовет! А то я вместо тебя выйду! — пообещала щекастая, румяная соседка.

  —   И чего выпендриваешься? Зачем гонор показываешь? Вот когда станет мужем, тогда и выставляйся. Покуда он тебе никто. Не имеешь на него прав. Теперь ты за него должна держаться, чтоб не передумал. Коли зовет, беги к нему! — отозвалась с койки худая, как жердь, Валентина.

   Женька взял девчонку под руку, та опустив голову, вышла следом в коридор. Но слишком много народу ходило здесь сегодня, поговорить никак не удавалось, и Женька с Катей вышли во дворик. Здесь было пусто и тихо.

   —  Кать! Мы как чужие, будто при разводе в суде, на разных концах скамьи сели! — заметил Женька.

   —  Хорошо, что не расписались,— заметила она.

   —  Ну, виноват! Ты тоже отличилась, показала, какою мегерой можешь стать! Оба дураки!

   —  Но ты еще и кобель! — не уступала девка.

   —  Я сегодня еще ничего не ел. Даже кофе не пил,— вспомнил Женька.

   —  Что предлагаешь? Я не держу тебя. Иди домой,— отозвалась хмуро.

   —  Одному в горло не лезет. Пошли вместе,— придвинулся поближе, Катька остановила взглядом:

   —  Не дергайся, а то уйду,— предупредила тихо.

   —  Старики из деревни харчей передали целых две корзины. Там все к празднику. Мамка куличей напекла, крашенок полная миска, творожная Пасха, сметана и творог. Даже домашней колбасы накоптили. Просят приехать.

   —  Вот и поезжай!

  —   Они обоих ждут.

   —  Я не поеду. Хотя мои тоже зовут. Отец целых пять кур накоптил. И тоже сметаны банку, да меда налил. Говорит, что сала положил, вот передать не с кем. Но зачем так много одной? — глянула на Женьку искоса.

   —  Я хоть и потрепанный, но живой! Чего это ты меня не учитываешь? Жрать не разучился. Небось, отец яиц тоже насобирал?

   —  Целое ведро. Зачем так много?

   —  Пасха всю неделю идет,— придвинулся к Катьке совсем близко, так что той оставалось только встать.

   —  Катька! Ты меня любишь? — обнял девчонку, повернул к себе лицом:

  —   Отстань!

   —  Нет! Ты ответь! — сдавил в руках накрепко.

   —  Отвали, придурок! — хотела оттолкнуть, но не удержалась и упала со скамьи. Женька подхватил, усадил на скамейку, по-хозяйски поднял плащ, посмотрел, не ушибла ли, не ободрала пи ноги.

   —  Слушай, чего мы целый день тут сидим. Сколько времени потеряли. Я жрать хочу, ты замерзла! Пошли домой! Завтра столько дел надо успеть сделать. А с утра в ЗАГС! Ты хоть это помнишь?

   —  Завтра ЗАГС выходной! И нас через три дня будут регистрировать. Я узнавала,— проговорилась Катя и тут же вставила:

  —   Стоит ли нам спешить? Может, давай заберем заявление, пока не поздно. А то мало ли! Присмотришь себе другую, в авоське и в парике! Мне не к спеху замужество!

   —  Катька! Погоди, придем домой. Там я тебе на все вопросы отвечу сразу!

  —   Как?

   —  Ты знаешь, у нас с тобой по соседству, на одной лестничной площадке живет пара, в общем-то, пожилые, старые совсем. И что думаешь, когда дед выходит во двор, он без костыля давно не появляется нигде, бабка всегда зорко следит за ним из окна. А знаешь почему?— усмехнулся Женька шельмовато:

   —  Этот старый озорник еще шалит с соседками. Увидит бабу помоложе своей старухи, тут же подрулит и цап ее за задницу! Та, в крик! Охальником, хулиганом обзовет, а дед торчит от кайфа! Мужика в себе сыскал старый шельмец! Запусти его на ночь к молодухе, ведь не справится с нею. Зато во дворе героем держится, мужиком! Ну, а его старуха кричит сверху:

   —  Эй, Петрович! Ты гляди же, на ночь что-то и для меня оставь! Не растеряй из порток всю прыть!

   —  Вот так и живут. Не ревнуют, не обзывают и не обижают друг друга. Шутят над возрастом и болячками, помогают их одолеть. На то большого ума не нужно, а вот понимание и любовь, какие пронесли через все годы, не растеряв ничего. Вот это мудрость. Когда она приходит к людям, и ко всем ли? Я, честно говоря, завидую им. Они, эти старики и сегодня остались в душе молодыми. Зато мы с тобой быстро старимся. Скажи, почему так получается?

   —  Не знаю,— ответила Катька тихо.

   —  Да все просто! Они и теперь любят друг друга, как когда-то в молодости. Любят с ошибками, и прощают, не помня зла. А вот мы не умеем так. В условностях, в подозрительности завязли. Нам надо подогнать друг друга под идеал. А где личность? Нет ее, нет индивидуальности. А жить по стандарту ох и скучно.

   —  Что ты хочешь этим сказать?

   —  Кать, пока мы еще не расписались, давай поговорим начистоту и расставим все точки над и, чтоб впредь не было недоразумений.

   —  Давай! — согласилась охотно и прижалась к плечу Женьки.

   —  Я обычный человек, как и все мужики. А потому, не буду давать глупых клятв, что ты для меня единственная и неповторимая, что кроме тебя у меня никогда не будет другой женщины. Это чушь! Кто такое лопочет, он откровенно врет. Никто не может поручиться за себя загодя. В жизни бывает всякое. Потому, вдруг ты, или я, встретим более достойного человека, без какого жизнь станет немыслимой, о том надо сказать честно и поступить порядочно, без позора и грязи.

   —  Тогда зачем нам жениться, расписываться, если ты сегодня в себе не уверен?

   —  Я говорю о будущем. Его не предугадать никому. На тот случай я предупреждаю тебя заранее.

  —   А я выхожу замуж на всю жизнь.

   —  Дай Бог, чтобы так оно и было. Но и при этом помни, я не потерплю, чтоб ты когда-нибудь еще раз опозорила меня, как в общежитии. У нас есть квартира, где могли разобраться сами, без посторонних глаз и ушей. Один на один. Ведь тогда ты опозорила ни меня, а саму себя! Приревновав к путане, бросила ей под ноги свое имя, поставила над собой. О том ты не подумала, а мне и теперь стыдно за тебя перед ребятами. Знай, если такое повторится, я ни за что больше не пойду на примирение с тобой и не поверю, что любила. Позорящий, способен на любую подлость и предательство, мне такая жена не нужна. Ты обозвала меня так грязно, что я долго ломал себя, прежде чем позвонить тебе. Мне кажется, ты и сегодня не все поняла. Забыла меру допустимого. Да, я виноват. Перебрал, неправильно повел себя. Но, я еще не стал тебе законным мужем, и ты не имела права вести себя вот так, как в тот день.

   —  Женька, прости, я и вправду виновата. Но и теперь не знаю, сумею ли удержать себя, если это повторится. А скорей всего, я уйду от тебя насовсем.

   —  Зачем мы грозим друг другу? Как это глупо! Мы не начали жить, а уже набрали полные карманы подозрительности. А где любовь, Катюша?

  —   Если б не любила, я не вышла бы к тебе и не говорила. Я много раз хотела прийти, но заставляла себя усидеть в общаге. Мне было тяжело потому, что променял меня на дешевку, кинул ниже ее!

   —  Чушь! Поиметь путану, это не значит поставить ее вровень с собой или с тобой! Новая связь, все равно, что освежающий душ. Оставил всю усталость, забыл проблемы и снова живешь человеком. Уж так она устроена эта смешная жизнь. Когда-то ты это поймешь и согласишься.

   —  Может ты и прав! Но я считаю, когда люди любят, они не будут изменять друг другу.

  Катя и Женька незаметно пришли во двор дома. Здесь уже тихо. Распускаются на деревьях листья. Лишь свет в окнах горит любопытными глазами. Они таращатся во тьму, они смеются и плачут, перемаргиваются, как живые.

  —   Пошли,— обнял Катю Женька, завел в квартиру и сказал, закрыв дверь:

   —  Катюша! Какое бы не случилось недоразумение, никогда не покидай дом! Пока мы здесь, сами во всем разберемся. Как только разбежались, стали чужими! И путь к примирению может оборваться навсегда! А я люблю и не хочу с тобой расставаться. Слышишь? Никогда!

  —   Ксюш, а что за мужик к тебе приходил? Везде спрашивал. Такой серый, замусоленный, в грязных сапогах, откуда он сорвался? Или бомж наведался попросить пожрать? — спросил бабу Поликарпович, заглянувший в столовую за чаем.

   Баба не ожидала этого вопроса, растерялась, и, отмахнувшись, не стала отвечать. Решила отмолчаться. Но повара заметили, как она покраснела, пристали с расспросами:

   —  Колись, подруга, кто с утра подваливал? Уж ни хахаль ли какой заруливал?

  —   Пошто с нами не познакомила?

  —   Почему тайком сбежал?

   —  А главное, бабы! Почему он на ночь не остался? Ведь вот озорник! Тайком возник, как кот приблудный, и так же смылся!

  —   Давай, Ксюш! Выкладывай, что за мужик?

   И женщина рассказала. Ей нечего было скрывать и таиться. Она говорила спокойно, уже без боли в голосе...

   —  Ксюша! Это к счастью! Теперь ты натуральной бабой станешь! В нормальные бабы вернешься! — радовались повара.

   А через полгода, вот незадача, пришли к прачке в комнату, а ее нет. Только записка на столе, адресованная всем:

   —  Не судите меня строго, попытайтесь понять. Я не сумела переломить себя. Жизнь стала для меня сплошным наказанием. Я не увидела в ней ни одного просвета и надежды на будущее. Не вижу смысла продолжать безысходное серое существование. Я осталась совсем одна рядом со своим горем. У меня отнято все, чему я поклонялась и любила. Я никому не была нужна и осталась осмеянной и преданной. А потому, навсегда ухожу в монастырь. Лишь Бог поймет, простит и утешит, приютит не погнушавшись. Вам большое спасибо за все. Простите и не поминайте лихом! Я стану молиться за всех вас. Да хранит вас Господь! Ксенья...

   Женщины долго сидели молча, они не могли поверить в случившееся. Ведь Ксенья ушла молча, никого не предупредив и ни с кем не попрощавшись...

   Лукич, узнав об уходе прачки, вздохнул тяжко. Кем теперь заменить женщину? И, решил поговорить с бабкой Настасьей, той, какую взяли в общежитие вместо скандальной кляузницы Ульяны.

   Настасья была совсем иною. Тихая, покладистая, неприметная женщина, она ладила со всеми. А и как иначе? Она никогда не лезла на глаза начальству, ни с кем не ругалась, не спорила. Свою работу дворничихи выполняла добросовестно, старалась содержать в полном порядке двор и прилегающую к заводу территорию, не грызла водителей и рабочих за окурки, молча их убирала, и с девчатами не скандалила. Сжилась и привыкла ко всем.

   О Настасье ни на работе, ни в общежитии никто не сказал ни одного дурного слова. Она и в комнате не сидела без дела. То убирала, протирала пыль, то что-то готовила на кухне, то что-то зашивала, штопала или вязала.

   Она всегда вовремя будила девчонок и вместе с ними ехала на завод. К ней привыкли, а вскоре и полюбили. Не за возраст уважали, за характер и мудрость. С нею считались не только в комнате, а и на всем этаже. Бабка знала все обо всех. Но никогда не судила, не говорила ни одного лишнего слова, ни с кем не делилась тем, что знала о других. Потому ей доверяли, с нею советовались, делились самым сокровенным.

   Лукич решил уговорить Настасью в прачки вместо Ксюши.

   —  Что ни скажи, все же лучше, чем дворником управляться, на морозе и под дождем. Здесь всегда под крышей, в тепле и чистоте. Не надо мотаться на завод. Тут все на месте. Столовая под боком. И, главное, своя комнатенка. В ней кроме тебя, никого. Сама, одна жить будешь. Девчата не помешают. Опять же и получка побольше. Работать повеселее, всегда повара, столовая рядом. Устанешь, придешь к бабам, чайком напоют,— уговаривал Егор женщину, та, послушав, недолго думая согласилась. И через пару дней перешла в Ксюшкину комнату.

   Окропила углы святой водой, расположила на раскладушке свои одеялку и подушку, сменила постельное белье и, поблагодарив Бога за подаренную благодать, пошла в прачечную.

   Егор Лукич ликовал, что быстро нашел замену. Знал, Настасья справится, и мороки с нею не будет.

   Женщина на удивление быстро освоила стиральные и гладильные машины, навела свой порядок в прачечной. И начала работать.

   Настасья и не предполагала, какой кипеж поднимут из-за нее девчонки из комнаты, в какой жила, работая дворничихой.

   В комнатушку Ксюши она перешла днем, когда все девчонки были на работе. Они не знали, куда делась бабка и, вернувшись с завода, хватились, куда она могла деться. Но, ни на кухне, ни в столовой не увидели.

   Настасья не успела, а может, забыла предупредить девчат, а может и не предполагала, что станут искать ее. Ну, кто она им? Чужая старуха! Ставшая никому не нужной, она пришла в общежитие доживать свой век.

   Настасья ни на кого не обижалась и не сетовала. О себе рассказывать не любила, не хотела ворошить память и трясти свою душу. А тут...

   Девчонки влетели к Егору Лукичу ураганом. Сразу все трое, как фурии, они накинулись на человека с упреками:

  —   Куда нашу бабку дели? Где она?

   —  Почему забрал, не спросив нас?

   —  Мы кроме нее никого не возьмем в комнату.

  —   Верните нашу бабулю!

  —   Какой покой? Она жить должна!

  —   Ей никто не мешал!

  —   А как мы без нее будем, вы подумали?

   —  Да не отстанем, пока не вернете Настасью! — кричали на весь кабинет, возмущались громко.

  —   Я вам ровесницу подселю! Зачем вам старая баба? Пусть сама живет, отдыхает в тишине.

   —  Никто нам кроме нее не нужен!

   —  Не пустим! И не возьмем!

   —  На что сдалась? Вы ж молодые! Вам с нею лишняя морока, ей беспокойство! Отдохните друг от друга.

   —  А мы не стали и не просили вас убрать от нас бабку! Зачем, за что наказали? Отдайте! — требовали девчонки.

   —  Если она захочет, забирайте! Только не пойму я вас, к чему, на что она вам сдалась? — удивлялся комендант.

   —  Вот так нужна! — провела ладонью по горлу одна из девчат, убегая в прачечную следом за другими.

   —  Баб! За что нас кинула? Чем обидели? — обступили старушку со всех сторон.

  —   А как мы без тебя?

   —  Нет! Не получится! Давай обратно! Мы против и тебя не отпускаем. Возвращайся! — требовали настырно.

   Через час Настасью вернули в комнату, на прежнее место.

   Старушка, закончив работу, поднялась на второй этаж. Ее уже ожидал чай с конфетами-сосунками, так называла бабка свои леденцы и большой пряник, купленный специально для нее. Все девчонки здесь знали, что любила Настасья, и не забывали радовать и баловать старушку. Та все понимала.

   Ведь вот снова настал вечер, самое любимое время в этой комнате. Девчата, напившись чаю, совсем согрелись. Закрыли дверь на ключ, чтоб никто случайный не влетел, разделись до трусишек и окружили старушку:

   —  Баб! Ну, погадай!

   —  Глянь, что ждет? — просили тихо, и Настя вытаскивала из кармана халата старую, замусоленную колоду:

   —  Ну, давайте! Кто первая? — спрашивала улыбчиво.

   —  Давай на Ольгу! Она сегодня предложение получила! Замуж предложил выйти Генка. А вот стоит ли с ним связываться, глянь в карты. Может послать его подальше пока не поздно? — смотрели на старушку затаив дыхание. Та не спеша тасовала колоду. Разложила карты:

   —  Не торопись, девонька! Не беги сослепу за ентим мужуком. Беды не оберешься. Ён пропойный прохвост. От того жена с дому выгнала, сама дитенка растит. Тот окаянный отец и глаз не кажет. Навовсе свою кровинку бросил. Таким беспутным кончится. Недолог его век.

   —  Баб, а может, стоит взять его в руки? Ведь самой уже нимало. Где взять хорошего, коль всех расхватали? Так и останусь одна. И так довыбиралась, останусь в старых девах, как дура! — подала голос Ольга.

   —  Ты не печалься. Ожди малость. Твое от тебя не ускочит. Недолог час, когда хороший человек сыщется. Он постарше тебя, но путевый, не избалованный.

     —      Из заводских?

      —     Не-ет, девонька! Не свойский человек. Ён сдалеку. В наш город к родне приедет. Ты с ним и умотаешься навовсе.

     —      А он семейный?

     —      Наверно был женатым. Но будет один.

     —      Куда ж семья делась?

      —     Того не ведаю. Говорю, што вижу! Лишнее брехать не стану,— беззвучно шевелила губами, крестила колоду.

      —     Бабуль, теперь на меня погадай! — попросила вертлявая Ленка.

      —     Нехай карты отдохнут! — села на колоду, взялась за чай.

     —      Слышь, Оль? Генке отбой дай!

      —     Само собою! Вот только когда другой появится? — вздохнула девка.

      —     Раз бабка сказала, значит будет!

      —     Мне в последний раз нагадала ссору, так и вышло! До сих пор не помирились,— вздохнула Шурка с сожалением.

      —     Никому неведомо, што судьба подкинет взавтра! Кому трон под жопу сунет, другому горшок с дерьмом. Оно и тут не знаешь, что краше.

      —     Ну, бабуль, где трон, где горшок, что общего? — усмехнулась Ленка.

      —     Ой, глупая, все про прынца мечтаешь, да про царевича! А помнишь ли, что все наши царевичи-Иванушки, сплошь дурачки. Оно, што в сказках иль по жизни, все доподлинно. Вот и думай, хто лучше — царевич, но дурак, или умный, но пройдоха. А и какой умный, коль ево вкруг пальца дурачок-Иванушка обводит.

      —     Баб! Скажи, а почему ты всю жизнь вкалывала, а ничего не имеешь? Выходит, тоже не из умных? — поддела Ленка старуху, на нее девки зашикали, заругались.

      —     Ох, и чудная ты девка! Иль не ведаешь, в какое время мы жили, и какое оно теперь? Я ж с детства в колхозе мантулила. А все от того, что иначе не дозволялось жить. Так и брехали, мол, кто не работает, тот не ест! Выходит, вкалывали за единую жратву. А и той не всем хватало.

   —  Баб! А кем была в колхозе?

   —  Подпаском на свиноферме. Во где доставалось! Целыми днями бегом за свиньями. К ночи, ни ног, ни рук не чуешь.

   —  Зато голова ни о чем не болела!

   —  Не болтай зря. Еще как пухла!

   —  От чего? — удивились девчата.

   —  У нас на свинячьей ферме свои чемпионы объявились. Хряк и хрюшка! Она за один опорос по двадцать три поросенка давала! Это, понятное дело, очень много.

   —  Так то свинья рожала, а чего твоя голова пухла?

   —  В том и дело, что нашего хряка — Лаврентия, его в честь Берии назвали, и свиноматку Сталину, в Москву на выставку затребовали, экспонатами. Ну, их и привезли, как полагалось. А времена были, не приведи Бог, считай-ка, самые разгульные. Сталинские. Понятно иль нет?

   —  Ну и что? Хрюшек повезли! Невидаль какая?

   —  Так ведь как их звали? Лаврентий и Сталина. Нашего свинаря враз в КГБ и спрашивают:

   —  Кто позволил тебе, свиное рыло, вождей позорить и их именами свиноту называть? Иль у тебя в башке сплошной навоз? Иль не понимаешь, как осрамил руководителей государства?!

   —  У нашего свинаря враз в портках и мокро и тепло стало. Ну, что тут скажешь, так и ответил, как на духу:

   —  Так ить лучших так назвали! Ведь вот Лаврентий до полсотни свиноматок кроет в месяц. Не всякий мужик со столькими справится. Ну, десяток одолеет и все! Яйцы отвалются. А этому еще столько подавай! Он у нас первый на всю деревню. Второго, даже серед мужиков нет! На што председатель колхоза охоч до баб, но столько покрыть не сумел бы. Лаврентий его обставил бы!

   —  Ты что ж это, считаешь, что Лаврентий Павлович только тем и занимается, кроет свиней?! Ты, дурак, в своем уме?

   —  Наш и говорит, мол, ни по злому умыслу, а хотел и тут вождей впереди поставить, в пример другим, чтоб тоже старались на благо Родины всем, чем можно! Ведь хряк — рекордсмен, он выше председателя, потому что этого кабана в Москву привезли на показ всем, а тот в деревне остался. И кто его там увидит?

   —  Ну, наподдали свинарю под хвост! Велели Лаврентия со Сталиной по-другому обозвать и покуда самого за задницу не взяли, сматываться в деревню поскорее! А вы спрашиваете, от чего у нас в деревне головы пухли? — рассмеялась Настасья.

  —   Бабуль! Глянь в карты на меня! — напомнила Ленка.

   Старушка разложила, посмотрела и расхохоталась:

   —  У тебя, как всегда! Единые хряки! Ни одного мужика! Вот и завтра с новым познакомишься! Но тож ненадолго. Не боле чем на пару краковяков. Несурьезная девка. Нет на тебя угомону. Единые сквозняки в голове. Нихто рядом долго не задерживается.

  —   А почему, бабуль?

  —   Потому что у тебя вместо сердца мужское общежитие! Таких не любят. Ими забавляются все, кому ни лень.

   —  Бабуль, я хочу жить весело, чтоб в старости было что вспомнить,— зарделась Ленка.

   —  У тебя полная пазуха памяти! И еще два раза по стольку наскребешь, покуда остепенишься. Не скоро свою судьбу встренешь,— вздохнула Настасья.

  —   Баб! А ты когда замуж вышла?

   —  Ой, девоньки, рано меня родители отдали. Еще шестнадцать годов не исполнилось. В избе окромя меня десяток голожопых имелись. Все мал-мала меньше. Кажного накорми, одень, обуй, в школу отправь. А сами утро от вечера не отличали. Лоб в поту, жопа в мыле. В койку не ложились, а валились.

  —   Дети были?

   —  Это ты про меня? Конешно имелись. Коль мужик завелся под боком, куда я денусь?

   —  А сколько детей было?

   —  Пошто так? Они и теперь есть. Все трое, все ребятки, сыночки мои, соколы!

   —  Чего ж так мало? У родителей десяток!

   —  Они полегше жили. Нам трудней пришлось. Мой мужик целую семилетку кончил. Чуть ли не начальник на ту пору. Ну и послали его учиться в город. Он там вовсе свихнулся, пить стал, по бабам пошел. Когда воротили, я принимать не хотела его. Стаскался, как кобель шелудивый. Но, скоро себя в руки взял. Стал ветврачом, скотину лечил от всякой хвори. Ну, и в семье все наладилось понемногу. Да незадача вышла. Повелел председатель коров пипеткой осеменять. Раньше их быки покрывали. А тут новшество придумали. Решили на быках сэкономить. Ну, стали телята уродами рожаться, какой с двумя головами, иной с шестью ногами. Вот так-то и обиделся бык на мово мужика. Увидел, как он с пипеткой к корове подкрался, и как саданул его рогами, так душу враз выпустил. Ни то спасти, опомниться никто не успел. Так вот и осталися мы с того дня вдовыми и сирыми.

   —  А дети ваши где? — ахнула Оля.

   —  Они все при деле, в люди вышли. Нихто с их в деревне не застрял. Образование заимели. Старший сын на Севере служит. В военных летчиках. Все плечи в звездах. Уже сам двоих детей заимел, в школе учутся. Жена детский доктор. Навроде хорошо сложилось у их. Ни на что не жалятся. Ну, единое худо, редко встреваемся. Время у них нету на отдых. Работа извела вконец.

   —  Другие как устроились?

   —  Средний мой, Ванечка, в геологах устроился. В Сургуте живет. Там и баба ево! Она в кондитерах. Тоже дети появились, сын и дочка. Жаль, только по фотографиям знаю. Свидеться не подвезло. Далеко друг от друга, не докричаться, не дозваться мне сынков.

  —   А младший где?

   —  Этот механик, дороги строит. Уж где его не носило? На едином месте не сидит. Задом в землю не врастает, а и дома случается редко, по командировкам мучается. Уже всю землю наскрозь повидал. Как одну дочку родили, на второго, чтоб сделать, все времени нету. В прошлом годе обещался приехать ко мне, да так и не привелось. Теперь не знаю, свидимся ли?

  —   Бабуль, а они помогают вам? — встряла любопытная Ленка.

   —  Я детей не для подмоги, на радость себе рожала. Потому воспретила им присылать мне деньги. Покуда живая, сама себя содержу. А дети, нехай про семьи заботются. Отца у них давно нет, помочь некому. Зачем им на меня отрывать? Подарки, конечно, шлют. Не забывают проздравить с днем рожденья, с Рождеством Господним.

   —  Бабуль, а почему из деревни уехали?

   —  А как там жить единой душой, коль все в город сбегли? Никого не осталося! Я почти последней ушла. Забрала козу и с ей в город. Пешком шли, цельных два дня, а на третий сбежала коза от меня. Я ее ждала, звала, искала, но все зря. Не воротилася. Так и пришла в город одна. Так и поныне маюсь...

  —   А мы? Разве нас ни за кого не держишь?

   —  Мы тебя разыскали и вернули. А то совсем хотела нас бросить.

   —  Да на што я вам, старая галоша, не хотела помеху чинить. Заместо меня молодую девку поселили бы, все веселее стало бы.

  —   Баб! А на меня кинешь карты?

   —  Ирушка, давай завтра!

  —   Почему?

   —  В третий раз едино сбрешут. Завсегда так было! Годами проверено.

   —  Баб, а кто тебя научил гадать?

  —   Баба нашенская, деревенская. Сама она давно померла. Зато колода ее до сих пор живая. Веселая была баба. Выпить любила, мужиков не обходила. Но и работать умела. Веселой, озорной была, все ей легко давалось, даже померла особливо, не так как все. Мы в грозу под копну со страху влезли, а она под дерево стала. Молния в ту яблоню и ударила. Так и померли в единый миг обе, обнявшиеся и обугленные, што две подруги. Жутко было смотреть на их.

   —  Баб! А чего тебе сыновья не купили в городе какую-нибудь избуху?

   —  Был домишко, маленький, но крепкий. Да вот беда, соседка, печку не доглядев, в огород вышла. Думала, быстро воротится, да не получилось. Уголек из топки выскочил. Не только ее избуха, а еще три пожаром унесло. Будто их и не было. Воротилась я с работы, а дома нет, сплошное пепелище. Так вот и осталася средь улицы, хорошо, что не ночью пожар приключился.

   —  Баб! А в колхозе долго работала?

   —  Считай, всю жисть в ем мандулила!

  —   На свиноферме?

   —  Не-е, и в доярках, и телятницей, а и на птичнике, в какую задницу затыкали, туда и шла. Куда ж деваться, детей надо было растить. А председатель наш, лысый бугай, зайдет, случалось, в избу, да как рявкнет от порога:

   —  Настасья! Едрена вошь! Чтоб у тебя спереду склеилось, а сзаду треснуло! Завтра тебе на курятник идти. Будешь яйцы штамповать и укладывать по клеткам! Смотри, коль увижу, что воруешь, вырву все, что промеж ног растет!

   —  Вот такой змей был! Ну, да что с него возьмешь, он со всеми так вот разговаривал. Его жена телятницей работала, так он ее больше всех материл. И грозил в говне утопить. Вот и скажи кому, ведь свой мужик облаял, на него и не пожалишься. Хотя росточком мне по плечо, своей бабе — по пояс! А вот, поди ж ты, вонючей хорька. И только один раз его баба не выдержала, довел матюгами. Она схватилась за лопату и за мужиком. А он гад бежит и орет:

   —  Слышь, Марфа — дура, охолонь! Я все же председатель колхоза! Не моги меня лупить при всех сраной лопатой, ни то я тебя саму в землю кулаком по самую задницу вобью!

   —  И все ж она его огрела. Один раз. Потом домой на руках сама несла. Вся деревня над ним потешалася. Я к чему это сказывала, оно и нынче так! Доверь маленькому человеку большую власть, он себя пупком земли считает. Никого вкруг не видит. Родную мать в говно зароет. Так оно всегда! Маломерки и тщедушные, самые плохие люди. Не приведись с таким работать вместе, все нервы измотает. А уж в соседстве такой заведется, вовсе горя нахлебаешься по самые ухи. За то деревню не любила, что жил там такой шибздик, а нормальные мужики не сумели с ним справиться. Позволяли унижать себя и других. Так их и мужиками считать грешно...

   —  Баб, а как же сама вышла замуж за непутевого?

   —  Я ни сама его выбрала. Родители велели. Ослушаться их не могла. Оно, коль по совести, мой мужик не хуже других был. Да, оступился в городе, но ненадолго. Скоро мозги сыскал и в человеки воротился. Другие вовсе лютовали. Наш вскоре заново хозяином сделался. Радел для семьи и дома. Грех обижаться. Не пил, не дрался, как другие.

   —  Бабуль, а ты его любила?

   Настасья вздохнула, усмехнулась:

   —  Мы, бабы, не мужиков, детей любим. В их вся наша печаль и радость. А мужикам, то, что останется от детей, то и перепадает. Оно ж как по жизни случается? Мужика, коль досадит, можно прогнать иль заменить. А вот дети и родители навсегда, до самой смертушки. Их не заменить.

   —- Баб! Ты говорила, что у тебя много братьев и сестер. А почему с ними не осталась? — спросила Ленка.

   —  Ох, девонька! Все мы родные, покуда живем с родителями. Как отошли, завели свои семьи, на том родство кончилось. И у нас так-то,— вздохнула трудно и продолжила:

   —  И я в городе ни одна. Двое братов, да сестра тут имеются. Хорошие все трое. Но ни сами по себе маются. Вон у сестры мужик. Грамотный, культурный, бухгалтером работает, прости меня Господи! У всех нормальных людей мозоли на руках, а у него на жопе! Ну, это бы полбеды! Сам по себе говно! Жадный и завистливый. Вот сестра работала на кране и получала боле мужика. Так поедом ее жрал тот изверг. Его бесило, что она больше получает. Ну, разве ен мужик? Детям конфетов никогда не куплял, только сестра, да и то крадучись, чтоб не увидел, иначе все кишки достанет. Ну, как у их жить, ежли детям всякую копейку считают. Он всех своих завистью извел. На што мне серед их маяться? Оно и у братов не легшее. Там невестки. С ими родные мамки ужиться не смогли. Куда мне лезть? Потом, что ни говори, доподлинно известно, что лучше всего подале от родни держаться, ежли не хочешь век укоротить. Всяк сам по себе мается. Не надо и мне ихней подмоги! Сама помру,— отмахнулась Настасья.

   —  Бабуль! А ты в молодости встречалась с парнем?

   —  Ндравился один, теперь уж чего таить? Былое, едино не воротить. И парень тот, ежли живой, ужо не краше меня сделалси, такой же старый лешак. Зато тогда ладным был. Кудрявый, пригожий, на гармошке играл, аж дух захватывало у всех. Да только родители мои ево не уважали. Оно и понятно. Гармошка не работа, единая потеха. Ею сыт не станешь. Так-то отец и сказал:

   —  Не моги вкруг дуралея виться! Не станет от него проку нигде и только горя с им нахлебаешьси. Слухать об ем не желаю!

   —  Я перечить не могла. Отошла от гармониста на-вовсе. Ён вскоре оженился на председателевой дочке и уехал в город. Слыхала от людей, в семье у них ладу не было. Разбегались, мирились, опять расходились. Ну, да это их дела. Я ево годов через десять ветрела. Ежли бы не окликнул, не признала б! Навовсе одряхлел, постарел, спился. Аж совестно стало рядом стоять. Ушла побыстрее. С той поры не виделись. Долго не могла понять, чего он раньше ндравился? Даже ревела по ем, когда отец воспретил на гулянье ходить! — вспомнила бабка улыбнувшись.

   —  Значит, не любила! Потому забыла быстро!—догадалась Ирина.

  —   Да я с ним и не гуляла. От того и в душу особо не запал! — призналась Настя.

   —  Баб! А могла сама уйти от мужа? Ну, вот когда он в городе загулял и запил?

   —  Конечно, могла.

  —   А родители разрешили б?

   —  Ни в жисть не согласились бы! У нас отродясь такого не было. Коль сошлись, то до гробовой доски. Отец так и сказал мне:

   —  Деревня, может и не осудит, поймет тебя! Но ко мне в дом дорогу забудешь. Не дозволю пороги марать и семью страмить. Отрекусь от тебя перед всеми!

   —  Я знала, отец свое слово не сменит и в гробе. Потому, не насмелилась. Ить какой ни на есть, ен отец, первый после Бога! То вы, нонешние про то не помните, от того живете гадко. Взамуж выскакиваете через неделю опосля знакомства.

   —  Баб, а ты и вовсе своего мужа не знала!

   —  Ён у нас в соседстве жил, весь как на ладони, наскрозь видела. Но не гуляли. Не думала ево женой стать. И не смотрела на ево. А вишь, как судьба поворотила! Все по-своему переиначила! Опять же возьми хочь мою сестру, та свово мужика любила. И выходила за ево с радостью. Да ненадолго счастья хватило. Вскорости слезами умываться начала. А потом и вовсе опостылел. Не мужик, сплошной бухгалтер! Руки, как у барыньки, мягкие, без единого мозолю, только маникюра не хватало. Зато заместо души, гольный булыжник! Вот вам и любимый! Я со своим обормотом краше жила! Царствие ему небесное!

  —   Ас братьями видишься?

   —  Иногда! По праздникам! На Новый год, на Рождество, на Пасху! Гостинцы детям приношу. Браты тож навещали. Звонили раней. Приезжали на завод. Даже жить у них звали. Но куда? Я ж не полезу головою под пятки к ихним женам! Они про то ведают. Так вот и живем всяк в своем углу. А приключись лихо, на погост понесут чужие люди,— отмахнулась бабка от докучливых вопросов.

   Она, конечно, радовалась, что девчонки вернули ее в свою комнату, не оставили в одиночестве и уговорили даже Лукича. Тот так и не понял, зачем девкам бабка? А она к их возвращению успевала прибрать в комнате, приготовить ужин, постирать и зашить, и поштопать, а и вечерами, под хорошее настроение, рассмешить, или погадать девкам. Случалось, ее утаскивали в другие комнаты. Но ненадолго, бабка вскоре возвращалась, знала, ее ждут, чтоб на ночь вместе попить чаю, поговорить и посоветоваться.

   —  Бабуль! А мне Антон предложил выходить за него замуж! — сказала Ирка покраснев.

  —   Это какой Антон?

  —   Он монтажник, радиоаппаратами занимается. Да знаете его! Он из бывших десантников. И теперь в тельняшке ходит!

   —  Тот, какой башкою потолок подпирает?

   —  Ага! — кивнула Ирка.

   —  Добрый малец! Руки золотые! Все могет сделать. И душа чистая, как у дитенка! Помню, кошонка принес в комнату. С улицы подобрал. Того собаки чуть не изорвали. Антон отнял у их. А в комнате накормил, обогрел, когда кошонок успокоился, отпустил ево. Ну, не прогнал. Посадил на подоконник и сказал:

  —   Коли хошь, оставайся, ежли не по душе, иди в свой дом. Тот посидел и выскочил наружу... А ведь вот не оставил животину в беде. Да только ли кошонку подмог! Вон к Поликарповичу двое пришлых пристали, совсем чужие, с улицы заявились. Тот их с вестибюлю ни на шаг, те с кулаками, а тут Антон! Обоих выпнул на улицу, да так им поддал, что войти в общагу больше не схотели! Энтот любого защитит. Ладный человек, чистый! Нет в его душе черных туч. Сколько живу, ни единожды пьяным не встревала. Фулюганства за им не видела. Едино што могет матюком загнуть. Ну, так и это, когда до печенок достанут...

   ...Егор Лукич просматривал журнал, когда в кабинет вошел плотный, седоватый человек. Сдержано поздоровался, представился, присев напротив Титова, спросил о Настасье.

   —  Да, проживает у нас такая. А вам она зачем? Кем ей доводитесь?

   —  Настя моя сестра.

   —  Вы хотите увидеться с нею?

   —  Я хочу забрать ее!

   —  Как это забрать? — растерялся Лукич.

   —  Насовсем. К себе! Домой! Будем вместе жить. Хватит ей по чужим углам мотаться. Не тот ее возраст. Пора жить семьей!

   —  Она и так не одна!

  —   О чем вы? Нельзя же сравнивать свою семью с чужими людьми! Все ж у Насти солидный возраст, к чему ей лишнее беспокойство и работа. Я неплохо обеспечен. Да и она получает пенсию. Зачем на восьмом десятке из последних сил тянуться?

   —  Вы с нею виделись?

   —  Нет! Я по телефону сказал, что приеду за нею.

   —  Она согласилась поехать к вам?

   —  Нет, я не стал по телефону говорить многое. Тут лучше с глазу на глаз. Но я уверен, что она поедет домой. Все ж мы родные люди!

   —  Наверное, вы правы,— тихо согласился Егор Лукич и позвал Настасью в кабинет.

   Та, увидев брата, приветливо поздоровалась и присев рядом, спросила:

   —  Чегой-то прискакал взмыленный? Иль стряслось чтой-то?

   —  Я за тобою, Настя! Поехали домой!

   —  Куда это?

   —  Ко мне домой! Насовсем! Вместе жить будем!

   —  Зачем? Что у тебя не видела? — насупилась, отодвинулась Настасья, хмуро смотрела на брата:

   —  Никуда не поеду! Иль память мою отшибло? Не-е! Все помню, как опосля пожара пришла к тебе, а твоя жена чуть взашей не вытолкала. Ты и не вступилси. Она ж и ляпнула:

   —  Свои заботы одолели, как блохи, не знаем, куда от них деваться, а тут ты со своими соплями! Чем помогу? У самих всяк кусок считанный!

   —  Так-то и ушла от вас! Чужие люди приняли и подмогли заново на ноги встать. Хоть никем им не приходилася. Ни куском, ни углом не попрекнули, теплом не обошли. Что же тогда про родство запамятовал? Иль червяк жопу не точил? Тебя неспроста принесло,— пытливо смотрела на брата, тот, глянув на Лукича, смутился:

   —  Понимаешь, Настя, теперь у меня руки свободны.

   —  Это как? — не поняла бабка.

   —  Один я остался. Вика ушла!

  —   Куда подевалася?

   —  К другому! Бросила меня!

   —  Вона как! Дождался дуралей, покудова рога наставили! А ить сказывала тебе! Так не поверил! Во, и получил! Вздумал меня переманить к себе! На што глупое порешь? Не поеду! Я покуда не реханулась. Не хочу промеж вас стать той мышью, какую все ловят.

  —   Да ты о чем?

   —  Об том, что сколько раз вы разбегались, опосля сбегались! И все другие виноватыми оставалися. Вы вкруг хорошие! Так и живите сами. Меня не дергайте! — поджала губы.

   —  Настя! Вика не вернется! Я ее не пущу!

   —  Мне дела нет! Не Вика, другую приволокешь через день-другой! А я сызнова ищи себе угол.

   —  Зачем ты так, сеструха?

   —  Знаю вас! Набедовалася от обоих.

   —  Слово даю — никого не приведу! А и вспомни про мой возраст!

   —  А что? В прошлом годе Вика тебе морду била за сучонку. Та тебе во внучки годилась! Срамно вспомнить, с кем путался, плешатый козлище!

   —  Настя, я с женщинами завязал!

  —   Ты это мне не бреши! Завязал, покуда тут сидишь! На двор выйдешь, мигом ширинку рассупонишь! От того и Вика сбегла, что надоело ей тебя ловить, барбоса окаянного! Никакого стыда нет! На все места облысел, а как баб видишь, ровно жеребец, про все забываешь!

  —   Настя! То все о прошлом! Мне и впрямь не до женщин, ведь предали со всех сторон. Вика ушла к другу. Я не ожидал такой подлости.

   —  Сам не подличай! За свое получил!

   —  И ты туда же! — опустил человек голову.

  —   А где сбрехала?

   —  Я ж к тебе со всей душой, забрать приехал. А ты всего заплевала! За что?

  —   Денис! Ну, я ль тебя не ведаю? Ить ты раней меня звал, а через пару дней мирился, и Вика выгоняла за дверь!

   —  В этот раз все, не вернется!

   —  И тогда так лопотал!

   —  Настя! Я устал спорить! Поверь на слово! Я навсегда расстался с Викой и прошу тебя — вернись ко мне! Насовсем! Ведь мы не дети, уже пожилые люди!

   —  Нет! Денис, я не верю тебе! Да и к чему я в твоем доме? Ты целыми днями на работе! Ты никогда, с самого сызмальства меня не признавал, и меня к тебе не тянуло. Если заставишь поехать через силу, я очень мало поживу у тебя.

  —   Почему?

   —  Или умру, или сбегу, честно говорю тебе!

   —  А я так надеялся! — вздохнул человек.

   —  Не обессудь, братик. Не забидься. Но пусть все остается как есть. Не стоит нам испытывать судьбу, мы смальства не чуяли родства друг к другу,— встала Настасья и, поклонившись, заспешила из кабинета.

   —  Вот такая она, эта странная и непонятная штука: жизнь! Родная сестра не верит. Не хочет понять. И до сих пор помнит обиды, какие я давно забыл! Чужие люди быстрее простят, чем родня! Потому и живем по-звериному, кто кого больнее саданет и укусит. Мы, наверное, у них научились забывать родство и понимать боль ближнего.

   Титов промолчал. А человек, не услышав слов поддержки и понимания, торопливо вышел из кабинета, забыв проститься.

   Егор Лукич снова склонился над журналом. На душе было тяжело после услышанного. Он и не знал, что пришлось пережить Настасье.

   Внезапно в кабинет влетели две девчонки:

   —  Егор Лукич! Чего наша бабулька плачет и ничего не хочет говорить? Может, вы знаете, что случилось или кто обидел ее?

   —  Не трогайте Настю, не теребите! Пусть успокоится память. Вот так некстати вспомнила лихое. Оно, как шило в бок, всегда ни ко времени,— увидел, как помчались девчата в прачечную. Человек знал, они отвлекут старую, заставят забыть прошлое, помогут бабке, уведут с собой в столовую или на свой этаж, но ни за что не оставят одну.

   —  Привет, Егор! — увидел Лукич своего друга Михаила. Тот только шагнул за порог, как Поликарпыч прямо у двери поймал худую, лохматую девку, оттащил ее ворча:

   —  Сколько тебе говорить, что занят человек, не может сейчас принять. А значит, не лезь! Подожди! Ишь, прыткая!

   —  Я только на минуту!

   —  Все так говорят!

   —  Мне всего на два слова!

   —  Егор! Не откажи женщине! Видишь, как она рвется к тебе! Будь рыцарем, а не мужланом! — улыбался Михаил, глядя как упрямая девка пытается обойти вахтера со всех сторон. Но тот ловит, загораживает собою дверь в кабинет.

   —  Да пустите вы ее! Такую милашку держите в вестибюле! Может у нее есть что-то важное сказать. Зачем вы мешаете? — открыл Миша двери пошире, девчонка с разбегу влетела в кабинет, улыбнулась Михаилу, поблагодарив за понимание и выпалила:

   —  Егор Лукич! Я уезжаю за границу по турпутевке. На целый месяц! Вы мое место никому не отдавайте. Я через месяц вернусь!

  —   Хорошо!

   —  Мадам! А как же я? — состроил Михаил горестную мину и продолжил:

   —  Целый месяц — это вечность! Я умру от тоски!

   —  Жив будешь, старый козел! — бросила девка через плечо и рванула на этаж.

   —  Лада! А ну вернись! — потребовал Лукич. Девка, словно споткнувшись, развернулась, скатилась вниз, уставилась на Егора:

   —  Тебе кто позволил хамить? За что унизила человека? Он пошутил, но не сказал ни одного обидного слова! Как смеешь вести себя так вульгарно? А что если позвоню на завод и расскажу, как ведешь себя в общежитии? Тебе не только за рубеж, за пределы города не выехать!

   —  Извините! — опустила голову девчонка.

   —  Какое прекрасное имя! Вам следовало бы стать чуть иной! Не надо быть колючей и лохматой! Женщина покоряет нежностью! Ее так не хватает всем нам. Вот и я пришел к тебе, Егор, за помощью! Нам нужна девушка на должность менеджера. Конечно, умную, красивую, обаятельную, а главное, умеющую работать с людьми.

   —  А зарплата у вас какая? — спросила Лада.

   Когда Михаил сказал, девчонка подскочила к нему:

  —   Возьмите меня!

   —  Не подходишь,— ответил сухо.

  —   Ну, почему?

   —  Я же сказал о требованиях: коммуникабельная, вежливая, миловидная и умная. У тебя эти качества полностью отсутствуют.

   —  Они есть! Ей Богу! Все имеются!

   —  Я убедился в другом! — отвернулся Михаил к Егору и попросил:

   —  Подыщи какую-нибудь девчуху за неделю.

   —  Тебе для офиса? — спросил Лукич посерьезнев:

   —  Ну да, конечно! Ни домой же прошу...

   —  А кто тебя знает! Скажи, как с жильем, какие льготы будут. Есть ли возможность обучения?

   —  Знаешь, когда подберешь, звякни мне, я подъеду и сам побеседую. На месте и решим.

   —  Я примерно понимаю, что тебе нужно. Знаю, кого предложить. Уверен, что согласятся.

   —  Егор! Мне только одна нужна!

   —  Понял. Но пусть у тебя будет выбор. Сам посмотришь, какая больше подойдет.

   —  Эх, были бы возможности! Я всех троих бы забрал!— загорелись глаза человека.

   —  Тебе когда нужна менеджер?

   —  Чем раньше, тем лучше. Давай так, ты поговори, а мне позвонишь. Я сразу подъеду. Не будем время тянуть.

   —  Хорошо! Только скажи, тебе обязательно с законченным высшим образованием нужно?

   —  Желательно. Сам понимаешь, со студентками, даже последнего курса, мороки много, а у нас производство.

   —  Понимаю! Учту!

   —  И еще! Желательно не семейную! — хохотнул Михаил.

   —  Ты, как всегда! Одно забыл! У нас холостяцкое общежитие! И хоть все мечтают стать семейными, мы не можем создать таким соответствующие условия! А потому, здесь живут только одиночки,— развел руками Лукич.

   —  Это же клумба, цветник, райский сад! Любой бы мужик тебе позавидовал! — рассмеялся Мишка.

   —  А через неделю, волками взвыли б,— невесело хмыкнул Егор.

  —   С чего ради?

   —  Да вон и недавно напились бабы в комнате. Именины отмечали. Даю слово, у меня мужики так не бухают. Эти бабы мужикам спать не дали до трех ночи. На столе плясали голиком. Хорошо хоть двери закрыли. Мужики в натуре поверили, что в общагу кобыл загнали. Когда дверь открыли, там одни русалочки. Все как одна пьяные и голые. Ни одна лыка не вяжет...

   —  Вот это круто, настоящий кайф! — хвалил Мишка тусовку.

   —  Зато я из-за той тусовки всю ночь не спал! — бурчал Егор Лукич, вспомнив недавнее торжество у девок.

   Михаил вскоре умчался на работу, а Титов заглянул в прачечную. Он радовался, что даже брат не смог уговорить Настасью увезти ее домой.

   Та уже не плакала. Загружала белье в машины. Она оглянулась на Лукича и спросила:

   —  Уехал мой брательник? Небось, просил вас подмочь уговорить меня? Да только вот зазря пекся! Я ни вчера в свет выкатилася и память не отжила. Ить я в тот день ни сама по себе, а с детями к ему пришла. Так оне даже ребятне моей хлеба не дали. Нешто забуду эдакое? Да ни в жисть! Мои мальцы и нонче Дениску не признают и видеть не хотят... А и легко ли было передышать ту беду? Ён на сучек находил деньги, а вот нам подмочь и не моги думать. Кажен день новых шлюх домой притаскивал. Оне были любимыми, а мы нихто! Ну, да спохватится бес, настанет и ево час.

   —  А что ж другой брат, тоже такой? — спросил Егор женщину.

   —  Далеко не укатилси. Не-е, баб не водил и не таскалси. Но пил без удержу. Потом хворь догнала. Требуха отказала. Ни столь живет, сколь мается. На единых таблетках сидел. Жрал их горстями. Деваться стало некуда. Высох в щепку. О какой подмоге просить, коли мужик своими ногами ходить не могет. В койке цельными днями лежит. Не живет, мучается. Никому не в радость. Теперь сам не рад, помереть хочет. Ан и это стороной обходит. Уж, какой год мается, со счету сбились. Чем он подможет? Да и язык не поворачивается просить у ево. Сам на ладан дышит. Хочь бы Господь сжалилси, определил бы Митьку! Дал бы ему либо жить, либо помереть. Отвел бы от ево те адские муки. Навовси извелся человек, жаль ево.

   —  По мне самое важное, что ты у нас осталась. Сама так решила. Спасибо тебе на том! — поблагодарил Лукич женщину.

   —  Егор, если б просвет имелси хочь в единой родной душе, нешто заявилася б сюда? — вздохнула Настасья и закончила тихо:

   —  Мине к родне итить, едино што на погост. Чужие жить заставляют, пекутся как за родную. Я от своих столько тепла не знала. Ну, да Бог всем судья, Ему ка-жен человек виден! Хто забидел, да простится им всем!..

   Егор Лукич только головой качнул, подумав свое:

   —  Велико же терпение твое, Настенька!

   А вечером к Титову пришли девчата из Настиной комнаты. Сели напротив, краснеют, не знают с чего разговор начать. Глянут на Егора и головы опускают, язык немеет.

   —  Ну, что у вас? Выкладывайте! — предложил насмелиться.

   —  Егор Лукич, возьмите от нас Ленку!

   —  Почему? Сколько соседок будем менять?

   —  Только Улю от нас взяли. И то в психушку.

   —  А Ленку куда денем? Столько вместе прожили и не сжились! Что стряслось?

   —  Она вконец оборзела! Не можем больше с нею! Уже ругались, просили, обещали выкинуть, ничего не помогает. Каждую ночь оставляет кого-то из ребят, до утра кувыркаются. Ладно бы одна жила. Ну, а как о нас думать будут? Если разрешаем ей, значит, сами такие! Нам надоело! — выпрямилась Ирина.

   —  Да хоть бы с одним жила! А то уже скольких перетаскала! И каждого любит, жить без них не может, а мы красней. Даже бабки не стыдится. Никакого предела у нее! Уберите от нас секс-бомбу!

   —  Кого она приводила? — спросил Егор строго.

   —  Вы лучше другое спросите, кто у нее не был? Так будет проще! Ведь дождется, что с этажа вниз башкой сбросят. И заразу подцепить может. А все ж в одной комнате живем. Нужна нам эта морока!

  —   Сегодня у нее был хахаль?

   —  Конечно! Игорь Краснов! До шести утра резвились! Мы ей пригрозили, что выкинем из комнаты, она пообещала всех кобелей на нас натравить и добавила, что нас калеками оставят! — возмущалась Ольга.

   —  Да еще базлает стерва, будто мы ей завидуем! Совсем офонарела глумная дура! — не выдержала Ирина.

   —  Подождите! Сейчас разберемся! — велел позвать Ленку и Красного. Те пришли вскоре, переглянулись, увидев девчат, поняли, зачем их позвали.

   —  Неправда! Мы всегда спрашивали, можно ли зайти в комнату, пообщаться, они разрешали, никто не был против. А теперь взъелись. Завидуют, что ко мне, но не к ним пришли.

  —   Ты что? Дура! Чему завидовать? Ведь тебя за подстилку держат! — подскочила Ольга.

  —   Между нами ничего не было! — зашлась Ленка в визге:

  —   Мы только целовались!

   —  Ага! Низом!

   —  Не глуми голову! Не делай из нас дурочек! Или нужно было встать и включить свет?

  —   Они до шести утра целовались! Мы что, дети? Со всей общагой перецеловалась! Никакой совести нет! — возмущалась Ирина.

   —  А тебе что? Никто не беспокоил. К твоей койке даже не подошли! Чего выделываешься?-—орала Ленка.

   —  Молчать! Иль забыла, что посторонние не должны находиться в комнате позже десяти часов! — напомнил Егор.

   —  Так Игорь не посторонний, он тоже в общаге живет.

   —  Но в другой, в мужской комнате! И не валяй дурака! Прекрасно знаешь, о чем идет речь! И ты, Игорь, как посмел находиться у девчат позже десяти? — возмущался Титов.

   —  Егор Лукич, мне никто не сделал замечания. Мы сидели в темноте, тихо, никому не мешали. Не понимаю, с чего шухер подняли. Почему раньше молчали и только на мне вздумали оторваться!

  —   Терпение лопнуло! Сколько можно было молчать?— завелась Ольга.

   —  Пригласила бы партнера и не терпела. Подумаешь, проблема! — хмыкнул парень.

   —  Что? Партнера?! — влепила неожиданную пощечину. Игорь вскочил, толкнул Ольгу:

   —  Успокойся, старая клизьма! Через год будешь рада, если хоть кто-нибудь заблудится к тебе на ночь. А то так и поверишь, что детей аисты приносят,— побагровел парень.

   —  Слушай, ты, аист щипаный, заткнись! Еще слово, кастрата из тебя сообразим!

   —  Не смеши! Ты ведь ничего в натуре еще не видела! Не знаешь, что отрывать, а что оставить надо! В таком тонком деле без подготовки и практики нельзя!

   —  Замолкни, отморозок! Мы тебе башку скрутим! Тут уж надежно будет! — грозила Ольга.

   —  Так вот, Елена! Сейчас звоню на завод, сообщаю о вашем поведении. А саму выписываю из общежития. Время уговоров прошло. Чтоб завтра утром освободили комнату. И ты, Игорек, запомни! Еще одна подобная жалоба, вылетишь отсюда без предупреждения,— встал Егор Лукич, давая понять всем, что разговор закончен.

   И только Ленка не хотела уходить:

   —  Куда я пойду Мне некуда деться. На улицу выбрасываете, хуже собаки. Кому я так досадила, что со мной понадобилось расправиться так безжалостно? — ревела девка.

   Егор Лукич не слушал ее стенаний. И тогда девка вернулась в комнату. Она сидела молча, неподвижно, что-то обдумывала. Девчата не разговаривали с нею. Уходя в столовую, с собой не позвали. И Ленка поняла, ее не простят...

   Девка не теряла времени впустую и вздумала напугать Ирку с Ольгой. Она быстро соорудила петлю из бельевой веревки, накинула на крюк, на котором крепился плафон. И написала на листе бумаги:

   —  Я ухожу сама! Пусть моя смерть ляжет на вас позорным пятном! Будьте прокляты навсегда! Все! Вместе со своим брюхатым козлом Лукичом!

   Она взгромоздила на стол табуретку, накинула петлю на шею и только хотела вытолкнуть табуретку из-под ног, в комнату вошла Настасья.

   Старуха тут же поняла все:

   —  Ленка! Дура малахольная! Что удумала, глумная! — забралась на стол, девка успела вышибить из-под ног табуретку, дернулась в петле, но бабка перерезала веревку. Ленка с грохотом свалилась на пол, удивленно открыла глаза, закричала от боли.

   Бабка выскочила в коридор, заорала от ужаса:

   —  Люди! Подмогите Христа ради!

   Вскоре в комнате ступить стало негде. Девки, парни, окружили Ленку, подняли с пола, положили на койку. Кто-то наткнулся на записку, прочел ее вслух.

   —  Зовите Лукича! Пусть он скажет, что случилось? Почему в петлю полезла? Да Ирку с Ольгой найдите! Довели бедную девчонку! — шумели жильцы.

   Ольга с Ириной примчались бегом, следом за ними торопился Титов:

   —  Так повесилась или спасли? — спрашивал девок.

   —  Сами не знаем толком. Велели тебя позвать.

   —  Что ж вы до петли довели девку? Чем она помешала вам? — упрекали люди коменданта и обоих девчат, смотревших на Ленку испуганными, круглыми глазами.

   Та лежала, отвернувшись лицом к стене, стонала. На шее мотался остаток петли.

   —  Лукич! Почему Ленка в петлю полезла? — спрашивали Егора ребята.

   —  Велел выселяться! Устраивала шабаш в комнате! Каждую ночь мужиков водила и до утра с ними оттягивалась. Даже Настасьи не стыдилась. Вот и велел ей выселяться. Она дождалась покуда бабка иль кто другой войдет и сиганула с табуретки, рассчитала, чтобы успели спасти. Одно не учла, грохнулась со стола, может, кости повредила, надо «неотложку» позвать, пусть врачи решат, что с нею делать!

  —   Живая и ладно!

   —  Чего она цирк устроила?

   —  Делать не хрен! — уходили люди. Титов звонил в «скорую».

   —  После такого на минуту у себя не оставим! Кому она здесь нужна? Еще из нас виноватых слепила!

  —   Хотел бы глянуть, где были бы вы, если бы Лена умерла! Кто вас стал бы слушать теперь? В клочья разнесли бы! — прогнусавил совсем рядом Игорь Краснов.

   —  Захлопнись, отморозок! — шикнула на него Ольга. И, придавив к стенке, сказала:

   —  Тебя спасать было бы некому. А подвернись удобный случай, сами тебя вздернем! За все! Одним махом!

  —   За что?

  —   Ты Ленке еще когда обещал жениться, она нам все рассказала. Ведь ты был первым у нее, невинной взял! Почему слово не сдержал, козел?

  —   Ольга, не смеши! Ленка уже в третьем классе женщиной была! Говоришь, я у нее первый? Ага, после сотни! — сморщился парень и вышел из комнаты, даже не оглянувшись.

   Вскоре Ленку увезла «неотложка».

   —  Что ж делать с нею теперь? Ведь вот когда вернется из больницы, совестно будет выгонять.

   —  Да ей и уходить некуда!

   —  А родни у Ленки навовси нету?

   —  Кто знает? О том не говорили.

   —  Судя по журналу, родня есть, но не в городе. Где-то в пригороде, она даже ездила туда иногда. Но кто там у нее, ничего не говорила.

   —  Мне сказывала. Хвалиться нечем. Мать у ей инвалидка, отец — алкаш запойнай! Каб мог, свою бабу вместе с дочкой за бутылку загнал бы с радостью. Как домой приезжает, тот родитель с топором гоняется, деньги вымогает, все до копейки отнимает. Мать не вступится, ноги не держат. Этот идол окаянный, щелчком с катушек собьет бабу. Вот так и маются с им вдвух, с одним козлом. От того деваться некуда. И взамуж нихто не берет. Все только на ночь,— пожалела Ленку Настасья.

   —  Бросила бы таскаться, может, нашелся бы какой лопух! — вставила Ольга.

   —  Это от доли. Она у ей смалу корявая.

   —  Так что делать будем с нею? Вам решать, девчата! Выселяем иль поверим в последний раз? — спросил Титов.

   Девчата глянули на бабку, ждали, что она скажет:

   —  Надоть оставить. Не собака, каб во двор сгонять. Воротится, поговорим с ей. Неможно человеку без мозгов вековать. Нехай себя сдержит, глумная! Оно и нам не стоит грех на душу брать. Пущай остается! Можа остепенится шалая,— сказала Настасья, не веря своим предположениям.

   Ленка лежала в больнице долго. Почти два месяца держали ее врачи в психушке. За это время девку никто не навестил, не позвонил, не поинтересовался самочувствием. А она ждала. Ох, и многое передумала за то время, пока лечилась. Каждый день показался наказанием. Все вспомнила. И лила слезы в подушку ночами напролет.

   —  Никому не нужна, хотя все знают, что жива! Ладно, не хотите прийти, но позвонить могли же! Даже на это никого не хватило. Или похоронили все? А ведь сколько гадов в любви клялись! Единственной называли! На деле сплошная брехня! Лишь бы свое сорвать ночью. А утром, чуть свет, смывались. Даже без оглядки, не поцеловав. Отодрали, как сучку, словно нужду в меня справили и забывали, как звать. Я-то, дура, переживала из-за каждого! Стоили они того? Гнать их надо было, всех подряд! Грязной тряпкой по морде! Не то вон что ляпнул тот Краснов, вроде я в третьем классе бабой стала! Придурок! Тебе бы мою долю! Когда отец столкнул с подоконника, прямо с третьего этажа, головой вниз. Жива осталась себе на смех. С кучей переломов попала в больницу и провалялась в гипсе целый год, как раз в третьем классе. Отцу все с рук сошло. Все ж родитель, пьяный был. Почему, за что выбросил из окна Ленку, никто не спросил. А к ответу как привлечешь, кто за матерью ухаживать станет, кому нужна лишняя обуза? — плачет девчонка в подушку, содрогаясь всем телом.

   —  Чего ревешь? Успокойся! Побереги себя! — подошел к Ленке медбрат и, тронув за плечо, спросил:

  —   Яблоко будешь?

   —  Ничего не хочу!

   —  От чего так? Ты уже давно у нас! Съешь яблоко. Оно вкусное, сладкое. Я кислые не люблю. На, сгрызи!

   Ленка откусила, яблоко понравилось.

   —  Почему к нам попала? — спросил парень.

   —  По глупости. Теперь уж не повторю ее,— пообещала сама себе.

   Они долго говорили с практикантом, тот заканчивал медицинский колледж и, получив диплом фельдшера, собирался устроиться на работу где-нибудь в городе.

   —  А ты попытайся устроиться на наш завод. Тебя возьмут. У нас в здравпункте получают немного, зато дают место в общаге, в ней хорошая столовая, даже очень недорогая. Полно девчонок, нормальные ребята. Если бухать не будешь, на жизнь хватит.

   —  А ты выпиваешь? — спросил неожиданно.

   —  Бывало. Не до визгу, по праздникам, но и с этим завяжу. Нельзя мне этим баловать,— сама, не зная зачем, рассказала об отце:

   —  Я тогда не знала, что с ним? А он встал в окне, расстегнул штаны и мочится на прохожих. Вот так на бабу попал. Она ругаться стала, а он орет:

   —  Радуйся дура! Это дождик! Только смотри, не сдерни меня за струю! Если упаду, ты сразу на небо улетишь!

   —  А сам плясать стал. Прямо со снятыми штанами. Сам себя по заднице хлопал и подпевал. Сколько народу собралось на него поглазеть, а отец им кричит:

   —  Чего дарма уставились? Ну, сбросьтесь на пузырь, халявщики! За всякое зрелище отслюнивать надо!

   —  И знаешь, что-то насобирал. Так он приноровился каждый день вот эдак на опохмелку сшибать. Особо много собиралось, когда совсем голый на окно залезал. И никто ему ни слова не сказал. Все потому, что цирк устраивал в своей квартире. А на улице можешь не смотреть. Он никого не заставлял и не собирал зрителей. Зато меня посылал собирать со всех деньги.

   —  Странный больной! Во всяком случае, в изобретательности и уме ему не откажешь.

   К утру они почти подружились.

   Ленке теперь стало веселее. Ее новый приятель никогда не обходил девчонку вниманием, всегда что-то приносил поесть, а вечерами они подолгу общались.

   Когда девку выписали из больницы, они обменялись номерами телефонов.

   Вернувшись в общежитие, Ленка зашла в прачечную. Увидела, как искренне обрадовалась ее возвращению Настасья, и сразу с души ушла тяжесть. Бабка была «зеркалом» комнаты. Коль бабка не заругалась и не выговорила, значит, гроза миновала, и Ленку не выселят из общаги.

   Не знала она, что оказавшись однажды на улице после пожара, изгнанная из дома брата, Настасья всегда помнила тот горький день. Знала, не помоги ей люди, погибла бы сама. Но Бог удержал в жизни, не дал пропасть. А потому сама, боясь греха, помогала людям устоять в лихолетье.

   —  Беги в комнату, я скоро ворочусь! — поторопила Ленку.

   —  Бабуль, а меня не выселят? — выдала девчонка, как нелегко далось ей ожидание, сколько пережито и передумано.

   —  Ступай! Битова дважды не колотят...

   Егор Лукич увидел, как проскочила девка вестибюль, взлетела по лестнице, стыдясь остановиться, войти в кабинет. Она боялась, ей было очень совестно. И Лукич знал, пройдет время, Ленка придет к нему сама и, опустив голову, скажет:

   —  Прости меня, Лукич! Прости, глупую! Ну, кто кроме тебя поймет? Ты у нас один на всех! Прости! Я больше не буду!

   Егор улыбнувшись, посмотрел вслед Ленке:

   —  А ведь, слава Богу! Жива девчонка!

   Ленка после больницы резко изменилась. Она теперь не бегала на дискотеку, не зажималась по темным углам с парнями. Встречалась с Борисом. Она училась готовить. А потому частенько толклась на кухне рядом с Настасьей, жарила блины, оладьи, котлеты и рыбу, варила супы и каши, радовалась, когда бабка хвалила ее, а Настя показывала ей, как правильно зашивать и штопать, гладить и складывать белье.

   Часто к Ленке пытались подойти прежние дружки, что-то шептали на ухо, предлагали вместе провести вечер. Девка отталкивала назойливые руки, осекала, отказывала всем. Случалось, вспыхивали разборки:

   —  Чего ломаешься? Корчишь из себя недотрогу? Иль не знаю тебя? Цену набиваешь?

   —  Вали отсюда! — вспыхивала Ленка.

   —  Не гонорись, крошка! Я тебя в петлю не совал! Подумаешь, в деловые лезешь! Кому ты нужна, облезлая чмо! Погоди, через неделю сама ко мне прибежишь, да только я подумаю, стоит ли на тебя тратить время? — усмехался Игорь Краснов. Но получив по морде после очередного приставания, отходил на пару дней,

наблюдал, как домогаются Ленки другие, но и у них ничего не получалось.

   Нет, Борис не перешел жить в общежитие, хотя закончив колледж, устроился работать в медпункте завода. Ленка не знала, где он живет. О себе парень рассказывал очень скупо. Предпочитал слушать ее и знал о девке почти все. Они встречались несколько месяцев, но до серьезных отношений и разговоров никак не доходило.

   —  Бабуль! А может, Борька тоже бросит меня? Как все другие! Что с него взять, мы ничем не обязаны друг другу, ничто не связывает нас. Кинь карты на меня. Глянь, что ждет впереди! Может, и на этого впустую трачу время,— просила девка бабку.

   —  Зря сумлеваешьси! Ожди! Сурьезный человек завсегда долго приглядывается. Очертя голову только придурки женятся. От того те семьи скоро разбегаются. Всему свой час! Не спеши,— убеждала Ленку, и та ждала.

  Она давно помирилась с Егором Лукичом. Тот не ругал, не напомнил прошлое, а увидев Бориса, сказал Ленке:

   —  Держись этого парня, постарайся не потерять его...

   —  Лена, мне кажется, нам нужно всерьез поговорить с тобой. Как думаешь, стоит или еще рано? — приостановил девчонку.

   —  Тебе виднее! Как сам решишь! Если нужно, давай поговорим,— ответила тихо.

  Они замедлили шаг, пошли по аллее, усыпанной опавшими листьями.

   —  Скажи, как ты относишься ко мне? — спросил парень. Девчонка оторопела:

   —  Я привыкла к тебе,— ответила неуверенно.

  —   И все? А я рассчитывал на большее.

  —   Боря! Мы все еще присматриваемся. А истину познаем в жизни. Она — экзамен. Но придем ли к нему — это вопрос.

  —   Что ты хочешь этим сказать? — подвел Ленку к скамье.

   —  Я рассказала о себе все. Может зря, не знаю. Вряд ли после услышанного воспримешь меня всерьез. Потому о себе не говоришь ничего. Не доверяешь, или не видишь смысла. Наши отношения ни к чему не обязывают. И мы оба свободны. Зачем спрашиваешь, как я к тебе отношусь, ведь я очень мало знаю тебя.

   —  Лен, мне и рассказать тебе нечего,— впервые взял ее руки в свои, заглянул в глаза:

   —  Я рос без матери. Умерла она, когда я еще в школу не ходил. Тогда не очень понял, что произошло. Отец, конечно, не мог заменить обоих, и у нас скоро появилась чужая тетка. Короче говоря, мачеха. Она и не стремилась стать матерью. Куда ей? Любить не умела никого. Обошла ее судьба этим счастьем. От того мы с нею навсегда остались чужими. Смешно сказать, прожив столько лет под одной крышей, я называл мачеху по имени и отчеству. У меня, у ребенка язык не повернулся назвать ее матерью.

   —  А как же отец? Он разве не видел?

   —  Целыми днями работал. Дальнобойщик. Что к тому добавишь? Дома бывал наскоками. Я слишком редко видел его. Зато всегда ждал. Днем и ночью, от каждого звонка подскакивал. Это чувство тоски притупилось не скоро. Подрастая, я понял, что и отец несчастлив с мачехой. У нее и впрямь был скверный характер. Она часто обижала меня в детстве.

  —   Била?!

   —  Нет! Но постоянно ругала по мелочам, обзывала, по капле вытягивала из моей души тепло, покуда в ней кроме холода ничего не осталось. Запрещала дружить с мальчишками двора и класса, а уж как позорила, вспоминать не хочется. Ограниченная, примитивная женщина, потому осталась одна.

   —  А отец куда делся?

   —  Он ушел к другой! Вернее, уехал в другой город. Сюда уже не вернется. Так и сказал, что нашел другую стоянку вместе с хозяйкой.

  —   Давно уехал?

   —  Третий год пошел.

   —  А как же ты?

   —  Живу вместе с мачехой, в двухкомнатной квартире. Раньше она отрывалась на мне за отца. Но когда пригрозил, что тоже уйду от нее насовсем, мигом притихла. Нет, не потому, что поумнела, она очень больна и без помощи медика ни за что не проживет. Ей нужно делать уколы, ставить капельницы, держать под контролем давление, да что там говорить, она самостоятельно не может помыться, приготовить поесть и убрать в квартире. Взять домработницу и нанять медсестру — слишком дорого. На жизнь ничего не останется. Оно и так пенсия жидкая. А мачеха бухгалтер. Считать умеет. Вот это и сдерживает. Так вот и живем под одной крышей, рядом, но не вместе. Конечно, не понимаем, не уважаем, но вынуждены терпеть. И мне особо не дернуться. Снять комнату дорого. С моей зарплатой о том и не мечтать. Вот и креплюсь, как могу. Давно бы сделал тебе предложение, но куда приведу? К мачехе? Знаю, не уживетесь, начнутся разборки, скандалы. Она мне уже сколько крови испортила! Счету нет!

   —  Послушай, Борь, я тоже жила не в райских условиях. Твоя мачеха, в сравнении с моим отцом просто ангел. И уж поверь, при желании, я смогла бы спокойно поладить с нею.

   —  Лена, ты просто не знаешь ее! Она груба, может не только надерзить, а и послать матом. Понимаешь, вздорная баба! Что поделаешь, но на больных обижаться нельзя. Хотя иной раз так достанет, терпение кончается. Сядет на горшок и давай сама с собой забавляться, смешно и грешно. Дурдом настоящий. И слова не скажи, обижается. Но как бы там ни было, не могу ее бросить. Угасает человек, добивает сахарный диабет. Она все понимает, но по привычке кривляется, как и другие старики, внимания к себе требует. Вот сиди рядом неотлучно, она довольна. Чуть отошел, тут же обиды, слезы, брань. Считает, что все бросили одну на произвол и несчастнее ее нет на свете человека.

   —  Моя мать такая же! Слушаю, все хорошо знакомо. Я со своею спокойно лажу, а вот отец сорвался и не выдержал. В последний мой приезд они оба напились. Вот где цирк устроили! Он на окне голиком выделывался, а она похабные частушки пела. Веселуху устроили на всю улицу. Даже участковый прибежал. Ну, ладно отец, а с матерью что делать? Ее в милицию не заберешь, она лежачая больная. И рот не заткнешь, никто не имеет права притеснять личность. Вот и отрывались по полной программе. Мне после их концерта на улицу хоть не выходи. Даже участковый, послушав моих, мокрым стал на все места. Попытался запретить, да куда там! Отец о нем такое спел, что тот, закрыв лицо фуражкой, из дома вылетел. И больше не появлялся. Зато стариков не отогнать от окна. Развлекаются мухоморы.

   —  Ленка! Так ты полностью готова для жизни в моей семье! Слышишь, нам очень повезло! Давай не будем тянуть время! — обнял девку и спросил:

  —   Ты, согласна?

   —  Смотря на что! — ответила улыбчиво.

   —  Ты все поняла! Выходи за меня замуж!

  Ленка ждала этого предложения давно. И все же получила его внезапно. И задумалась:

   —  А не станешь упрекать, бить за прошлое, презирать, если кто-то напомнит о нем.

   —  Но с ним порвано. Рассказав мне все, ты исповедалась не только передо мной, а и перед Богом. Ты этой исповедью сняла с себя всю тяжесть и грязь, и очистилась от прошлого. За что тебя упрекать? Ты ушла из ночи и стала моим утром...

   ...Егор Лукич собирался домой, когда в вестибюль вошли Ленка с Борисом. Девчонка подошла к Титову, молча обняла человека и сказала тихо-тихо, только ему одному:

   — Я выхожу замуж! У меня будет семья. И ты для меня навсегда останешься родным и единственным человеком! Какое это счастье, что ты есть у меня, мой самый лучший на земле — отец!