Полон стол гостей.

Дядя Лизар, Клим с женой, Ерофей с женой, Ваньча с женой, Прохорова солдатка — маков цвет. Груди — бугры полевые, руки крупитчатые. Клим с Ерофеем на мужиков похожи: бороды длинные, волоса нерасчесанные. Ваньча — мальчишка: усы реденькие, бороденка — четыре волоса. И баба неказистая у него: живот под юбкой желудем выщелкнулся, на носу веснушки рассыпаны. Всю обсосал Ваньча от нечего делать. Ночи длинные, мастерства другого не знает.

Бабушка Матрена в кубовую кофту из сундука нарядилась. Голову платочком беленьким повязала. Павой по избе расстилается. Рубашка на Михаиле пузырем дуется, ниже живота тесемочкой перетянута. Тоже фасон держит. Бороду гребешком продрал.

Самовар — жеребенок стоялый, пар в одну ноздрю пускает, крышкой сердито постукивает. Чашки с блюдечками перебор ведут, гости шумно разговаривают.

— Кушайте, пожалуйста.

— С вашим приездом, Андрон Михайлыч!

— В какех городах находились?

— В разных. Двенадцать губернских проехал.

— На Капказе не случалось?

— Кавказ не нашей территории: грузины там с меньшевиками.

Бабушка Матрена угощает по-свадебному:

— Сахару-то, а вы берите сахару-то!

Не терпится с радости, шепчет Ерофеевой на ухо:

— Три фунта привез.

Ерофеева — Климовой на ухо;

— Три фунта.

Чашки чайные постукивают, гости шумно разговаривают.

— Андрон-братишка! Могешь ты меня узнать в крестьянской сословье?

— Постой, Лексей Иваныч, у меня вопрос леригиозный. Скажем, бог, Андрон Михайлыч, есть или нет?

— Обморачивание головы.

Речи-то, речи какие!

Бабушка Матрена цедит помимо чашки.

Непонятно, а гожа.

— Значит, одна прокламация?

— Буквально.

— Вам достоверно известно?

— Предрассудок темной массы.

Точка.

За точкой — мрак.

Лизар и голову набок.

— Я с вами согласен, Андрон Михайлыч, ну, только сумнительно. Главное дело — леригия.

— Ничего подобного.

Ваньча кричит неуверенно:

— А дожжик кто посылает?

Баба — Ваньчу за рукав.

— Стой, стой! Слушай, что другие говорят.

Клим вразумительно:

— Позвольте мне слово, Андрон Михайлыч. Лизар Самойлыч, погоди. Ерофей, ты слушаешь? Тут, Иван Лукьяныч, не в дожже главная сила. Дожжик по науке от электричества. У меня на уме капитализма стоит.

Ерофей падает локтями на стол.

— Мешает она?

— На каждом шагу.

— Проклятая!

Андрон успокаивает:

— Капитализма нам нестрашная. С ней давно можно покончить, если бы не буржуазия.

Речи-то, речи какие!

Повернется Андрон — под столом колокольчики.

Прохорова платочком помахивает — жарко.

Во второй раз бабушка Матрена цедит из чайника помимо чашки.

Непонятно, а гожа.

— Андрон-братишка! Какая есть большевицкая партия?

Михаила наперебой:

— Самая хитрая! Слышали, как она ловко к нашему хлебу подъехала? Появился человек в кожаном картузе, начал речами охаживать. Вы, говорит, крестьяне, — серпы, мы, проживающие в городу, — молотки. Давайте союз держать!

Ваньча покатывается со смеху:

— Здоровая программа!

У Лизара кружение в голове.

— Коммуна у нас не привьется, Андрон Михайлыч.

— Почему?

И у Михаилы кружение в голове.

— Я скажу!

— Тятя, в сторону.

Михаила — в обиду:

— Ты признаешь меня за родителя?

— Тятя, не замахивайся! Ваньча, держи за руки моего отца.

Клим вразумительно:

— Промежду нашей беседы обмишул вышел. Лизар Самойлыч с хозяйственной стороны в рассуждение коммуны коснулся. Скажем, борона, гвозди и другой земледельческий инвентарь, как его не имеется. Что же касается коммуны в настоящем положенье, тут мы не противоречим. Правильно я говорю, Ерофей?

Ваньча кулаком по столу:

— Ей-богу, все правильно!

Михаила топырится на кровати:

— Лизар, не признавай Андронову коммуну!

Бабушка Матрена долбит Михайлину спину:

— Выпил, выпил, бесстыдник, бессовестный!

Михаила падает на пол.

— Ерофей, не признавай Андронову коммуну!