Понедельник, 31 июля, 22.30

Единственный оставшийся в комнате ненадежный стул занимала Хинди, которая теперь сидела напротив уснувшего Медведя и как ни в чем не бывало читала найденный на полке журнал, чьи сохранившиеся страницы были посвящены парашютному спорту. Собственно, присматривать за Петрищевым нужды не было, он спал как убитый, но так ей было спокойнее, а на кухню, откуда слышался голос Ри, идти ей не хотелось.

На кухне теперь было довольно чисто, но сесть было негде. Кому-то надо было уже уходить, когда раздался звонок в дверь. Старшина, Журналист и Ри посмотрели друг на друга, звонок настойчиво звонил снова. На всякий случай они пошли открывать втроем — на пороге стояла Роза с пакетом из «Седьмого континента» в руках.

— Ба! — сказал Журналист, — Акт третий, явление шестое! А тебе что тут надо?

— Да ты проходи, Роза, проходи, — сказал Старшина, но не по-доброму.

— А где Петрищев? — растерянно спросила Роза, которая никак не рассчитывала встретить в квартире Медведя такое собрание.

— Спит он, спит, ты не переживай, — сказал Старшина, в голосе которого появились вдруг те же интонации, с какими он разговаривал когда-то давно, полтора месяца назад, когда они все еще только познакомились, — А что это ты ему там принесла, заботливая ты наша? И как ты, кстати, адрес узнала?

— Узнала, — сказала Роза, — Я ему еды купила. Должен же он поесть.

— А по-моему, у тебя там водка, — сказал Зябликов, — Хорошая водка-то? Может, мы ее все вместе и выпьем за успех нашего безнадежного дела?

Ha Розу с пакетом в руках смотрели теперь уже не трое, а четверо, так как Хинди тоже вышла из комнаты, все еще держа в руках журнал о парашютном спорте.

— Ну, раз вас тут и так много, я, пожалуй, пойду, — сказала Роза, пятясь.

— Нет уж, — сказал Журналист, перекрывая ей отступление, — Раз уж ты пришла, мы теперь все вместе поговорим. Ты же его голос сейчас хотела за водку купить. И у Ри в саду ты подслушивала, когда мы с Океанологом разговаривали, скажешь, нет?

— Я тоже видела, — подтвердила Ри, — Я просто не поняла тогда.

— А ну-ка, все на кухню, — сказал Старшина. — А ты, Хинди, иди, не слушай.

— Пытать будете? — спросила Роза, усаживаясь на единственную табуретку и пытаясь насмешкой скрыть не страх, потому что бояться ей, на самом деле, было нечего, и это она совершенно расчетливо понимала, но, как это ей самой было ни удивительно, стыд.

— Ты же своя, так давай колись, — сказал Старшина, — Ты на Лисичку работаешь?

— А ты сам на кого? — огрызнулась Роза, обводя их всех глазами снизу вверх с табуретки. Все-таки стыд — это не страх, причина его как будто не так отчетлива, и побороть его из-за этого как будто легче. Роза быстро освоилась и заговорила с английскими ударениями: — Вы из себя только борцов за правду не стройте, не надо вот этого вот. Вот ты, Майор, сразу был засланный, это можно понять, хотя мог бы и не прикидываться пенсионером, а честно сказать, что работаешь заместителем директора на охранной фирме. Ну а всех остальных-то просто купили. Ладно, меня она взяла за горло, потому что меня есть за что взять, а Кузякина и Ри она просто купила, это как? И что вы на меня теперь так смотрите, как будто предатель только я?

А ведь она говорила чистую правду, как они все сейчас сообразили, боясь даже поглядеть друг на друга. Они все стояли вокруг Розы, сидевшей посереди кухни на табуретке, как судья.

— На чем же она тебя зацепила? — спросил Зябликов, у которого у единственного здесь было право задавать такие вопросы, и ему достойно было ответить.

— Шантаж, Майор, обыкновенный шантаж, — сказала Роза, — Но шантаж — это сильное средство. Вот если бы она мне предложила деньги, то я бы, наверное, не взяла. И Слесарь не взял. Я ему штуку долларов давала, представляете, какие это для него деньжищи? И кто из нас теперь, выходит, лучше? И алкоголик не взял бы, а может, ему уже и предлагал кто-нибудь, а он взял да и запил, вот у него какой выход есть. А у меня какой?

Роза в первый раз, потому что до этого она была слишком поглощена собственной защитой, оглядела нищую кухню Петрищева, и в первый раз, может быть, известный ей до этого только в теоретической плоскости вопрос: «Иметь или не иметь?» — приобрел для нее вид простой и практический. И как бы в ответ на этот вопрос в комнате послышалась возня, и совершенно невменяемый под действием снотворного, норовя все время упасть лицом в пол, Медведь стал ломиться в туалет. Хинди, поддерживая его сзади, потому что в маленькой уборной встать рядом им было невозможно, старалась сбоку рассмотреть, попадает ли он струей в коричневый от ржавых потеков унитаз.

— Ну ты уж не промахнись, родненький, — заботливо сказала Хинди, и все в кухне разом вздрогнули, услышав эту заученную, но и очень личностно сказанную фразу через оставшуюся открытой дверь.

— Ну, вы как хотите, а я все-таки выпью водки, — сказал Журналист, решительно доставая из Розиного пакета бутылку, сворачивая ей пробку и наливая себе в чашку, поскольку никакой другой посуды в кухне и не было видно.

— Смотри, тебе же ехать, — с сомнением сказал Старшина, которому тоже сейчас вдруг захотелось выпить, но он был человек дисциплины.

— Доеду как-нибудь, — сказал Журналист, опрокидывая водку из чашки в рот и сразу же закуривая вместо закуски. Дыхание у него восстановилось не сразу, а говорить он начал раньше, чем оно восстановилось: — Да нет, ой… Крепкая! Я… я лучше вообще никуда не поеду. Я с Хинди побуду. Ну да, я взял деньги, но я же для Анны Петровны взял.

— Но ты же взял две, а отдал одну, — мстительно сказала Ри, тоже наливая себе водки в единственную чашку. С Хинди он здесь, видите ли, побудет.

— Ну, мне же тоже на что-то надо жить. Мне за квартиру надо платить хозяйке, что, не понимаешь? А ты сама-то когда взяла, я не понял?

— Отставить! — сказал Старшина, отнимая у Ри чашку и выливая водку в раковину, — Надо не так, чтобы волосы теперь на жопе рвать, а надо конструктивно, — Он опять, как бывало вначале, стал рубить воздух ребром деревянной ладони, — Кто на чем там сломался, сейчас копаться не время, ну сломался, значит, надо чинить. И на войне так тоже бывало: ломался человек, а потом вставал и шел, иногда даже и погибал. Даже предателей у нас не всегда убивали, всякие бывали обстоятельства. Если никто еще не погиб. А ведь у нас никто еще не погиб, поэтому надо конструктивно. Другие мнения есть?

— Да я-то согласна, — сказала Роза, которая встала с табуретки, чтобы не выделяться на фоне остальных, и заговорила уже снова «по-английски», — Но насчет погибать, мне что-то не хочется. А я ведь реально в тюрягу могу сесть. Так что ты думай, начальник.

Понедельник, 31 июля, 22.30

К Алле Сурковой забежала ее подружка по музыкальному училищу, она же завуч, занесла расписание занятий на сентябрь. Они сидели на кухне, уютной и защищенной от всех ветров, как маленькая крепость; над тахтой горело бра.

— Что ж ты, без отпуска совсем осталась? — спросила завуч, поскольку Алла время от времени рассказывала ей вскользь о деле Лудова.

— Ничего, мы все-таки с псом три недели на даче просидели. Зимой возьму лишнюю неделю, деньги есть, может, за границу съезжу куда-нибудь.

— Хорошо бы ты все-таки освободилась к первому сентября. Вы бы судье сказали, что так нельзя, вам же обещали, что до августа закончите. Не один же только суд на свете работает, нужно какое-то планирование. А сольфеджио такой предмет…

— Я к сентябрю освобожусь, — сказала Алла, — Или так или сяк.

— В смысле, ты до сих пор не знаешь, оправдаете вы его или осудите? Прямо так до последнего и не будете решать? — удивилась завуч, которой Алла хотя и рассказывала о деле, но ей самой трудно было представить его себе иначе чем как какую-то пусть важную и нужную, учебную, может быть, но игру.

— Нет, мы вообще не знаем, дадут ли нам вынести вердикт.

— А для чего же вас тогда вообще там собирали?

— Ну, просто полагается так по закону.

— А моей дочери тоже пришла повестка в присяжные, — сказала завуч, — Вообще-то она сейчас все равно без работы. Ну, знаешь, в Гнесинское она не захотела, там-то я нашла кое-кого, а она в архитектурный, и провалилась. Может, ей в присяжные тоже пойти по повестке, там ведь деньги какие-то платят? Как ты посоветуешь?

— Трудно сказать, — сказала Алла, — Это себя помогает понять, но ей, может, еще рано. Ведь ей же только восемнадцать исполнилось? А это изменяет личность, это тоже вроде урока такого или вроде практики, но только уже не совсем учебной и для очень старших классов. Давай уж я дело дослушаю, а потом советовать буду.

Подружка подумала, что Алла Геннадьевна в самом деле стала какая-то чуть-чуть другая и незнакомая, вот и волосы у нее тоже как будто изменились, стали как будто еще более золотистыми. Она даже хотела сказать ей об этом, но решила, что это может быть воспринято как возвращение к старой педагогической дискуссии в училище относительно цвета ее волос, которая имела там место много лет назад, но за столько лет к ее волосам все давно уже привыкли.

— Вы так серьезно к этому относитесь? — спросила она. — А дочка вот думает пойти, говорит: «Прикольно!» Ну, ты знаешь, они все сейчас так говорят.

— Прикольно — это правда, — согласилась Алла, — В общем, пожалуй, по-другому я и не знаю, как сказать. Так что, мне теперь по вторникам к первому уроку надо будет вставать? Варвара Серафимовна! Ну ведь и помоложе у нас есть…

Понедельник, 31 июля, 23.30

— Если конструктивно, — сказала Роза, — то мы должны создавать видимость того, что у них хоть что-то получается. Тогда можно обсуждать дальнейшие планы и пробовать как-то дотянуть до вердикта. Если они поймут, что семь голосов им все равно не собрать, они сорвут процесс. Вон хоть на меня возбудят уголовное дело, оно же готовое лежит по налогам, судье передадут постановление и отведут.

Они теперь толпились вчетвером вокруг лишенного скатерти стола на кухне у Медведя, который спал в комнате под присмотром Хинди.

— Ну, давайте считать, — сказал Зябликов и разграфил на две половины листок своего блокнота. — С этой стороны у них, как они это себе представляют…

Он сел на единственную табуретку и, бормоча то про себя, то вслух, с видимым удовольствием привыкшего заполнять таблицы кадрового военного, стал писать всех по номерам и ставить значки, но на первом же номере споткнулся:

— Номер первый, Зябликов, это я… Значит, плюсом мы обозначаем в данном случае того, кого своим считают они. Значит, у меня плюс.

— А на самом-то деле ты как собираешься голосовать? — спросила Роза.

— Это сейчас не имеет значения. Сейчас наша цель — понять, как думают они.

— Нет, ну а ты сам-то как думаешь? — спросил Журналист, который не так чтобы очень сильно, но опьянел после чашки водки, — Потому что если ты сам не знаешь, чего ты хочешь, то это все вообще лишено всякого смысла.

— Я хочу только одного: чтобы все было по-честному, — сказал Зябликов. — А остальное — это тайна совещательной комнаты, то есть каждого из нас.

— Ну, давай дальше, — сказала Роза. — Номер второй: Кузякин. Кузякин, что они про тебя думают? Ты же взял две штуки?

— Взял, — согласился опьяневший Журналист. — Но как они думают, это смотря кто. Если Тульский, то он, наверное, уже так не думает.

— Нам важна Лисичка, — сказала Роза. — Она у них главная, и от нее зависит, дадут нам уйти на вердикт или нет. Она-то думает, что ты взял?

— Однозначно, — сказал Журналист. — Если Тульский ей не рассказал про наш с ним разговор на Петровке в подробностях.

— Нет, он ей вряд ли рассказал, — заверил Зябликов.

— Но что-то он ей все-таки должен был рассказать? — сказала умная Роза. — Пока нарисуем тебе знак вопроса. С их точки зрения.

Ри уже вообще ничего не понимала. Но дальше пошло легче.

— Номер третий: «Гурченко»; это как сложится, — сказала Роза, — Лисичка тоже ее пока не считает. Четвертый — Слесарь. Отказался взять штуку, но это не значит, что проголосует за оправдательный, а Лисичке я тем более могу и не говорить, что он отказался от денег, значит, тут ставь плюс. С их точки зрения.

— А Алла — минус, — сказал Зябликов, рисуя плюс Климову и минус Сурковой. — Это и в самом деле так, и они тоже так считают.

— Однозначно, — согласился Журналист.

— Идем дальше. Номер шесть: Огурцова.

— Я буду за оправдательный, — твердо сказала Ри.

— Да это неважно, как ты будешь, и откуда ты сейчас знаешь, как ты будешь, если ты будешь вообще, — сказала Роза. — Важно, как думает Лисичка. Она же думает, что ты взяла? Ты сколько у нее взяла, Ри?

— Не твое дело, — сказала Ри, — Но она думает, что она меня купила.

— Значит, плюс, — сказал Зябликов и нарисовал значок. — Номер семь: Кудинова; это ты.

— Плюс, — сказала Роза, — Во мне она сейчас не сомневается.

— Номер восемь — это теперь Шахматист, он тоже плюс, потому что его завербовал Тульский, а до такой степени они все-таки сотрудничают. Девять — это Мыскина, она со всех точек зрения для них плюс.

— Плюс, — согласилась Роза. — Я ей сказала, что химчистка взяла деньги за сына.

— Ну зачем ты ее так? — сказала Ри.

— Ладно, сантименты оставь при себе, — сказала Роза. — Номер девять: Рыбкин; это, с их точки зрения, минус, потому что Алла — это номер пять, а Хинди — плюс.

— Почему Хинди — плюс? Она что, разве за обвинительный будет голосовать? — удивился и даже обиделся выпивший Кузякин.

— Потому что ты номер два, дурак, — сказала Роза, и он стал думать. — Ну и наконец, Петрищев, с их точки зрения, наверное, знак вопроса, он просто запил.

— Он у них плюс, — сказала Ри.

— Почему это он у них плюс? — спросил Старшина.

— А ты знаешь, почему он запил? Потому что ему священник в церкви, отец Леонид, велел голосовать за обвинительный вердикт.

— Вот это да! — Старшина с невольным уважением посмотрел в сторону комнаты, где под присмотром Хинди спал Медведь. — А он взял да и запил, во молодец! Нет, постой, но они-то? Даже если Бога нет, все равно, разве так можно?

— Отставить, Майор! — сказала Роза. — Мы сейчас в богословие вдаваться не будем, мы обсуждаем не этот вопрос. Итак, подобьем бабки. Лисичка считает, мы у нее в кармане, и, в принципе, так мы можем дотянуть и до вердикта. А там уж как будет, так будет, и, как это у вас говорят, кто из нас без греха, пусть первым бросит в него камень. Но когда это все вскроется при голосовании, то у кого-то из нас будут большие неприятности, и я даже имею основания думать, что это буду я.

— А кто ей будет докладывать про голосование? — спросил Майор, складывая листочек из блокнота и убирая его в карман. — Там же будут только галочки, а чьи — это будет понятно только нам. Мы примем меры, чтобы все было по-честному. Мы с тобой не встречались, и Хинди тоже предупредим. А ты скажи Лисичке, что Слесарь взял и что Медведь…

— Да не беспокойся, уж я найду, что сказать, — сказала Роза, — Ладно, так хоть штуку сэкономила. Ну, я поехала, коллеги, жду вас завтра в десять, а то мне еще по работе надо кое-что сегодня доделать, я тут так долго не рассчитывала…

Она исчезла за дверью. А время было, в самом деле, уже полночь, и всем надо было расходиться спать.

— Ну пошли, — сказал уже протрезвевший Журналист. — Я с вами выйду и жратвы какой-нибудь куплю, а потом вернусь Хинди сменить.

Хинди, оказывается, вышла из комнаты, услышав, как хлопнула дверь за Розой, и стояла сейчас на пороге кухни.

— Купи обязательно большую пачку чаю, — сказала она Журналисту, — и хорошо бы говядины с костью, мы бы тогда с утра попробовали его бульоном отпоить. Сумеешь? — Кузякин радостно кивнул, — И нам с тобой поспать надо будет обязательно, мы с тобой тут поспим как-нибудь по очереди в кресле.

Зябликов и Ри переглянулись в сомнении, но делать было нечего, надо было им ехать по домам, и как сложилось, так сложилось.

Вторник, 1 августа, 10.30

Утром солнце, освещающее идиллическое кладбище, на которое открывался вид из одного из окон комнаты присяжных, опять сияло так, как будто никакого дождя накануне и не было, но Анна Петровна была еще мрачнее, чем обычно.

— Что, Анна Петровна, Пашу не взяли в клинику? — спросила Ри.

На самом деле ее сейчас больше занимал вопрос, что произошло ночью между Кузей и Хинди. Зябликов, как человек дисциплины, сердился, почему они до сих пор не притащили сюда Медведя, а то можно было бы уже и начинать. Роза, изо всех сил делавшая вид, что ничего нового она не знает и никаких отдельных отношений ни с кем здесь не поддерживает, думала, как бы ей безопаснее соврать Лисичке. Слесарь переживал, что, может, зря он не взял вчера тысячу у Розы, хватило бы, по крайней мере, на похороны, а если жена умрет — а она же все равно умрет, — то в чем будет его долг перед покойной? «Гурченко» пыталась рассказать ему что-то про вчерашние проделки бывшего мужа, Алла отводила взгляд от Фотолюбителя, а Шахматист косился на нагрудный карман своей куртки, в которой по сегодняшней погоде сидеть ему было жарко, но там по-прежнему лежал работающий микрофон. Поэтому никто не обратил внимания, что Анна Петровна прижимает к груди свою большую хозяйственную сумку с вязаньем, вместо того чтобы, как обычно, поставить ее под стол.

— Он сегодня вообще не пришел ночевать, — сказала приемщица, но ее ответ никого уже и не интересовал. — Сбежал, не хочет лечиться, вообще не думает о матери, сволочь.

— А может, все-таки судье рассказать или прокурорше? — небрежно сказала Ри, — Ну, они же могут помочь его поймать.

— Ловить надо карасей, дура, — сказала Анна Петровна, и Ри подумала, что Журналист был прав: не надо было дарить ей телефон, не заслуживает она этого.

Старшина между тем набирал номер Журналиста.

— Минут через тридцать будем выезжать, — сообщил по телефону Кузякин, — Бульон сейчас допиваем, в душ, и вперед.

— Ну и как он? — спросил Старшина.

— Да как. Неважно. Но мы его притащим все равно…

— Виктор Викторович спрашивает, когда вы будете готовы, — обеспокоенно сказала Оля, заглядывая в комнату присяжных.

Зябликов подумал, прикидывая что-то, поднялся, молча вытащил работающий микрофон из кармана Шахматиста, который застыл в растерянности, сунул к себе в карман и пошел в кабинет к судье.

Вторник, 1 августа, 10.45

Он прошел через зал, мельком взглянул на Лудова, который с надеждой провожал его глазами из аквариума, на прокуроршу, которая тоже едва заметно сделала ему глазки, встретился с внимательным взглядом Лисички и вошел в кабинет судьи, где Виктор Викторович опять, не удержавшись, курил.

— Сегодня уже троих нет, — сказал судья, раздраженно стряхивая пепел в цветок. — Что с Петрищевым? Вы можете сказать наконец, будете вы ходить или нет?

— Петрищева сейчас доставят, ваша честь, — сказал Зябликов. — А наш разговор сейчас прослушивается, учтите.

Он вынул из кармана и положил на рабочий стол судьи крошечный цилиндрик с коротеньким хвостиком антенны.

— Это не наш, — сказал судья испуганно, тут же понимая, что если это на самом деле «не их», то он уже сказал совершенно лишнее. — Где вы это взяли?

— Ну, взяли, — сказал Зябликов. — Не с собой же принесли. Допустим, под столом.

— Дайте сюда, — сказал судья, хотя микрофон и так лежал у него на столе. — Ждите меня, я вернусь минут через пятнадцать.

Вторник, 1 августа, 11.00

Он положил микрофон в карман мантии и так, в мантии, и пошел к председателю суда.

Не обращая внимания на протестующий жест секретарши в приемной, он прошел прямо к Марье Петровне, которая сидела, вся маленькая, но собранная, в дальнем конце кабинета за столом. Не выказав удивления, она подняла на него пустые и светлые глаза.

— Вот, полюбуйтесь, — сказал Виктор Викторович, кладя микрофон перед ней на стол. — Это присяжные нашли под столом. Это уж прям уж, знаете ли уж!

— А чей это? — брезгливо спросила Марья Петровна.

— А я-то откуда же знаю? Имейте в виду, он, видимо, работает.

— Тем лучше, если он работает, — сказала председательша решительно. — Кто бы нас ни слушал — а я думаю, что это какие-то пособники подсудимого, завербовавшие кого-нибудь из присяжных, — он должен знать, что это преступление против государства, и я сейчас позвоню в Генеральную прокуратуру, пусть они вызывают, кого хотят.

Виктор Викторович взял микрофон двумя пальцами, как насекомое, не столько опасное, сколько противное, размышляя, как бы его обезвредить, не испортив, поискал глазами, но ничего подходящего не нашел и наконец догадался снять мантию, завернул в нее это насекомое и отнес его на кресло в углу.

— Марья Петровна, — сказал он, — я не думаю, что это пособники подсудимого, и вы так тоже не думаете, нет у него давно никаких пособников, он три года уже сидит. Но я и не думаю, что это тот микрофон, которым кто-то из ваших помощников раньше записывал и, возможно, продолжает слушать сейчас то, что происходит в комнате у присяжных. Это было бы слишком примитивно. Я вообще не хочу никакого скандала, я хочу квартиру, раз уж вы меня вытащили сюда из Саратова. Только квартиру и нормальную жизнь.

— Ну и что вы предлагаете? — спросила Марья Петровна, занося авторучку над какими-то, видимо, более важными бумагами у себя на столе, чтобы их подписать, — Я начинаю все-таки склоняться к мысли, что надо распустить эту коллегию. Уж больно сложно все с ними получается. Вам просто с ними не повезло. И потом, на них же оказывают давление!

— Мне, в общем, уже все равно, как скажете, — сказал Виктор Викторович. — Я повторяю: мне не нужен скандал. Не эта, так следующая коллегия Лудова все равно оправдает, если, конечно, не формировать ее специально из действующего резерва ФСБ. Ну есть же какая-то правда, против нее же не попрешь, если ты человек нормальный. Уж знаете ли уж, Марья Петровна. Но нас с вами уже вряд ли можно признать нормальными людьми, Марья Петровна, и мне действительно уже все равно. Но я не знаю, как распустить эту коллегию. Я могу задать им вопрос по процедуре перед началом следующего заседания, не было ли попыток давления. И ни один из них, даже если это будет человек не знаю уж кого там, не скажет, что давление было. Ему будет слишком стыдно перед остальными.

— Что вы предлагаете? — спросила она, снова поднимая на него бесцветные глаза.

— Это уж вы придумайте. Как сделать так, чтобы кто-то из них выбыл. Но только не сразу, а через несколько дней.

— Почему через несколько дней? — Глаза ее теперь не отражали даже света.

— Потому что, если у меня даже уже нет и совести, то стыд еще все-таки остался, — сказал Виктор Викторович, надевая мантию, а микрофон положив обратно в карман, — Ну, я пошел с вашего позволения. У меня процесс, уж знаете ли уж.

— Ну идите, — сказала она и произнесла ему вслед очень отчетливо и даже как будто покровительственно: — Валенок саратовский.

Вторник, 1 августа, 12.00

Милицейский пост на входе, где все давно знали присяжных в лицо, так же как и следующий пост, где сидели приставы, они миновали нормально, и теперь главная задача состояла в том, чтобы протащить Медведя через фойе и через зал так, чтобы все подумали, что он, в общем, ничего. Потому что все равно все уже все поняли, но надо было соблюдать хоть какую-то видимость приличий и надеяться, что завтра будет лучше. А что еще делать? Никто же, судя по самым разным расчетам, не был заинтересован завалить этот процесс.

Петрищеву с утра, после того как он поел бульона, который Хинди и Журналист всю ночь варили по очереди, и особенно после того, как ему налили сто граммов, стало получше, но по дороге опять сделалось совсем плохо. Но еще фляжка с собой, чтобы реанимировать Медведя в перерывах и стимулировать между, у Журналиста в сумке все-таки была, вот и сейчас Петрищев послушно плелся за ней, как ослик за морковкой. Кузякин и Хинди выглядели тоже неважно, было ясно, что ночевали они не дома. Прокурорша презрительно фыркнула и повернулась за поддержкой к своей подружке — мол, чего же еще от них ждать, но Лисичка внимательно смотрела на Журналиста, который вызывал у нее подозрения. Ненадежный он был человек сам по себе, а доставленный алкоголик Петрищев был, в общем, предсказуемый. Судья, которому секретарша успела объявить о появлении Медведя, на пороге своего кабинета отвел глаза и сказал Оле:

— Ну давай, что ли, зови…

В глазах подсудимого за стеклами очков снова засветилась надежда, огонь которой он уже не мог скрыть никакой китайской медитацией, и Виктору Викторовичу стало его, в общем, по-человечески жалко. Не так, чтобы что-то делать активно, а так, как бывает жалко по телевизору, скажем, гонщика, который шел-шел к финишу первым, и вдруг на последнем вираже у него, допустим, отлетело колесо. Ну ничего не поделаешь. Судья покрутил ус и уже собрался было идти на свое возвышение, когда в кабинете зазвонил телефон, и он в последний момент решил все-таки ответить: может, это дочь из Саратова.

— Виктор Викторович? — приглушенным и как будто заранее в чем-то неумело извиняющимся мужским голосом сказала трубка. — Управление внутренних дел вас беспокоит. Нам телефончик у вас в приемной подсказали, ничего? — Так и не дождавшись ответа от напрягшегося от нехорошего предчувствия судьи, голос в трубке продолжил: — Мы разыскиваем Мыскину Анну Петровну, она у вас вроде как в присяжных, нам подсказали.

— Ну, есть такая у меня, а что? — спросил Виктор Викторович, который уже понял, что какое-то горе, конечно, случилось, но на этот раз, слава богу, не у него.

— Да она-то ничего, — сказала трубка еще более извиняющимся тоном, — Но тут на ее имя телефонная карточка зарегистрирована, а телефон этот у трупа. По паспорту тоже Мыскин Павел Николаевич, двадцать лет. Не сын? Умер, видимо, от передоза, сейчас устанавливаем, да что там устанавливать, ясно как божий день…

— У Мыскиной сын сейчас погиб, — шепнул судья глядевшей на него секретарше, прикрывая микрофон трубки рукой.

Оля всплеснула руками, выронив зайца.

— Скажете ей? — спросили в трубке. — Или у вас заседание? Можно бы, конечно, и до вечера подождать, куда он денется, но лучше бы ей все-таки сразу на опознание приехать: а вдруг и не тот?

— Куда приехать-то? — тоскливо спросил Виктор Викторович и, прикрыв микрофон, скомандовал Оле: — Пойди скажи. Или пусть сюда придет, что ли…

Вот, может быть, все и решилось само собой так просто, подумал он. Бог, может быть, сам взялся за это дело, решил избавить его от греха.

— Вас Виктор Викторович просит к нему зайти, Анна Петровна…

— Зачем? — спросила она, уже догадываясь и роняя вязанье, только что взятое все-таки в руки, — свитер был уже практически готов, его оставалось только сшить.

— Не знаю, — соврала секретарша, которая еще плохо умела врать.

Вторник, 1 августа, 12.30

— Представляете, — испуганно сказала «Гурченко» в комнате присяжных, лишь бы что-нибудь сказать, — он говорит, что я храплю, и ему слышно через стенку! Кто храпит, я храплю?!

Она обвела остальных подведенными глазами, стараясь придать им обычное победное выражение, но все подавленно молчали. При этом полном молчании в комнату и вошла Анна Петровна, взяла свою хозяйственную сумку и прижала к груди. Вид у нее был не просто спокойный, а как будто даже удовлетворенный, она как будто хотела сказать: «Ну, что я вам говорила?»

— Он умер, — торжественно объявила приемщица и запустила руку в сумку; умная Роза первая поняла, что сейчас будет, — Это все ваши проклятые деньги! — закричала приемщица в истерике, — Это вы! Это ты, блядь! — Она выхватила из сумки конверт и швырнула в лицо Ри.

Тренированная теннисистка успела отмахнуться от него рукой, но конверт порвался, и тридцать зеленых стодолларовых купюр разлетелись по столу и по полу. Все глядели на них с ужасом, никто не решался прикоснуться к ним, хотя Анна Петровна забыла закрыть дверь и ее крик, наверное, был слышен и в зале.

— Спокойно! — рявкнул Майор и стал собирать купюры. — Всем молчать!

Все и молчали. Шахматист проворно наклонился со стула, ведь Зябликову с его негнущейся ногой нагибаться было трудно, и подобрал две последние банкноты. Старшина положил их в порванный конверт, а конверт — на стол, и никто теперь не понимал, чей он и что с ним делать дальше.

— На похороны! — первой догадалась Ри, — Возьмите на похороны, Анна Петровна.

Но приемщица смотрела на конверт с ненавистью.

— Ничего, — тихо сказала она, — его и за государственный счет похоронят. Но если вы думаете, что я не буду судить, то вы ошиблись. Сидите и ждите меня. Я съезжу на опознание и вернусь. И я буду судить! — снова закричала она истерическим голосом, который был слышен в зале. — Я буду судить вас всех! Вы не откупитесь. И я буду судить!

Она молча подхватила свою сумку и вышла в зал, где все было слышно, и все смотрели на нее тоже в молчании: Лудов — из клетки, мама Лудова — из зала, Виктор Викторович в мантии — с порога своего кабинета, Лисичка, прокурорша и адвокатесса — из-за столов. Выражение всех лиц сейчас было совершенно одинаково, и это было выражение тихого ужаса, осознанного как неизбежность.

— Что делать-то теперь, я не понимаю, — наконец сказала Роза.

— Ждать, — твердо сказал Майор. — Если она вернется, а нас здесь не будет, что мы ей скажем тогда?

— Я поеду с ней в морг! — крикнула, срываясь с места, «Гурченко». — Я умею!

Никто не сделал попытки ее задержать ни в комнате, ни в зале, но ее действие, по виду совершенно бессмысленное, всех остальных тоже вывело из ступора. Виктор Викторович уже сам входил в комнату присяжных.

— Ужасно, ужасно! — сказал он, как говорят на похоронах между собой давно друг друга не видевшие родственники. — Вам не надо сидеть здесь, это слишком тяжело для всех. Идите по домам, я посижу…

— Да, — сказал Старшина. — Конечно. Мы соберемся завтра.

Алкоголик понимал, что если он сейчас не выпьет, то тоже умрет. У Журналиста ведь была бутылка, но просить он сейчас был не вправе. Он только смотрел на свою бумажную икону на мебельной стенке, но и перекреститься тоже не решался.

— Я тебе дам на улице, — сказал Кузякин. — Один глоток. Но ночевать ты сегодня будешь у меня. Пойдем.

Все как будто согласились с этим, включая судью. Паузу взорвал телефон в сумке Розы. Ее Бах уже всех достал своим гениальным, но чаще всего совершенно неуместным жизнеутверждением, а сейчас он пришелся неожиданно кстати, он бы и сам лучше не сыграл, подумала Алла. Роза взглянула на дисплей, на Старшину, отвела глаза и нажала на красную кнопку. Но телефон требовательно звонил снова. Роза смотрела теперь на судью. Он отвел глаза и вышел из комнаты.

Вторник, 1 августа, 13.00

Тульский, который сидел в машине Зябликова, припаркованной напротив окна, в котором он мог увидеть, подняв глаза вверх, даже как будто тень Лисички, быстро снял с головы наушники от радиомикрофона, где еще слышны были голоса судьи и присяжных, и наклонился теперь к приемнику.

«Роза, не уходите далеко, нам надо поговорить срочно», — услышал он голос Лисички. «Да», — «Я подойду к вашей машине», — «Нет». — «А как?» — «Подвести, я сказала, подвести», — «Не поняла, не поняла, Роза!.. А, поняла. Я отойду метров на двести от суда, ну, туда, направо, и вы меня подхватите в вашу машину». — «Да, хорошо, подвести», — сказала Роза и повесила трубку.

Тульский лихорадочно завел машину Зябликова и, путаясь с ручным сцеплением, два раза заглохнув, все же выехал из-под кустов и свернул у торца суда направо.

Представительница потерпевшего вышла из здания суда с портфелем и сразу преобразилась: из дамы за сорок она стала, скорее, девушкой за тридцать, а солидный адвокатский портфель у нее в руках превратился в легкомысленный портфельчик. В машину Розы, когда она притормозила у тротуара, Лисичка впрыгнула почти на ходу и там, уже внутри, опять стала похожа на адвоката Викторию Эммануиловну.

— Она что, правда собирается вернуться? — спросила Лисичка, — Как вы думаете?

— Думаю, да. Но судья распустил нас до завтра.

— Она что, деньги там швыряла?

— Да, ну вы же слышали. Она собиралась с утра отвезти сына и положить в какой-то центр лечиться от наркомании, но он сбежал и умер, наверное, от передоза.

— А сколько там было денег? — спросила Лисичка.

— Ну я же не считала, — сказала Роза.

— Но вы же сказали, что дали ей тысячу. Но для того, чтобы положить сына в центр, этого мало, там сейчас так дешево не лечат. Кто-то еще дал ей денег?

— Ну, Журналист дал, — сказала Роза. — И Ри.

— Огурцова? — задумчиво уточнила Лисичка. — Зачем им лечить сына приемщицы из химчистки от наркомании?

— Я не знаю, — сказала Роза почти честно, потому что она это понимала, но вряд ли смогла бы сейчас объяснить.

Она остановилась у тротуара возле какого-то сквера, потому что потом ей надо будет везти Лисичку обратно к суду. Подполковник Тульский проехал мимо на «Князе Владимире» Зябликова и остановился чуть дальше. Слышать разговор в машине Розы он не мог, но для него сейчас было главным не дать Лисичке с ее телефоном оторваться: там что-то происходило, что-то менялось в ее планах на ходу, и она просто не могла куда-нибудь не позвонить по своему мобильному.

— Как это все сказывается на наших планах? — допытывалась Лисичка в машине. — Если Мыскина вернется, она будет и без денег голосовать за обвинительный. А Огурцова с Кузякиным? Что они там задумали?

— Они будут за оправдательный, — мстительно сказала Роза. — И алкоголик будет за оправдательный, и Слесарь, и даже Старшина.

— Но Огурцова с Кузякиным взяли деньги, — сказала Лисичка, которую сейчас в первую очередь почему-то интересовали именно эти двое, — Что, мало?

— Я же не знаю, кому и сколько вы дали, — сказала Роза. — Может, даже и много. Не в этом сейчас дело, не в деньгах.

— А в чем? — с любопытством спросила Лисичка.

— Я не знаю, — опять сказала Роза почти честно, потому что она это понимала для себя, но не смогла бы объяснить, — Наверное, есть что-то еще, кроме денег, чего мы с вами не понимаем, Виктория Эммануиловна.

Лисичка задумалась. На самом деле она тоже понимала достаточно, она была знаток литературы и театралка, и у нее была фантазия, но не могла же она заподозрить какие-то такие мотивы, например, у Ри. Ну, ракетка Курниковой, но не более. Она не могла понять, где просчиталась.

— Ну что же, — сказала она, трезво признавая свое поражение в этой партии, — значит, эту коллегию все-таки придется распустить. Это-то всегда можно сделать. Вы просто завтра заболеете и не придете. Например, воспалением легких, чтобы на месяц. Вы же не хотите, чтобы кого-нибудь из ваших избили хулиганы на улице?

— Я не могу, — сказала Роза. — Уж вы придумайте что-нибудь другое. Да хоть передайте мое дело по налогам судье, оно же у вас наготове, но заболеть я не могу.

— Почему? — с тем же любопытством вивисектора спросила Лисичка.

— Потому что не могу, — сказала Роза, — Я же вам честно все рассказала. Я совершенно не героиня, не хочу сидеть в тюрьме, тем более что это не на два месяца. Я не намерена ценой своей жизни спасать совершенно чужого мне Лудова, мне, в общем, на него наплевать, хотя он абсолютно ни в чем не виноват. Но я не могу объявить себя заболевшей, вы уж придумайте что-нибудь еще.

— Ну, можно, например, устроить вам автомобильную катастрофу, — беспечно сказала Лисичка. — Ладно, шучу, это слишком сложно. И сажать вас я тоже не буду, Роза, не дрожите, вы мне еще пригодитесь для чего-нибудь. Но я думала, что вы покрепче. При ваших-то мозгах. Жалко. Ладно, везите меня теперь назад.

Вторник, 1 августа, 13.30

Тульский, который был готов к такому маневру, сумел обогнать Розу и поставил машину Зябликова неподалеку от машины Лисички. Она даже скользнула по ней глазами, узнав экзотического «Князя Владимира» с инвалидным значком на заднем стекле, и рассеянно задала себе вопрос, почему Майор не уехал, опять закипел, что ли? Тульский успел залезть почти весь под торпеду, и машина показалась ей пустой. К тому же мысли Лисички были заняты другим. Можно было бы, конечно, и что-нибудь совсем простенькое и подешевле, хоть кирпич на голову, но все-таки она себя уважала и хотела, чтобы было красиво, да и деньги были не ее собственные.

Тульский, наклонившись в машине к приемнику и чуть-чуть вращая ручкой, услышал сквозь шипение сканера гудки и мужской бас, а затем и голос Лисички:

— Мурат Исмаилович? Ну, здравствуйте. Как вы там? Деньги получили?

— Да, спасибо, премного обязан.

— Хватит на Алма-Ату?

— Я еще подумаю.

— А вы там говорили еще про какие-то двадцать процентов? — сказала Лисичка. Возникла пауза, собеседник ее осторожничал. — Так, может быть, я ослышалась?

— Допустим, — сказал ее собеседник. — А что надо сделать?

— Всего лишь пригласить одну нашу общую знакомую в гости, — сказала Лисичка, не называя имени не из осторожности, а просто по привычке. — И не отпускать ее ни под каким видом никуда хотя бы неделю. Можете увезти ее в Алма-Ату, я дам оттуда в суд телеграмму завтра. Но ее будут искать, имейте в виду.

— Это преступление, — сказал Мурат. — Незаконное лишение свободы.

— Но вы же похитите ее по любви, к тому же вы человек кавказский. Это же, по крайней мере, не убийство и даже не причинение телесных повреждений средней тяжести. За увечья было бы больше, но не вам, понимаете? Вы деньги хотите даром получить или за работу? Уговорите ее уехать в Алма-Ату, вы же туда собирались. За неделю успеете, я вам даже билеты куплю и договорюсь с пограничниками, вас выпустят в аэропорту. С мужем мы тоже договоримся.

— Мне надо подумать, — сказал мужской голос в приемнике.

— Нет, ответьте сейчас, у меня нет времени.

— Ну хорошо.

— Так я на вас рассчитываю. Завтра ее уже не должно быть в суде.

Тульский снова полез под торпеду, чтобы представительница потерпевшего не заметила его, проезжая мимо.

Вторник, 1 августа, 16.00

Ри с Зябликовым ждали Анну Петровну возле суда уже давно, сидя в машине Ри: не могла же она не прийти, раз обещала. Она появилась скорее, чем они думали, и издалека узнала джип Ри. Да они сами тоже уже вышли и стояли возле ограды.

— Куда вы идете, там перерыв до завтра, уже никого нет, — сказал Старшина.

Анна Петровна молча повернулась и пошла в другую сторону. Вид у нее был самый обыденный, в ее хозяйственной сумке был виден сверху вилок капусты.

— Вы опознали, это он? — спросил Старшина, догоняя ее и скрипя ногой рядом.

— Он самый.

— Нам очень жалко, честное слово, — сказала Ри, которая никогда не видела сына Анны Петровны, да ей бы и не пришло в голову поинтересоваться, какой он.

— Мы просто хотели вам помочь, — сказал Майор. — И с деньгами вашими мы теперь не знаем, что делать, а вам нужно. Поминки, то да се.

— Не надо мне никаких ваших денег, — сказала Анна Петровна. — И поминок я устраивать не буду. Для кого — для наркоманов? Может, им еще героину на ваши деньги купить?

Она стала рыться в сумке, для чего пришлось поставить ее на землю и вытащить оттуда мешавшую капусту, потом пакет с разноцветными клубками и спицами, потом готовый уже свитер с рыбками, а там уж с самого низу она достала веселенький перламутровый старый мобильник Ри:

— Вот, Огурцова, возьмите ваш телефон, он мне не нужен.

Анна Петровна сунула мертвый мобильник в руку Ри.

— Погодите, я вас отвезу, у вас капуста…

— Не надо.

Она стала складывать свое хозяйство обратно в сумку, расчетливо положила теперь капусту вниз, потом спицы с клубочками, сложила свитер и собиралась было положить его сверху, но вдруг какая-то неожиданная мысль изменила ее намерение, она повернулась к Зябликову и сунула свитер ему в руки:

— Это вам.

— Мне? — ошарашенно спросил Зябликов.

— Да, ведь моему сыну он больше не нужен. Это тебе.

— Нет, Анна Степановна, вы его, может быть, продадите или сами будете носить, — бессвязно бормотал Майор, пытаясь всучить ей свитер обратно, — я не заслужил…

Но она уже подняла свою сумку, повернулась и пошла к остановке.

— Карточка! — крикнула Ри, открывая крышку телефона.

Но приемщица из химчистки уже лезла в трамвай. Да и не нужна была теперь ей эта карточка, некому ей было больше звонить. Ри вынула желтую карточку и вертела ее в руках, поскольку урны рядом не было. Майор прижимал свитер комком к груди.

— Ну и пожалуйста, — сказала Ри. — Вас куда-нибудь отвезти, Старшина? Ваш «Князь», я слышала, опять умер?

Ему понадобилось какое-то время, чтобы словно вернуться от-куда-то и тогда уже только расслышать ее вопрос.

— А сама-то ты куда поедешь? — с сомнением спросил он.

— Не знаю, поеду, может, в теннис поиграю, поплаваю…

— Не стоит тебе сейчас в теннис, — почему-то догадался Зябликов. — Может, лучше пойдем со мной, я же тоже в спортзал, посмотришь, как мы там дзюдо занимаемся.

— И вы тоже дзюдо на одной ноге? — удивилась Ри.

— Ну, у меня же одна, где я вторую возьму? Но я в партере их всех делаю.

— Прикольно, — сказала Ри, глядя, как неловко он комкает в руках свитер. — Но у меня свой фитнес. Я бы вас могла туда позвать, но вы же не захотите.

— Да меня, наверное, и не пустили бы, — сказал он, — Если бы захотел, я бы, конечно, смог прорваться, но что мне там делать? Отметелить если только там кого-нибудь. Может, отметелить кого-нибудь тебе, а, Ри?

— Да нет, за что? — подумав, сказала Ри.

— Ну, поезжай тогда, я доберусь.

Она забралась в свой джип и уехала.

Вторник, 1 августа, 20.00

В доме Мурата Исмаиловича действительно было на что посмотреть. Хотя и у них с Сашком тоже дом был не бедный, но здесь все было устроено с фантазией, и восточные вкусы хозяина чувствовались ненавязчиво, а только в некоторых деталях, в коврах и саблях на стене. Особенно же поражал участок, огромный, как лес, с поляной между елками только посредине; таких участков на их направлении, слишком дорогом и застроенном, пожалуй, даже и быть не могло.

— Тут у нас кабинет, — мягко ворковал Хаджи-Мурат, — вот это все книги по юриспруденции, есть очень старинные, хочешь посмотреть?

— Не сейчас.

— Ну, не сейчас, — согласился он, — сейчас ты в них ничего и не поймешь. Вот когда закончишь хотя бы курса три, я сам тебе объясню.

— Мне уже что-то расхотелось поступать на юридический, — сказала Ри. — Мне что-то эта профессия уже разонравилась.

В наступающих сумерках она видела сквозь ветки деревьев высоченный забор, и там еще была охрана на въезде, у решетчатых ворот.

— Местные ребята, — пояснил Мурат, проследив направление ее взгляда из окна кабинета на втором этаже, — Но все бывшие десантники, у них мышь не проскочит.

Что-то в этом пояснении про десантников заставило Ри насторожиться, и она спросила как бы в шутку, следя за человеком в камуфляжной форме у ворот:

— А они нас выпустят?

— Тебя только со мной. А куда тебе ехать, Ри? Ведь так тебя называют друзья? Можно, я тоже буду тебя так называть?

— Муж, кстати, называет меня Мариной, — сказала Ри. — И тебе придется отвезти меня к нему. Мне что-то у тебя стало неуютно, Мурат.

— Твой муж вернется только к утру и, как всегда, пьяный, — сказал Мурат. — Ты же его не любишь, Ри. А он тебя?

— Это не твое дело, — сказала Ри, — Давай-ка вези меня к клубу. Что-то у меня сегодня настроение не гостевое. Уж лучше к мужу.

— Твоего мужа предупредили, что он не увидит тебя несколько дней, — сказал Мурат, который уже не был теперь таким мягким, как обычно. — Ему придется с этим смириться, даже если он и расстроится. Будем считать, что он продает тебя вместе с акциями фитнес-центра, которые покупает Вика. А тебя она уступила мне. И отдай мне, пожалуйста, Ри, на некоторое время свой мобильный телефон.

Она быстро отступила к двери, доставая мобильный, но и он очень проворно для своих лет прыгнул за ней и сжал очень сильные пальцы у нее на запястье.

— Ты, безусловно, лучше меня играешь в теннис, но я не думаю, что ты сильнее меня, — сказал он, продолжая держать ее за руку, — Впрочем, я не собираюсь с тобой драться, но ты же не хочешь, чтобы я вызвал охрану?

Ри отдала телефон, он отпустил ее руку, и она села на диван в кабинете. Диван был низкий, коленки ее сразу поднялись выше головы. Мурат увидел мелькнувшие под короткой юбкой белые трусики, глаза его сразу остекленели.

— Ну, ты ведь и так можешь меня трахнуть, Мурат, — сказала Ри, стараясь, чтобы ее голос звучал убедительно, но не слишком возбуждающе. — Я же не против. Но потом мне надо домой, чтобы завтра ехать в суд. Меня же будут искать в суде, Мурат, ты понимаешь?

— Они тебя никогда не найдут, — сказал он. — А тебе туда как раз и не надо.

— Ты что, извращенец, Мурат? Ты хочешь трахнуть меня как-то по-особенному? Вместе со своими десантниками? Ну скажи, чтобы я хотя бы была к этому готова.

Несколько минут они смотрели глаза в глаза, и Ри выдержала его взгляд, не выдержал, наоборот, он, потому что понял, что в какой-то момент, когда она решила это про себя, ей это стало уже безразлично. Хоть с ротой десантников, хоть без. Глаза ее совершенно потухли, в них не было никакого страха, только холодная ненависть, да, пожалуй, даже и не к нему лично, он сейчас и не был для нее личностью вообще.

— Не бойся, я не причиню тебе никакого вреда, — сказал Мурат и заметил у нее в глазах огонек надежды и недоверия — все-таки, значит, она была не совсем заморожена. — Ты моя пленница, я тебя похитил, это считается нормальным у того народа, среди которого я вырос. Но я не причиню тебе никакого вредя, это правда.

Вторник, 1 августа, 20.00

— Ля-до-ми-ля!.. — пропел молодой человек с пушком вместо усов, и Алла захлопнула крышку пианино.

— Отлично, — сказала она. — Завтра вы сдадите на пятерку, вот увидите. По фортепьяно у вас будет четыре, по теории пять — вы пройдете.

— Сплюньте, — сказал юноша, завязывая папку с нотами и доставая конверт с деньгами.

— Ну, это можно было бы сделать и после, — сказала Алла.

— Нет, мама велела сегодня передать.

Алла открыла ему дверь, и в это время на площадке остановился лифт, из которого вышел Фотолюбитель. Не могла же она закатить ему скандал и не пустить при ученике. Да и так, наверное, открыла бы, в чем он виноват? Вон и Кристофер его узнал, он был бы, наверное, больше рад кому-то другому, но и Рыбкину дважды махнул хвостом.

— Я фотографии принес, — сказал Рыбкин, осторожно погладив собаку, — Наши, с того праздника. Я их и в суд приносил, но там не стал вам показывать, там как-то все стало уже не так. Ну и другим тоже тогда пришлось бы сделать на память, а это дорого все-таки. А вам я их оставлю. Вам же интересно?

Он достал фотографии и разложил их на столе в кухне: размером с лист писчей бумаги, черно-белые. Алла уже видела их один раз в кювете в ванной у Фотолюбителя, но ей показалось сейчас, как только она бросила на карточки взгляд, что выражение их лиц способно меняться и дальше, и дело было вовсе не в обманчивом красном свете, который был там, потому что тут-то был обыкновенный, белый, чуть жестковатый. И она склонилась над столом, совсем забыв о госте.

Вот Старшина Зябликов смеется какой-то собственной шутке с рюмкой водки в руке. Лицо его сожжено вечным полевым загаром, но оно уже не выглядит деревянным, как вначале, да и солдатский бобрик успел как-то пригладиться, это делает лицо мягче. Но ведь он засланный, это уже всем известно.

Вот Журналист, глазки его так и блестят, выражение лица у него непроизвольно-наглое, но сейчас, пожалуй, честное, если вглядеться. Кто из них кого победил в этой борьбе и за что она велась-то?

Вот присяжная Швед, похожая на Гурченко; любит она поскандалить и здорово это у нее получается, надо отдать ей должное. Но независимость эта показная, а на самом деле-то она ищет, за кем бы пойти.

Вот слесарь шестого разряда Климов, он не может купить своей умирающей жене лекарства, значит, их судьба зависит и от того, умрет ли она до вердикта или уже после. И не имеет значения, на чьи деньги он ее похоронит, и какие же к нему самому могут быть претензии, если их надо предъявлять совсем другим людям.

Вот и она сама, училка, скрывшая свою педантичную и нудную сущность за нимбом золотых даже на черно-белой фотографии волос. Наверное, как училка, она тоже должна была бы голосовать за обвинительный, потому что нарушен закон, но есть же и какая-то логика в музыке, где развитие определенной темы предполагает определенный финал, и она-то будет голосовать за оправдательный, конечно.

Ри, существо совершенно загадочное за своей внешней ослепляющей красотой; порочна она или невинна там, внутри, — этого даже и понять нельзя. Роза, фирмачка, она лучше всех все понимает и должна бы, конечно, первой проголосовать за оправдательный, но уж больно все сечет, просто счетная машинка, это как раз и заставляет сомневаться, потому что там может быть и не евклидова геометрия.

Елена Викторовна, актриса с натруженным лицом обезьянки; вот эта никогда бы не позволила себе солгать, но где она теперь? Океанолог, его слово тут могло бы стать решающим, но он уже не только улыбкой, он весь уже не здесь, где-то в море, и там у него совсем другие проблемы, а жаль. Хинди, сестричка, ангел в очках; она-то, конечно, милосердна, вот только бы хвостатый, Журналист, не увлек ее на неверный путь, ведь она ему так верит. Вот похожий на медведя Петрищев, который сейчас просто запил. Шахматист Ивакин, игрок; он, конечно, прикинет, как будут голосовать остальные, и поставит на большинство просто потому, что это же не скачки. Анна Петровна, ну, тут вроде бы и вопроса нет. Или есть вопрос? Или она вдруг вспомнит о сыне, который тоже стоял, несчастный наркоман, всегда на пороге тюрьмы, пока был жив еще вчера?

А вот и фотолюбитель Рыбкин, который глядит на нее сейчас сбоку с немым обожанием слишком близко посаженными глазами, и, вспомнив об этом, Алла почувствовала, что ей неприятно. Она ведь, училка, настаивала всегда, чтобы уроки за ней повторяли осмысленно…

— О чем вы думаете, Алла?

— Я просто думаю о том, кто из нас как будет голосовать.

— Вы думаете, мы будем голосовать? Я думаю, нам просто не дадут этого сделать. Например, кто-нибудь возьмет и заболеет. Нас же только двенадцать.

— А кто?

— Да это неважно, — сказал он. — И потом, можно же и по-настоящему заболеть. И уж пусть лучше кто-нибудь заболеет, чем они кого-нибудь покалечат или убьют. Скажем, вас. Ведь вы для них просто одна из двенадцати.

— Ну зачем вы тогда туда ходите, если все равно не верите? — рассердилась Алла, и он понял, что ей, училке, было бы просто неловко не довести начатое дело до конца с педагогической точки зрения.

— А вы не понимаете, из-за чего я туда хожу? — спросил он.

— Не понимаю. Я не понимаю, какие у вас могут быть причины надеяться на что-то особенное, — сказала она. — Я устала от всего этого. Мы теперь все друг друга в чем-то подозреваем, это ужасно. Но в любом случае это скоро кончится.

— Я не хочу, чтобы это кончалось, — сказал он, рассматривая фотографии, среди которых для него важна была только одна, — Я не знаю, что буду делать, когда кончится суд. Там я хотя бы кому-то нужен, и я там не чужой, хотя вам я все равно чужой. Но это все равно должно как-то закончиться, днем раньше или днем позже.

— Я сейчас поставлю чай. Вы будете чай?

— Нет, наверное, спасибо.

— Ну, как хотите, — сказала она. — Не обижайтесь. Завтра увидимся. Вот вынесем вердикт, соберемся, выпьем тогда не только чаю, поговорим. Не обижайтесь…

Он уже торопливо надевал в прихожей ботинки, натягивал плащ, отмахиваясь от собаки, и неловко пытался открыть незнакомый замок.

Среда, 2 августа, 11.00

Секретарша Оля заглянула в дверь и поманила Старшину в зал, когда они все уже собрались в своей комнате, кроме Ри. Вид у нее был, как у ребенка, который случайно узнал какой-то секрет и сейчас думает, как бы рассказать о нем взрослым так, как будто он вовсе и не хотел его выбалтывать, а просто уж так получилось.

— Виктор Викторович задерживается, он сегодня будет к часу, просил извиниться, — заговорщицким шепотом сообщила она Майору. Потом она повысила свой шепот до такой степени, чтобы можно было расслышать и в зале: — Вчера позвонили — срочно квартиру смотреть; Виктор Викторович поехал смотреть, эту брать или другую ждать. Хорошая, но далековато, а ближе, может, такой и не будет!..

— Понятно, — сказал Зябликов, — Ничего, мы подождем.

Но где же все-таки была Ри? Она никогда не опаздывала, даже в самом начале, когда еще изображала из себя даму света, может быть, просто привыкла так с детства, когда ходила на тренировки. Даже в понедельник, когда все заметили, что она была совсем плохая с утра, она все равно приехала в десять. Она не звонила, и ее телефон не отвечал. Зябликов вернулся в комнату и, понимая, что секретарша Оля все равно через пять минут расскажет сногсшибательную новость как минимум «Гурченко», и отчасти даже желая испортить ей удовольствие, сказал:

— Судья извиняется, он будет к часу, поехал квартиру смотреть.

— О! — сказала «Гурченко». — О!..

— Вы не расходитесь никуда, я вернусь скоро.

Зябликов вышел в зал и, поймав взгляд прокурорши, показал ей глазами на дверь. Она испуганно покачала головой, хорошо еще, что Виктория Эммануиловна в это время уткнулась в блокнот. Старшина пошел к их столу, словно в атаку, и прокурорша, поняв по лицу, что он сейчас не остановится ни перед чем, сочла за лучшее пойти на уступки, но зато уж в коридоре высказать ему все, что она думает.

— Вика, я сейчас, я в туалет только…

Зябликов не слышал, что она сказала, но понял маневр, прошел мимо их стола, не задерживаясь, но остановился сразу же за дверью, встав чуть сбоку. Эльвира, гордо неся свой бюст, прошла мимо, не поглядев, еще дальше в коридор, и он заковылял следом. Наконец она остановилась, обернулась и зашипела:

— С ума сошел?! Я тебе говорила, чтобы в суде никогда…

— Где Огурцова? — громко спросил Майор.

— Откуда я знаю?

— Значит, сейчас пойдешь к ней и спросишь. Где Ри?! Ты ответишь мне, если они ее решили изуродовать!..

Прокурорша, скорее, почувствовала своей мощной спиной приближение угрозы.

— Да отстань ты от меня!..

И она оттолкнула Майора, совершенно забыв, что он на одной ноге. Он, мастер спорта, тоже не был к этому готов и мешком упал на пол, чуть всю тощую задницу свою не отбил. В их направлении уже бежала по коридору Лисичка:

— Что он от тебя хотел, Эльвира?! Присяжный, вы что? Я сейчас вас…

— Не трогай его, это мой агент! — сообразила прокурорша.

Зябликов уже поднялся и заковылял к лестнице, потому что для сражения с Лисичкой никаких козырей у него сейчас не было.

— Что вы все меня дурите? — тихо, но так, что по мощной спине прокурорши пробежали мурашки, спросила Лисичка.

— Вика! Вика, я тебя не обманываю! Я тебе все объясню. Уже завтра…

— Марш в зал!

Сама она, однако, осталась в холле.

Среда, 2 августа, 11.15

Зябликов шел, скрипя ногой, к выходу из суда, теперь надежда оставалась только на Тульского. Его, впрочем, он сразу же нашел в своем «Князе Владимире» и сел на место пассажира, вытянув ногу под торпеду; задница, отбитая при падении на пол, все еще болела. Приемник в машине работал, по лицу Тульского было видно, что он ждет каких-то неприятностей именно из его хитрого приемника, хотя и не для себя лично, но, кроме шороха, оттуда пока ничего не было слышно.

— Огурцова пропала, — сказал Зябликов, — Что ты об этом знаешь?

— Может, просто еще не доехала? — спросил Тульский, и хорошо знавший его Майор сразу понял, что он все-таки что-то знает.

— Нет, она не опаздывает, — сказал Зябликов. — Ну, они ее, по крайней мере, не изуродовали? Лицо-то хотя бы цело? Ну говори, подполковник.

Тульский вместо ответа покрутил ручку его же собственного сканера, и из приемника послышалось щелканье, означавшее набор номера, затем гудки, а затем мягкий, но напряженный мужской бас с легким акцентом ответил:

— Да, Вика.

— Надо давать телеграмму из Алма-Аты, — послышался голос Лисички, которая не сказала ни «привет», ни имени, вероятно, потому что разговор за это утро между ними был уже не первый.

— Погодите пока, — поколебавшись, сказал мужской голос, который сразу узнал бы и Журналист, да и Тульскому он был тоже уже знаком, но не было времени объяснять сейчас все это Зябликову, — Куда вы торопитесь? Я ее еще не уговорил. А связанную через паспортный контроль я ее вести не собираюсь, это же не кино. Да и насчет денег я еще не успел проверить.

— Все уже перечислено, можете не проверять.

— Спасибо, — скромно сказал он. — Но все равно, давайте телеграмму завтра.

— Нет, без телеграммы они ее начнут искать, — сказала Виктория Эммануиловна, и Майор, нагнувшись к окну, в которое с соседнего сиденья уже смотрел Тульский, заметил тень Лисички, мелькнувшую на третьем этаже. — Уговорите ее хоть через неделю, а телеграмму надо сегодня же. А еще лучше, если она сама позвонит вдогонку телеграмме. Попробуйте ее уговорить позвонить их Старшине с мобильного, но как будто бы из Алма-Аты, тогда номер высветится тот же.

— Нет, это не получится. Этот суд у нее какая-то идея-фикс.

— Ну, пригрозите ей как-нибудь. Вы же мужчина, Мурат, а она девчонка.

— Бесполезно, — сказал пока неизвестный ему Мурат, но по его голосу Зябликов понял с облегчением, что он и не сторонник того, чтобы использовать силу, — Она и в Алма-Ату согласится только тогда, когда узнает, что их всех уже распустили.

— А тогда согласится?

— Наверное. А что ей еще делать? С мужем же вы решили проблемы?

— Решили, — усмехнулась Лисичка, — Сашок же понимает, что по-другому у него эти акции никто не купит, а других шансов продать их по двойной цене у него не будет никогда.

На другом конце провода промолчали.

— Ладно, мы даем телеграмму, а то присяжные уже забеспокоились, — сказала она. — А вы ей скажите, что судья их уже распустил. Тем более что, наверное, так и будет, ему же и самому нужен только повод. Может, она все-таки позвонит?

— Слишком сложно, — помедлив, сказал Мурат. — И потом, если дать ей трубку, нет никакой гарантии, что она что-нибудь не выкинет. Напрасно вы думаете, что она будет вести себя как овца.

— Да, пожалуй. Они там все такие, черт их поймет, — сказала Лисичка, и Зябликов попытался вспомнить, какого цвета у нее сегодня ногти, — Ну ладно. Мы даем телеграмму. Вы мне не звоните, я вам сама позвоню.

В приемнике послышались гудки отбоя, и Тульский чуть приглушил звук.

Среда, 2 августа, 11.20

Мурат действительно не только не причинил Ри никакого вреда, он даже и не отнял у нее, в общем, ничего, кроме свободы и телефона. Утром в ванной она нашла не только нераспечатанную зубную щетку, но и новый набор косметики, и флакон своих любимых духов — а ведь он даже не спрашивал названия, — и новое дорогое белье в шкафу в спальне, и бюстгальтер был только чуть-чуть не такой, к какому она привыкла. Сашок-то и до сих пор не смог бы сказать, как называются ее духи. Поэтому, когда она вышла из душа, а Мурат уже ждал ее с завтраком, она спросила довольно мирно и снисходительно:

— Ну, и сколько мне тут у тебя так сидеть?

— Это зависит от тебя, — сказал он, и лицо его посветлело. — Как ты спала? Пей кофе, пока не остыл. И булочки горячие, я только что разогрел.

Ри взяла булочку: она действительно была теплой и свежей.

Среда, 2 августа, 11.30

— Кто такой этот Мурат? — спросил Зябликов, — Ты ведь уже проверил?

— Вы же сами прислали его адвокатом к Кузякину, когда он сидел у меня на Петровке. Какой-то хитрый адвокат, приятель вашей Ри, — сказал Тульский, — У него дом по Ярославке, я еще вчера съездил. Не дом — целая крепость, охрана с оружием. Я мог бы, конечно, туда навести людей, но без ее заявления это трудно быстро сделать, тем более если они сейчас телеграмму пошлют.

— Не надо, — сказал Зябликов. — Дай точный адрес, мы сами решим этот вопрос.

— Ты что, в войну, что ли, решил поиграть? — обеспокоенно спросил Тульский. — Брось, майор. Ну пусть она едет в Алма-Ату, ей, может, так и лучше. Муж ее бандит, я тоже уже проверил, скоро его все равно за жопу возьмут. А вам не дадут оправдать этого Лудова. Может, это для вас лучший выход, без жертв.

— Да разве дело в Лудове, — сказал Зябликов. — Разве дело было в Дудаеве или в Ельцине, когда наших пацанов жгли в танках? Ри — она наша, своих не сдают.

— Смотри сам, но тут я тебе не помощник, — сказал Тульский и, поколебавшись, все же вырвал из записной книжки листок. — Тут адрес и как ехать, но я уж побуду в стороне. Извини, но ты понимаешь.

— Понимаю, — сказал Зябликов, вылезая из машины, — Ничего, я изыщу резервы. А тебе спасибо за адресок. Я опять твой должник.

Тульский молча смотрел из окна, как Майор удалялся к суду, делая ногой такие движения, как циркулем. Он и сам уже понимал, что после всей этой истории он вряд ли останется работать в системе. Лисички он не боялся, Кириченко — тем более, в гробу у них в МВД видели ихнюю ФСБ, и никто бы его, подполковника Тульского, им не сдал. Своих не сдают. Но кто теперь были свои, а кто чужие — вот это было уже вообще непонятно. А так по-честному долго работать было нельзя, так можно только за деньги, в охранной фирме у друга-генерала. Ну и что ж, ну и хватит, в конце концов, он свои долги все уже отдал.

Тульский поплевал на расческу, поправил волосы на залысине, поглядевшись для этого в зеркальце заднего вида, и стал ждать, что еще интересного удастся узнать из хитрого радиоприемника бывшего майора Зябликова.

Среда, 2 августа, 12.00

Квартира, которая освобождалась за выездом другого судьи — а его брали в Верховный суд и давали теперь квартиру поближе и получше, — Виктору Викторовичу понравилась. Не съехавший еще хозяин охотно рассказывал коллеге о ее преимуществах: там зеленая зона, вон магазин, да и метро недалеко.

— Уж больно внезапно, — сказал Виктор Викторович, в общем уже готовый согласиться. — Сегодня утром только Марья Петровна меня вызвала. Даже в заседании пришлось сделать перерыв. Неожиданно как-то, уж знаете ли уж. И сразу: «да» или «нет».

— Ну понятно, — сказал другой судья, теперь пошедший на повышение. — Претендентов же много. Соглашайтесь, не прогадаете. А с внуками гулять — лучше и не придумаешь. Ну, давайте это сразу же и обмоем, и за мою новую работу тоже. По рюмке коньяку нам же не повредит? Вы же на служебной?

— А, давайте! — решился Виктор Викторович. — Сейчас прямо Марье Петровне и позвоним. Телефоном можно воспользоваться?

— Да, конечно! Да я вам его вообще оставлю, считайте, это уже ваш!

Виктор Викторович набрал номер, и секретарша сразу соединила его с Марьей Петровной, которая обрадованно сказала:

— Понравилась? Ну вот и хорошо. А тут как раз телеграмму принесли от вашей присяжной Огурцовой из Алма-Аты. Она в Алма-Ату уехала к родственникам неожиданно, заболел там кто-то у нее. Так что коллегию так и так пришлось бы распустить. Как раз сейчас, пока в новой квартире обживетесь, тем временем и новых присяжных наберете, да и начнем заново перекрестясь.

Они выпили по рюмке с прежним хозяином и закусили лимончиком, и в служебный председательский «Фольксваген», который ждал его внизу, Виктор Викторович уселся, уже по-хозяйски оглядывая двор и прикидывая, что вон на тех качелях как раз и будут качаться внуки, а вон и школа за соседним домом.

Среда, 2 августа, 13.00

Зябликов в кабинете судьи взял протянутую ему телеграмму и прочел: «Председателю городского суда Галактионовой. Прошу освободить меня от обязанностей присяжной в связи с внезапным убытием в Алма-Ату к больным родственникам. Марина Огурцова». Подлинность самой телеграммы из Алма-Аты сомнений не вызывала, но Ри, хотя она, конечно, и собиралась каким-то образом поступить на юридический, сама бы никогда так не написала, да еще председателю, фамилии которой она, конечно, не знала. Это все, между прочим, Виктор Викторович мог бы и сам сообразить, если бы захотел. Значит, не хотел, значит, в масть ему была эта телеграмма. Он молча ждал, что скажет Зябликов.

— Не может этого быть, — сказал Майор, — Во-первых, даже я сейчас только узнал, что фамилия вашего председателя Галактионова, а во-вторых, ни в какой она не в Алма-Ате.

— Откуда вы знаете? — спросил судья, которому так хотелось, чтобы телеграмма была как настоящая, и чтобы никто ничего не заметил.

— Знаю, — сказал Старшина, — Ее похитили. И это, между прочим, уголовная статья. Кстати, микрофон-то у вас где? Не услышал бы нас кто-нибудь.

По испуганному взгляду судьи он понял, что микрофон, который они нашли в кармане у Шахматиста в понедельник, судья, скорее всего, положил в ящик стола, но испортить не решился, да и неглубоко, наверное, положил.

— Ну дайте нам хотя бы дня два, — сказал Зябликов. — Мы сами ее найдем. Вас же мы три недели ждали, ваша честь.

Виктор Викторович, усы которого было растопорщились, когда он ехал с водителем из своей новой квартиры, погрустнел и сложил телеграмму, чтобы убрать ее в стол. Но это в самом деле было преступление, если ее похитили, а Старшина ему об этом прямо сказал, и не так чтобы он становился соучастником, но все же. А квартира-то хороша. Какую-то правду они все искали, которая уже все равно была никому не нужна. Быстро передумав все это, судья сказал:

— Сегодня погодим. А завтра в десять соберемся и объявим. Понятно, Зябликов?

— Есть! — Старшина повернулся и, скрипя ногой, похромал из кабинета.

Среда, 2 августа, 21.00

Зябликов открыл дверь, держась второй рукой за костыль и, как всегда, не спрашивая кто: на полутемной лестнице стояла прокурорша Эльвира Витальевна в плаще и с продуктовым пакетом.

— Прощения пришла просить, — сказала она. — Пустишь меня?

— Ну проходи, — посторонился Зябликов, — А за что прощения-то?

Сегодня он был в каком-то вязаном мягком сине-зеленом свитере с красными и желтыми рыбами на груди. Как-то этот свитер не то чтобы ему не шел, но он сам на себя был в нем не похож, подумала с удивлением Эльвира: какой-то он был в нем совершенно не военный и домашний. А впрочем, таким он ей вдруг еще больше понравился. И откуда он его взял-то?

— Как за что? — сказала она, снимая плащ и доставая из пакета бутылку коньяку. — Я же тебя толкнула сегодня, ты даже упал. Но я не нарочно, правда, забыла совсем, что ты на одной ноге. Забыла совсем, потому что вообще-то ты — во!

— Да ладно, — сказал он. — Разве это толкнула? Когда мне эту ногу оторвало, я знаешь как летел? Ну проходи. Только мне скоро уходить надо.

— И не выпьем, что ли, за дружбу?

Он посмотрел на нее, подумал и неожиданно смягчился, весь такой домашний в этом совершенно не военном свитере с рыбами.

— Ну, только по маленькой. Ты же не предупредила.

Они чокнулись за дружбу и за любовь и выпили, закусив принесенными прокуроршей конфетами. Она сказала:

— Ну все, теперь уж недолго осталось.

— Слушай, — сказал Зябликов, — а вдруг мы его оправдаем?

— Нет, погоди, — сказала она, — Как это вы его оправдаете, ведь он же преступник.

— Да ладно, — сказал он, — Это у тебя просто работа такая, мы и не обижаемся, но как человек ты же понимаешь, что по правде его надо совсем оправдать.

— По какой такой правде? — сказала прокурорша. — Правда у каждого своя. Правда, она знаешь в чем? В том, что, когда процесс этот кончится, мы с тобой хоть в кино сможем сходить, и никто нам за это ничего не сделает. А то, как будто мы преступники, ей-богу.

Зябликов налил еще по рюмке, поднял свою, понюхал и посмотрел на свет.

— Хуйню ты говоришь, Эльвира, — сказал он задумчиво, но твердо. — Никаких таких двух правд нету. Люди разные, и никто, конечно, до конца ее не знает, но только она одна. Вот давай за нее и выпьем.

— Совсем ты меня не любишь, — сказала прокурорша, поморщив свой нос после коньяка и вытерев рот рукой, потому что закусывать ей что-то не хотелось.

— Почему не люблю? Просто мне ехать надо. Сейчас уж заедут за мной.

— А вернешься когда?

— Не знаю… — Вдаваться в объяснения ему не хотелось, да и нельзя было, и он спросил, в общем жалея ее: — А что тебе будет, если мы его оправдаем?

— Да, в общем, если честно, ничего особенного, — сказала Эльвира, — Ну это будет, конечно, мне не в плюс, ну, обжалуем ваш вердикт, отменят его в Верховном суде, что-нибудь там найдут, и все по новой, только уж с другими.

— Ясно, — сказал Майор. — Ну ладно, извини, мне ехать надо.

— Куда хоть едешь-то? — тоскливо спросила она.

— Куда-куда… На войну.

Среда, 2 августа, 23.00

К вечеру Ри уже совсем освоилась в доме. Мурат уехал по делам, предупредив, чтобы она не пыталась никуда убежать, но она и сама понимала, что такая попытка обречена. Телефон в отведенной ей комнате был отключен, молчаливый парень лет тридцати, которому было поручено вроде бы выполнять все ее прихоти и помогать осваиваться в доме, старался на нее не смотреть, чтобы не вводить себя в соблазн, но даже в сад ее не выпускал, ссылаясь на запрет хозяина. Да и куда было бежать, кому она была нужна? Сашок продал ее вместе с фитнес-центром, о котором она теперь вспоминала с отвращением, а присяжных Виктор Викторович уже, конечно, распустил. Для этого же все и было сделано. Уже была ночь, когда Ри увидела, как машина Мурата подъехала к решетчатым воротам за деревьями.

— Ну, как тебе нравится дома? — спросил он, входя и улыбаясь. — Прости, что я задержался, мне надо сейчас срочно решить много вопросов. Мы же скоро уедем, наверное… У тебя все в порядке? А почему ты не спишь?

— Что в суде? — вместо ответа спросила Ри.

— Откуда я знаю, — сказал он, не глядя ей в глаза, и так было честнее. — Наверное, все уже кончилось, их распустили. Ну послушай, ну сядь, Ри!..

Он обнял ее за плечи горячей рукой, как тогда, на параде мод, не по-хозяйски, а бережно и даже осторожно, как будто между ними и не было в тот раз ничего, и всего остального тоже не было, и они сели рядом на диван в гостиной, а стороживший ее малый, который все-таки не мог удержаться и к концу дня слишком откровенно поглядывал на ее грудь, сразу куда-то сгинул.

— Послушай, Ри, ты знаешь, что ни от одной женщины прежде я так не сходил с ума, сейчас я тебе кое-что расскажу. У нас с тобой есть деньги, ты даже можешь считать, что мы их заработали вместе на этом деле. Мы с тобой уедем в Алма-Ату, я продам этот дом, а что нас с тобой еще здесь держит? Тебе же совсем не нравится здесь, и мне тоже не нравится с тех пор, как я тебя встретил; тебе тут не место. Мы расплатились с твоим мужем, дай бог ему здоровья, мы уже со всеми расплатились, мы можем ехать в Алма-Ату, там еще живы твои и мои друзья, там хороший бизнес; на наши с тобой деньги мы откроем там спортивный клуб, ты будешь там хозяйкой, если тебе теперь не нравится юриспруденция, мы построим там дом, который будет не хуже этого… А оттуда уже весь мир наш. Хочешь, поедем в Париж?

— Не знаю, — сказала она, мягко освободившись от его руки и подходя к окну, — Я не знаю, куда я хочу и что я хочу, Мурат. Посмотрим…

«Ну чё тебе надо, Ри, ну, в натуре, ну чё тебе надо?»

Было понятно, что он все это продумал сейчас по дороге, и все в самом деле сходилось, как в сказке, пусть и не с таким, как думалось, но и с неплохим, в общем-то, концом. Но она сейчас увидела в окно, как в круг света у ворот вышли из темноты две мужские фигуры. Отсюда через ветки и решетку ворот различить их было трудно, но один из них хромал, делая ногой такие движения, как циркулем.

Ри отошла от окна и снова, как хорошая девочка, села на диван рядом с Муратом, чтобы он ничего не заметил и не подошел раньше времени к окну.

Четверг, 3 августа, полночь

Лучше было не кричать громко и не звонить — да никакого звонка возле ворот и не было, — и вообще не поднимать раньше времени шум. Зябликов тихо постучал в металлическую, с глазком, дверь кирпичного домика у ворот, и там, сбоку, сразу же загорелось окно. Нет, вот он все-таки, звонок, рядом с динамиком возле двери, откуда сейчас раздался слегка заспанный, но уверенный и строгий голос:

— Кто идет? Что нужно?

— Я майор Зябликов, — сказал Майор, наклоняясь к микрофону переговорного устройства, — Кто у вас там за старшего? Позови…

— Это зачем еще? — спросил просыпающийся голос, и стало ясно, что он, может быть, уже и вызывает старшего, потому что и там, внутри, тоже было уже понятно, что эти двое не просто так пришли, что лучше позвать.

— Мы станем здесь перед воротами, — сказал Майор. — Видишь, у нас нет оружия. Мы станем и пусть он подойдет, надо поговорить.

К воротам, судя по звуку, уже кто-то шел от служебного домика, стоявшего сбоку между большим домом и въездом. Но с той стороны было темнее, прожектор бил с крыши будки прямо в них, слепил Зябликова и Журналиста, и возникшая за решеткой фигура угадывалась только как темный, но грозный силуэт человека с рукой в кармане.

— Ты в десантных войсках не служил, земляк? — тихо спросил его Майор.

— А почему такой вопрос? — спросила фигура после довольно долгой паузы и таким же тихим голосом.

— Может, общих знакомых кого найдем. Также самим проще познакомиться.

Он ждал ответа, чуть напружинив правую ногу, потому что, как было понятно опытному глазу даже из-за ворот, левая у него вообще не гнулась или ее и не было, готовый в любой момент куда-то выскочить из круга света на одной ноге, как он себе это представлял, кто его знает. На нем был какой-то очень неподходящий для такого дела домашний свитер с красными и желтыми рыбами на груди. А второй-то вообще стоял как чучело, видно, штатский, с хвостом.

— А чего нам знакомиться, я тебя знаю, — сказала фигура из-за ворот уже чуть громче, но только чуть-чуть, — Ты-то меня, может, и не помнишь, я лейтенантом был, а ты майором. В Гудермесе. Так чего вам надо обоим?

— С хозяином хотим поговорить, но только тихо, — сказал Майор, все-таки распрямляя здоровую ногу, потому что долго так стоять на одной ноге не мог даже он. — Девчонка там у него есть одна… — Он сделал выжидательную паузу.

— Этого мы не знаем, — сказала фигура, отступая на шаг назад, глубже в тень. — Валите-ка отсюда, ребята. Мы же тут на работе.

Журналист дернулся, собираясь что-то вставить, но Зябликов, сделав несколько хромых, но проворных шагов, железной рукой схватил его за плечо и заставил молчать. Вдвоем их сейчас уложить вообще ничего не стоило, они были в круге света, как мишень в тире.

— А сколько вас там, четверо? — осторожно спросил Майор.

— Восемь, — сказал бывший лейтенант из-за ворот, но было ясно, что прибавил вдвое. Откуда там восемь в смене? Но и четверо, наверное, тоже чего-то стоили.

— А нас четыре машины, — сказал одноногий, и тут было понятно, что это так и есть, — И у нас уже тоже отсюда все простреливается. Ты не дергайся, лейтенант.

— А я и не дергаюсь, — успокоил его бывший лейтенант из-за ворот и переступил чуть-чуть назад, — Только ты на пушку нас не бери.

— Коля! — все так же тихо скомандовал Майор, едва повернув голову в темноту.

Откуда-то раздалось негромкое как бы жужжание, и пуля, высекшая из каменной, судя по рикошету, плитки искру, цвиркнула в метре от ног десантника и улетела дальше в темноту. Тот даже не пошевелился: значит, настоящий, бывалый.

— Мы и гранатомет с собой привезли на всякий случай, ворота вышибать, — чуть повышая голос, сказал Зябликов, — Только это будет громко. Может, мы лучше все-таки не будем его испытывать?

— Я доложу, — сказал бывший лейтенант.

— Не надо, слышишь. Открывайте ворота, в войну играть не будем. Мы ведь с тобой, лейтенант, уже наигрались, правда?

Четверг, 3 августа, 0.15

Докладывать не было нужды, Мурат уже и сам видел кое-что в окно, его ухо было, оказывается, тоже знакомо со звуком срикошетившей пули, срезающей листья с дерева. Он посмотрел от окна на Ри, но она сидела совершенно безмятежно. Он открыл окно и крикнул в темноту по направлению к воротам:

— Вась, это кто там? — Голос его был напряжен, но спокоен, и это понравилось Ри.

— Их четыре машины, Мурат Исмаилович! — крикнул, уже в голос, но тоже без признаков паники, командир охраны. — У них оружие, похоже, мы тут на прицеле.

— Это мы! — крикнул Зябликов и, не найдя, как лучше объяснить, представился так: — Мы из городского суда. Отдайте нам присяжную, нам тут побоище не нужно.

— Ри! — вступил наконец и Журналист. — Ты здесь? С тобой все в порядке?

— Да, Кузя! — крикнула она, тоже подходя к окну. — Со мной все хорошо, он мне ничего плохого не сделал. Не трогайте его!

— Что делать будем, хозяин? — спросил из темноты бывший десантник, которого Мурат назвал Васей. Он был, в общем, доволен, что решение теперь придется принимать не ему, хотя чувствовалось, что, в принципе, у него был готов и какой-то план обороны.

— Сейчас мы тут посоветуемся, — сказал Мурат и посмотрел на Ри.

Она поняла по его взгляду, что он не боится за себя. И за присяжных тоже бояться было уже нечего. Было просто невозможно, чтобы кто-то из людей Мурата выстрелил сейчас в Майора: Майор и Журналист были ее друзья, и они были под ее защитой, хотя они думали, что это они приехали спасать ее.

— Я пойду? — сказала Ри, делая движение, чтобы поцеловать его на прощание хотя бы в щеку, но он уклонился и сказал:

— Нет уж, пусть зайдут, раз приехали, — и Мурат крикнул вниз: — Вася, открой им ворота! Двоим.

Однако, когда ворота открылись, еще один человек, что-то быстро скомандовав в черные кусты, тоже проскользнул к дому, подняв, впрочем, руки, чтобы было видно, что он идет без оружия. Дело было сделано, Зябликов был Коле-Кольту тут уж больше не командир, а ему следовало позаботиться и о собственных интересах. Так они и вошли в гостиную втроем: Журналист с хвостом, хромой Майор в свитере Анны Петровны и квадратный человечек в камуфляжной форме с таким лицом, с каким в деревне приходят на танцы, когда за пазухой нож, — а бывший лейтенант Вася остался снаружи.

— Э, да ты чечен! — весело сказал Кольт, которому Мурат ответил только одним ледяным взглядом и молчанием.

— Так это же адвокат, — сказал Журналист, жевавший жвачку, — Здравствуйте, господин адвокат, я же вам, кажется, за что-то еще должен.

— Он балкарец, — сказала Ри. — Старшина, кто этот человек с вами?

— Это Коля, он нормальный парень, — сказал Зябликов, — Ну а что бы ты хотела и вы, Мурат, или как вас там? Кто бы нас сюда пустил, если бы мы приехали вдвоем, разве не так?

— Так, — сказал Мурат.

— Он мне ничего плохого не сделал, — еще раз сказала Ри, обращаясь почему-то не к Старшине, а больше к Журналисту.

— Да я уж вижу, — сказал Кольт. — На заложницу ты не похожа, мне ведь тоже и заложников случалось освобождать. Но мы даром, что ли, как по тревоге, ехали вон откуда ночью? Как-то надо компенсировать наши расходы, даже если он и не чечен. И не только наши. — Он уже по-хозяйски ходил по гостиной и щупал ковер. — Вон и майора ты обидел, и друга его, короче, их всех, и девушку. Как насчет заплатить, чечен? У меня там ребята бойкие за забором сидят, им даже чечены рассказывали, где у них деньги лежат.

Было видно, что Кольту очень охота подраться — наверное, в Тудоеве ему было уже не с кем — или, в самом крайнем случае, денег, а так он не уедет. Старшина и Кузякин смотрели на Ри, как будто это она была тут хозяйка и речь теперь шла о ее деньгах.

— Ну ты же сказал, что мы с тобой вместе заработали денег за это дело, Мурат, — сказала Ри, — Значит, мы можем заплатить, ну так и давай заплатим.

— Хорошо, — подумав, сказал Мурат. — Пусть будет так, если ты решила с ними, а не со мной. Но, честное слово, я не понимаю, зачем тебе все это надо, Ри.

— А ты и не поймешь, Мурат, — сказала она. — Извини, конечно.

— Ну почему уж не пойму, — сказал он. — Но я бы лучше понял, если бы ты была мужчиной. А ты женщина. Женщины — они другие, это не их дела.

Журналист смотрел на него с интересом и жевал жвачку.

— Я присяжная, — сказала Ри, — Я буду женщина, когда кончится это чертово дело, вот тогда мы и посмотрим, а сейчас я присяжная.

— Нам в десять надо быть в суде, — сказал Зябликов. — А сейчас три. Надо ехать. Решайте все вопросы с Кольтом, а мы поехали. Пусть нас пропустят.

— Сейчас, — сказал Мурат. — Позвони мне, как там все сложится, Ри.

— А я останусь, — сказал Кольт, — Мы же еще не договорили. — Он повернулся к Зябликову, который смотрел на него с сомнением: — Вы езжайте, а мы тут еще потолкуем. И ты не волнуйся, заложница, суди спокойно, мы с чеченом обо всем мирно договоримся, он же говорит, что он балкарец, значит, все будет, как в аптеке. Мы, если кому останемся должны, потом из Тудоева пришлем.

Четверг, 3 августа, 10.30

— Ну что там, собрались они? — спросил Виктор Викторович у секретарши Оли.

— Нет еще, Виктор Викторович. Нет Кузякина и Огурцовой, и Старшины нет.

Он посмотрел на часы, на телеграмму из Алма-Аты, которую сразу же снова убрал в стол, и подошел чуть ближе к двери в зал, чтобы взглянуть, что там. Лудов сидел в аквариуме с закрытыми глазами, только едва заметно покачиваясь, но было ясно, что китайские медитации уже не спасают его от отчаяния, ему приходилось, делая усилия, шевелить губами, и он был похож теперь на рыбу, хватающую ртом на берегу бесполезный воздух вместо спасительной воды. Елена Львовна Кац уже не всплескивала руками, она утопила в них лицо. Прокурорша почему-то очень беспокоилась, но явно ничего не знала, а вот Виктория Эммануиловна была спокойна и, пожалуй, знала, и не очень старалась это скрывать. Присяжные, впрочем, даже и не выглядывали из своей комнаты, сидели там, как будто их и не было, как пчелы в дождь.

— Странно все-таки, что нет сразу троих, — задумчиво сказал Виктор Викторович Оле и вышел в зал, чтобы спросить у остальных: — Уважаемые стороны, у нас сегодня не пришло сразу трое присяжных, никто из них не звонил. Я не думаю, что удастся быстро узнать, в чем дело. Может быть, мы объявим перерыв до завтра?

— Я против, — сказал Лудов из аквариума, даже не открыв глаз.

— Надо учесть мнение подсудимого и подождать еще немного, — сказала Лисичка, не вставая, потому что это была еще неофициальная часть. — Если не придут до двенадцати, тогда, конечно, можно и перерыв. А можно и ставить вопрос о новой коллегии. Тем более что присяжной Огурцовой нет уже второй день.

Мурат ей не звонил, следовательно, все было в порядке, а может быть, они сейчас уже летели в Алма-Ату, и он не мог позвонить с борта самолета.

В тишине они услышали из фойе характерный скрип ноги Старшины, и, как по команде, все повернулись к двери. Зябликов вошел первым, за ним шла Ри, рот которой сегодня не был накрашен, как обычно, а потому уже и не казался таким порочным, и наконец, Журналист, который шел медленно, замыкая эту колонну, жевал резинку и смотрел на Лисичку в упор. Все трое выглядели усталыми, мужчины были небриты. Но они пришли и прошли в комнату для присяжных в полной тишине. Эту тишину нарушил смех, все повернулись и увидели, что у себя в аквариуме смеется подсудимый. Смех был не истерический и не громкий, не акцентированный, а просто от души и с облегчением.

— Какой все-таки красивый свитер, Анна Петровна! — нарушила тишину в комнате присяжных преподавательница сольфеджио, — Я никогда ничего лучше не видела.

— Ну, зовите их, Оля, — сказал судья в зале, поворачиваясь спиной. — Пусть садятся, а я пойду хотя бы выкурю сигарету.

Они победили. Нет, они все-таки победили, что бы там ни говорила про них Марья Петровна, и, если бы дело было в Саратове, он бы просто распорядился повесить у себя в кабинете фотографию и специальную доску с их именами. Но дело-то ведь было не в Саратове.

Он потушил сигарету в горшке с цветком, уже полным окурков; он каждый раз думал, что уж эта сигарета последняя, и все не хотел заводить себе пепельницу. Он надел мантию и вышел в зал, где уже сидели присяжные.

— Я обязан спросить, — начал Виктор Викторович, — не было ли за время перерыва со стороны кого-либо попыток оказать на кого-либо из вас давление. Нет?

В их ответе никто и не сомневался.

— Ну что же, Эльвира Витальевна, вам там сколько еще надо?..

Прокурорша, совершенно выбитая из колеи, до такой степени, что даже ее бюст тоже как бы поник, начала, сбиваясь, перечислять доказательства из дела, путая тома и страницы, но никто ее уже и не слушал, даже секретарша Оля. Лудов из клетки смотрел на присяжных так, как будто старался навсегда запомнить их лица, Лисичка тоже рассматривала их, но по-другому, как будто в недоумении, а сами присяжные теперь глядели прямо перед собой в пространство, как солдаты, застывшие в строю, и кто из них о чем думал, было никому не понятно. А каждый из них, может быть, думал об одном и том же: кто же из них завтра не придет.

Пятница, 4 августа, 11.30

На следующее утро все уже закончилось очень буднично. Просто они сосчитали друг друга последний раз и поняли, что среди них нет Фотолюбителя. Ну, Рыбкин так Рыбкин, какая, в общем, разница, и только у Аллы были такие глаза, как будто она в чем-то виновата, хотя она, конечно, не была виновата ни в чем.

А вот и секретарша Оля заглянула, вертя брелком, и поманила Старшину. Сегодня он был в обычной своей рубашке, без свитера. Он вышел из комнаты присяжных и, проскрипев ногой по залу мимо прокурорши, Лисички и адвокатессы, вошел к судье деловито, как приходят просто за повесткой.

— Сейчас звонили из больницы, — сказал судья, стоя боком и глядя в окно, из которого, оказывается, тоже открывался вид на трамвайные пути, как и из одного из окон в комнате присяжных, — Сегодня ночью Рыбкина по «скорой» забрали с сердечным приступом. Предынфарктное состояние у него, это уже не на два дня. В общем…

— Да ясно все, — сказал Зябликов. Ведь было ясно, что они уже победили и один раз, и второй, и третий, и что вчера они победили раз и навсегда, но, чтобы победить еще и сегодня, у них уже просто не оставалось живой силы, — У нас к вам только одна просьба. Если закон позволяет, конечно.

— Я слушаю, — сказал судья, глядя в окно, где как раз проезжал трамвай, и было слышно, как он вдруг зазвонил: «Дзынь-дзынь!»

— Мы бы хотели попрощаться с подсудимым. Ну, не в смысле незаконно, а просто посмотреть друг на друга в последний раз. Можно его привести?

— Конечно! — спохватился судья так, как будто он в самом деле забыл отдать им какой-то сувенир на прощание, и теперь ему было ужасно приятно это сделать, как будто это его даже перед ними и извиняло в какой-то мере, — Сейчас сядете, пусть без Рыбкина, начнем как будто бы процесс, я объявлю про больницу, ну и…

— Спасибо, Виктор Викторович. — Зябликов торопливо повернулся по-военному через левое плечо и вышел, чтобы не говорить уж ничего больше.

Анна Петровна Мыскина, которая все равно собиралась отпроситься сегодня с обеда, чтобы похоронить сына хотя бы и за государственный счет, уж как их там хоронят, она не знала, подошла к двери комнаты присяжных, чтобы посмотреть, как конвоиры приведут и посадят в клетку подсудимого. Видимо, конвоиры, которые тоже следили и рассказывали друг другу о перипетиях этого дела, Лудова предупредили, и он был, когда вошел и сел, совершенно спокоен, ничего, кроме усталости и любопытства, в глазах его не было. Смотреть на него, которого так и не удалось осудить, приемщице из химчистки было неинтересно, она перевела взгляд в зал на его мать и увидела, что та первый раз за весь процесс все-таки заплакала. Не выдержала, ну. Она не скрывала своих слез, только вытирала их платочком, а платочек, значит, все-таки на всякий случай приготовила. Лисичка со своего места смотрела на присяжную Мыскину и понимала, что все ее расчеты были отчего-то неправильны, пожалуй, оправдательный вердикт мог бы быть даже и единогласным, если бы она вовремя не спасла положение. Ну нет, этим, конечно, нельзя доверять суд, никаких правил они не понимают, одни эмоции.

Одиннадцать человек вышли из комнаты и заняли места за барьером, который два месяца отделял их от остального, поддающегося обычной логике мира, и только стул Рыбкина во втором ряду, между приемщицей и медсестрой, отсюда, из зала, выглядел как дырка на месте вырванного зуба. Но присяжные в ту сторону не глядели, они смотрели на подсудимого, а он на них. Виктор Викторович сказал, утвердившись на своем возвышении под гербом:

— Ну, вы уже знаете, коллеги… Телефонограмма… В общем, спасибо всем.

— Спасибо, — сказал вдруг и подсудимый из аквариума, и никто не стал его прерывать, — Спасибо вам, ребята. Я думаю теперь, что если я жертва, то, по крайней мере, жертва ненапрасная. Спасибо, мы еще увидимся.

Мама его больше не плакала, с платочком в руке, и никто во всем зале даже не шевельнулся, пока судья не собрался с духом и не сказал:

— Ну вот и все. Оля, запишите в протокол: «Суд, совещаясь на месте, определил…»

Кузякин, не дожидаясь окончания последнего слова судьи, встал со своего места и, перешагивая через коленки «Гурченко», пошел в комнату. Остальные тоже стали вставать, чтобы идти к себе собирать вещи.

Пятница, 4 августа, 12.00

Вещей было совсем немного. Кроме шахматной доски Ивакина, они сюда ничего особенного с собой и не принесли. Ручку Рыбкина, пожалуй, можно было и не брать, пусть новым присяжным тоже будет чем открывать окно. Старшина снял с мебельной стенки бумажную иконку и протянул ее Петрищеву.

— Возьмите себе, — сказал Медведь, который еще мучился, но был уже, в общем, вменяем, — Возьмите себе, пожалуйста.

— Спасибо, — сказал Зябликов и бережно положил иконку в блокнот.

— А пряники? — сказала «Гурченко». — Они же засохнут. Жалко все-таки, а Рыбкина нет. Кому нужны пряники?

— Я возьму пряники, — сказала преподавательница сольфеджио, проверяя, нет ли дырки в полиэтиленовом пакете. — Ну все, пойдемте.

Подсудимого в аквариуме уже не было. Прокурорша, Лисичка и адвокатесса склонились у стола судьи, что-то деловито обсуждая, и только Елена Львовна Кац повернулась, чтобы посмотреть на последний парад победителей.

Пятница, 4 августа, 12.30

— Нет, так это нельзя оставлять! — «Гурченко» встала посреди двора суда, через который они проходили молчаливой и понурой процессией, — Кузякин, вы же Журналист! Вы должны написать обо всем этом в газету. Я подпишу!

— Что вы подпишете, Клава? — спросил Старшина.

— Я поеду к Рыбкину в больницу и посмотрю, чем он там заболел.

— Вы что, врач? — спросила Роза.

— Мне тоже в б-больницу!.. — спохватился Слесарь, — Ну все, до-до-до свидания…

Роза подумала, не пойти ли за ним и не дать ли ему все-таки хотя бы долларов двести, но в этом не было никакого смысла. У всех кто-нибудь умирает рано или поздно, что ж, она теперь так и будет всем по двести долларов раздавать?

— Все, Клава, гонг, — объяснил Шахматист. — Время матча истекло. А что, можно сказать, мы сыграли вничью. Пока, ребята…

Он повернулся и тоже пошел, унося свою шахматную доску под мышкой.

— А зарплата? — вспомнила Анна Петровна, — Зарплату мы должны получить?

— Я зайду к Оле и все уточню, — пообещал Зябликов, — Я всем позвоню потом…

Он повернулся и, прихрамывая, пошел обратно в суд. На самом деле он хотел еще раз поговорить с Еленой Львовной, и теперь уже ничто не мешало ему это сделать. Только надо было спокойно, а не так, чтобы всем кагалом.

Пятница, 4 августа, 16.00

Алла Суркова без труда узнала в справочной «скорой помощи», что Арнольда Михайловича Рыбкина накануне поздно вечером увезли в ту же больницу, где совсем недавно лежал судья, только на другой этаж, в кардиологию.

— Не больше десяти минут, — предупредила ее медсестра, подавая Алле чистый белый халат, который оказался ей чуть великоват, и бахилы. — Больному сейчас показаны положительные эмоции, но ему нельзя переутомляться.

Больница эта напоминала скорее санаторий, да и то в межсезонье, так было тихо. Алла прошла бесшумным коридором, устланным зеленой ковровой дорожкой, в смешных голубых бахилах до двери палаты, постучалась и вошла. Рыбкин лежал на кровати в спортивном костюме и смотрел телевизор.

— Ты? — спросил он скорее испуганно, чем обрадованно, торопливо спуская ноги на пол. — Ты пришла ко мне?

— Да, а что такого? — сказала Алла, оглядывая одноместную палату.

— А как же… Как тебя пропустили? — Еще позавчера он так мечтал перейти с ней на «ты» и даже представлял себе иногда, как это будет, но вышло не совсем так.

— Ну, — сказала она, продолжая оглядываться, — ты же сам говоришь, что мы все стали родными друг другу. Вот и я сказала в регистратуре, что я твоя жена, но забыла паспорт, назвала все твои данные, рассказала, что ты перенервничал в суде; мне поверили и пропустили. А как ты себя чувствуешь?

— Ты знаешь, не очень, — сказал Рыбкин. — Сердцебиение, аритмия. Врачи сказали, что, если бы я не вызвал «скорую», у меня мог бы быть инфаркт. Ты садись.

— Аритмия, — сказала Алла, продолжая стоять посреди палаты. — С сердцем шутки плохи. Нервы опять же. И тебя положили по «скорой» в эту больницу?

— Они отвезли меня в первую попавшуюся, — сказал Рыбкин, — Просто повезло.

Он поднялся и сделал неловкую попытку подвинуть штору на окне, чтобы скрыть то, что лежало на подоконнике. Но Алла уже заметила, что там лежит.

— Это и есть «Никон»?

— Да.

— С телеобъективом, как ты мечтал?

Она издали, не дотрагиваясь, разглядывала внушительную трубу объектива с точками красненьких и зелененьких меток.

— Она сказала… — начал Рыбкин и запнулся, тоже глядя на объектив. — Она сказала, что, если я не соглашусь заболеть, кого-нибудь из нас может сбить машина. Или хулиганы изобьют. Ведь ты одна с собакой гуляешь поздно…

Алла молчала, разглядывая красненькие и зелененькие метки и циферки.

— А это все-таки вещь! — сказал он. — Давай я тебя щелкну? Сядь в кресло.

— Нет, спасибо, я не хочу, — сказала Алла, — Кстати, я тебе пряники принесла. Мы их не доели в суде, как в прошлый раз.

Она достала мешок с пряниками из сумки и выложила их на стол.

— Откуда же я мог знать, что ты придешь меня навестить? — сказал Рыбкин, понимая, что сейчас она уйдет. — Я думал, что я тебя вообще больше никогда не увижу. Может быть, если бы ты во вторник…

— Прости, — сказала она. — Я не понимала, что это для тебя так важно.

— А если бы понимала, то что, ты позволила бы мне остаться?

— Не знаю, — сказала она, потому что и правда не знала. — Может быть…

— Ради Лудова?

— Нет, конечно, не ради Лудова.

— Но ведь и не ради меня.

— Нет, конечно. Но правда, Арнольд, мне жаль, что все так получилось. У тебя очень хорошие фотографии. Ну, я пойду, пожалуй?

— Постой, сядь, я тебя щелкну на прощание, — взмолился он.

— Не стоит, — сказала она, отворяя дверь. — А ты был прав: расставания нет.

Она уже вышла. Он бросился к окну и поднял телеобъектив, слившись с ним, хищно совмещая красные и зеленые метки на внешней поверхности этой своей трубы вечности. Вот она показалась на дорожке, в видоискателе, многократно увеличенная его трубой времени и расстояния, он видел ее сзади крупно, он вел ее объективом, но не спешил нажимать на спуск, затаив дыхание.

Обернется или не обернется? Обернется — не обернется? От этого, казалось, сейчас зависела вся его жизнь. И вот она все-таки то ли подумала что-то, то ли почувствовала спиной и обернулась — щелк!..

Теперь она была его навсегда в сиянии своих удивительных волос.

Вторник, 8 августа, 15.00

Офис адвокатской фирмы Елены Львовны Кац поразил их своей современностью. Дорогой, но зато, видимо, очень дорогой, здесь была только мебель, а кроме мебели, компьютеров, да еще самих адвокатов, которые стремительно входили и выходили из многочисленных дверей, как бы подгоняемые прохладным дыханием кондиционеров, тут ничего и не было. Это было совсем не похоже на ленивый, загроможденный всякими подробностями и хламом суд, это была какая-то другая юриспруденция, и сама Елена Львовна тут не всплескивала руками, а была с ними чрезвычайно любезна, но конкретна и чуть-чуть нетерпелива.

— Какие у вас есть доказательства того, что он лег в больницу не по болезни, что кто-то его туда положил, чтобы сорвать вердикт?

Старшина, преподавательница сольфеджио и Журналист посмотрели друг на друга. А больше никто и не пришел, хотя еще несколько дней назад больше всех на эту встречу рвалась, конечно, «Гурченко».

— Но его просто не могли положить по «скорой» в эту больницу, — сказал Кузякин. — Это элитная больница, там у него отдельная палата, так не бывает.

— Почему не бывает? — сухо сказала адвокатесса. — Место было, вот и положили.

— Но я могу сам сходить туда от газеты и задать вопросы.

— Ну ладно, допустим, вы заплатите, там скажут, что им кто-то позвонил, хотя вы все равно не узнаете кто. Что дальше? С точки зрения процесса?

— Дальше надо проводить независимую экспертизу, — настаивал Журналист.

— Принудительное освидетельствование? Не будьте наивны. Никто не будет проводить никаких экспертиз, а если бы кто-то вдруг и решил это сделать, то предынфарктное состояние — это просто скачок давления, он будет зафиксирован в медицинской карте; три дня назад он был, а сегодня его нет.

— Но должны же быть какие-то доказательства, — не унимался Кузякин. — Алла, вы же там были. Неужели вы ничего особенного не заметили?

Она задумчиво посмотрела на Журналиста:

— Нет. Ничего особенного. Впрочем, я не врач.

— Ну вот, — сказала адвокатесса. — А теперь давайте считать, что у нас получилось. Коллегия распущена, снова собрать тех же самых людей нельзя ни с юридической, ни с практической точки зрения. Мне как юристу обжаловать тут нечего и незачем, я лучше поберегу патроны, Лудов и так расстрелял их все, и вот что из этого получилось. Вам понятно, Майор, о чем я говорю, вы же человек военный?

— Так точно, — сказал Зябликов. — Мы недооценили противника.

— Они вас тоже недооценили, — чуть смягчившись, сказала Елена Львовна Кац, — Да и я тоже не думала, что такое может быть. Это удивительно, по правде сказать. А теперь извините, ко мне там уже клиент. Я была рада с вами познакомиться.

— У меня к вам еще один вопрос, — сказал Зябликов, уже поднимаясь, — если разрешите. Почему вы меня не отвели во время отбора?

— Я хотела вас отвести, но Лудов настоял, чтобы вы остались.

— Почему?

— Не знаю, — призналась она, — Сама не могу понять, как он это угадал.

Они почему-то медлили уходить, будто ждали, что она добавит еще что-то. Но Елена Львовна Кац даже и для себя не могла объяснить чего-то, что, безусловно, нуждалось в объяснении. Она вовсе не была цинична, имела славу правозащитника в адвокатских кругах, она даже не всегда работала только за деньги, но, в общем, она работала как машина. Если у вас машина, вы не имеете права предположить там, внутри, каких-то необъяснимых явлений, их надо или исключить, или уж объяснить и приспособить, но объяснить этого она не могла.

— Можно, я расскажу анекдот? — вдруг сказала преподавательница сольфеджио, — Про евреев. Три еврея пришли к раввину, он их спрашивает: что бы вы сделали, если бы нашли мешок золота? Один говорит: я бы построил дом и купил подарки всем родственникам. Второй: а я отдал бы его вам, ребе. А третий говорит: ребе, откуда я знаю, каким бы я стал после того, как нашел мешок золота?..

Она повернулась и пошла. Из всех троих свой кофе допил только Журналист, успевший съесть еще и полвазочки печенья, а Алла даже не притронулась к чаю, побрезговала, что ли. Елене Львовне отчетливо захотелось броситься ей вслед и обнять, пожаловаться, как ей бывает трудно порой чувствовать себя машиной, ведь она тоже женщина и человек. Но, конечно, никуда она не бросилась, потому что машина, чем она совершеннее, тем меньше имеет права на всякие порывы и необъяснимые поступки, а ее уже ждал очередной клиент.

Вторник, 8 августа, 15.30

Они вышли из адвокатского офиса, где работал кондиционер, на улицу, на жару, и мысли их сразу разбежались в стороны и сделались смутны.

— Я мог бы написать в газету, — не очень уверенно сказал Журналист, — Про Тудоев, про компакт-диски, про второе дно. Доказательств, конечно, маловато, но мы же можем еще раз туда съездить, может, и повезет.

— А где это — Тудоев? — спросила Алла. — Что-то знакомое…

— Кольт тебе ничего не расскажет, — сказал Зябликов. — Да и нельзя подставлять Кольта. Да и убьют тебя там, Кузякин, просто, если станешь копать. Он же честно предупредил. И Лудова в тюрьме тоже убьют.

— А если я напишу вообще про процесс, — сказал Кузякин, — то, даже если это напечатают в газете, это будет просто художественная литература, отсебятина.

— А давайте напишем коллективное заявление обо всем, что с нами было, — сказала Алла, немного напуганная тем, что из-за этого смутно знакомого Тудоева их всех могут убить. — И подпишем все, и пошлем куда-нибудь…

— Все не подпишут, зачем? — сказал Зябликов. — Мне вот, если так взять, зачем подписывать? Чтобы меня с работы поперли? И куда я денусь потом? А про Розу и говорить нечего. Или про Шахматиста — на кой это ему?

— Ну да, — согласился Журналист. — Я бы смог напечатать это в газете, если бы было четко и не длинно, но подписи… подписей надо если не все одиннадцать, то хотя бы девять.

— А давайте, — вдруг вдохновенно сказала Алла, — все вместе сфотографируемся! Не так, как нас щелкал Рыбкин, не поодиночке, а все вместе, понимаете?

— «На веки вечные мы все теперь в обнимку…» — пропел Зябликов, глядя на нее с таким восхищением, с каким он, может быть, посмотрел бы на того, кто предложил бы, как вырваться из окружения у железнодорожного вокзала в Грозном в девяносто седьмом году. — Алла, вы гений!

— А что! — азартно загорелся Кузякин. — Вот это можно было бы напечатать. Хороший коллективный портрет с коротким рассказом о том, что произошло. Это всем сразу бы стало понятно, это попадает в жанр…

Он уже видел это на полосе и даже как будто мог различить лица на фотографии, он уже думал над заголовком, потому что текст — дело десятое. Никто из них в этот момент не сомневался, что уж сфотографироваться вместе согласятся все, просто чтобы подтвердить тем самым факт, что они когда-то были все вместе, разве нет?

Среда, 9 августа, 12.00

Зябликов подкараулил Климова на дорожке, по которой он шел от больничного корпуса с пустым пластиковым пакетом в руке, и пакет у него был все тот же самый, «Старик Хоттабыч».

— Зд-дравствуйте, Майор, — сказал, нисколько не удивившись, слесарь шестого разряда. — Что вы от меня хо-хот-тите?

— Ничего особенного, — сразу успокоил его Зябликов. — Мы хотим сделать коллективную фотографию на память. В четверг, возле суда. Ты придешь?

— Н-нет.

— Почему? — удивился Майор, — Разве тебе не будет приятно сфотографироваться вместе со всеми нами?

Климов посмотрел на него и подумал, прежде чем ответить.

— Я бы лучше сфо… сфотограффф… — Это слово ему никак не давалось. — Лучше бы я сф-сфотографировался с женой, если бы у меня был фо-фотоаппарат, она ж-же умирает… Какое мне д-дело до остальных?

— Ну просто, все вместе, — неуверенно сказал Майор. — Мы же были вместе?

— Роза п-принесла мне п-пятьсот долларов, — сказал Слесарь, глядя на Зябликова прямым и открытым взглядом, совершенно не вязавшимся с его спотыкающейся речью, — Сама принесла, она д-добрая. Я перевел жену в дву-двухместную палату. Отстаньте от н-нас и дайте ей умереть с-спокойно.

— Понял, — сказал Зябликов, повернулся через левое плечо и пошел, поскрипывая своей ногой, по дорожке.

Среда, 9 августа, 13.00

До Ри Журналист сумел дозвониться только по мобильному, да и то не сразу, просто набирал каждые полчаса и наконец дозвонился из машины.

— Мне надо с тобой увидеться, Ри. Где это можно сделать? В клубе? — В клуб ему, по правде говоря, ехать не хотелось. — Или я подъеду к тебе домой?

Он остановился у перекрестка в пробке.

— Меня нет ни там и ни там, — сказала Ри. — Вы меня сейчас вообще не найдете. А что ты хочешь? Ты же сам сказал: как встретились, так и разлетелись.

— Мы хотим сфотографироваться, — сказал он, немного обиженный ее холодным тоном. — Мы просто сфотографируемся все вместе для газеты, а я напишу под снимком очень коротко, что с нами было. Это нужно сделать. Надо просто прийти в четверг и всем сняться возле суда, нам это не могут запретить.

— Мне надо посоветоваться. Перезвони мне минут через десять, — сказала Ри.

Пробка чуть продвинулась вперед и остановилась. Журналист попытался представить ее лицо, каким оно должно было бы предстать на этой фотографии, но почему-то уже не смог его сфокусировать. Прекрасные черты Ри и раньше казались ему как бы не совсем определившимися, но там, в суде, они все отчетливее прорисовывались и собирались, а теперь растворялись и расплывались. Он подождал, соображая, с кем это она будет советоваться. А что тут думать — с Муратом, конечно. Он догадался, что она ему ответит, но все-таки перезвонил из вежливости, тем более что пробка опять продвинулась на десять метров и опять встала.

— Мне не советуют это делать, — сказала Ри. — И вообще, до четверга, когда вы все это наметили, я уже улечу в Алма-Ату, и потом… Пойми, Кузя, я же спортсменка, это во мне с детства. Проиграл — значит, просто признай свое поражение, и все. Может быть, тебе повезет в следующий раз.

— Жалко, — сказал он и собирался повесить трубку — машины как раз поехали.

— Кузя, — сказала она, — помнишь, ты у меня спрашивал, зачем я подарила Анне Петровне свой старый мобильник?

— Ну. — Ему было неудобно прижимать телефон к уху левой и в то же время переключать передачу правой рукой.

— А потом мы с тобой еще собирали для нее деньги, я даже ходила брать у Розы? Зачем? Я сейчас тут долго сидела и думала.

— Ну? — сказал он.

— Мы просто хотели от нее откупиться.

— Жалко, — еще раз сказал он после паузы и дал отбой. Он был уже на светофоре.

Среда, 9 августа, 17.00

Клавдия Ивановна Швед долго не открывала Зябликову дверь, расспрашивала через дверь, для чего им фотографироваться. Старшина терпеливо объяснял:

— Мы должны выполнить свой гражданский долг, Клава. И потом, что вам стоит сфотографироваться, это никого ни к чему не обязывает.

— Но я сейчас не могу, может, через недельку…

— Клавдия Ивановна! Вы присяжная! Мы должны выполнить свой долг до конца!

Майор стоял прямо напротив двери и рубил ладонью воздух, как будто убеждая дверь. Наконец она открылась, и он сразу понял причину, по которой «Гурченко» настаивала на отсрочке: под глазом у нее был большой багровый синяк.

— Ну, видите, Старшина, — сказала «Гурченко» не обычным своим напористым тоном, а, наоборот, как бы оправдываясь. — Он совсем распоясался с тех пор, как меня лишили статуса федерального судьи, понимает, гад, что больше некому меня от него защитить.

— Ну-ка пусти-ка, Клава! — решительно сказал Майор. — Я научу его вежливо говорить с женой, даже если она и бывшая.

— Не надо, Игорь Петрович, он спит после вчерашнего, — сказала «Гурченко», — А ты только еще хуже сделаешь…

— Ну все равно, надо сфотографироваться, Клавдия Ивановна, — вернулся к своей мысли Зябликов, — Синяк они там подретушируют, там это запросто. Послезавтра, возле суда…

— А все придут? — спросила она, — И Роза придет? И Шахматист, и Слесарь тоже?

— Да ты за себя говори, Клава! — рассердился Майор.

— А за себя я скажу: нет, — сказала она, прикрывая синяк рукой, — У меня тоже есть право на частную жизнь. Когда мы были вместе, я знала, что могу надеяться на каждого из вас, а теперь у меня осталось только право на мою частную жизнь.

Но дверью она все же не хлопнула с треском, а прикрыла ее аккуратно.

Среда, 9 августа, 19.00

Клиника нервных болезней располагалась в центре города, но как остров, довольно густо заселенный аборигенами, до половины девятого вечера широко посещаемый согласно расписанию пришельцами с материка, но все же остров, огороженный забором, — жизнь тут текла не так, как снаружи, и в другом темпе. Вечерело, и на скамейки под деревьями обильно высыпали курить и играть в карты нервные больные, мало отличимые от других людей, разве что по выражению лиц, какое бывает у отдыхающих в санатории, когда путевка заканчивается уже через несколько дней, и вроде бы скука, но хочется урвать что-то еще недополученное. На некоторых из них, включая и женщин, были пилотки из газеты, какие, если верить картинкам, носили маляры в те времена, когда ни Журналиста, ни тем более Хинди еще и на свете не было. «Прикольно», — вспомнил ее любимое словечко Журналист, мода, что ли, у них такая здесь, на острове? Не так уж легко, наверное, было с ними Хинди, как беспечно она об этом рассказывала.

Сверяясь по бумажке, он остановился перед большим корпусом и поднял глаза, прикидывая, какое из окон на пятом этаже относится к процедурному кабинету.

Внутри Хинди массировала в это время спину Актрисы — ни капли лишнего жира, гладкие мускулы, и ни одной веснушки нигде.

— Алла это сказала только мне, когда я ей массаж делала, а я уж вам, только вы дальше не рассказывайте никому, — говорила Хинди, меся спину Актрисы под лопаткой кулачком, — У него на подоконнике лежал «Никон», он с таким объективом штуки три баксов стоит, а нас на даче он снимал «Зенитом», понимаете, в чем штука?

— Какая, в сущности, разница, — сказала Актриса под кушетку, — Ну не он, так кто-то еще. Просто это не могло получиться, такое зло только в кино можно победить.

— А ведь казалось, еще чуть-чуть только осталось, — сказала Хинди и похлопала ей мягкими ладошками по спине, — Ну все, можете одеваться.

— Нет, не Шекспир. Скорее Гоголь, ну да, это же Россия, тут все комедия, хотя и с примесью драмы, — сказала Актриса, продевая руки в бретельки бюстгальтера, и Хинди отметила, что грудь у нее тоже еще довольно молодая, — В общем, все так же пошло, как в кино. Вы все-таки не ходите в кино, детка.

— Нет, уже не пойду, — сказала Хинди, убирая в тумбочку баночки с мазями, — Я передумала; еще отработаю год и в медицинский пойду уже со стажем.

— Вот это правильно! Вот это по-честному! — сказала Актриса, — Вы деньги сейчас с меня возьмите. Сколько это стоит?

В это время в дверь постучали, и Хинди, взглянув на Актрису и убедившись, что та уже одета, крикнула, думая, что это, может быть, нервный больной: «Можно!» На пороге стоял Кузякин с букетом садовых ромашек, довольно скромным.

— Кузя! — первой закричала Актриса, потому что Хинди на миг как бы потеряла дар речи. Актриса радовалась искренне и совсем не театрально, — Кузякин, милый, как же я рада вас видеть, да еще с цветами, — Тут профессиональные привычки все-таки взяли в ней верх, и Актриса показала глазками на него и на Хинди туда-сюда, — Как же я рада видеть любого из вас, и как мне вас всех не хватает!

— А, да, здорово было, — согласился Журналист. Он протянул свой букет ромашек Хинди, но боком, глядя на Актрису, — А вы как здесь?

— Я на массаж, — сказала Актриса, надевая туфли, — Знаете, какая Хинди классная массажистка? О! Пусть она вам тоже сделает. Хинди, возьмите деньги.

— Нет, ну что вы, — сказала Хинди, — ни в коем случае.

— Глупости, — сказала Актриса, оставляя на тумбочке триста рублей, — Во-первых, я уже не присяжная. Да мне уже и новую роль предложили в другом сериале про милицию, так и пошло с вашей легкой руки, и за судью хорошо заплатили, судьей, оказывается, очень выгодно быть. Ну, я пошла?..

Они немного проводили ее по коридору, Хинди надо было в другой кабинет: пора было раскладывать таблетки для нервных больных. Она кидала целые и половинки таблеток из разноцветной кучки в виниловые стаканчики, а их, в свою очередь, помещала в ячейки. Букет ромашек она сунула в какую-то медицинскую посудину, забыв налить туда воды.

— Трудно тебе с психами? — спросил Кузякин, не умея приступить сразу к делу, да и Хинди что-то вдруг засмущалась.

— Я сама там чуть с вами не рехнулась. Подожди, а то я обсчитаюсь.

Она ловко кидала таблетки в стаканчики, сверяясь с хитрой таблицей и шевеля губами; они были все разных цветов, как фишки в казино: желтые, синие, красные.

— Почему ты не жуешь жвачку? — спросила она, не глядя.

— Забыл купить.

— Может, тебе укольчик сделать? — спросила она, перекидав уже почти всю кучку в стаканчики. — Полезный. Хочешь?

— Может, мне еще шапку из газеты сделать? — сказал Журналист. — Я что, так похож на придурка? А зачем они так ходят? Ведь вечер, не жарко.

— Не знаю, — сказала Хинди, — Прикольно… Заходите! — строго крикнула она в коридор, где нервные больные, оказывается, уже выстроились в молчаливую очередь. А он даже и не заметил, завороженный мельканием ее веснушчато-золотистых рук под белым халатом. — По одному, по одному, не путайте!..

— Нам надо всем вместе сфотографироваться, Хинди, — сказал Журналист, сглотнув и глядя, как нервные больные расхватывают свои стаканчики, торопливо запивают каждый свою горсть разноцветных таблеток водой и исчезают как будто с полупоклоном. Сейчас ему и самому вдруг расхотелось фотографироваться, расхотелось бросаться на амбразуры ради кого бы и чего бы то ни было, а захотелось просто пожить. Он подумал, что хотел бы, на самом деле, фотографию одной только Хинди, вот так, в легком белом халатике, сквозь ткань которого изнутри светлячками угадывались веснушки, но в вырезе халата, куда уходила ложбинка груди, они уже кончались, и там кожа была просто золотистой, сухой и теплой на вид. То, что он собирался сказать, было уже очевидной глупостью, он сердился на себя, но что-то заставило его продолжить: — Мы сфотографируемся для газеты, а я напишу небольшой текст, из которого всем будет все понятно.

— А я думала, ты просто так ко мне пришел, — сказала Хинди, собирая пустые стаканчики, поскольку нервные больные уже выпили все, что нужно, и тихо рассосались по палатам. — А зачем тогда ромашки?

— А что такого в ромашках? — сказал Кузякин. — Почему нельзя и то и другое?

— Нет, — сказала Хинди. — То и другое вместе нельзя. И вообще я в отпуск, в Ялту.

Но он не уходил, а смотрел на нее странно, не так, как раньше, в суде.

— Ну и черт с ним, в самом деле, — сказал Кузякин, — А мы что же, не люди? Мы что, Александры Матросовы какие-то, что ли? Я тоже хочу жить, Хинди. Тома, я хочу твою фотографию, не общую, а твою, только я сам не сумею так, надо чтобы талантливый фотограф был, ну вот хоть как Рыбкин.

— Мы могли бы тогда сфотографироваться и вдвоем, — сказала Хинди, поднимая на него глаза, рыжие даже за стеклами очков. — Хочешь?

— Хочу, — сказал Кузякин, — Очень.

— Пойдем ко мне, — сказала Хинди. — Тут нам эти не дадут поговорить.

Они прошли мимо стеклянных дверей, за которыми жили нервные больные, почему-то крадучись и еще не решаясь взяться за руки, в темный конец коридора, где белый халат немного задержался, возясь с замком. Когда она отперла наконец дверь, Кузякин увидел, что там все не совсем так, как он представлял, когда разговаривал с ней по телефону, хотя действительно был и диван, и тумбочка, и настольная лампа с биркой. Над диваном висела фотография пожилой Вивьен Ли, вероятно, она просто когда-то попалась Хинди под руку, а в ногах дивана сидел плюшевый медведь, с которым она, должно быть, коротала тут ночи на дежурстве. Плюшевые игрушки всегда раздражали Кузякина, но это был не такой, он был в возрасте, с какой-то своей длинной и интересной историей, в клетчатой рубашке и потертых вельветовых штанах.

— Ой, я забыла ромашки!..

Она вспыхнула и убежала, но он знал, что она вернется, ему было спокойно, как не было уже очень давно, и он заботливо пересадил медведя с дивана на тумбочку напротив. Хинди вернулась с ромашками в медицинской посудине, в которую она где-то по дороге все же успела набрать воды, и поставила ее рядом с медведем.

— Зачем ты пересадил медведя, Кузя? — спросила она, вдруг порывисто заводя ему руки за голову и стараясь стянуть с хвоста дурацкую аптекарскую резинку, — Ты сам сумасшедший, Кузя, на тебя шапку из газеты надо надеть…

Сухое и теплое, золотистое рванулось к нему из выреза халата, где веснушки уже кончались, а трусики были желтые, как одуванчик, наверное, те же самые, они уже отлетели куда-то на медицинский линолеум. «А! — сказала Хинди, глядя мимо его хвоста, с которым ей пока так и не удалось справиться, рыжими, наполненными счастьем глазами, и вдруг тоненько заверещала на одной ноте: — И-и-и!..»

Когда она через некоторое время вновь обрела возможность видеть что-то вокруг, то встретилась близорукими глазами со стеклянными, но очень внимательными глазами медведя и сказала ему: «А ты не смотри».

— Он доволен, — сказал Кузякин, — Он просто счастлив.

— Почему ты не сделал этого раньше, Кузя? — спросила она. — Хотя бы когда мы с тобой остались у Петрищева? Ты что, не понимал?

— Я к тебе даже подойти боялся, — сказал он. — У меня было такое чувство, как будто я еще не почистил зубы.

— А теперь почистил?

— Теперь почистил.

— А что у тебя было с Ри? — спросила Хинди.

— Ничего… Честное слово, ничего.

— Вообще-то она неплохая, — согласилась сама с собой Хинди, — Да мы все, оказывается, в общем, неплохие. А ты не уйдешь?

— Когда, сейчас?

— Нет, сейчас тебе надо уходить, а то закроют ворота, а мне еще надо уколы делать. Я имею в виду вообще.

— Я еще не думал об этом, — сказал Журналист. — Может, и нет.

— Поедем в Ялту, — сказала она, кладя его голову себе на грудь и справляясь, наконец-таки, с аптекарской резинкой. — Снимем там для тебя что-нибудь или в доме отдыха вместе устроимся, я же там уже не в первый раз. Ты там будешь писать свой роман, а я тебе синенькие буду жарить. Ты любишь синенькие, Кузя?

— Синенькие я вообще-то люблю. И, по-моему, не только синенькие…

Трусики цвета одуванчика валялись на давно потерявшем цвет медицинском линолеуме, плюшевый медведь не умел отводить глаза, но старался изо всех сил делать вид, что не понимает, что это они там делают, ему и интересно было, и неловко.

Пятница, 10 августа, 15.00

У касс дальнего следования на вокзале было, оказывается, не так уж много народу, и кассирша намекнула, что билеты на Симферополь будут, надо только заплатить. Деньги у Кузякина еще были. Он придерживал одной рукой чемодан Хинди с колесиками, а второй рукой полез в карман за паспортом и деньгами. В это время в другом кармане у него зазвонил мобильный, он сунул обратно бумажник и достал перед самой кассой трубку. По мере того как он говорил: «Да… Конечно, я вас узнал… А нас распустили… Что?!. Когда?!. Я сейчас же бегу смотреть электронную почту! Я вам адрес сегодня же сброшу по почте!..» — Хинди уже понимала, что он не поедет с ней в Ялту.

— Океанолог, — сказал Кузякин, и она поняла, что даже не обидится на него за то, что он не поедет с ней в Ялту, по крайней мере на этот раз. Обидно, конечно, но Хинди была уже достаточно взрослой, чтобы не надеяться на обещания, которые иногда ненароком раздает жизнь. Вовсе не была она такой уж маленькой девочкой и понимала, что мужчина, даже если он и с хвостом, — это мужчина, а они все такие, им надо довоевать до конца.

— Он нашел! — сказал Кузякин, и хвост его уже как будто приподнялся вверх и мотался из стороны в сторону, как у кота перед дракой. — Он нашел на Британских Вирджинских островах людей, которые видели Пономарева! Они уже заверили там свои показания и пришлют их заказной почтой, мы дадим им адрес адвокатессы…

— Поезд через десять минут отходит, — грустно сказала Хинди. — Ты меня хотя бы до вагона проводишь, Кузя?

Он топтался с сумкой, набитой ненужными курортными вещами, напротив окна плацкартного вагона, которое было покрыто пылью бог знает каких пространств, но даже и через него веснушки Хинди светили ему, как солнце Ялты. Надо было срочно звонить Старшине и узнавать домашний адрес Елены Львовны Кац. Поезд тронулся медленно-медленно, Хинди не махала рукой в окне, как другие, а просто смотрела, как он шел по перрону. Потом он побежал, он вдруг и сам подумал, что, может, он дурак, ведь это — прямой эфир, потом нельзя ничего будет ни поправить, ни поменять местами, но поезд уже набрал ход, и ему было его не догнать.