Вторник, 20 июня, 10.00

Ри проехала мимо главного подъезда суда и оставила свой розовый джип за углом у магазина. Там ее внимание привлекло странное поведение присяжного Петрищева. Он зашел в магазин и остановился у прилавка: сквозь витрину Ри была видна его спина. Поглядев на полку с бутылками, Медведь отошел, опять подошел, потом спина его приподнялась во вздохе, и он направился к выходу. Ри подождала, пока он пройдет мимо, и открыла дверцу. Когда она выходила из джипа, рядом остановилась красная «Тойота», и оттуда выпорхнула складная присяжная Роза Кудинова.

— Привет! — весело затарахтела Роза немного в нос и расставляя ударения так, как будто она переводила с английского и говорила русскими словами все же не совсем по-русски. — Какая у тебя тачка! Я тоже одно время на джипе рассекала, но уж больно смешно я в нем смотрюсь, я же маленькая. Ну что, пошли судить?

— Пошли, — сказала Ри, обрадованная тем, что вот и нашлась ей тоже подружка.

— А ты почему в присяжные согласилась? — спросила Роза, шагая рядом с ней немного вприпрыжку. — Скучно тебе, что ли, в теннис играть?

— Не то чтоб скучно. Я на юридический, может, осенью буду поступать. Ну, что-то же надо в жизни делать. Вот ты, например, что делаешь?

— А я, наоборот, отдохнуть решила, — сказала Роза. — У меня фирма по евроокнам, семь лет уже, ну, знаешь, дело уже само крутится, а я замоталась совсем…

Как будто подтверждая ее слова, мобильник у нее на шее зазвонил, и Роза на ходу стала отдавать кому-то распоряжения: «По двести за метр! Как? Этим, я сказала, по двести за метр!.. Так то там скидки, а этим по двести, и все».

Она дала отбой и продолжила свою мысль, обращаясь к Ри:

— Дай, думаю, отдохну на законном основании, заодно посмотрю, как это бывает. В жизни ни от чего не зарекайся, бизнес есть бизнес, тебя вон вообще взорвали. Да еще и прикольно — где еще такой аттракцион, чтобы людей судить? Сигарету дать?

— Нет, спасибо.

— Свежевыжатый сок, обезжиренный кефир, кофе без кофеина… — прощебетала Роза, притормаживая свою рысцу у входа, — А вон и еще один. С-слесарь ш-шестого рразряда…

— Зд-дравствуйте, — сказал слесарь угрюмо.

— А ты чего такой грустный-то, а? — Роза загнула английской интонацией свой вопрос так витиевато, что слесарь Климов не сразу его понял.

— Ж-жену вот в больнице навещал, — объяснил заика. — Я почему согласился в п-присяжные: с работы каждый день не отп-про-сишься, а тут рядом.

— А что с ней? — участливо спросила Ри. — Может, помочь чем, лекарство какое, может быть, нужно?

— Ей уже нельзя п-помочь, — буднично объяснил слесарь, посмотрев мимо.

Вторник, 20 июня, 11.00

Прокурорша произносила свое вступительное слово, расхаживая в расстегнутом синем кителе перед скамьей присяжных. Они сидели за барьером в два ряда с прицепленными к груди бумажными номерами и старались слушать внимательно. От жары и от напряжения под мышками у прокурорши выступили пятна пота.

— Мне предстоит доказать факт убийства при отягчающих обстоятельствах. Именно это — наиболее тяжкое преступление, в котором от лица государства я обвиняю того, кто сидит на скамье перед вами… — Прокурорша всем бюстом величаво развернулась к Лудову, глядевшему на нее с любопытным безразличием. — Но убийство это, как говорят юристы, неочевидное. По этой причине мы начнем с изучения тех мотивов, по которым подсудимый убил своего бывшего партнера Александра Пономарева…

— Я возражаю, ваша честь, — встряла адвокатесса. — Прокурор не имеет права говорить об убийстве как о доказанном факте.

— Но прокурор же должен изложить фабулу обвинения, — примирительно сказал судья. — Продолжайте, Эльвира Витальевна. Но вы уж там уж как-нибудь, чтобы не забегать.

— Я также обвиняю гражданина Лудова в хищении совместно с убитым им гражданином Пономаревым денежных средств государства в форме систематической неуплаты таможенных платежей в форме мошенничества при оформлении ими телевизоров «Панасоник» из Китая…

Подсудимый, для которого слова прокурорши не были новостью, должно быть, медитировал по-китайски, прикрыв глаза, чуть покачивался в своем аквариуме из стороны в сторону, и когда при этом он чуть шевелил губами, то становился и вовсе похож на неторопливую глубоководную рыбу. Адвокатесса косилась на присяжных. Большинство слушало внимательно и бессмысленно, как студенты-новобранцы первую лекцию декана. Но Журналиста с хвостиком абракадабра прокурорши явно забавляла, и он даже пытался записать, продолжая жевать жвачку.

— Мошенническими действиями Лудова государству нанесен ущерб на сумму… — прокурорша сделала паузу и выдохнула: — Двадцать миллионов долларов! Уважаемые присяжные! Я буду показывать всю преступную деятельность подсудимого с самого начала. А начата она была еще в конце восьмидесятых годов в форме контрабанды из Китая, которой Лудов занимался в преступной группе с Пономаревым, впоследствии им убитым…

— Я возражаю!

— Не сбивайте меня! С эпизодов контрабанды мы и начнем. Я буду представлять вам документы, мы будем допрашивать здесь свидетелей, которых будет много. Вам придется набраться терпения…

Виктория Эммануиловна тоже присматривалась теперь к каждому присяжному по отдельности и записывала впечатления в блокнотик рукой со свекольным на этот раз маникюром: «Синий бюстгальтер Эльвиры под белой блузкой. Пусть КГБ ей скажет, чтобы надела белый». Она заметила, что старшина под номером «1» разглядывает прокуроршу с восхищением, но учительница под номером «5» — скорее иронически, как и похожая на любящую дерзить школьницу веснушчатая Скребцова (№ 11 во втором ряду). Крайний справа (№ 12), похожий на медведя, мучился с похмелья, у него явно пересохло во рту. Запасная Мыскина (№ 14), кутая плечи в платок, несмотря на жару, со смесью сожаления и осуждения смотрела на женщину ее же возраста, сидевшую в зале, в которой она безошибочно угадала мать Лудова. Седой интеллигент в очках под номером «10» крутил головой с благожелательным интересом, а болезненно худой запасной № 13 на последнем кресле справа, делая вид, что что-то записывает, видимо, решал кроссворд.

Представительница потерпевшего сделала пометку в блокноте, но она чуть-чуть не угадала: № 13 решал задачку в шахматном журнале. Журналист (№ 2), который мало что мог выудить из прокурорской бессмыслицы, делала записи в блокноте: «Борис Лудов, Китай… Лудов Борис Анатольевич (?) 1965 (?)… Контрабандные телевизоры в 2003-м?» Заметив, что сидевшая справа у него за спиной фирмачка Роза (№ 7) косится в блокнот, он жирно зачеркнул последнюю фразу и стал рисовать в блокноте рожу. Обезьянка (№ 8), увидев рожу, улыбнулась, а присяжная Швед (№ 3), похожая на Гурченко, пришла в негодование.

Лудову было скучно слушать прокурора, и он с улыбкой, все время скользившей тенью по его губам, стал разглядывать теннисистку (№ 6), стараясь перехватить ее взгляд. Это ему не удавалось: Ри отводила глаза, как только появлялась опасность встретиться взглядом с подсудимым. Рыбкин под номером «8», сидевший рядом с учительницей сольфеджо, был занят какими-то своими мыслями: он хищно, с прищуром, поглядывал слишком близко посаженными глазами то на аквариум с подсудимым, то на прокурора, то на судью. Наконец, не удержавшись, он прикрыл один глаз, сделал рамочку из пальцев и сквозь нее нацелился на Лудова за стеклом. Его манипуляции не ускользнули от судьи, который отрывисто стукнул по столу деревянным молоточком:

— Извините, товарищ прокурор… Господин присяжный, э-э-э… ом сверился со списком, — Рыбкин Арнольд Михайлович, с вами все в порядке? Что это вы делаете?

— Я? Э-э-э… Ничего, — сказал Рыбкин, пряча руки в карманы.

— Вы, кажется, делали подсудимому какие-то знаки… Вы с ним знакомы?

— Нет, это не знаки, извините, товарищ судья. Это я по привычке. Я, знаете ли, фотолюбитель, интересные кадры по привычке ищу, знаете ли…

Виктория Эммануиловна, подумав, все же сделала об этом пометку в блокноте, не очень понимая, зачем ей может пригодиться такая информация.

— Ну, это вы уж совсем уж! — возмутился Виктор Викторович с нарочитой строгостью пионервожатого. — Во-первых, по спискам вы радиоинженер. Во-вторых, тут вам не кружок по фото. Вы в суде, вы судья, уважаемый, извольте не нарушать порядок судебного заседания… Продолжайте, Эльвира Витальевна…

— Я надеюсь доказать, — передохнув от возмущения, продолжила прокурорша, — что добытые преступным путем деньги подсудимый отмывал через различные финансовые операции, что образует отдельный состав преступления…

Лудов в аквариуме поднял в ее сторону золотые очки. Смотревшая теперь прямо на него Ри отметила полуулыбку, скользившую по его губам как бы не нарочно, так что и нельзя было утверждать, что это, собственно, улыбка. Он определенно не был похож на бандита, если, например, сравнивать с ее собственным мужем.

Старшина Зябликов мечтательно рассматривал прокуроршу. Представительница потерпевшего отметила это и усмехнулась, но причин восхищения знать она не могла. А Зябликов, глядя на бюст прокурорши, вспоминал докторшу в одном из госпиталей, где ему довелось лежать после ранения. Та тоже была грудастая и страшно суровая на вид. Но кто ее только не драл, ребята рассказывали, от капитана и выше; и контуженые ее драли, и безрукие, и безногие, но он-то тогда даже с койки еще встать не мог, не то что теперь.

Вторник, 20 июня, 13.30

Судья объявил перерыв на обед, и Елена Львовна Кац получила возможность накоротке через окошко в стеклянной клетке обсудить позицию с подзащитным.

— Я так и думала, — сказала она. — Они не хотят сразу выходить с убийством, там будет много вопросов. Сначала они измотают их эпизодами контрабанды, так можно тянуть до бесконечности. Потом, когда присяжные начнут уже дохнуть со скуки, можно будет ввернуть что-нибудь про хищение, а потом уж про труп.

— У нас есть возможность как-то перехватить инициативу? — спросил Лудов.

— Нет, никакой, только реплики. Она заставит нас держаться в этом русле, сколько ей будет нужно. Она этими таможенными декларациями, которых двадцать томов, может так уморить присяжных, что они вообще разбегутся: лето ведь, отпуска. Свидетелей она будет вызывать в том порядке, в котором они захотят их находить, а тут опять же отпуска. Так что наберитесь терпения, скоро не получится.

— Тяжеловато, — сказал Лудов. — Мне в изоляторе каждый день в пять утра вставать и в двенадцать ложиться, да по три часа на сборке, да эта труповозка с заездами через пробки тащится до тюрьмы три часа. Ну что же, решились так решились, буду теперь каждый день бриться и терпеть.

— Только не молчите, — одобрительно сказала Елена Львовна. — Присяжные, они же люди, они хотят с вами общаться, вы им интересны.

— Они мне тоже, — сказал подсудимый. — Конечно, они люди, они же не юристы. Ну ладно, у меня законный обед, кипятка, правда, нет внизу, но конвой меня сейчас задушит, у них-то все в порядке с кипятком.

Вторник, 20 июня, 14.00

Столовая в суде представляла собой не такой уж большой зал со столиками и стойкой, по которой двигала свои подносы разношерстная судейская публика: дерганые истцы и ответчики по гражданским делам, наигранно-добродушные адвокаты, прокурорские в синей форме и просто случайные свидетели.

Веснушчатая маленькая Тома встала в очередь за Ри.

— «Куир де рюс», — сказала она ей в спину, принюхавшись. — Двести долларов флакон. Мне больные обычно дарят за тридцать, а вот завотделением месяц назад тоже подарили такие же, чтобы она одного нового русского положила от психа полечить. Угадала?

— Ну и что? — повернулась разоблаченная Ри.

— А так. Ты думаешь, если маечка просто желтенькая, то никто не просечет, сколько она стоит? Мы же с тобой одним и тем же местом зарабатываем, а получаешь ты больше меня. Это несправедливо, это… как его… неправосудно, вот.

Присяжная Звездина, похожая на обезьянку, стоявшая позади медсестры, слышала этот разговор, и он ей не понравился.

— На ваш медицинский взгляд, это можно есть? — спросила она у Томы.

— Ну, не отравят же нас здесь, — сказал стоявший следом за ней седой очкарик. — Мы же на государственной службе.

— Запросто отравят! — сказала Тома, но салат взяла. — Мне полборща, пожалуйста…

Из-за освободившегося столика им махнул рукой Старшина Зябликов, и трое пошли с подносами к нему. Ри гордо ушла дальше и села за столик к Розе, доедавшей бульон в компании Фотолюбителя. Кузякин обедал с преподавательницей сольфеджио, Слесарем, который из экономии ел только винегрет, и Медведем, с похмельным отвращением хлебавшим суп.

— Зовите меня Игорь, — сказал Зябликов, принимаясь за салат, — Нам надо всем познакомиться, недели три вместе жить. Вы, кажется, Тома? Вы где работаете, я забыл?

— В клинике неврозов, в мужском отделении, — сказала веснушчатая. — Сестрой.

— Как же я забыл! — сказал Зябликов. — Уж по госпиталям я навидался медсестер, два года из госпиталя в госпиталь переезжал, не к обеду будь сказано.

— Медсестры разные бывают! — фыркнула Тома, отставляя тарелку из-под салата, — Это мужики все одинаковые, когда вы по ночам пристаете, а утром стоите в очереди в кабинет и одной рукой поддерживаете штаны, — Она подняла вверх пальцы, изображая шприц, — А попкой делаете вот так: жим-жим-жим… — Она и это тоже изобразила с помощью кулачка.

«Обезьянка», до сих пор смотревшая на Тому без симпатии, вдруг весело расхохоталась:

— Да вы, милая, просто великолепно изобразили! Видел бы вас наш Шнейдер!

— А кто это? — спросила веснушчатая.

— Ах, да там… один режиссер.

— Режисе-ор? — уважительно переспросила присяжная Скребцова. Она даже чуть не уронила в борщ дымчатые очки, к которым, видимо, еще не привыкла.

— А вы где работаете? — спросил Зябликов обезьянку, — Не буду притворяться, что забыл, хотя мне кажется, я вас где-то видел. Нет, правда…

— Вы могли меня видеть в каком-нибудь старом фильме. Вообще-то я актриса, меня Лена зовут. Старые фильмы крутят, а денег уже не платят. У меня характерные роли, в героини меня уже не зовут, кому я, старая, нужна. То есть я актриса без ангажемента.

— А я телевизор не смотрю, но догадался, — сказал пожилой очкарик. — Вы очень здорово тогда показали с коробкой… И походка у вас такая, вы словно танцуете.

— Спасибо, — сказала обезьянка, берясь за второе. — А вы, наверное, ученый.

— Ну, в общем, где-то как-то, — сказал очкарик. — Я океанолог.

— Ни фига себе! — сказала медсестра. — Океанологи у нас в нервной клинике пока еще не лежали.

— А мы не нервные, — улыбнулся он какой-то, в самом деле, особенно спокойной улыбкой и повернулся к Актрисе: — Меня зовут Вячеслав Евгеньевич. Институт наш давно захирел, денег нет, поэтому я тоже фактически бездельничаю, а с августа до Нового года уйду в рейс с рыболовами через Японию. Буду там ишачить на путине, заработаю на год. Как вы думаете, Игорь Петрович, мы к августу-то закончим?

— Конечно! — уверенно сказал Старшина. — Судья же сказал, что за три недели управимся. Дело-то ясное: убийство, контрабанда. Да и так видно, что вор.

Океанолог обменялся взглядом с Актрисой, потом подумал и сказал:

— Нет, Игорь Петрович, мне этого пока не видно. Более того, судя по редкой фамилии и отчеству Анатольевич, я знаком с его отцом. Профессор Лудов, если это он, — довольно известный географ. Мы работали вместе в экспедициях.

— Почему вы об этом не сказали, не взяли самоотвод? — строго спросил Старшина.

Океанолог выпил разом полстакана компота и опять обезоруживающе улыбнулся своей детской, но одновременно и какой-то умудренной улыбкой:

— Во-первых, я не на отборе, а только сегодня сообразил, когда разобрал его фамилию и отчество. Во-вторых, меня об этом никто не спрашивал и спрашивать не будет, если вы никому не скажете. В-третьих, вы никогда не слышали про теорию четырех рукопожатий? В мире нет человека, с которым каждый из нас не оказался бы так или иначе знаком хотя бы через четвертого знакомого своих знакомых. Я проверял даже на эскимосах, так оно и есть. Человечество едино, мы все кому-то кем-то приходимся. И с этой точки зрения вряд ли вообще возможно собрать двенадцать людей в абсолютно беспристрастную коллегию присяжных. Ну и что ж, что я знаком с его отцом? Если сын невиновен, я его оправдаю, а если виновен, тем строже я буду его судить.

— Ясно, — сказал Зябликов, который выслушал все это очень внимательно и даже в одном месте порывался возразить, но что-то вспомнил и промолчал.

— А сын его, то есть подсудимый, мне вспоминается, был китаевед, профессор Лудов рассказывал, — сообщил Океанолог.

— Ну и что! — сказала Тома, — Я, между прочим, тоже по хинди могу. Пять лет, как дура, учила в кружке в Симферополе. Потом СССР грохнули, и хинди тоже не стало. Ну и мама удрала со мной в Москву, в Центральный военный госпиталь, а папа был военный хирург, он тогда еще не умер.

— Я вас так и буду звать: Хинди, — сказала Актриса. — Вам пойдет. Можно?

— Можно, — согласилась Хинди, — А еще я тоже в театральное пыталась поступать, но куда мне, — Она важно поправила на носу дымчатые очки в немыслимой розовой оправе, но веснушки-то она никуда деть не могла. И чем ей было еще гордиться, девочке из Симферополя, кроме умения сказать «здравствуйте» по хинди?

Вторник, 20 июня, 14.15

Кириченко и прокурорша тоже стояли в это время в очереди с подносами, потому что в столовую для судей их все-таки не пускали.

— Вон он, этот Кузякин, видите? — сказала Эльвира полковнику, с которым обрела свой обычный фамильярный тон, — Не думаю, что с ним у нас будут какие-то проблемы. Вон хвост, как у осла, с красной резинкой, видите, товарищ чекист? Стрелять бы их всех, да ладно, пускай живут, пока я добрая.

— Ну не знаю, не знаю, — сказал руководитель следственной группы. — Они там все с хвостами в своих газетах. Это такие твари…

— Ну, пусть Тульский этому с телевидения… как его… позвонит, раз вызвался.

— Я, пожалуй, целый борщ съем, — сказал Кириченко, как и все люди из его ведомства, не страдавший отсутствием аппетита. — В суде завсегда борщ вкусный. Да он уже позвонил. Будут у вас с ним проблемы, товарищ прокурор. Ты Вике своей передай, пусть деньги готовит. Будут проблемы.

Прокурорша тем временем поставила на поднос полборща, обернулась и замерла:

— Смотрите-ка…

Присяжная Огурцова, доев, пошла к адвокатессе, которая входила в столовую, о чем-то сухо разговаривая с Викторией Эммануиловной. Присяжная, как видно, о чем-то хотела ее спросить, но адвокат Кац холодно отшила ее и пошла к стойке за подносом. Коллега с маникюром, напротив, улыбнулась поощрительно. Марина, смущаясь, задала ей какой-то вопрос и, получив ответ, испуганно убежала из столовой.

— О чем это она вас спрашивала? — уточнил Кириченко, когда представительница потерпевшего подошла к ним с подносом и встала в очередь перед прокуроршей. — Если это не государственная тайна.

— Не тайна, — усмехнулась Виктория Эммануиловна. — Она у меня спросила, как я могу быть представителем потерпевшего, если потерпевший — труп. Я объяснила, что он, конечно, убит и сожжен, но у него есть жена, которой тяжело самой ходить в суд после такого злодейства. Я подумала и не стала уточнять, что эта жена живет за границей и чихать она хотела на все, кроме денег.

— Ну, ты поосторожнее все-таки, — сказала прокурорша, которой бюст мешал дотянуться до сладкого. — Тем более при этой Кац…

— Мало ли, что она могла у меня спросить. Может, она не знает, где здесь туалет.

Она протянула руку со свекольными ногтями, взяла вазочку с желе и поставила на поднос прокурорше, чтобы та не мучилась.

— Вот эту, с маникюром, было бы нелегко сыграть, — задумчиво сказала Актриса, наблюдавшая за ними от своего стола. — Прокуроршу — эту просто, она дурковатая такая, судью сложнее, но тоже можно. А эта вся остренькая, носик остренький, но все молчком. Если вы не знаете, как сыграть, — объяснила она Хинди, — тогда надо представить себе животное, на которое похож ваш персонаж. Она… На лисичку! На лисичку, как ее рисуют в сказках про Колобка.

Все посмотрели из-за стола и молча согласились: точно!

Среда, 21 июня, 10.00

Убранство комнаты присяжных, хотя все здание суда и было построено недавно, больше напоминало учительскую в школе семидесятых годов. Большой овальный стол, по краям которого они складывали принесенные с собой нужные вещи и тут же ставили чашки, стоял посредине, электрический чайник, уже вполне современный, закипал на мебельной стенке из ДСП, и вся полировка вокруг чайника покоробилась. Три окна выходили на улицу с трамваями, из четвертого было видно кладбище; а между окнами стояло несколько кресел и два журнальных столика, а в углу утробно урчал холодильник.

— Ах да, Игорь Петрович, я же ручку принес! — спохватился фотолюбитель Рыбкин, доставая из портфеля и протягивая Старшине какой-то предмет, аккуратно завернутый в газету и перевязанный веревочкой.

— Какую ручку? — не понял Старшина.

Все присяжные, только что рассевшиеся за столом, заинтригованно разглядывали этот предмет в руках Рыбкина. Фотолюбитель хозяйственно развязал бантик, развернул газету и достал вычищенную наждаком старую ручку от оконной рамы.

— Вот! А то тут душно, — объяснил он, встал, подошел к окну, открыл и опять закрыл его своей ручкой. — Только в раме ее оставлять нельзя, а то унесут и не отдадут.

— Молодец! — поддержал Зябликов, — Присваиваю досрочно звание ефрейтора. Принадлежность сдайте старосте. Хинди, примешь ручку под расписку. Окно пока открыть, а когда пойдем в зал, закроешь, чтобы не залез иностранный шпион.

Медсестра пошла и открыла окно, в которое с улицы ворвался запах лета и шум трамвая. Тут щелкнула кнопка вскипевшего чайника, и, сунув ручку в задний карман джинсов привычным движением, Хинди отправилась заваривать чай в большом чайнике с надписью суриком на белом фарфоровом боку: «каб. 326». Все это так складно у нее выходило, что Старшина залюбовался, стал вспоминать каких-то еще других медсестер, которых встречал он по бесчисленным госпиталям, но тут заметил, что и Журналист интересуется Хинди, и помрачнел. Пока он думал, что бы такое ему сказать, Кузякина тронул за плечо присяжный Ивакин:

— Вы в шахматы не играете?

— Нет, в шахматы плохо, — отозвался Журналист, — Мы на студии в нарды…

— У меня с той стороны доски нарды тоже есть, — согласился Ивакин.

Они пошли к угловому диванчику, а из Розиной сумки громко зазвонил токкатой Баха телефон, и Старшина посмотрел грозно, но не успел ничего сказать.

— Ну, я же его с собой в зал не беру, — сказала Роза, роясь в сумке, — Не могу я его совсем выключить, товарищ Старшина. Я же и сама хотела в суде отдохнуть, так не дают!

Она нашла наконец телефон и заговорила в трубку: «Алло!.. Сколько-сколько?.. По двести! По двести я сказала за метр!.. Там шестнадцать окон, разные, да… Возьмите там „Газель“ и аккуратненько везите; если треснет — убью!..»

Ри пыталась читать комментарий к Уголовному кодексу, который принесла с собой, но ничего не могла понять и, в общем, была рада на что-нибудь отвлечься.

Журналист уже проиграл первую партию Ивакину и полез в кошелек.

— Ну, зачем сразу, — с плохо скрываемым удовлетворением сказал запасной присяжный, — Давай записывать. У тебя ручка есть?

Хинди подошла и поставила перед ними чай, выбрав для Журналиста самую красивую, по ее представлениям, чашку с розами. Вернулась к стенке, ловко подцепила маленькой рукой еще четыре чашки, понесла к столу, поставила перед Старшиной и остановилась с чашкой перед Ри, усердно делавшей вид, что читает Уголовный кодекс.

— Ух ты, умная какая! — скала Хинди, со стуком ставя чашку на стол рядом с кодексом, — Тебе напрягаться вредно, а то к нам в клинику неврозов попадешь.

— Очки-то сними, — не полезла за словом в карман Ри. — Если ты думаешь, что они из Италии, так это Китай. И вообще, очки не всем девочкам идут, только умным.

— Ну точно, тебе в клинику надо! Успокаивающее, массаж головы…

Ри обернулась к остальным за поддержкой, но поняла по лицам, что почему-то все сочувствуют не ей, а конопатой медсестре, которая первая задиралась.

— Да отстань ты от меня! — в сердцах сказала Ри, сунула кодекс в сумку и, вдруг обнаружив там плеер с маленькими наушниками, с независимым видом сунула их в уши, включила плеер и стала в такт неслышной мелодии постукивать ногой.

— А что это вы там слушаете, дитя мое? — спросила Актриса, — Что это там у вас за «тыц-тыц-тыц»? Алла, это, случайно, не «Пиковая дама»? — И она подмигнула.

Среда, 21 июня, 12.00

— Свидетель, уточните порядок сдачи вами таможенных деклараций, — вела допрос прокурорша, буравя глазами парня провинциального вида, который переминался за трибункой для свидетелей и, чтобы чувствовать себя увереннее, старался отвечать не своими словами, а как бы текстами инструкций, которые он помнил смутно.

— Я заполнял декларации в соответствии с грузовой накладной, которая следовала при автофургоне или железнодорожном вагоне, и сдавал ее на таможенном посту. После этого дежурные сотрудники таможни сверяли наличие груза с декларацией.

— Как это происходило? Они снимали пломбы и пересчитывали коробки?

— Ну да, разумеется.

— Открывали коробки?

— М-м-м… Выборочно.

— А чем бы отличались готовые укомплектованные телевизоры в коробках от деталей к телевизорам, если бы они были положены в такие же коробки?

— Я никогда не декларировал телевизоры, при мне оформляли только детали, — не дал себя сбить свидетель. — Ну, кинескопы там, отдельно — панели, платы…

— Давайте еще раз, — продолжала наступление прокурорша, и Зябликову ее бюст сейчас представлялся чем-то вроде носа подводной лодки, вынырнувшей из штормовой волны для нанесения ракетного удара, — То есть при вас не было случая, чтобы, допустим, на таможне открыли коробку с деталями, а там вдруг оказался телевизор?

— Ну, только в последний раз, когда арестовали эту партию, — сказал свидетель.

— А с таможенниками вы были лично знакомы?

— Конечно, я им десятки этих деклараций заполнял, сутками сидел там.

— Еще раз уточняю вопрос для протокола, — сказала прокурорша, — Каждый вагон осматривался и разгружался на посту таможенного осмотра, да?

— Ну, что значит «разгружался»? — подумав, сказал свидетель, — Зачем им было каждый-то разгружать? Посмотрят, прикинут, сколько коробок, запишут…

— Еще раз уточняю вопрос для протокола: сколько коробок открывали и досматривали? Ну, скажем, четыре из десяти или пять из ста? Из первого ряда или из глубины вагона тоже? Как они, кстати, могли досмотреть коробки в глубине, если не разгружали вагоны?

— Ну, иногда и разгружали, иногда открывали, когда как, — сказал свидетель.

Большинство присяжных старалось следить за допросом, пытаясь понять во всем этом собственную роль. По их лицам было видно, что свидетелю они не верят, о чем Лисичка, как ее теперь все стали называть с легкой руки Актрисы, делала записи в своем блокнотике. Например, Актриса не верила свидетелю скорее как актеру, он ее не убеждал, а Журналисту случалось снимать сюжеты о таможне, так что он знал, что там и почем. Роза явно хорошо представляла себе процесс таможенного досмотра и тихо потешалась над картиной, какую пытался представить свидетель. С таким же точно выражением лица сидела, как ни странно, и преподавательница сольфеджио под номером пять. Лисичка поставила у себя в блокноте знак вопроса, и Океанолог заметил, что сегодня у нее ногти перламутровые.

— Итак, я подчеркиваю, — тут прокурорша развернула нос подводной лодки в сторону присяжных, как бы нацеливаясь пушкой, — обратите внимание, присяжные, что там была такая практика, такое как бы соглашение между представителем фирмы Лудова и таможней, что досматриваться будет далеко не вся масса товара…

Присяжный под номером 13 углубленно решал шахматную задачу. Фирмачка Роза беззвучно приняла по телефону sms и тут же ответила: «200!»

— Я прошу прощения, это к кому вопрос? — с места уточнила адвокатесса. — Это как-то неконкретно. И это вообще вопрос или это утверждение?

— Не сбивайте свидетеля, пожалуйста! — Пушка коротко развернулась в сторону адвокатессы, а присяжные на скамье чуть оживились и переглянулись.

— Свидетель, отвечайте на вопрос, — строго сказал Виктор Викторович.

— Ну, в каждую коробку же нельзя залезть, их там миллион, некоторые открывали, а соглашения никакого не было, просто я декларацию сдавал, они сверяли…

— Так, Оля, пиши в протокол, — пока еще терпеливо резюмировал судья: — «Товар проверялся выборочно». Так, товарищ государственный обвинитель?

Прокурорша кивнула с достоинством. Кивнул и Старшина.

— Вот теперь, пожалуйста, защита, — разрешил Виктор Викторович.

— Разрешите уточнить у прокурора: речь идет о периоде две тысячи первого — две тысячи третьего годов, когда этот свидетель работал во владивостокском филиале одной из компаний Лудова?

— Да, — сказала государственный обвинитель.

— В таком случае еще один уточняющий вопрос к подсудимому: Лудов, сколько раз вы были во Владивостоке с две тысячи первого по две тысячи третий год?

— Кажется, один, — наморщил лоб подсудимый в аквариуме. — Кажется, прилетел из Москвы, провел в гостинице переговоры с заместителем генерального директора фирмы «Панасоник» и улетел в Пекин.

— Свидетель, вы раньше были знакомы с подсудимым? — Адвокатесса повернулась к трибунке.

— Нет, я сейчас только первый раз его увидел.

— Подсудимый, а вам случалось встречаться с этим работником одной из ваших фирм, может быть, давать ему какие-то конкретные инструкции?

— Разумеется, нет, — сказал Лудов, — Зачем мне было знать, как они там заполняют декларации? Я занимался поставками деталей для телевизоров из Китая и из Кореи, реже из Японии, и частично производством телевизоров в Тудоеве.

— У меня больше нет вопросов, — сказала адвокатесса. — Хотя нет. Лудов, вы можете сказать, на какой улице находится владивостокская таможня?

— Ну, где-то там, — подумав, сказал подсудимый, — А мне зачем?

— Если больше нет вопросов, свидетель может быть свободен, — подвел черту Виктор Викторович и посмотрел на часы, приподняв рукав мантии, — Эльвира Витальевна, вызывайте следующего свидетеля, кто там у вас?

— Еще двое пока не долетели из Владивостока, — понизив голос, сказала государственный обвинитель, — Задержка рейса. После обеда должны быть.

— Интересно, сколько сейчас стоит билет до Владивостока? — задала с места как бы никому не адресованный вопрос адвокатесса, — И сколько их купили всего?

Виктор Викторович строго посмотрел в ее сторону со своего возвышения, потом повернулся к присяжным и назидательно произнес:

— Пожалуйста, запомните, присяжные: истина, которую мы устанавливаем в суде, бесценна. Нам важна истина. И не в деньгах здесь дело, — Присяжные согласно закивали, и судья завершил уже в другом, обыденном тоне: — Значит, коллеги, на сегодня мы закончили, раз свидетелей нет; жду вас завтра в десять тридцать, договорились?

Среда, 21 июня, 16.00

Присяжный Рыбкин ехал из суда на своей старенькой «шестерке»; по дороге он увидел магазин фототоваров, чуть поколебавшись, остановился и зашел. Он что-то спросил у продавца, который снял с полки и подал ему объектив. Опыт продавца подсказывал, что ничего этот, с мордой, как противогаз, покупать не будет. Рыбкин повертел в руках объектив и книжечку к нему, посмотрел на цену, вздохнул и вышел.

Среда, 21 июня, 17.00

Присяжный Климов купил воды и печенья, сложил в крепкий пластиковый пакет с надписью «Старик Хоттабыч», который достал из кармана, и отправился навещать жену в больнице. Больница стояла в глубине запущенного сада, и все ее старинные, такие же запущенные, осыпающиеся штукатуркой корпуса глядели холодно и будто предсмертно. Он поднялся по облупившейся лестнице в шестое отделение, где бабы в халатах, лежащие в коридоре и сидящие на койках в палатах, не обращали на него никакого внимания. Жену он нашел в одной из дальних больших палат на шестнадцать коек, она лежала у окна. Увидев слесаря, жена улыбнулась и собралась подняться, но он жестом попросил ее лежать. Присел на край узкой кровати, заправленной серым неглаженым бельем, и стал выгружать свои убогие гостинцы на подоконник.

— Вот, п-принес… — начал он, но жена взяла его за руку, и он замолчал.

— Зачем печенье? Здесь печенье и так каждый день дают.

Мимо них, как мимо пустой кровати, прошла больная в распахнутом байковом халате; за открытым окном в деревьях чирикали какие-то вечерние птахи.

— Ты п-поправишься, — сказал он с упорством, означавшим, что вопрос этот обсуждался между ними не в первый раз. — Л-ле-карство хорошее скоро могу купить, мне в суде хорошо платят, и на работе отпускные…

— Надо же, в суде! — сказала она, и в глазах ее появилась гордость, — Видишь, тебя же не зря выбрали. Ты их по-настоящему будешь судить?

— К-конечно, — сказал он. — С-сволочи они, с-спекулянты, откуда им знать, к-какие больницы есть? Зато мне теперь б-близко тебя навещать. Я завтра тоже п-приду…

Жена молчала, продолжая держать его за руку.

Среда, 21 июня, 21.00

В камере на девять шконок в три яруса постоянно находилось человек на пять-шесть больше, кое-кто спал и по очереди, но Лудов постоянно занимал среднюю шконку у забранного «намордником» окна, отгороженную матерчатой занавеской. Он жил в этой камере почти два года, угощал постоянных обитателей из передач, которые регулярно получал с воли, и в крайних случаях позволял им позвонить по своему мобильному телефону.

Лязгнула дверь, пропустив в камеру еще одного заключенного. Лудов сунул под подушку книжку с иероглифом на обложке и легко спрыгнул вниз.

— Палыч! — Он потянул вошедшего за стол, стоявший посредине камеры почти во всю ее длину.

Четверо молодых парней, раздетых по пояс из-за духоты в камере, вежливо потеснились с партией в «козла». Посетителю было около пятидесяти. Он потрогал рукой левую сторону груди и опустился на лавку.

— Голодный? — спросил Лудов, но Палыч только помотал головой. — Все равно тебе поесть надо и поспать до пяти.

— Не усну, — сказал Палыч, — Устал страшно, перед глазами уже все плывет, а уснуть не усну, — Он поднял голову и добавил: — Сегодня в прениях выступал, скоро вердикт.

— Вердикт! — обрадованно прошептал Лудов, придвигаясь к нему, чтобы не услышал больше никто в камере. — Значит, скоро ты отсюда выйдешь. Можешь собираться уже.

— Какие у меня сборы! — сказал Палыч. — Да и не верю я. Кто это меня отсюда выпустит?

— Расскажи, — шепотом сказал Лудов. — Как прения? Сколько ты говорил?

— Сколько дали. Минут двадцать. Все рассказал. А что мне рассказывать? Ты же знаешь. Я их возил только, откуда я мог знать, чем они занимаются?

— А присяжные?

— Вроде слушали. Да что гадать. Скоро вердикт. Дожить бы.

— Доживешь, — сказал Лудов, поглядев на него внимательно. — Через несколько дней уйдешь и не вернешься. Тех двоих осудят, а тебя отпустят, скоро уже. Ты же только возил.

— Правда? — испуганно спросил Палыч, и стало заметно, что он на грани истерики. — Ну не могут же они написать: виновен? Правда же, не могут?

— Конечно. Ты чаю попей. Вот, холодный, но все равно попей. И постарайся уснуть, надо спать, а то у тебя крыша поедет, когда они тебя отпустят.

— Нет, не усну, — сказал Палыч, жадно, махом проглатывая кружку чая.

Лудов оглядел ряд шконок с дремлющими заключенными, смерил глазами расстояние до тех четверых, которые были заняты домино, наклонился к самому уху соседа и прошептал:

— Запомни, Палыч: этот Пономарев, убийство которого они мне вешают, должен был промелькнуть на Британских Вирджинских островах. Не знаю, куда потом, но мимо этих островов он проехать никак не мог, засветиться он там должен был обязательно где-то весной две тысячи третьего года. У него мог быть паспорт на имя Андрея Васильевича Пастухова. Теперь, наверное, другой, может, украинский, но некто Пастухов должен был мелькнуть весной две тысячи третьего года там, на Британских Вирджинских островах.

— Откуда ты знаешь? — ошарашенно, даже забыв про собственное дело, спросил сосед. — Ты мне этого никогда не говорил.

— Тихо! Я этого никому не говорил и не буду, наверное, говорить. Тебе первому, потому что у меня нет другого шанса сделать так, чтобы об этом хоть кто-то знал.

— А следователю? — спросил Палыч и тут же сам себе прикрыл ладошкой рот.

— Щас! — сказал Лудов. — И адвокатессе тоже нет. Она может искать Пономарева только за мои деньги, но у меня их уже нет, и связей у меня нет, я уже никто. Да и не хочу я ее в это втравливать. Я вообще не уверен, что хочу, чтобы кто-нибудь нашел Пономарева. Найдут и убьют и повесят это снова на меня. А если он будет болтать перед смертью, то и меня тоже достанут. Понял, Палыч?

— А зачем же тогда ты мне это говоришь? — испуганно спросил Палыч. — Что же я-то могу сделать? Я вообще таксист, бомбила. Мне это не надо!..

— Да не трясись, Палыч, — сказал Лудов, — Я на тебя и не рассчитываю. Просто я сейчас больше никому не верю. Я тебе ничего опасного из того, что знаю, не сказал. Запомни только: Андрей Пастухов, Британские Вирджинские острова, весна две тысячи третьего. На всякий случай. Я отсюда скоро не выйду. Даже если они меня оправдают по убийству, так на мне еще и контрабанда висит, они уж постарались. И уйду я в зону, ну не на двадцать, так хоть на восемь лет. Но если со мной что случится, то ты, Палыч, кому-ни-будь об этом расскажи. Ведь это не я его убил, это он меня подставил. Были и другие, но они мне были никто, а он был друг. И он меня сдал, поэтому ты уж запомни.

— Да не хочу я ничего про это знать! — вдруг истерически закричал Палыч на всю камеру, так что дремлющие зэки недовольно заворочались на шконках.

— Ну ладно, ладно. — Лудов примирительно похлопал его по плечу, — Не волнуйся, нам в полшестого на сборку. Я тоже пойду посплю.

Он ловко взобрался к себе и задернул занавеску.

Вторник, 27 июня, 11.00

Доставка подсудимого из изолятора, как обычно, задерживалась, и присяжные коротали время в своей комнате. Шахматист и Океанолог, который, как оказалось, играл хотя и не так азартно, но более вдумчиво, были уже в середине довольно запутанной партии, а Журналист и Фотолюбитель стояли возле бокового столика, за которым шло сражение, наблюдая за игрой. Старшина с отвращением читал газету, нервничая, так как одна из присяжных опаздывала. Медведь глядел в окно на кладбище, и было видно, что день ото дня ему становится лучше: его лицо разглаживалось. Анна Петровна вязала в кресле у другого окна, неуловимо перебирая спицами, зеленая нитка тянулась из большой хозяйственной сумки, которую она неизменно носила с собой, а синий клубок она сунула, чтобы не укатился, в стеклянный кувшин, позаимствованный для этого с полки. Складывая петельку к петельке, она чуть шевелила губами, наверное, считала, но лицо ее при этом становилось таким отстраненным, словно она про себя бормотала заклинания.

— Что это вы вяжете, Анна Петровна? — спросила Ри от нечего делать, но еще и потому, может быть, что выходное платье, в котором приемщица из химчистки приходила в суд, чем-то напоминало ей Алма-Ату и ее детство.

— Свитер, — буркнула приемщица неприветливо, но вязание и шептание, и все эти синие и зеленые петельки ей и самой развязывали язык, и она добавила, подняв глаза на Ри: — Свитер сыну. Он уже здоровый вырос у меня, а дурак.

— Он весь вот такой будет? В смысле, свитер?

— Нет, это спинка. А спереди будет узор, я еще не знаю какой, — разговорилась Анна Петровна, которой, на самом деле, вдруг захотелось рассказать про своего сына. — Он хочет вампира на груди, а я хочу, чтобы были рыбки. Как вы думаете, можно парню носить с рыбками?

— Ну… — серьезно задумалась Ри и собиралась уже порассуждать на эту тему, но в это время распахнулась дверь и влетела опоздавшая «Гурченко».

Майор сразу же отложил газету и отчитал ее деревянным голосом:

— Вы опять опоздали, Клавдия Ивановна! Ваше счастье, что конвойная машина сломалась, а то бы вас уже не было в коллегии.

— Но они опять всю ночь не давали мне спать! — закричала «Гурченко». — Как я могу исполнять обязанности федерального судьи, если они не дают мне спать?

Компания отреагировала вяло: видимо, сцена повторялась не в первый раз. Анна Петровна сбилась, и теперь ей пришлось распустить несколько петель, Шахматисты даже не оторвали глаз от доски, и только Хинди, которой, очевидно, еще не надоел этот спектакль, спросила с деланым любопытством:

— Кто, Клава? Кто не давал вам спать?

— Он! Мой бывший муж, скотина неблагодарная, — с готовностью сообщила «Гурченко». — Опять привел какую-то шалаву, представляете! Целую ночь пили портвейн в соседней комнате, музыку включали, а как я стала в стенку стучать, так он пригрозил меня убить! У меня истерики, надо судье сказать, пусть он звонит в милицию! Игорь Петрович, мы, что ли, зря избрали вас Старшиной?

— Я же уже звонил, — с раздражением сказал Зябликов. — Там всё знают: каждый вечер то вы трезвоните и жалуетесь, то муж рассказывает, что вы привели кавалера, распиваете водку, а потом топаете и скрипите диваном…

— Ах, значит, вы мне не верите? Потому что все вы, мужчины, кобели!

— Успокойтесь, Клава, выпейте чаю. — Хинди поставила перед ней чашку и повернулась к подошедший Ри: — Теннис-пенис, а это не твоя чашка. Возьми другую.

— Слушай, ты, подстилка больничная, — завелась Ри, — если ты еще раз…

Хинди, не дослушав, подпрыгнула и вцепилась в ненавистные, крашенные перьями волосы красавицы. Пытаясь освободиться, Ри случайным движением сбросила с нее дымчатые очки в розовой оправе и, топчась на месте, с хрустом раздавила их на полу.

— Мои очки! — закричала Хинди. — Сука!..

Все застыли, как в столбняке, и только опытный в таких делах Майор оттащил Хинди, как собачку, за затрещавшие в поясе джинсы.

— Вы что, вашу мать! — страшно закричал Старшина. — Этого тут мне не нужно!

— Давайте-ка ее сюда, — сказала Актриса, усаживая рядом с собой всхлипывающую Хинди, чье лицо, как у всякого близорукого человека, лишившегося очков, тут же стало беспомощным, — Ну, успокойся, детка. Мы купим новые очки, эти тебя все равно только портили. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Пойдем и купим, у меня как раз деньги есть.

— Пусть она теперь покупает! — запальчиво сказала Хинди, — Она же раздавила. Слышишь, ты!..

Впрочем, это она говорила уже без злобы, с одной обидой, как успокаивающийся на руках у матери ребенок, да и Ри уже не могла ее слышать: чтобы сохранить лицо, она надела наушники плеера и стала приплясывать у стола: «Тыц-тыц-тыц…»

— Подсудимого привезли, — сказала, заглядывая в комнату присяжных, секретарша Оля. Она очень дорожила своей должностью и не расставалась с ключами то ли от двери, то ли от сейфа, которые болтались у нее на брелке в виде зайца. — Пора выходить, — И добавила громко, играя брелком по пути через зал: — Прошу всех встать, суд идет!

А «все» это была одна только сиротливо поднявшаяся со своей скамейки мама Лудова, на которую не то с сочувствием, не то с осуждением смотрела, устраиваясь на стуле и уже кутаясь в шерстяной платок, присяжная Анна Петровна Мыскина. Мама этого убийцы была, ясное дело, из интеллигентов, но по-человечески ее все равно тоже было жалко.

Вторник, 27 июня, 12.30

— Свидетель, на следствии вы утверждали, — начала допрос прокурорша, — что эта партия телевизоров, которая была задержана при попытке ввезти ее в Россию под видом радиодеталей, была не первой, которая декларировалась таким образом…

Толстый таможенник в совсем не шедшей ему голубой форме потел на трибунке.

— Нет, товарищ прокурор, раньше декларировали только детали для телевизоров, их везли через Владивосток для последующей сборки в Иркутске и в Тудоеве.

— Но на следствии вы утверждали, что телевизоры всегда собирались в Китае, никто их не разбирал, так и везли, а записывали как радиодетали. Вы утверждали, что подсудимый систематически вводил вас в заблуждение…

— Я возражаю, ваша честь! — всплеснула руками адвокатесса, — Государственный обвинитель третий раз задает свидетелю один и тот же вопрос, он уже ответил.

— Но на следствии он давал другие показания! Уважаемые товарищи присяжные, на следствии этот свидетель давал другие показания, я вам… Я оглашу!

— Так то было предварительное следствие, а это судебное! — закричала Елена Львовна, — Ваша честь! Вы судья или кто? Мало ли, что на предварительном следствии! На следствии он и убийство тоже признавал…

— Слово «убийство» тут пока еще вообще не произносилось, не ломайте мне процесс! — повысил голос судья. — Я сейчас занесу вам замечание в протокол!

— Почему вы делаете замечания только мне и не делаете их обвинителю? Это же она первой произнесла слово «убийство», кроме того, она давит на свидетелей.

— Да, вы уж там уж, — примирительно сказал Виктор Викторович прокурорше. — Вопрос об оглашении показаний на предварительном следствии мы решим позднее.

— Но я все же должна продемонстрировать присяжным протокол этого допроса, — сказала прокурорша, хватая том дела и делая с ним движение к скамье присяжных.

— Ну, продемонстрируйте, — устало сказал судья.

— Итак, том шестнадцать, лист дела шестьдесят пять, я представляю вам документ для обозрения, — сказала прокурорша и пошла вдоль барьера присяжных, держа раскрытый том в вытянутых руках.

Хинди близоруко щурилась, пытаясь хоть что-то разглядеть, но в это время, дойдя до Ри, которая тоже всматривалась в страницу бессмысленным взглядом, прокурорша увидела на ней наушники плеера и запнулась от негодования. Тут наконец наушники заметил и судья:

— Присяжная Огурцова! — Ри его не слышала, механически постукивая в такт музыке ногой, и судья повысил голос: — Марина Эдуардовна!

Ри поняла, в чем дело, вспыхнула и вытащила наушники из ушей. Присяжные ухмылялись, смеялся подсудимый в клетке, а Хинди, сидевшая как раз позади Ри, а потому и без очков все видевшая, торжествующе прошипела в ухо своей сопернице так, что услышала и прокурорша: «Теннис-пенис, теннис-пенис!»

— Ну, присяжная Огурцова, ну вы уж прям уж… Ну так же нельзя, здесь же суд, а не дискотека, — Виктор Викторович крутил ус с видом снисходительной укоризны, — Ведь это же не просто так бумажка, которую вам показывает прокурор, это до-ка-за-тельство! Продолжайте, Эльвира Витальевна! Вы уже всем все показали?

— Да, ваша честь. И я продолжаю утверждать, что свидетель изменил показания.

— Да ничего я не менял, — сказал голубой толстяк и платком вытер пот со лба. — Они меня вызвали в Москву, мурыжили целый день в прокуратуре, расспрашивали, я уж не помню, что я им там наговорил. Как это они могли ввести нас в заблуждение? Кого, таможню? А мы что же, выходит, слепые? Мы же вскрывали контейнеры. Выборочно.

Лисичка озабоченно писала в своем блокнотике: «Таможенников вызывать по минимуму! Присяжные им не верят!!»

— Ясно, — сказал судья, — Оля, ты записала? Эльвира Витальевна, у вас пока все? Защита, у вас есть вопросы?

— Да, ваша честь, — сказала адвокатесса Кац, — Свидетель, в томе пятьдесят два, лист сорок четыре, есть постановление о прекращении в отношении вас уголовного дела за соучастие в уклонении от уплаты таможенных платежей. — Она взяла том и стала с ним танцевать между трибуной, за которой стоял свидетель, и скамьей присяжных.

— Ну, так это дело же прекращено, — насупился таможенник.

— Вас не затруднит сказать, по какому основанию оно прекращено?

— Что-то там… Не помню, — сказал свидетель. — Это уж год назад, наверное.

— Дело прекращено в связи с истечением срока привлечения к уголовной ответственности, — уточнила адвокатесса, показывая документ присяжным. — И я полностью согласна, что сроки по этой статье истекли. Но тогда надо прекратить дело и против моего подзащитного по этому эпизоду. Ведь он также, как явствует из показаний свидетелей, совершил, даже если согласиться с версией обвинения, которую оно, впрочем, сейчас уже не может нам даже и доказать в суде, всего лишь уклонение от уплаты таможенных платежей.

Заинтригованные присяжные следили за танцами адвоката. Лудов в стеклянной клетке открыл глаза, которые он прикрывал веками, как бы впадая в транс, а судья нахмурился и играл колпачком авторучки.

— Я протестую! — выходила из себя прокурорша. — Стадия ознакомления с доказательствами только началась, а защита уже формулирует выводы.

— Я делаю только то же, что и вы!

— Ну, товарищ адвокат, ну вы уж прям уж, — сказал судья, — Прокурор совершенно права, для выводов у вас будет время в прениях. Перерыв на обед.

Вторник, 27 июня, 13.15

Присяжные всякий раз дисциплинированно и молча уходили в свою комнату, но, едва переступив порог, оживлялись и начинали делиться впечатлениями.

— Во врет, таможня! — первой заговорила «Гурченко». — Как язык поворачивается!

— Так ведь и подсудимый тоже врет, — возразил Старшина.

— Конечно, — тут же согласилась «Гурченко», — Все они друг друга стоят. И прокурор тоже, и адвокат, все одним лыком шиты.

— Ну да, разница только в том, что один уже три года сидит в тюряге, а другой рассекает между Москвой и Владивостоком в генеральских погонах, — сказала фирмачка Роза, как всегда расставив интонации какими-то кочками по всей фразе.

— А я вот знаю одного человека, который один раз телевизор в детдоме украл, а теперь всю жизнь сидит, — сказал Старшина и осекся, поймав на себе внимательный взгляд Океанолога, но все-таки досказал свою мысль: — А тут вагонами…

— Так это всегда так, — двинув кадыком, сказал тощий, как будто всегда голодный, Шахматист. — Кому-то фартит, а кто-то пролетает, как фанера над Парижем.

— Ну что, пошли обедать? — спросила Роза.

— Я не пойду, — сказал Зябликов, полагая, что, если разговор как-то завязался, его лучше поддержать и понять, кто что думает из его подопечных, — Жара такая, а там сегодня только гороховый суп. Ты права, Роза, наверное, справедливо было бы их обоих посадить.

— А я с-считаю, что такие и погубили нашу элект-тронную про-промышленность, — неожиданно встрял слесарь шестого разряда. — Вот за это их и надо судить вместе с Чу-чубайсом и Е-ельциным!

— Ну, в общем, в этом тоже есть своя правда, — сказал Старшина. — Только насчет Ельцина, там по другой статье и вместе с министром обороны.

— Очень правильно! — сказал Журналист. — А что же все-таки насчет убийства? Нам же обещали про убийство, а пока все какая-то муть. Когда будет про убийство, Старшина?

— Откуда я знаю! — неприязненно сказал Зябликов. — Это вы, журналюги, всегда перескакиваете с пятого на десятое, а в суде порядок должен быть. Сначала с контрабандой надо разобраться, тебе же объяснил прокурор.

— А что с контрабандой? — опять вступила фирмачка Роза. — Ясное дело, что все телевизоры в Россию ввозили под видом запчастей, как и автомобили и вообще все, что ввозили. Все так делали. Если бы их растаможивали, как там было написано, они бы знаешь сколько стоили?

— А куда же таможня-то смотрела? — искренне удивилась «Гурченко».

— Куда она смотрела! — захохотала Роза, — Да капусту она рубила, таможня!

— Но это же коррупция, — сказал Старшина, — Это же самое страшное и есть.

— Да ну? — сказала Роза, — Самое страшное — это таможенные пошлины, товарищ генерал. Если бы мы их платили, ты бы уж давно зубы на полку положил.

— А мы и так не очень-то вкусно едим, — сказала приемщица, не отрываясь от вязанья. — Я вон горб гну с утра до вечера в химчистке, а на свою зарплату даже мобильный телефон сыну не могу купить.

— Но понимаете, Анна Петровна, нас же тут собрали из-за убийства, — сказала Ри. — Вон мой муж тоже что-то ввозил. Убийство — это одно, а телевизоры — это совсем другое…

Суждение Ри было совершенно обоснованным и даже вынесенным из опыта, но Анна Петровна, как и все остальные, продолжала смотреть на нее так, как будто она вообще непонятно как сюда попала. Только Журналиста она и интересовала, но тоже, наверное, не в смысле ее рассуждений об Уголовном кодексе.

— Всех не пересажаешь, — бодро сказал он, поглядев на Ри. — Раньше контрабанда делалась в Одессе, а теперь в Тудоеве. Только никакая это не контрабанда.

— Как же не контрабанда? — сказал Зябликов Журналисту, — Ты же сам снимал про арест партии этих телевизоров во Владивостоке.

Кузякин вздрогнул и посмотрел на Старшину:

— А откуда вы знаете, что я это снимал? Тем более что снимал не я.

— Запомнил сюжет по телевизору, — хмуро сказал Майор, понимая, что прокололся раньше времени. — Ладно, пошли покурим, желтая пресса. Тома, ручку дай!..

Они отошли в курилку и встали у окна, которое Зябликов открыл с помощью ручки: она подходила ко всем окнам универсально.

— Почему это я желтая пресса? — довольно агрессивно спросил Кузякин у Старшины, — Вы читали то, что я писал в газетах, или смотрели мои сюжеты по телевизору? Или вам только об этом сюжете про телевизоры кто-то сказан?

— Да что я, журналистов не видел? — сказал Зябликов, уводя разговор от опасной темы, — Видел я их целыми табунами в Грозном в девяносто пятом, рассказывал им все, как дурак, а потом читал, что понаписали. Продали вы нас ваххабитам, суки-писатели. Вот ты был в Чечне, Журналист? Ты вообще смерть видел?

— Был, — сказал Кузякин. — В девяносто пятом, как и ты. Ты, наверное, с площади этот гребаный дворец Дудаева из танков расстреливал, а я там внутри, в подвале сидел и с нашими пленными разговоры разговаривал. Там потолок нам на голову как раз должен был упасть. Потом пленных в одну сторону чеченцы увели, а меня вывели к Минутке, и мы по дороге снимали, как собаки жрали трупы наших пацанов. Ты ведь тоже это видел, а? Так что смерть я видел, правда, только чужую, потому что потолок тогда почему-то так и не упал, но я не виноват.

Зябликов с удивлением смотрел на человека с хвостом и не мог придумать, что ему ответить. Лет пять назад, пока еще не комиссовался, Майор бы выдал, конечно, что они сражались по разные стороны фронта, что чеченцы заплатили журналистам бабки, но теперь, после трех лет на гражданке, так уже не выходило. Между тем Хинди, подошедшая к ним со своей женской сигареткой, близорукими глазами смотрела с восхищением на Журналиста, а вовсе не на него, безногого Майора.

— Ну а все-таки вам тогда ведь чечены проплатили, — без уверенности сказал он, чтобы только не выглядеть перед Хинди совсем уж пацаном. — Сам-то ты тогда зачем туда полез, если не за деньгами?

— Не знаю зачем, — сказал Журналист. — Но в тот раз не за деньгами. Хотел понять, как там все получилось на самом деле. Может, какую-то правду хотел понять.

— Ах, правду!.. — опять вдруг взъярился Майор, — Да ты раз понюхал и смылся, а я правду о войне по госпиталям с оторванной ногой два года учил! Правда! Это ты говоришь про правду?! У вас же все одна ложь!

— Ох, все вы тут такие крутые! — быстро сказала Хинди, угадывая чутьем, что тут может быть драка, и ее лицо, совершенно беспомощное без очков, появилось на уровне груди Майора, — А вот у меня в кабинете стоите со спущенными штанами…

Она подняла вровень с его кирпичным обожженным лицом руку с сигареткой и изобразила движение, которое делает медсестра, выпуская воздух из шприца. Мужчины молча посмотрели на нее, перевели дух, по очереди смяли свои окурки в заменявшей пепельницу консервной банке и вернулись в комнату. Присяжные, не считая говорившей по телефону Розы и Шахматиста, занятого задачкой, наблюдали за их приближением настороженно: видимо, слышали крики Старшины из курилки.

— Ну, това-арищи присяжные, ну вы уж прям уж давайте как-нибудь там… — прозвучал вдруг откуда-то голос судьи, но это говорила Актриса, задумчиво крутившая в углу воображаемый ус. — Это же вам суд, а не какой-нибудь детский сад уж прям уж… — Тут она повернулась в профиль, погладила отсутствующий у нее бюст, схватила лист бумаги и завизжала голосом прокурорши: — Ущерб государству на тысячу триллионов рублей! Том тысяча сорок первый, лист дела две тысячи девятьсот тридцать четыре!

Сначала захохотала строгая учительница Алла, за ней Океанолог, хихикнул Журналист, даже похожий на медведя Петрищев просветлел лицом и почти улыбался. Не изменились в лице только Анна Петровна, считавшая петельки, и слесарь Климов.

Между тем Актриса всплеснула руками и пискнула голосом адвокатессы:

— Я возражаю, ваша честь! Присяжные еще не знакомились с документом, обвинение создает у них ложное впечатление преступного умысла… Да он убийца, вылитый контрабандист! — взревела «прокурорша». — Да я с себя погоны сниму, если он не контрабандист!.. Вот, вот!..

Актриса начала срывать воображаемые погоны, но не могла дотянуться до них руками, потому что ей мешал воображаемый бюст. Тут и Старшина вдруг раскатисто захохотал, и лицо его наконец задвигалось, как заржавевший, но вот только сейчас смазанный механизм.

— Точно, — давясь от смеха, близоруко щурилась Хинди, — Сиськи выставит из кителя своего железнодорожного, как буфера впереди паровоза, а у самой под мышками потеет…

— Ну, вы уж прям уж как-нибудь уж, — примирительно сказал «судья».

Океанолог аплодировал и кричал «браво», Алла лежала грудью на столе, из глаз «Гурченко» текли черные от туши слезы, Старшина в восторге хлопал себя по той коленке, которая у него гнулась. В это время в комнату присяжных заглянула секретарша Оля и, посмотрев на них некоторое время с недоумением, сказала:

— У вас все в порядке?

— Так точно, ваша честь, — сглотнув остатки смеха, сказал Зябликов. — Все нормально. Уже пора на работу?

— Нет, Виктор Викторович с обеда еще не вернулся, — сказала секретарша.

— А что такое? — недовольно, стирая улыбку с лица, спросил Майор.

— Сколько можно? — поддержала его Роза, — Мы вообще не работаем, а только время тут теряем. Где судья? Старшина, вы должны с ним поговорить.

— Не обижайтесь, он с председателем говорит, — стала оправдываться за судью секретарша Оля. — Тут такой шухер в суде, ой, мама…

— А что случилось? — спросил Океанолог, приглядываясь к ней.

— Ой, только не говорите, что это я вам рассказала, — затараторила, сама уже не в силах больше сдерживаться, секретарша. — Да и вы же и сами могли все узнать. В соседнем зале только что присяжные подсудимого оправдали, весь суд на ушах стоит, мама дорогая!..

— А разве так бывает? — недоверчиво спросил Журналист.

— Оправдали одного из трех, — подтвердила Оля. — Сложное дело. Те двое убийцы, а этот их возил, пособник, они его и оправдали. Вы выходите сейчас потихонечку, только не говорите никому, что это я вам рассказала…

Вторник, 27 июня, 13.30

Виктор Викторович, оставив мантию в кабинете, одетый в пиджак, в котором ему все равно было жарко, вошел в столовую для судей. За столиком у окна в одиночестве сидела Марья Петровна, председатель суда. Она кивнула на место рядом с собой так повелительно, что не сесть было нельзя. Виктор Викторович поздоровался, уселся и принялся изучать меню, не решаясь первым прервать молчание. Марья Петровна аккуратно доела свою котлету и придвинула чай.

— Кусок в горло не лезет, пришлось целый час объясняться кое с кем, — сказала она, — Соседи ваши отличились. Слышали уже?

— Да, знаю, — сказал Виктор Викторович и, поскольку она молчала, решился сам продолжить: — Но к тому и дело шло. Совершенно правильно они его оправдали. Между прочим, в старые времена ни один прокурор не дал бы в такой ситуации даже санкцию на заключение под стражу до суда. Ведь нет же в деле никаких доказательств, что он что-то знал, когда их возил.

— А вы откуда знаете? Вы что, это дело читали? Или вам судья рассказывал? — Марья Петровна подняла на него глаза, такие светлые, что иногда они казались вообще пустыми, просто отражающими то, что было вокруг, например блеск ложек и вилок, которые в столовой для судей были из мельхиора. На счастье судьи, в этот момент как раз подошла официантка, и он заказал себе бульон и кашу.

— Я же из санатория только что, — предъявил он свое алиби председателю, — Язва, знаете ли.

— Я помню про вашу язву, — сказала она, — Так вы, может быть, и раньше в таком духе высказывались по этому делу? Вы же у нас самый опытный по присяжным.

— Да ничего мне никто не рассказывал, — соврал Виктор Викторович, к которому судья из соседнего кабинета накануне заходил посоветоваться как к коллеге, давно работающему с присяжными, — И никогда никаких суждений по чужому делу я высказывать привычки не имею. Я просто слышал, весь суд же говорит об этом.

— И все равно досадно, что оправдали, — сказала Марья Петровна. — Их брак — это наш брак. И наоборот. Мы же сообщающиеся сосуды, одна система.

— Но почему? — спросил Виктор Викторович, с отвращением проглотив ложку остывшего бульона, — Они — милиция и прокуратура, мы — суд, они там черт знает что творят, а мы должны их покрывать? С какой стати нам-то нарываться? Тем более когда у нас присяжные.

— А я не поклонница присяжных, — сказала Марья Петровна, прихлебывая чай, — Хотя вам виднее, вы же там, в Саратове, лет десять уже с ними судили в порядке эксперимента? — последнее слово она произнесла чуть сморщившись, давая понять, что никакие такие эксперименты в «системе» неуместны, — Но я считаю, что всем должны заниматься профессионалы — и печки класть, и людей судить. Кстати, а как ваш процесс? Я надеюсь, у вас-то оправдательного приговора не будет?

— Да погодите, — сказал Виктор Викторович, отставляя бульон и принимаясь за кашу, чтобы скрыть наклоненное к тарелке лицо. В каше расплывался кусочек масла, а от масла у него усы становились маслеными. — Мы еще только первый раз про радиозавод, может быть, услышим, а пока вторую неделю только про контрабанду, но это обвинение само так ведет. А про убийство вообще пока ни сном ни духом…

— Но вы, я надеюсь, понимаете значение этого дела? Три года расследовали, сами знаете где. Тут же еще важны тонкости квалификации, а присяжные могут не разобраться. Им же все, этим присяжным, надо разжевать, — сказала Марья Петровна. — Как вот эту кашу. Ой, тяжелый иногда такой народ попадается…

— Да нет, что ж тут такого? — сказал он, — Я в Саратове тридцать дел с ними провел, и здесь присяжные, в общем, такие же, даже культурнее. Они и в хозяйственных делах тоже вполне могут разобраться. У меня в Саратове как-то раз…

— Да что вы все заладили, Виктор Викторович: Саратов да Саратов! То был Саратов, а тут уже не Саратов, хотя мы вас для этого, собственно, и пригласили, чтобы вы делились опытом. А у вас, кстати, тут пока что и квартиры нет.

— Квартиры нет, — согласился он, отставляя так и недоеденную кашу и принимаясь за чай. — Дочка хотела на каникулах внуков привезти, так негде даже и поселить.

— Вот-вот, — сказала она, поднимаясь. — Вы заходите ко мне посоветоваться, если там сложности какие-нибудь. Все-таки это нерядовое дело.

— Хорошо, — сказал Виктор Викторович, отсчитывая деньги для официантки, и поглядел ей вслед, уже не скрывая страха и неприязни.

Вторник, 27 июня, 14.15

Журналист быстро выскользнул в коридор. Дверь соседнего зала была открыта, словно дверца клетки, и сквозь нее были видны солнечные пятна на полу, но сам зал был уже пуст, как и коридор, и Кузякин побежал вниз по лестнице. В холле тоже никого не было, но милиционеры на посту возле двери показались ему как-то особенно сосредоточенны, а все остальное было, в общем, как обычно. Зато во дворе стояла группа человек в десять, они оживленно говорили и обменивались телефонами, щелкая кнопками мобильников. Журналист узнал в лицо некоторых из них: вот адвокат, а вот женщина, которую он встретил на днях возле соседнего зала, наверное жена подсудимого, остальные, тоже смутно знакомые по встречам в коридоре, — наверное, присяжные.

— Здравствуйте, — сказал он, подходя к этой группе, в которой все разговоры при его появлении сразу смолкли. — Вы присяжные?

— Бывшие, — сказал наконец один из них, наиболее уверенный в себе, после того как все промолчали. — А вы-то кто?

— Я журналист, — сказал Кузякин.

— Это тоже присяжный, из соседнего зала, — сказала седая женщина в водолазке, которая, наверное, считалась у нее парадной, настороженно и даже враждебно.

— Ну и что? — сказал Кузякин, — Там, в зале, я присяжный, а вообще Журналист.

— Что вы хотите? — спросил, тоже настороженно, первый мужчина.

Краем глаза Журналист увидел, что из дверей суда уже вышли и стоят на крыльце другие присяжные из его коллегии: Алла, Фотолюбитель и Ри.

— Я хотел только спросить… — вежливо объяснил он. — Мы слышали, что вы только что оправдали человека. Мы хотели спросить, как это было, что там за история?

— Не говорите ему ничего, — сказала жена подсудимого с заплаканным лицом и черными подтеками от туши под глазами, — А то моего опять заберут. Пожалуйста!

— Да нет, ну что вы, — успокоил ее адвокат, вполне уверенный в себе. — Ни вашему мужу, ни бывшим присяжным этот разговор уже ничем не грозит. Он может повредить вам, молодой человек, так что вы лучше все-таки проходите.

— А где подсудимый, его уже отпустили? — спросил Кузякин.

На крыльце суда появились Океанолог и Старшина, Алла и Ри подошли поближе.

— Это я его защищал, — с достоинством сказал адвокат, видимо не очень известный и желавший в полной мере насладиться своей победой, — его обвиняли в пособничестве убийцам, но он был всего лишь случайный таксист. И вот эти присяжные, честь им и хвала, его оправдали. Все. Проходите, если не хотите, чтобы вас увидел ваш прокурор и заявил вам завтра отвод, молодой человек.

Окруженная бывшими присяжными жена бывшего подсудимого охнула, посмотрев в сторону запасного выхода: оттуда, ничего не видя и не понимая, с блаженной и слепой улыбкой, шатаясь, спускался давешний сокамерник Лудова Палыч. Присяжные из обеих коллегий приросли к месту, пораженные этим, ими же сотворенным, чудом, а откуда-то вдруг вынырнувшие родственники и друзья двух других подсудимых стали поздравлять оправданного и жать ему руки, хотя и с выражением несколько искусственным.

— Ничего… Они тоже… — просипел, чуть не падая, освобожденный, — Толик просил передать… Извините, я сейчас не могу.

— Позвоните нам вечером, — отмахнулась жена, уводя мужа подальше от суда.

Вторник, 27 июня, 10.00

Присяжная Алла Суркова, едва зайдя домой, сразу отправилась в сквер гулять с собакой. Но пес был уже так стар, что прогуливался без охоты, норовя присесть возле ног хозяйки.

— Ну иди, Кристофер, иди делай свои дела, будешь ночью скулить потом…

Возле сквера остановилась новая блестящая машина, и Алла увидела, как из-за руля вылезает ее собственный сын Лешка. Он уже шел к матери с кучей пакетов из магазина «Седьмой континент».

— Это тебе, мать, — радостно сказал он, целуя ее в щеку, — Я потом наверх снесу.

— У тебя опять новая машина?

— А, эта… Я взял попробовать, покататься. Тебе нравится? Тогда куплю. — Лешка поставил пакеты на клумбу, присел перед псом, который сразу обрадованно повалился на спину, и стал чесать ему брюхо.

— Да мне и старая твоя нравилась, — сказала Алла, — А ты что, мимо ехал?

— Не, я специально, — сказал сын. — Позвонил — тебя нет, я сообразил, что ты с собакой гуляешь, вот только в магазин заскочил, и к тебе.

— Я, вообще, случайно рано освободилась, — сказала она. — В суде в половину шестого положено заканчивать, но там каждый день раньше отпускают. Бардак!

— В суде? — удивился он. — Что ты там делаешь, мать?

— Я же присяжная, — сказала она. — Вторую неделю уже туда хожу. Тебе что, отец не говорил?

— Нет. Для чего ты туда пошла? Там разве деньги платят?

— Ну, немножко платят, тем более у меня же в школе отпуск длинный. Да и интересно, можно же посмотреть разок. А ты вот даже и не знал…

— Ну да, если отпуск, — согласился сын, — Но я бы не пошел. Ты что, еще не поняла, что такое наш суд? А, мам? Ты же сама раньше бизнесом с нами занималась. У нас же обыск был, еле откупилась. Ты забыла? Какой суд?

— Ну, вот я теперь и есть суд, — сказала Алла. — Вот как раз для этого.

Сын насмешливо посмотрел на мать, но обнял ее и зарылся носом в ее волосы, которые и после этого остались немыслимым образом аккуратно уложенными. Он знал этот мамин фокус, но так и не смог понять его секрета. Конечно, она была ему родной, единственной, и он, в общем, уважал отца за то, что отец никогда не сможет полюбить другую женщину. Хотя мать отказалась переезжать в новый дом, и ее не было с ними в самую трудную минуту, когда нависло уголовное дело по таможенному складу. Она не испугалась, конечно, просто щепетильность, ее уж не переделаешь. Одно слово: Сольфеджио. Он отступил в сторону и начал смеяться:

— Ой, мама, мама, как я тебя узнаю!.. Кого хоть ты судишь?

— Да там одного, такого же, как ты, — сказала она, — Вот повзрослеешь немного, я тебе тогда расскажу. Тут отец, кстати, был, денег оставил. Может, тебе надо?

— Мне?! Да мне-то зачем? Может, лучше я тебе дам? Тебе на что надо? Может, вот Кристофера полечим у хорошего ветеринара? А? Полечить тебя, Кристофер?

— Да его лечи не лечи, — сказала Алла, — Это старость называется, это уже не лечится. Не все в этой жизни лечится, дорогой ты мой сынок.

— Ну ладно, ладно, опять учить. Вот, только придешь к тебе, ты сразу и учить, так же нельзя. Пойдем, я пакеты отнесу, училка.

Они пошли к подъезду, и пес сразу радостно побежал следом.

Вторник, 27 июня, 18.00

Присяжный Петрищев зашел в церковь, перекрестится и замер посредине, ожидая, когда священник, чем-то занятый у алтаря, обратит на него внимание. Наконец отец Леонид его заметил и, блеснув в полутьме нарочито немодными очками, с дежурной приветливостью махнул ему рукой. Петрищев пошел через почти пустую в этот час церковь в сторону алтаря, и священник отметил, что вид у него был уже куда более свежий, одет он был аккуратно и сохранял теперь лишь отдаленное сходство с медведем.

— А вы, я смотрю, уже и подстриглись, — сказал батюшка. — Так вам хорошо, очень хорошо, это правильно. Человек создан по образу и подобию Божию, нельзя, сын мой, опускаться. Вот видишь, вера твоя спасает тебя. Сколько ты уже не пьешь?

— Вторую неделю, батюшка.

— Молодец! Ну и чем ты еще занимаешься?

— Книжку читаю, как вы велели, и в суд хожу, — отчитался Петрищев. — В суд присяжным, мы там контрабандиста судим, я же вам говорил…

— По правде судите? — спросил вскользь священник, у которого не было много времени, чтобы выслушивать рассказы Медведя о каком-то контрабандисте.

— Стараемся по правде, батюшка. Только иногда ругаемся там. Не по делу, а так, из-за пустяков, в общем. Люди все уж больно разные. А это делу может повредить.

— А! — обрадованно сказал священник, который знал рецепт от такой беды, — Вы вот что. Сейчас икону Троицы Пресвятой старозаветной купите в свечной лавке и носите с собой или поставьте там. И будет у вас мир.

— Пожалуй, у меня денег с собой сейчас не хватит на икону, — с сомнением сказал Петрищев. — Что же делать-то?

— А вы бумажную купите, — посоветовал священник, — Деревянная лучше, но по-церковному считается, что всякая икона подлинник, хоть на картоне, хоть на чем. А Троица, она от розни очень помогает.

— О! — восхищенно ахнул Медведь. — А если они будут возражать, присяжные, ну?

— Не будут, если объяснишь, — сказал священник, уже теряя терпение. — Ты скажи: когда иноки давали преподобному Андрею Рублеву наказ написать им икону чудотворной Троицы — ну, эту, знаешь… они ему так наказали: «Да воззрением на Святую Троицу побеждается страх ненавистной розни мира сего».

— Как-как? — ошарашенно переспросил Медведь, — Можно я запишу?

— Да сейчас я сам напишу тебе на бумажке, — нетерпеливо махнул рукой батюшка и зашел в алтарь, где хранилась у него бумага с карандашом.

Петрищев, пересчитав деньги, купил в лавке иконку и свечку, взял у священника, поцеловав ему руку, бумажку со словами и поставил свечку настоящей, большой иконе ветхозаветной Троицы. Она и раньше нравилась ему, если честно сказать, больше, чем новенький Спас или даже Богоматерь. Те были, конечно, благостны, но похожи на нынешних людей. А в старых ликах ангелов Троицы, которые тоже были благостны, но вовсе на людей не были похожи, было что-то трудное для понимания, но несомненное. Лицо его угреватое сияло. Петрищев вышел из церкви, крестясь правой рукой, а левой прижимая иконку и бумажку со словами к груди.

Вторник, 27 июня, 18.00

Зябликов, поскрипывая ногой, завернул в уже знакомую пивную. За столиком, на котором стояли в рядок кружки пива и тарелки с креветками, его поджидал подполковник Тульский. Он то лениво клевал креветки, то вдруг бросал быстрые взгляды по сторонам и за окно. Народу, впрочем, в баре было немного.

— Привет, Майор, — сказал Тульский, подвигая ему ногой кресло. — Ну, как процесс?

— Да что-то не очень, — сказал Зябликов. — Правда, да убийства мы еще не дошли, а контрабанда какая-то хреновенькая у вас, если честно. Так считать, мы все тут сплошь контрабандисты. Вот мы свою аппаратуру, всякие микрофоны там или камеры как-то по-другому, что ли, растаможиваем?

— Да, правда, — согласился Тульский, — Времена такие лютые, уж теперь кто как может, что же делать. Ладно, ты давай не умничай. Ты, главное, настроение там создавай. От трудов праведных не построишь палат каменных и так далее.

— Да слышал, — сказал Зябликов, задумчиво потягивая пиво.

— Ты же прирожденный лидер, ты офицер, Зябликов, ты должен их всех сплотить и повести. У тебя получится.

— Это же не роту призывников в учебную атаку поднимать, — сказал Майор. — На хрен бы мне все это было нужно, если бы меня директор не откомандировал. Я уже прокололся там один раз, я же не мент, слушай. Там тертые люди и неглупые.

— А прокурорша что же, не убеждает?

— Да меня-то как раз убеждает, — ухмыльнулся Зябликов, — Она на врачиху одну из госпиталя похожа, в Слепцовске, помнишь? Ах да, ты же в Слепцовске не лежал. У той тоже сиськи были вот такие! И неприступная такая с виду, а кто ее только по ночам в бельевой не драл, ребята рассказывали: и безрукие, и слепые даже…

— А ты? — спросил Тульский с неподдельным интересом.

— Ну нет, я нет, — с сожалением ответил одноногий Майор. — Я тогда еще вообще никакой был, полумертвый. Поэтому я как прокуроршу увижу, так сразу ту нашу врачиху вспоминаю, и у меня на скамейке чуть не встает. Душевная баба была!

— Ладно, про баб еще успеем, давай к делу, — сказал Тульский, сдвигая в сторону кружки и расправляя на столе лист бумаги, на котором были написаны фамилии четырнадцати присяжных по номерам. Он вооружился ручкой и стал перечислять, поднимая глаза на Зябликова и ставя против каждой фамилии «плюсы», «минусы» или знак вопроса.

— Зябликов, это понятно. Кузякин, журналист, — как?

— Это как раз самый сложный случай, — сказал Старшина.

— Но он же против этого Лудова кино снимал, — сказал Тульский. — Надо это как-то использовать. Ладно, потом вернемся, обсудим, пошли дальше. Швед…

— А, Гурченко! — не сразу понял Старшина, — То туда, то сюда.

— Слабости есть? — деловито спросил опер.

— Есть! — обрадованно сказал Зябликов. — Она с бывшим мужем живет в квартире, он баб водит, она, видимо, — мужиков, напиваются оба и собачатся каждый вечер.

— Ясно, — сказал Тульский и сделал отметку. — Будем работать. Климов?

— Ага, это слесарь шестого разряда, этот готовый. Жена у него в больнице умирает от рака, и классовая ненависть у него.

— Суркова, — продолжал оперативник, ставя крестик против фамилии Климова.

— Сольфеджио! — сказал Старшина. — Это сложная тетка. Умная. Честная, пожалуй. Но по контрабанде я в ней что-то не уверен.

— Так и запишем, — сказал Тульский, ставя знак вопроса. — Огурцова…

— Теннисистка, — усмехнулся Майор. — Теннис-пенис. Это ее Хинди так дразнит, они друг друга терпеть не могут. Собирается поступать на юридический, но, думаю, не поступит, дура. Работает тренером в фитнес-центре, живет за городом с мужем, муж у неё коммерсант какой-то, а может, и просто бандит.

— Перспективная кандидатура, — одобрительно отозвался Тульский, опрокидывая в себя полкружки пива, и поставил крестик. — Ею мы уже занимаемся. Кудинова?

— Роза, фирмачка. Умница, все сечет. По контрабанде точно будет за Лудова.

— Ничего, найдем управу. Раз фирмачка, что-нибудь должно быть. Звездина?

— Это Актриса, — сказал Зябликов. — Так смешно всех показывает, кого хочешь может рассмешить. Но по делу она никак не проявлялась. Слабостей тоже, по-моему, у нее нет.

— Драгунский, номер девять.

— Океанолог. Профессор, вообще, мужик что надо, я бы с ним в разведку пошел. Только он, по-моему, тоже пока склоняется на ту сторону.

— Рыбкин, — продолжал Тульский, с сожалением помечая Океанолога знаком «минус».

— Ни рыба ни мясо, — скаламбурил Майор, — Увлекается фотографией. Других слабостей, кажется, нет, если не считать…

— Что? — нетерпеливо прервал его размышления Тульский.

— Жадноват. Небогато живет, а денежки любит, но стесняется признаться. Знаешь, такой тип. А вот, помнишь капитана Крамаренко из второй роты? Вот такой.

— Тоже интересно, — согласился оперативник, делая пометку, — Скребцова.

— Тома! Медсестра из клиники неврозов. В школе в Симферополе учила хинди. Славная девчонка, умрешь над ней, — сказал Майор, — По делу пока никак.

— Понятно, — сказал Тульский, и на лице его мелькнуло какое-то подозрение, — Пусть она будет под вопросом. Петрищев, номер двенадцать.

— А этот с похмелья маялся всю неделю, слова еще не сказал.

— Алкоголик? Интересно, — сказал подполковник. — Теперь двое запасных. Ивакин.

— Шахматист, вообще игрок. Азартный, а так осторожный во всем остальном.

— Проверим, — сказал оперативник и назвал последнюю фамилию: — Мыскина…

— Приемщица из химчистки, три тысячи рублей в месяц получает, сыну свитер вяжет и молчит. Сын у нее из дома пропадает, отбился от рук. Но она по-любому проголосует правильно, ненавидит всех.

— Давай-ка бабки подобьем. Вроде и не так плохо получается, если еще кое с кем поработать…

Тульский стал считать крестики, а Зябликов задумался с кружкой в руках.

— Слушай, — спросил он вдруг Тульского, — а за что же она всех так ненавидит, а?

— Наверное, есть за что, — пожал плечами подполковник. — Люди они вообще такие.

— Какие? — с внезапным любопытством спросил Зябликов, — Какие — такие? Вот эти мои присяжные, например, — они какие? Люди как люди. Она ненавидит. А я? Я вот, допустим, кого-нибудь ненавижу? Вроде как уже и нет. А ведь надо же кого-нибудь ненавидеть. У меня же и ноги нет, мастер спорта без ноги, должен же я кого-нибудь ненавидеть, как ты думаешь, подполковник?

— Ты что? — испуганно посмотрел на него Тульский. — Слушай, может, водочки возьмем? И шашлычку, как в прошлый раз?

— Шашлычку можно, а то у меня дома шаром покати, — безразлично согласился Зябликов, — А водки я не хочу, толку в ней нет.

Тем не менее, когда официант принес графин, он тоже дежурно опрокинул рюмочку, и под ее влиянием мысли его вернулись к докторше из Слепцовска.

— У той тоже халат был белый, чистенький, а лифчик тоже почему-то синий она носила, нарочно, что ли, чтобы внимание привлечь. Привлечет — ты только взглянешь, а она — фыр!.. Мол, неприступная сама. А на самом деле…

— А, знаю, кажется, видел, когда кого-то навещать заходил, — сказал Тульский; глаза его заблестели, но только лишь от водки, а не от каких-то таких воспоминаний. — Я таких бронетанковых никогда не понимал, женщина должны быть изящная, маленькая…

— Ну не скажи! — с жаром возразил Майор. — Конечно, в маленьких тоже есть своя прелесть, — добавил он еще, вспоминая веснушчатую шею Хинди, — но куда уж мне теперь с изящными — с одной-то ногой. Но и крупные — эти тоже…

— Ну а ты возьми и трахни эту прокуроршу, если тебе так уж хочется, — подвел итог Тульский, наливая по второй. — Она же такая же самая.

— Ты что, я же присяжный! — сказал Зябликов, — Скажешь тоже: прокуроршу!

Среда, 28 июня, 19.00

Хинди в своих старых круглых очках, делающих ее еще больше похожей на школьницу, вела Актрису по территории клиники неврозов торжественно, как в музеях водят только иностранных послов. Нервные больные, самые обыкновенные, впрочем, на вид, тоже глядели на них с соответствующим выражением на лицах.

— Вот, там у нас лечебный корпус, там бассейн, а мы идем в главный корпус…

Больные, одетые кто во что и вышедшие поддеревья между корпусами по случаю лета и вечера, почтительно здоровались с Хинди и спрашивали:

— Что-то вас не видно, Тамара Викторовна! Вы когда к нам вернетесь, Тома?

— Любят они вас, — уважительно сказала Актриса.

— Как коровы доярку, — сказала Хинди, уже нажимая на кнопку лифта. — Она же им сена дает. Что ж им меня не любить? А вот так, чтобы… Ну ладно, что это я.

Она велела Актрисе снять блузку и бюстгальтер и уложила ее на массажный стол. Спина у Актрисы была в прекрасном состоянии для ее возраста: кожа гладкая и ни капли жира. Хинди даже ахнула от восхищения, сняла очки и принялась влюбленно, но вместе с тем и деловито и привычно, как доярка теребит сиську коровы, массировать эту спину.

— Ух ты! — сказала Актриса. — У вас же ручки с виду совсем детские, а спину мнете, прямо как танк.

— А я, знаете, тоже так горжусь, что с вами познакомилась, — сказала Хинди, — Ну где я еще могла бы с вами познакомиться? Надо же, в суде!

— Да уж, компания, в самом деле, удивительная, — сказала Актриса. — Я бы всех актеров специально направляла в присяжные, особенно начинающих, а то они людей-то не видят нормальных, играют черт знает кого. А тут люди настоящие, живые. Вот Старшина наш, или Океанолог, или Ри… Что вы ее все время дразните, милочка? — Актриса попробовала повернуть голову, но не смогла.

— В ее лице есть что-то порочное, — торжественно объяснила Хинди, которая, видимо, и сама искала ответ на этот вопрос и сформулировала его вот так.

— Что вы, это у нее просто губы такой формы, и она их неправильно красит, — засмеялась Актриса. — Хотите, я ей покажу, как надо красить, и у нее сразу будет, наоборот, просто ангельский вид? Лицо очень легко изменить, это же не душа, а я понимаю в этом толк. Ей же и так, наверное, нелегко жить с такой внешностью…

В кабинет заглянул человек в белом халате, может быть даже доктор, который бросил Хинди сердито:

— Ты когда на работу выйдешь, Скребцова? Халтурить вот есть время!

— Это не халтура, — сказала Хинди, обиженно щурясь на него, — Это присяжная из суда, у нее позвоночник, имеем право. Вот кончится суд, и выйдем тогда на работу.

Человек в белом халате, впрочем, даже не выслушав ответ, уже скрылся.

— Ей с ее внешностью трудно жить! — продолжала прерванный разговор Хинди, изо всех сил растирая своими маленькими кулачками спину Актрисы, — А мне с моей каково!

— Да у вас прекрасное лицо, милочка! — сказала Актриса, — Честное слово, я вам совершенно не льщу. Главное, что вы добрая. Просто вы еще не нашли себя, но это все еще будет. И хорошо, что те розовые очки разбились, в этих вы гораздо больше на саму себя похожи. Вот что главное, милочка: надо быть похожей на саму себя.

— Как хорошо, что вы мне об этом говорите, — сказала Хинди. — Спасибо! Трудно все-таки быть актрисой, наверное…

— В смысле на сцене? Нет, не трудно, — сказала Актриса, подумав, — В жизни вот трудно бывает иногда. Ведь главное — быть всегда похожей на себя, и в этом, если хотите, наша честность. А представляете, как трудно это актрисе?

Пятница, 30 июня, 11.00

Подсудимого все никак не могли довезти до суда, и присяжные опять томились в своей комнате. Закипал чайник, хозяйственно резала колбасу Хинди, Ри упорно пыталась читать комментарий к Уголовному кодексу, «химчистка» уже почти связала полосатую спину, Кузякин наблюдал, как Ивакин играет с Океанологом в шахматы. Болея за Океанолога и желая сбить Ивакина с толку, Журналист сказал:

— У Лисички вчера голубые ногти были, а сегодня лак изумрудный. Слышишь, Ивакин, замажем, что в понедельник она придет с красными? По стольнику, давай?

— А я вообще не понимаю, что она тут делает, — двигая пешкой, сказал Океанолог, — Сидит и молчит, только шепчется с прокуроршей. Они подружки, что ли?

— Ну нет, — сказала Актриса, которая в это время подходила к окну и остановилась, глядя на доску: видимо, она тоже что-то смыслила в шахматах, — У нее тут какая-то своя роль, только я пока не пойму, в чем она заключается. Во всяком случае, я должна вам сказать: чтобы так красить ногти при таких коротких пальцах, надо иметь определенное мужество.

— Да, теперь в красную гамму должна уйти, — сказал Ивакин, не отрываясь от доски, — А ты, Кузякин, про какой цвет говоришь, про ярко-красный?

— Я про такой алый говорю, ну, знаешь, бывает у них на ногтях…

— Тогда я на темно-бордовый ставлю. По стольнику, — и он опять сосредоточился на доске, где его положение, видимо, было не из легких.

— Все, замазали, — сказал Кузякин и ушел к столу, куда Хинди уже несла кружки.

Медведь Петрищев воровато выставил на мебельную стенку бумажную иконку Троицы, но незамеченным его движение не осталось. Большинство отнеслось к Троице с безразличием, но Старшина насупился, не умея принять решение в ситуации нестандартной, а Роза от нечего делать решила возражать:

— Это что еще за пропаганда? А может, я вообще мусульманка, ты меня спросил? У нас, у мусульман, запрещены изображения людей.

— Это ангелы, Роза, — сказал Океанолог от шахматного столика. — Они пришли к Аврааму.

— Это вот… — заговорил Петрищев, может быть, первый раз в этой комнате, стесняясь, развернул бумажку и прочел: — «Да воззрением на Святую Троицу побеждается страх ненавистной розни мира сего». — Больше уж ничего он не умел пояснить, только вжал голову в плечи.

— Ну и что? Чушь какая-то, — сказала Роза, расставляя для убедительности английские акценты. — Может быть, это будет на меня давить и мешать выполнять гражданский долг отправления правосудия. Мне тут не надо вот этого вот.

— Это же ветхозаветная Троица. — Океанолог миролюбиво улыбнулся ей от шахмат своей улыбкой, против которой трудно было что-то возразить. — Это же даже не Спас, это Ветхий Завет, он у христиан и у мусульман один и тот же, Роза.

— Да пусть стоит, — сказал Журналист. — Допустим, картина. Красиво даже. А текст вообще классный. Спиши слова… — Кузякин протянул руку, в которую Медведь робко сунул свою бумажку, и некоторое время вдумчиво вчитывался: — «Да воззрением на Святую Троицу побеждается страх ненавистной розни мира сего»… Петрищев, откуда ты это взял?

— Это иноки, — пояснил Петрищев, краснея угреватым лицом, — Так они Рублеву объяснили, когда попросили икону написать.

— Блин! — сказал Журналист. — Редактура! Чувствуется, люди голову ломали.

— Ну ладно, пусть стоит, — неожиданно согласилась Роза.

— А я фотографии свои принес, хотите посмотреть? — стеснительно, как начинающий поэт с редактором, заговорил с Журналистом Фотолюбитель. Не встретив сопротивления, он достал из портфеля пакет с фотографиями и выложил их перед Кузякиным на стол.

Кузякин стал смотреть, стараясь быть снисходительным и не показывать скуки.

— Что же, вполне профессионально, для газеты подошли бы, — сказал он. — Но сюда фотоаппарат нельзя пронести, с разрешения судьи, а он не разрешит.

— Можно мне посмотреть? — спросила учительница сольфеджио и стала перебирать снимки, на которых были изображены жанровые портреты разных людей, снятые на улице: продавщица выглядывала из ларька, гаишник нагнулся к открытому окну машины, прохожий в задумчивости остановился у витрины… — Да вы настоящий художник, вы что-то сумели услышать там, — сказала Алла, увлекаясь фотографиями: вот парень и девушка увидели друг друга на мосту, вот встретил голубя на бульваре только что научившийся ходить ребенок… Она посмотрела на Рыбкина с удивлением: — В них есть что-то истинное, в ваших снимках.

— Это я на плохонькую технику снимаю, объектив нужен специальный для такой съемки, и лучше «Никон», — объяснил польщенный фотограф. — А откуда у радиоинженера «Никон» с телеобъективом, он три тысячи баксов стоит, разве что «Жигули» мои старые продать…

— Вы только людей снимаете или также пейзажи? — Алла говорила с ним без лести и даже как бы сама с собой, но Фотолюбитель мгновенно расцвел.

— Только людей, — начал он объяснять, уже не видя ни Журналиста, ни Старшины и никого вокруг, — и не просто людей, а меня интересует тема встречи. Я снимаю все, что только вижу по этой теме. Вот, скажем, люди встречаются, а могли бы и не встретиться никогда. Вот, скажем, нас четырнадцать человек тут, а как это вышло, что все мы здесь?

— Понятно, — сказала Алла. — И вы думаете, что это все случайно?

— Я думаю, да, — с жаром сказал Фотолюбитель. — Но это не важно. Важно, что встреча…

В дверь заглянула секретарь судебного заседания Оля:

— Перевозка приехала, сейчас будем начинать…

Присяжные потянулись в зал.

Пятница, 30 июня, 11.30

Готовясь начать заседание, Виктор Викторович привычно оглядел зал, где всегда была только мама Лудова, и увидел рядом с ней мужчину в ковбойке, который сидел, словно вцепившись в скамейку. Кузякин уже узнал в нем три дня назад оправданного Палыча, за ним узнали другие видевшие его присяжные и наконец Лудов, которому и в голову не приходило увидеть тут бывшего сокамерника, да и изменился он сразу на воле. Человек в зале старался не смотреть на Лудова, но взгляды присяжных, которые не могли удержаться и косились в ту сторону, не укрылись от прокурорши.

— А кто это у нас сегодня в зале, ваша честь? — спросила она судью.

— А я… Я публика, посмотреть пришел, — отозвался Палыч глухо, не вставая с места и еще сильнее вцепляясь в скамью.

— Товарищ публика, вы можете не отвечать прокурору, — сказал Виктор Викторович, распушив усы и почти не скрывая раздражения самоуправством прокурорши. — У нас открытое судебное заседание, вы можете сидеть и слушать, но если будете нарушать порядок в зале, мне придется вас удалить, уж знаете ли уж.

Палыч благодарно закивал, отводя глаза.

— Государственный обвинитель, вызывайте вашего свидетеля…

Прокурорша растерялась: что-то тут было не так, но никакой инструкции на такой случай она не могла вспомнить. Она выглянула из зала, чтобы вызвать свидетеля, но в фойе сначала махнула рукой Тульскому. Он встал со скамейки, где сидел безучастно, делая вид, что ждет вызова в соседний судебный зал.

— Ты знаешь того мужчину в клетчатой рубашке? — Она специально оставила дверь в зал приоткрытой, чтобы Тульский мог его увидеть.

— Знаю, — сказал Тульский, даже не поглядев, — Выяснил уже. Это сокамерник Лудова по изолятору, его три дня назад в соседнем зале присяжные оправдали.

— Востриков! — громко крикнула прокурорша свидетелю, которому вовсе не было нужды так кричать, и тихо прошипела Тульскому: — Как же ты его пропустил сюда? Для чего ты вообще тут сидишь?!

Когда прокурорша скрылась за дверью вслед за свидетелем в старомодном костюме и с орденом на лацкане, Тульский подсел к другому свидетелю, который остался в коридоре. Этот был одет, напротив, в модный льняной пиджак и сразу же целомудренно сложил руки на кожаном портфельчике.

— Нет, вы слышали? — сказал ему Тульский задушевно, — Для чего я тут сижу! Да чтобы вы друг с другом не передрались и не удрали, Гребельский. Вот так они вас готовят, прокуроры эти да следователи. Так что вы уж, пожалуйста, не удирайте. И ни с кем не разговаривайте, и курить не ходите, и в сортир тоже не ходите, а иначе Эльвира Витальевна вас расстреляет. Понятно?

Выполнять дурацкие поручения прокурорши, черт знает как получившей свою должность и трясшей в суде сиськами, да и полковника Кириченко, который, может, и кончал что-то там, но ни хрена не смыслил в следствии, матерому оперу Тульскому было, конечно, обидно, но он успокаивал себя иронией. А что жизнь редко бывает устроена справедливо, это он знал по многим своим делам.

Пятница, 30 июня, 11.40

— Востриков Василий Васильевич, — отвечал тем временем на первый вопрос судьи свидетель в костюме. — Бывший директор Тудоевского радиозавода.

Этот свидетель был, может быть, первым, кто своей внешностью не вызывал недоумения у присяжных, и даже орден у него на лацкане смотрелся органично, как сразу отметила Актриса. Ответы его тоже звучали толково и обстоятельно.

— Когда и как вы познакомились с подсудимым? — спросила прокурорша.

— Нас познакомил Александр Васильевич Пономарев, это было, наверное, в девяносто четвертом году. Нет, позже, — поправился свидетель. — В девяносто четвертом я познакомился с самим Пономаревым. Кто-то нас свел в министерстве, забыл, как оно в то время называлось, все же тогда менялось каждый день. В общем, речь шла о том, что надо спасать оборонную промышленность, ну а радиоэлектроника, сами понимаете… Ну, во всяком случае раньше так считалось…

— Вы уж там уж не отрывайтесь от темы, — заметил ему судья, впрочем вполне благожелательно, — Вопрос был про знакомство с Лудовым.

— Да-да, сейчас. В общем, Пономарев предложил схему приватизации той части нашего завода, где было производство товаров народного потребления, то есть телевизоров, мы делали знаменитую марку «Финиш».

— Без оценок, пожалуйста, — уже строже сказал судья. — Знаменитые там и прочее. Просто «Финиш». Тогда понятно. Мы все с присяжными смотрели «Финиши». Ну а подсудимый тут при чем? Он же, по-моему, тогда был в Китае?

— Вот именно! — обрадовался свидетель. — Он еще и не появился. Меня только что назначили директором завода в Тудоеве, завод разваливался, как и все в те годы, надо было что-то делать, а тут я познакомился в министерстве с Пономаревым, и он предложил схему приватизации за ваучеры. Стали все это готовить, собрание, акции, туда-сюда. А телевизоры наши, то есть «Финиши», перестали покупать. Что правда, то правда, — сказал свидетель, доверительно повернувшись к Лудову и кивая ему в клетку.

Роза, слушая вполуха, лазила по Интернету в своем удивительном телефоне, тыкая в него специальной палочкой, что-то нашла и написала в блокноте: «Сегодня распродажа купальников в „Дикой орхидее“. Пойдем?» Вырвала листок и, сложив, передала его по ряду Ри. Сидевший рядом с ней Шахматист подглядел в записку и шепотом спросил: «А откуда она знает?» — «Интернет», — написала Ри большими буквами в блокноте. «Прямо в телефоне?» — шепотом изумился Шахматист. Ри кивнула так гордо, словно удивительный телефон был ее собственный. «А сколько стоит?» — спросил Шахматист. Ри пожала плечами. «А про футбол там тоже есть?»

— Так-так, — подбадривал свидетеля за трибункой судья, одновременно делая глазами строгий знак Шахматисту.

— Вот тогда Пономарев и привез первый раз Лудова к нам в Тудоев, — сказал свидетель. — С этими китайскими «Панасониками». То есть Лудов предложил на базе нашего цеха сделать конвейер по сборке «Панасоников». Примерно в девяносто седьмом году. То есть это, конечно, была никакая не сборка, а так…

— Как? — переспросила прокурорша, жестами давая понять судье, что просит простить ее за то, что она встряла без разрешения.

— А так. Готовые они были, эти «Панасоники». К некоторым еще надо было кое-какие ручки привертеть, а большая часть даже не распаковывалась. Оформлялось только их производство в Тудоеве, а на самом деле они шли прямо в магазин.

Отворачиваясь от Лудова, который глядел на него из клетки скрестив руки на груди, свидетель сделал страшные глаза и посмотрел на судью. Судья сказал:

— Ну, Эльвира Витальевна, все? Ну, это же ваш свидетель, давайте помогайте ему.

— Свидетель, а что с заводом-то? — пришла на помощь прокурорша, — Вы же на следствии подробно об этом рассказывали.

— Да развалили они завод! — охотно подхватил Востриков. — Но это уже не при мне, это когда они уже поставили директором Гребельского. Собрали собрание, обманули народ — народ-то у нас в Тудоеве доверчивый — и поставили вчерашнего студента из какой-то финансовой академии, а он в электронике вообще ни уха ни рыла. Корпуса в аренду сдали, в клубе устроили бордель, а потом он, — тут бывший директор гневно указал пальцем на подсудимого в аквариуме, — вообще привез на завод китайцев! Расхитили, короче говоря.

Зябликов и Кузякин, сидя рядом, что-то строчили в свои блокноты, но выражение лица у них было разное. Роза тоже отвлеклась от телефона и слушала с интересом.

— Я потом вам еще покажу документы, — сказала прокурорша. — Там исследовать надо подробно, но все очень хорошо видно.

— Хорошо, — сказал Виктор Викторович, — У защиты будут вопросы к свидетелю?

— Да, ваша честь. Я хотела бы уточнить: после девяносто седьмого года, когда мой подзащитный, по словам свидетеля, впервые появился в Тудоеве, он еще часто там бывал?

— Нет, — подумав, сказал Востриков. — Раза два в год, может быть.

— Значит, акционированием, приватизацией, сдачей помещений завода в аренду, как вы тут рассказываете, занимался не Лудов?

— Ну, больше, конечно, Пономарев, а потом и новый директор, Гребельский, — сказал свидетель, — Но ведь Пономарева он потом убил. И это ведь он придумал эту аферу с «Панасониками». И китайцев он привез. На оборонное предприятие! Китайцев!.. — Востриков возмущенно повернулся к судье, ища поддержки.

— Да, в общем, у меня больше нет вопросов к свидетелю, — сказала адвокатесса, — То есть у меня осталась еще куча вопросов, но я лучше задам их тогда, когда мы будем исследовать документы. Это же пока только одни разговоры.

— Подсудимый, у вас есть вопросы к свидетелю?

— Да! — Лудов собрался и встал. — Скажите, Василий Васильевич, вы тут рассказали, что к «Панасоникам» надо было прикручивать ручки. А испытание на стенде, настройка, переупаковка, инструкция на русском языке — не было этого?

— Ну да, — согласился Востриков, — Частично.

— А телевизоры «Финиш» мы совсем перестали в Тудоеве собирать?

— Нет, но это были уже фактически не «Финиши», а китайские телевизоры из каких-то китайских деталей, да и собирать их начали потом китайцы.

— Только китайцы? — уточнил Лудов, — Не помните, сколько там было китайцев, когда мы собирали по тысяче «Финишей» в день, а сколько работало русских?

— Это уже не при мне было, а при Гребельском, — сказал Востриков.

— Но вы же знаете, вы же об этом куда-то даже в ФСБ написали про китайцев, — настаивал Лудов. — Сколько их было в Тудоеве? Пятнадцать? Двадцать?

— Не помню, — хмуро сказал бывший директор.

— Сколько рабочих мест было создано в Тудоеве на «Панасониках» и на сборке китайских, как вы говорите, «Финишей»?

— Ну, не знаю. Ну, может, сто.

— А специализированный магазин?

— Ну, еще десять. Ну, двадцать.

— А дорога от въезда в город через центр до завода? — настаивал подсудимый.

— Ну, так вы же ее для себя строили, чтобы телевизоры свои возить.

— А больше по ней разве никто не ездил и сейчас не ездит?

— Это не имеет отношения к составу хищения и контрабанды, — сказала Эльвира Витальевна. — Я протестую.

— Подсудимый, задавайте вопросы более конкретно, — сказал судья.

Присяжные на скамье зашевелились; те из них, кто внимательно следил за ходом допроса, видимо, были не вполне согласны с судьей.

— Еще конкретнее, — медленно, как будто на что-то решаясь, сказал Лудов из аквариума, — А кроме телевизоров, к вам на завод из Китая больше ничего не поступало? Не хранилось на складах, не переупаковывалось, не продавалось в Тудоеве и по всей стране? Не было ли там, например, компакт-дисков?

Журналист, внимательно глядевший на прокуроршу, но видевший краем глаза и представительницу потерпевшего за тем же столом, заметил, что Лисичка вдруг очень забеспокоилась, хотя прокурорша отреагировала на этот вопрос подсудимого всего лишь картинным недоумением. Свидетель теперь с испугом смотрел именно на прокуроршу, но тут встала Лисичка:

— Я возражаю, ваша честь! — Ее голос, прозвучавший тут, на процессе, вслух едва ли не впервые, оказался очень мелодичным и приятным, — В деле нет ни слова ни про какие компакт-диски, заданный подсудимым вопрос выходит за пределы предъявленного ему обвинения.

— Но я же им целый год рассказывал про эти диски, — сказал Лудов, — Может, в протоколах этого и нет, но я же говорил следователю Кириченко.

— Мало ли, о чем вы с ним говорили, но следствие в этом направлении было признано бесперспективным, — подхватилась наконец прокурорша, — Он просто хочет запутать присяжных, ваша честь!

— Свидетель, — подергав себя за ус, сказал судья, — вы можете ответить на этот вопрос подсудимого? Да или нет?

— Я ничего не знаю ни про какие компакт-диски, — быстро сказал Востриков.

— Да он врет! — сказал Лудов из аквариума, — Все знают!

Мама Лудова в зале явно ничего не понимала, а бывший его сокамерник в клетчатой рубашке, хотя тоже ничего не понимал, сжался от страха: вот попал!

— Выражения! — сказал Виктор Викторович, — Комментарии! Я думаю, вы сможете что-то нам объяснить, когда получите слово. А это свидетель обвинения, его вызвала прокуратура, она не спрашивает, и он тоже ничего про это не знает. Может быть, следующий свидетель знает, там же у вас еще один, Эльвира Витальевна?

— Можно перерыв? — попросила прокурорша, которую Лисичка изо всей силы своими длиннющими ногтями тыкала в бок.

— Перерыв десять минут, — согласился Виктор Викторович. — И давайте, уж знаете ли уж, следующего свидетеля, наконец-то у нас дело куда-то сдвинулось…

Пятница, 30 июня, 12.50

В перерыве мать Лудова, которой сын успел только коротко кивнуть, когда она проходила мимо клетки, вышла в фойе. Тут ее и догнал Палыч, а прокурорша, остановившаяся рядом с ожидавшим своей очереди свидетелем Гребельским, вставшим со скамейки, нервно наблюдала за их разговором шагов с двадцати.

— Ведь вы мама Бориса? — спросил Палыч шепотом, косясь на прокуроршу.

— Да, — сказала она подозрительно, — А вы кто?

— Я сидел с ним в одной камере в тюрьме, — сказал Палыч. — Меня присяжные три дня назад оправдали. Они и Бориса оправдают, вот увидите. Они разберутся.

— Ой, молчите! — сказала, сразу смягчившись, мама Лудова. — Расскажите, как он там. Я же совсем ничего не знаю, мне даже поговорить с ним не дают.

— Да ничего, нормально, — шептал Палыч, — Ваш сын крепкий мужик, камера там тесная, но мирная, у него шконка отдельная…

— Что отдельная?

— Ах, ну да… ну, место на нарах, в общем, все в порядке там у него, не волнуйтесь. Это можно пережить, это только тем, кто там не был, кажется, что невозможно.

— Что он вам рассказывал? — спросила мама Лудова.

— Много чего, — сказал Палыч. — Мы же долго вместе сидели, полгода, чай вместе пили… Про этого вот рассказывал, кого сегодня допрашивали, про Вострикова. И про второго директора, Гребельского или как его…

В это время прокурорша прошла мимо них почти впритирку, так что успела услышать последнее имя. Заметив это, Палыч вздрогнул в испуге и замер на полуслове, а прокурорша посмотрела на Гребельского, который вжал голову в плечи, тоже, может быть, расслышав свою фамилию. Сама Эльвира Витальевна пошла дальше в коридор, где ее с отсутствующим видом, стараясь никому не мозолить глаза, караулил подполковник Тульский.

— Ну, говорите, — нетерпеливо сказала мама Лудова, когда железнодорожный стук прокурорских шпилек затих в отдалении коридора. — Что он вам рассказал?

— Я боюсь, — шепнул Палыч, — Я боюсь их всех. Я больше сюда не приду, я уеду.

— Он вам сказал что-то важное?

— Да. Я боюсь, это опасно, он сам так сказал, а мне это не надо, — торопливо, как будто в припадке, говорил Палыч, отступая к окну. — Но мы с ним полгода сидели, чай пили… Ох!.. Он сказал, что у Пономарева, которого он якобы убил, был заграничный паспорт на имя Пастухова. И еще он сказал, что Пономарев весной две тысячи третьего года, после убийства, должен был побывать на Британских Вирджинских островах. Это наверняка. Ну, все!

Он повернулся и пошел, затем почти побежал по коридору к лестнице. За ним следили в четыре пары глаз: мама Лудова, свидетель Гребельский, высунувший с опаской голову из своего льняного пиджака, прокурорша и Тульский из коридора.

— Давай за ним! — сказала прокурорша, — W так ты все уже прошляпил.

— А ты не командуй тут! — огрызнулся оперативник, — Может, еще за мамой наружку пустить? У меня и людей столько нет…

Тем не менее Тульский уже несся по коридору следом за Палычем. Как только он, а за ним и прокурорша скрылись в коридоре, свидетель Гребельский поднялся и, крадучись, прижимая свой портфельчик к груди, тоже ушел в коридор.

Пятница, 30 июня, 13.10

— Ну что же, Эльвира Витальевна, — судья, подождав, пока присяжные рассядутся, возобновил заседание, — у вас, кажется, еще один свидетель по этому эпизоду?

— Он куда-то ушел, ваша честь, — сказала прокурорша, гордо вскидывая голову, чтобы не потерять лицо окончательно. — Его сейчас ищут.

— Ну и что же нам прикажете делать? — сказал Виктор Викторович, — Свидетели у вас куда-то убегают, лучше бы вы за ними следили, чем вмешиваться в ведение процесса. Ну, присяжные на месте, мы же как-то должны двигаться вперед?

— Если вы не возражаете, я перейду, чтобы не терять время, к эпизодам отмывания подсудимым преступно нажитых денег. Как раз успеем до двух…

— Мнение защиты?

— Но это лишено всякой логики, — сказала Елена Львовна, — Впрочем, процесс не может тянуться до бесконечности, поэтому, чтобы не терять время…

— Ну, уж пожалуйста уж, — устало сказал судья и осторожно потер живот под мантией.

— В томе сорок три содержатся, — сказала прокурорша, вставая и раскрывая увесистый том, — некоторые данные об особняке подсудимого в поселке Уборы. Тут есть фотографии…

Она торжествующе понесла заветный том с фотографиями вдоль барьера: сначала в одну сторону, потом в другую. На фотографиях был дом, производивший, как изнутри, так и снаружи солидное, но и странное впечатление сочетанием стандартного евроремонта с китайскими картинками, фонариками и кисточками, и такой же был и сад. Но на лицах присяжных, чего Эльвира Витальевна пока еще не понимала, но уже видела Лисичка, отражались сомнения: Океанолог, Актриса и преподавательница сольфеджио скривились, Розу заинтересовали только окна, а Ри — ванная. Слесарь чуть не плюнул, алкоголик поспешно отвернулся, и только Анна Петровна была поражена роскошью увиденного. Старшина, скосившись, пытался разгадать чувства бойцов своего отряда, и Лисичка не знала, что писать у себя в блокноте. Прокурорша в это время как раз остановилась перед «Гурченко» и начала перелистывать перед ее лицом фотографии фасада, сада, комнат и ванны джакузи. Она торжествовала, между тем как «Гурченко» постепенно закипала.

— А почему вы передо мной-то этим трясете?! — неожиданно взвизгнула «Гурченко», — Может, вы считаете, что я какой-нибудь бомж с помойки?!

Подсудимый, который до этого сидел в аквариуме с закрытыми глазами, только чуть покачиваясь из стороны в сторону, широко открыл глаза, и судья тоже как будто сейчас только понял, что происходит:

— Ну, присяжная Швед, ну вы же судья все-таки как-никак, — сказал он, — Держите эмоции при себе. Това-арищ прокурор, вы тоже злоупотребляете, это уж знаете ли уж… Что, нашли свидетеля? Перерыв пять минут, прошу никого не расходиться…

Судья встал, торопливо прошел в свой кабинет, нашел в ящике стола таблетки и проглотил одну, запив водой из архаичного графина.

— Нет, почему она решила, что я такая завистливая тварь? — продолжала между тем бушевать «Гурченко» в комнате для присяжных, — Товарищ Старшина, я требую, чтобы вы сказали судье, чтобы он оградил меня от оскорблений!

Зябликов поглядел на нее в задумчивости и сказал скорее сам себе:

— Действительно. Ну дом. Ну хороший дом у него. А дальше-то что?

— Дальше будет раскулачивание, — объяснила Роза.

— Имущественное расслоение, — сказал Океанолог, — Плохо, конечно. Но зависть хуже. Спасибо вам, Клавдия Ивановна, вы не уронили, так сказать.

— Отвратительно, — не удержалась Сольфеджио, — Хочется помыться. Зачем она это делает?

— Да она же сама взяточница, завистливая тварь, прокурорша наша, — сказал Кузякин. — Неужели не видно?

— А ванну-то видели? — сказала Анна Петровна. — Он бы себе еще унитаз золотой поставил. А на какие деньги он это все построил-то, а? А у меня вот денег не хватает даже сыну мобильный купить. Я даже позвонить не могу, узнать, где он.

— А хотите, я вам свой старый принесу? — вдруг сказала Ри. — Нет, правда, у меня есть, я недавно новый купила, а карточка — она недорого стоит.

— Вы что, серьезно? — спросила приемщица.

— Конечно. Я завтра принесу, только найти надо. Я домработнице его хотела отдать, но вам, я вижу, нужнее. А хотите, я вам и карточку куплю?

— Нет уж, карточку не надо, — сказала Анна Петровна, — карточку я уж сама.

В комнату присяжных заглянула секретарша Оля, крутя ключами с таким видом, как будто собиралась сейчас открыть ими клетку подсудимого.

— Ну что, пошли? — с надеждой спросил Старшина.

— Свидетель удрал, — доверительно сообщила секретарша и прыснула, — Да и судья себя неважно чувствует. Перерыв теперь до понедельника… — И она быстро убежала к себе.

Пятница, 30 июня, 14.00

— Нет, Старшина, так дело не пойдет, — сказала Хинди. — Тут у вас дурдом почище, чем у нас в клинике неврозов. У меня отпуск скоро начинается, я из-за вас от путевки в Ялту отказываться не буду.

— А правда, — сказала Роза, уже собираясь, — Товарищ Старшина. Что мы тянем-то? Этот парень просто нормально организовал бизнес, его подставили. Суду все ясно.

— А что ясно? — сказал Зябликов и рубанул рукой воздух, как шашкой. — Пока суду ясно только то, что пацан в тридцать пять лет не может ворочать такими деньгами. От трудов праведных не построишь палат каменных. Откуда он их взял, а?

— Все они друг друг-га стоят! — сказал слесарь шестого разряда. — Я бы их в-всех без всякого суда посадил лет на д-двадцать, пусть отработают, что навоворовали.

— Дурак ты, слесарь шестого разряда! — не удержалась Роза, которая от волнения стала говорить, а точнее, кричать нормально, по-русски, — Ты бы убил всех, кто в этой стране занимается бизнесом. Ну, убей тогда меня, вот она я!

— Вы, Роза, делаете людям окна, а Лудов спекулянт, — сказала Анна Петровна, — Вот ведь вас или Марининого мужа никто не трогает.

— Ну да, не трогает! — заверещала Роза, но тут в ее сумке Бахом заиграл телефон, и она, чуть отдышавшись, заговорила уже в трубку: — Алло-о? Oh! Hello, Donald!.. Sorry?.. No!.. One hundred and ninety, not less!.. What?.. Well, give him the phone… По двести, я сказала, по двести, и никаких скидок! Все, не звоните мне больше! — Она нажала отбой и тут же вернулась к разговору: — Почему спекулянт? Он телевизоры возил. Что бы ты без него смотрела, дурья башка, у себя в химчистке?

Слесарь и Анна Петровна, однако, уже собрали свои вещи и шли через зал к выходу, остальные тоже собирались, но не спеша.

— Не в этом дело, — сказал Старшина. — Телевизоры, конечно, нужны, хотя мне бы больше понравилось, если бы они были наши, советские. Но дело даже не в телевизорах, а в растаможке и фальшивых этих, как их, инвойсах.

— Да что вы глупости повторяете за прокуроршей? — сказала вдруг молчавшая до сих пор Алла. — При чем здесь вообще контрабанда? Товар приходил? Приходил. Значит, контракты не фиктивные. Они и нужны-то только для регистрации на таможне. Если поставщики вам доверяют, они сто вагонов телевизоров пришлют по телефонному звонку, вы только деньги переводите.

Зябликов посмотрел на нее в изумлении:

— Погодите, вы же вроде преподаете сольфеджио…

— Может быть, я не всю жизнь преподавала сольфеджио, — сказала Алла, — Может, я сама от безденежья челноком в Турцию ездила. Может, у меня раньше был муж-коммерсант. То есть он-то и сейчас коммерсант, только он мне больше не муж. А я опять преподаю сольфеджио. Но эти инвойсы для меня тоже не китайская грамота.

Фотолюбитель Рыбкин смотрел на нее затаив дыхание.

— Вот как, — сказал Зябликов. — Смотрите, какие вы тут все собрались. Один я, что ли, сапог кирзовый? Но он ведь признался в убийстве!

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросила Роза.

— Ну, адвокатесса говорила, — не сразу нашелся Старшина.

— Нет, адвокатессе ты ни за что не поверишь, кто-то еще тебе говорил…

— Да мало ли кто в чем признался, — сказал Журналист. — Вы же были в Чечне, Майор, может быть, вам даже случалось видеть, как людей пытают?

— Нет, при мне не пытали, — тихо сказал Зябликов, чувствуя, как внутри его головы и помимо его воли поднимается темно-пурпурная волна. — Я, правда, видел таких людей наутро. Но я и много чего другого видел. Как нас предавали, убивали, как такие же пацаны, как этот Лудов, месили грязь и гибли на минах. А другие в это время набивали себе карманы и разъезжали на «Мерседесах». Что, не так?

— Ну и для чего они погибли? — спросил Журналист. — Не обижайся, Майор. Но, может быть, было бы лучше, если бы твои пацаны тоже торговали китайскими пуховиками, а не гибли сами и не убивали других в Чечне.

Зябликов посмотрел на перетянутый аптекарской резинкой хвостик с ненавистью.

— Слышь, ты, тварь продажная…

У него потемнело в глазах, разумом он еще понимал, где находится, но симптом был ему известен — последствие контузии, неконтролируемая ярость. Зверея и вместе с тем холодея от ужаса, Майор уже шагнул к Кузякину и занес руку, но тут между ним и Журналистом опять встала Хинди:

— Слушай, Кузякин, а тебя в школе, случайно, Кузей не называли?

Журналист, не отводя взгляда от лица Майора, с которого на глазах словно бы сходил кирпичный загар, и оно меняло цвет с бурого на желтый, медленно ответил:

— Называли. Меня и сейчас все так называют.

— Ну ладно, — сказал Старшина, роняя вниз сразу повисшие руки. — Пронесло. Но ты уж поосторожнее в следующий раз. Кузя…

Все молчали, только Петрищев что-то тихо бурчал у бумажной иконы Троицы: он-то знал, кто только что спас Журналиста.

— Ладно, уходим, — сказал Океанолог. — Нам пора уже и отдохнуть друг от друга, я думаю. Вот после выходных с новыми силами…

Кузякин молча повернулся и пошел через зал, остальные тоже потянулись за ним, и в комнате никого не осталось, кроме Зябликова, который присел на стул, чтобы прийти в себя и отдышаться, и Хинди, которая просто не могла бросить больного.

— Это у вас приступ, — сказала она и, встав рядом, осторожно погладила жесткий бобрик его офицерской прически, как гладят еще маленького, но незнакомого и все-таки щенка, — Я видела, как это бывает, в клинике. Может, в клинику поедем, я вам укольчик сделаю, а?

— Да нет, ничего, — махнул рукой Зябликов, которого эта неожиданная забота не только не рассердила, но даже как-то растрогала, к чему он был непривычен, и смутился. — Это у меня после контузии, теперь уже реже бывает, проходит…

Он встал, и они вдвоем пошли, спустились по лестнице, вышли из здания и наткнулись прямо на Кузякина, который высматривал кого-то с крыльца. Старшине, который чуть было не решился взять Хинди за руку, эта встреча была неприятна, а Журналист, увидев позади себя Старшину, тоже невольно подобрался.

— Ну ладно, — пересилив себя, сказал Зябликов, странным образом отогретый медсестрой. — Раз уж я тебя чуть не убил, значит, мир. Контузия у меня, бывает, находит. Все, Кузя, мир.

Майор протянул руку. Кузякин посмотрел ему в лицо и ответил рукопожатием.

— Не обижайся, Майор, — сказал Кузякин. — Можно сказать и так, что десять лет назад мы оказались по разные стороны фронта, но ведь и с разных концов мы пришли к одному и тому же выводу: что все это было говно. Разве нет?

— Ну, если в целом… — сказал Зябликов.

Он вытащил пачку сигарет, и они закурили все трое на ступеньках суда. Хинди сияла всеми своими веснушками.

— Знаешь что? — вдруг решился Майор. — Я думаю, может, в воскресенье в Тудоев махнуть, посмотреть на этот завод? У меня там кореш, вместе служили, он покажет все. Поедешь?

— Нельзя вообще-то этого делать, — сказал Кузякин, испытующе глядя на Старшину. — Как бы нас за это из присяжных не того…

— А мы что, рассказывать, что ли, будем? — весело сказал Майор, — Посмотрим для себя, чтобы внутреннее убеждение окрепло, как нам Виктор Викторович объяснял, и все. Вот и Тому с собой возьмем, чтобы я тебя опять не убил ненароком.

— Ну, можно, — согласился Кузякин. — А он завод может показать, твой кореш?

— Он там все может! — сказал Майор. — Он в авторитете у них там, в Тудоеве. Заметано, значит. Я за Хинди на своей машине в воскресенье заезжаю, а потом за тобой. Ты адрес дай и телефон, я позвоню, как выедем, только пораньше надо…

Журналист протянул ему визитную карточку с прежней работы, и Зябликов с Хинди ушли, а Кузякин спустя еще минуту наконец дождался: по ступеням крыльца спускалась, не обращая на него внимания, мама Лудова.

Пятница, 30 июня, 14.30

Убедившись еще раз, что Хинди со Старшиной повернули за угол, Кузякин пошел за не старой еще, но сгорбленной горем женщиной к остановке трамвая. На остановке он встал в нескольких шагах от нее и только внутри, осмотрев почти пустой вагон, сел рядом и заговорил:

— Здравствуйте. Я могу узнать ваше имя-отчество?

— Зинаида Борисовна, — сказала она, поколебавшись.

— А я Данила, — представился Кузякин. — По-моему, у вас хороший сын, Зинаида Борисовна. Мне нравится, как он там себя ведет.

— Нам с вами нельзя разговаривать, — обреченно сказала она.

— Не волнуйтесь, нас никто не видит, — сказал Кузякин, — Мне бы хотелось побольше узнать о вашем сыне. Понимаете, сейчас я присяжный, а вообще по жизни я журналист. А все журналисты страшно любопытные люди.

— Он никого не убивал, — сказала мама Лудова.

— Если бы я думал иначе, я бы с вами не заговорил.

Подошла кондуктор, и мама Лудова испуганно замолчала.

— Два до метро. — Кузякин протянул кондуктору деньги.

— Я вам деньги сейчас отдам, — она полезла в сумочку.

— Да нет, что вы, какая ерунда.

— Возьмите, — настояла женщина, протягивая Кузякину монеты. — Мы не бедные, хоть отец уже и не встает. Сказать по правде, нам все время какие-то люди деньги приносят от Бориса. Ой, наверное, я вам зря об этом рассказываю: он в тюрьме сидит, а от него кто-то деньги носит. Но и в тюрьме за все платить приходится: и чтобы в нормальной камере сидеть, и чтобы поесть, и телефон…

Трамвай остановился, вошло несколько пассажиров.

— Он неплохой мальчик, но увлекающийся, — пояснила она. — Зачем-то увлекся бизнесом, говорил, что хочет, чтобы мы все нормально жили. А мы разве не жили нормально? Отец — профессор географии, я — доцент на кафедре иностранных языков, у нас дача, машина — все было. Сейчас машину продали, отец с инсультом, жена Бореньки с внучкой уехала в Лондон, а я передачи в тюрьму ношу…

Она не выдержала и, очевидно уже вполне поверив Кузякину, тихо заплакала, отвернувшись к окну.

— Ну что это вы, Зинаида Борисовна, — сказал Кузякин немного фальшиво, как это всегда получается у мужчин с плачущими женщинами. Трамвай ехал медленно, и за хлюпающим профилем мамы Лудова шли мимо в окне какие-то летние люди. — Мы еще поборемся.

— Вообще-то Боренька китаист, — сказала она, вытерев слезу. — Окончил Институт стран Азии и Африки, переводил поэтов, уехал работать в Пекин… Потом вдруг бизнес, какие-то телевизоры, какие-то люди… Его друзья по институту никогда мне особенно не нравились, — неожиданно закончила она и замкнулась.

— Какие друзья? — осторожно спросил Кузякин и, поскольку она молчала, продолжил: — Да, институт довольно специфический, я оттуда тоже знал кое-кого. Они к вам сейчас заходят? Нельзя ли поговорить с кем-нибудь из них?

— Вы ведете себя глупо, — сказала она, вытерев пальцем снова набежавшую слезу, — Я понимаю, вы журналист, я вас даже помню в лицо, я на вас не обижаюсь, но вас выгонят из присяжных, если вы будете расспрашивать. А к нам теперь никто уже и не заходит. Раньше чаще других заходил Пономарев, вот этот, которого Боренька как будто бы убил. Ну и еще… Никого он не убивал. Я знаю.

— Откуда вы знаете?

— Мне надо выходить, сейчас метро.

— Вы просто чувствуете так или вам что-то сказал этот человек сегодня? — проницательно спросил Кузякин, — В клетчатой рубашке?

— Да. Этот человек, который сидел в зале. — Она заговорила сбивчиво под влиянием вдруг вспыхнувшей надежды, — Я вам все расскажу, только это опасно, он так сказал. Этот человек сидел с моим сыном в одной камере. Сын ему сказал, что у Пономарева был иностранный паспорт на имя Андрея Пастухова. И что он обязательно должен был весной две тысячи третьего года, то есть уже после того, как Боренька его как будто бы убил, побывать на… на… ой, забыла! — Она побледнела от ужаса.

— Где? — спросил Кузякин, — Вы должны вспомнить.

— Не могу вспомнить, не вспомню! — в отчаянии сказала она, — Этот человек только один раз сказал, а потом испугался прокурорши и убежал. На каких-то островах… Все равно уже не поможет! Ой, я пропустила остановку, нам нельзя говорить, пустите!..

Кузякин встал и вместе с ней вышел на остановке. Он посмотрел, как мама Лудова вошла в подземный переход, и решил ехать в обратную сторону.

Суббота, 1 июля, 17.00

Хаджи-Мурат уже пытался играть на корте. Ри подавала ему несильно, и он иногда даже умудрялся попасть ракеткой по мячу.

— Снизу движение, как будто вы ковшиком зачерпываете! — крикнула Ри, направляя мяч: он попал, но отбил вбок, и мяч ударился о сетку.

Воспитуемый пошел к скамейке и вытер лицо.

— Ну что, устали? — спросила она, невольно восхищаясь тем, что даже после долгой и бестолковой беготни по корту он выглядит вполне молодцевато.

— Да, на сегодня хватит, спасибо. Вы мной довольны, моя повелительница?

— У вас уже получается, — улыбнулась Ри. — В следующий раз попробуем слева.

— В следующий раз? Мне не хочется так скоро с вами расставаться. Ведь у вас уже не будет занятий сегодня, правда? Может быть, мы поужинаем? Я знаю один ресторан, там очень вкусно, и это недалеко…

— Пожалуй, — сказала она, подумав. — А вы привезете меня обратно?

— Ну конечно! — сказал он обрадованно.

— Тогда я оставлю машину. А мне надо кое о чем вас расспросить. Сейчас я оденусь и выйду. Давайте на парковке через пятнадцать минут, хорошо?

К вечеру становилось прохладнее, ветерок шевелил листья лип, окружавших корты, и Мурат Исмаилович с трудом отвел взгляд от загорелых ног Ри, чтобы взглянуть на липы и попытаться разглядеть, кто же там так заливисто свистит и щелкает, не обращая внимания на крики играющих и звонкие удары мячей.

Суббота, 1 июля, 19.00

Когда они доели рыбную закуску, Хаджи-Мурат подлил Ри вина и сам вернулся к так интересовавшему его спутницу разговору.

— Ну вот, теперь можно и про суд, — сказал он с обаятельной улыбкой. — Но только не за едой; суд и хорошая еда — вещи несовместимые. Итак, в идеале смысл суда присяжных, который впервые появился в Англии еще в шестнадцатом, кажется, веке, заключается в том, что присяжные — это судьи факта. Они считаются просто людьми здравого смысла, и перед ними не ставится никаких сложных вопросов права. Обвинение и защита только разворачивают перед ними некоторую панораму доказательств, а присяжные затем по специальному вопроснику, составленному судьей, отвечают только «да» или «нет». Вот это, говорят они, доказано — значит, было, а это не доказано — значит, этого и не было.

— Но как же?.. — допытывалась она. — Вот прокурор рассказывает про контрабанду, как они там возили телевизоры из Китая в виде запчастей. У нее выходит, что это в самом деле контрабанда. А Роза говорит, что все растаможивали так же, под видом запчастей, и Алла, она ездила челночницей в Турцию, да Сашок тоже так сигареты возил, я ему еще помогала в Алма-Ате… Сашок — это мой муж.

— Я знаю, — сказал Хаджи-Мурат, — мы уже говорили с вами про мужа.

— Значит, получается, что это никакая не контрабанда? — Ри не хотела терять свою нить. — А как же нам отвечать, если можно только «да» или «нет»?

— Ну, это сложный вопрос, — сказал Хаджи-Мурат. — Вашему подсудимому крупно не повезло: его кто-то выбрал жертвой. Это вы на юридическом будете проходить, я вам помогу поступить. А пока не берите в голову. Вы просто так ответите, как поймете, например: нет, невиновен. В этом преимущество присяжных: они никому ничего не обязаны объяснять. И судья должен будет его отпустить.

— Его не отпустят, — сказала Ри, — Там же еще убийство. Хотя до убийства мы еще не дошли, пока у нас только контрабанда телевизоров и радиозавод в Тудоеве.

— В Тудоеве? — переспросил Хаджи-Мурат. — А как его фамилия, подсудимого?

— Лудов. Он такой, в очках, лет тридцать пять.

— Лудов, — в задумчивости протянул Хаджи-Мурат, — Кажется, Борис, правильно? Я с ним виделся раза два. Я немного работал с его компаньоном, Пономаревым.

— Что вы говорите! — закричала Ри, — Как раз этого Пономарева он и убил.

— Да ладно вам! — непроизвольно отреагировал Хаджи-Мурат, но поправился: — Хотя все может быть. Мы, адвокаты, знаем такие истории, что и поверить нельзя. Я вам как-нибудь потом расскажу, когда мы познакомимся поближе. А хотите, сейчас поедем ко мне после горячего? У меня кофе, вы такого никогда не пили…

Официант уже подкатывал к их столику тележку с горячим под крышкой.

— Нет, наверное, не сегодня, — сказала Ри, но уже не так решительно, как прежде.

Суббота, 1 июля, 23.45

Анна Петровна поглядывала на часы, висевшие над холодильником. Она крошила в узловатых пальцах засохшее печенье, которое запивала жидким чаем; хотела опять вязать, но петли путались. Наконец в замке защелкал ключ — это пришел сын Паша. Она вышла в крошечную переднюю и пытливо посмотрела на него, но не заметила ничего особенного, Паша был разве что слегка навеселе.

— Опять пиво пил? — спросила Анна Петровна.

— А чего, ма? — беззлобно ответил сын, — Суббота же.

— Это тебе суббота, а мне в химчистку надо, сменщица просила подменить.

— Ну и ложилась бы спать. Что ты меня каждый день караулишь?

— Волнуюсь, потому что я мать твоя. Не знаю, где ты есть.

— А ты мне купи мобильный и не будешь волноваться, — сказал сын миролюбиво.

— Будет тебе в понедельник мобильный, — сказала Анна Петровна, подобрев.

— Откуда? — удивился сын, — Тебе в суде премию дали за борьбу с преступностью?

— Дурак, — сказала Анна Петровна. — Присяжная одна обещала мне свой старый отдать, она богатая, ей старый не нужно.

— С помойки, значит, — сказал Паша. — Ну ладно, мы люди не гордые.

— А ты сам-то хоть что-нибудь заработал, бездельник? Ты вот когда деньги в дом будешь приносить? Только жрать горазд.

— Ладно, ладно, старая! — сказал сын, уходя к себе за шкаф.

Успокоившись, Анна Петровна снова взялась за свитер, и петельки сразу стали ложиться как надо, и она забормотала про себя, как будто произнося заклинания.

Воскресенье, 2 июля, 0.15

Мурат Исмаилович довез Ри до фитнес-центра и посмотрел, как она села в машину. Уже стемнело, светящаяся стрелка на часах показывала начало первого, но все же он решился и достал из кармана мобильный. Потом передумал, убрал его, вышел из машины и пошел к освещенному подъезду клуба; двери разъехались в стороны, внутри за стойкой скучала молодая дежурная.

— Откуда можно позвонить? Я ваш клиент, у меня села батарейка в мобильном.

— Конечно, я вас знаю, — улыбнулась во весь свой большой и мягкий рот дежурная в маечке с невразумительной эмблемой клуба, которая оставляла открытыми руки, но скрывала шею, одновременно подчеркивая грудь. — Вот телефон, звоните.

Мурат Исмаилович выразительно посмотрел на нее.

— Я пойду сварю вам кофе, — понимающе сказала девица и ушла в глубину.

Он набрал номер и дождался соединения. Все-таки было уже поздно.

— Виктория Эммануиловна?.. Это Мурат. Извините, это не срочно, просто так неожиданно, я не мог утерпеть… Да… Вы, я слышал, защищаете некоего Лудова?.. Ах, вы, наоборот, представитель потерпевшего, ясно, ясно… Сейчас объясню. Я тут случайно ужинал с одной присяжной, она меня тренирует по линии тенниса… Да, кажется, Огурцова, Марина — это точно… Поговорить? Можно и поговорить. А можно я ей расскажу, как мы летали с вами в Роад-Таун на встречу с неким Пастуховым?.. Не стоит?

Ну что же, это тоже предмет для обсуждения… Обязательно. Прямо завтра.

Он повесил трубку. Дежурная, улыбаясь мягким ртом, сразу же вынырнула из глубины клуба с чашкой кофе, которую она поставила перед ним на стойку.

— Спасибо, — сказал Мурат Исмаилович, с удовольствием прихлебывая из чашки. — Очень хороший кофе. И вообще у вас хороший клуб, и персонал хороший. Вот вы, например. И как вы не боитесь тут ночью одна?..