Иногда во время бессонницы в пять часов утра я пытаюсь заставить себя заснуть с помощью подсчета количества решений, принятых мной в течение дня. Когда мы были в кемпинге в Норфолке прошлым летом, момент, с которого, как я теперь понимаю, и началась эта бессонница, я однажды насчитала ни много ни мало — семьдесят одно. Они расположились в форме пирамиды, начинаясь у подножия с самых мелких, например: не обойтись ли еще один день без душа в холодной, грязной общественной душевой кемпинга и не уступить ли детским просьбам позавтракать в палатке из-за холода, зная, что рисовые хлопья, так или иначе, найдут дорогу в мой спальный мешок и, смешавшись с песком и сухой грязью, образуют подобие неровной наждачной бумаги, что сделает возможность заснуть внутри маленькой палатки с тремя неугомонными сорванцами еще более трудной, чем раньше.

— Считай это бесплатным дополнением к обслуживанию, — сказал в начале недели Том, когда он пытался играть роль веселого папы, прежде чем его настроение стало угрюмым. На фоне более крупных проблем последствия тех решений были несущественными.

Потом пирамида сужалась, переходя к вопросам среднего уровня: не следует ли нам покинуть кемпинг в пользу маленького отеля с полупансионом где-нибудь на побережье? Должна ли я сказать Тому, что пропавший паспорт — причина, по которой нам пришлось отказаться от отдыха во Франции в пользу дождливого кемпинга в Норфолке — нашелся в перчаточном ящичке автомобиля? В обоих случаях я приняла отрицательные решения. И в завершение шли самые крупные вопросы. Смеяться или плакать? Оставаться или уезжать? И то роковое решение, с которого началась полоса неудач. Один из тех навязчивых вопросов, который начинается у подножия пирамиды, а затем прорывается на вершину, когда меньше всего ожидаешь этого.

Если замужество подобно пейзажу, то на северном норфолкском побережье тем летом, я думаю, я достигла моего естества. Я оглядываюсь на себя с берега и вижу простирающиеся болота и за ними линию страдающих артритом деревьев, их ветви изогнулись в непредсказуемых позах под порывами ветра. А впереди было море, суровое и вероломное. В зависимости от прилива оно могло либо нести тебя милю за милей вдоль побережья до Кромера, либо вдаль по направлению к Голландии.

Я видела, откуда я пришла, но не видела, куда иду. Я представляла себя на борту одного из огромных пассажирских кораблей, дрейфовавших на горизонте, в качестве предмета багажа с надписью на боку «Пункт назначения неизвестен».

Мои уши внутри так ломило от холода, что даже боль в горле не казалась мне столь ужасной. Это успокаивало. Я чувствовала себя ничтожной по сравнению с силами природы. Они позволяли мне сбежать от себя на некоторое время. Мы стояли в ряд на берегу, наклонившись вперед против ветра, нагнув головы, прижавшись друг к другу, как солдаты при отступлении; Фред держал нас за руки, поскольку мы боялись, что сильный порыв ветра может свалить его; Джо боялся, что его, как Дороти в начале книги «Волшебник из страны Оз», ветром унесет на небо.

— Он дует прямо из России! — крикнул мальчикам Том про ветер, и даже Фред, ничего не знающий о России, вздрогнул. — Вот почему он такой сильный!

Я достала из сумки джемпер и натянула его на кофту.

— Не так уж и холодно! — кричал Том сквозь ветер. — Хуже, когда на вас нет трусов, это точно! Мои яйца — тень несуществующих прежних!

— Ты обещал, что не будешь больше упоминать о трусах! — прокричала я в ответ.

— Это услуга за услугу! Если ты перестанешь жаловаться на погоду!

— Но именно ты говоришь, что холодно! Я не жаловалась, я просто надела еще один джемпер!

— Я образно говорю! Надевание еще одного джемпера — скрытая критика! Надевай свои джемперы не так демонстративно!

— И где, по-твоему, я должна надевать свои джемперы? — Я махнула рукой в сторону безлюдного берега. Черно-белая сорока повернула ко мне голову, глубоко втянутую в тело, чтобы сохранялось тепло, и с любопытством посмотрела на меня, как бы спрашивая, почему я так взволнована. «Сохраняй свою энергию», — казалось, говорила она.

— Я только не понимаю, как ты могла забыть положить мои трусы, когда для Сэма положила десять пар, для Джо — шесть пар шорт и три панамы для Фреда. Это все совершенно иррационально, Люси. Разве ты не составляла список перед отъездом? — вдохновенно орал Том. Даже сквозь завывание ветра его голос казался чересчур громким.

— Почему бы тебе не подумать обо всех вещах, которые я не забыла? А не наоборот? Ты мог бы сам собрать свои вещи! — не сдавалась я.

— Но ты же знаешь, насколько я был занят, стараясь утрясти эту проблему с Миланом!

— Ну, ты мог бы купить несколько трусов в Холте! — Я не собиралась сдавать позиции.

— Я не делаю этого из принципа. — В его голосе появилась ханжеская нотка.

— И что же это за принцип? — спросила я, тотчас сообразив, что такой вопрос был стратегической ошибкой.

— Принцип в том, что ты должна учиться на собственных ошибках и никогда больше не забывать упаковывать мои трусы, если я вынужден обходиться неделю без них, — самодовольно ответил он.

— Не забуду, потому что больше я никогда не буду собирать твои вещи. Ты просто смешон, Том, я даже не собираюсь отвечать на это.

И потом мы начали смеяться — это и в самом деле было абсурдно, и дети тоже смеялись вместе с нами, не понимая почему. Смех смехом, но все это было несколько неестественно.

Мы были семьей, высаженной на необитаемом острове. Обреченные на пребывание в компании друг друга в одной палатке объемом приблизительно тринадцать кубических метров. Это я знала, поскольку Том и Сэм провели один из дождливых дней с рулеткой в руках, делая точные подсчеты. Дела пошли неладно с того момента, как мы покинули дом. Будущее библиотеки Тома в Милане — проекта, который отнял у него уже более двух лет, — было под вопросом. Наше финансовое положение было мрачным. Компания Тома инвестировала слишком много денег в эту библиотеку. Когда мы стояли на мостовой перед домом, пока он загружал машину, я впервые начала задумываться над тем, что, вероятно, нам придется продать дом.

Я наблюдала за ним, расставляющим в ряд багаж на тротуаре и пытающимся найти оптимальное решение для укладки. Он был не в состоянии контролировать причуды миланского планового отдела, но мог создать впечатление порядка на борту автомобиля.

— Наверное, если это целиком влезет, практически не имеет значения, как там все уложено? — умоляла я его от лица нетерпеливых детей, пристегнутых ремнями на заднем сиденье.

— Система, все дело в системе, — бормотал Том. — Я пытаюсь определить, что нам потребуется в первую очередь, когда мы приедем, чтобы положить это сверху. Ты знаешь, что будешь готовить на обед?

Еще одна проблема. Но та, которая может и должна подождать, потому что думать до девяти утра о том, что мы будем есть на обед, — это шаг, близкий к психическому расстройству.

— Мы что-нибудь сообразим, — ответила я. — Или перекусим по пути.

— Но если мы будем останавливаться по пути, это требует другой системы, — сказал он, начиная укладывать маленькие складные стулья поверх канистр с газом. — Мы будем останавливаться в кафе на заправках или перекусим сандвичами на обочине дороги?

— Ты должен согласиться, Том, что нам нужна определенная степень гибкости! — Я изо всех сил пыталась избежать еще одного спора. — Незнание того, что может произойти, раскрепощает. На самом деле лишь бесконечно повторяющийся установленный порядок убивает человеческий дух.

Он посмотрел на меня так, будто я существо с другой планеты. Я закрыла дверцу со стороны пассажира и открыла бардачок. Вот тогда-то я и обнаружила там паспорт. Сэм это видел.

— Не говори ничего, — сказала я ему.

Он понял. Когда-нибудь Сэм станет очень хорошим мужем.

Потом были эти трусы. Чувствуя свою вину, однажды днем после нашей ссоры на побережье, в тот единственный день, когда солнце твердо решило появиться более чем на пару часов, я предложила вернуться в Холт и найти магазин нижнего белья. Это был своего рода жест, свидетельствующий о перемирии между мной и Томом. Двустороннее мирное соглашение.

— Ты уверена, Люси? — признательно произнес он. — Это так мило с твоей стороны.

— Мы можем находиться в денежном затруднении, но новые трусы не сильно ухудшат наше положение. Тем не менее, это великодушно с моей стороны, — согласилась я, потому что хотела накопить достаточно очков, чтобы спокойно дожить оставшиеся три дня нашего отдыха. Конечно, нельзя сказать, что я обрекала себя на самопожертвование, собираясь провести один из послеобеденных промежутков времени в компании с самой собой, разглядывая витрины магазинов в одном из городков северного Норфолка, торгующих пятью различными сортами оливкового масла, и отказавшись от посещения загородного торгового комплекса. Наоборот, я была счастлива побыть в одиночестве и оставить Тома на пляже с детьми после полудня.

В Холте я быстро нашла магазин, который восторженно кичился своим отделом нижнего белья. Широта и глубина его ассортимента были удивительными для магазинчика такого размера и местоположения. Здесь было все — от безвкусных маленьких вещиц пастельных оттенков до модных трусов «Жокей» таких расцветок, каких я не видела со времен моей юности, когда Марк заявил, что будет носить только красные трусы, чтобы показать «свои верительные грамоты» в качестве «страстного Любовника». Там были также женские кружевные трусики и лифчики, при виде которых я чуть не заплакала: они были такими белыми и изящными и неминуемо стали бы потрепанными и серыми в течение недели моего обладания ими. К тому же они были очень дорогими, а поскольку библиотечный проект Тома на неопределенное время задерживался, а мой долг по кредитной карте давно вышел из-под контроля, я отказалась от искушения, но не могла покинуть магазин, не примерив их.

Я стояла там, перед зеркалом. Выходило, что каким-то образом они сокращают жировые складки вокруг моего живота и делают мои груди более упругими. Поэтому, выбрав для Тома пару разумных удлиненных шорт из плотного белого хлопка, которые защитят его мужское достоинство от любого морского шквала, я решила, что постою в этом лифчике и трусиках еще немного, чтобы продлить удовольствие.

Я предавалась мечтам под большой вывеской, гласившей «Белье для него и для нее», с красным сердцем, нарисованным между словами «для него» и «для нее», когда вдруг поняла, что нахожусь там уже не одна. Какой-то мужчина что-то высматривал в секции «Калвин Клайн». Я задумалась, не страдает ли мужское «эго» при покупке трусов маленького размера и не следует ли мне обменять трусы, которые я выбрала для Тома, на большие, когда мужчина повернулся ко мне, и я тут же узнала его.

Прошло десять лет, он стал немного более тучным. Его щеки были розовыми и пухлыми, и я смогла ясно представить, как он должен был выглядеть, будучи толстеньким малышом, потому что избыточный вес означает меньшее количество морщин. Он добавляет мясо к костям. Мужчина выглядел как человек, который любит поесть и выпить. Его волосы поредели, и это делало его лицо непропорционально большим, а под первым подбородком я заметила признаки второго. Широкие мазки были теми же самыми. Пару секунд мы беспощадно разглядывали друг друга, в итоге я пришла к выводу, что время оказалось ко мне несколько добрее, чем к нему, главным образом потому, что мои недостатки было легче скрыть.

— Люси, — произнес он удивленно. — Что ты здесь делаешь? Ты следила за мной?

Я рассердилась. Как типично для него, даже спустя столько времени подозревать, что я выслеживала его! Основы наших отношений лежали в обоюдном флирте, мы перегибались через стол, чтобы посмотреть на что-то в газете немного дольше, чем следует, касаясь друг друга плечами, заставляли друг друга смеяться слишком много, не допуская к месту веселья других людей, и всегда были уверены, что будем сидеть рядом на корпоративных вечеринках. Это было обоюдное преследование. Но под его напускной беспечностью скрывалось непомерное тщеславие. Точно так же, как первое впечатление часто оказывается верным, я была рада убедиться, что незапланированная встреча спустя почти десять лет дала схожее представление о нем. Расстояние не обязательно добавляет очарования сложившемуся образу, что было свойственно Средним векам, когда ностальгия по прошлому и страх перед будущим могли поддерживать взрывоопасное партнерство в настоящем.

— Вообще-то я оказалась здесь раньше тебя, и, думаю, мы оба пришли за одним и тем же, — сказала я, выставляя напоказ мое нижнее белье.

— Не могу решить, какой размер мне брать — средний или большой, — сказал он.

— Средний, насколько я помню, — ответила я.

Он засмеялся. Иногда, когда встречаешь бывшего любовника, простота общения уничтожается прошедшими годами. Тогда возникает чувство утраты: вряд ли может повториться та же самая степень близости. К счастью, я не испытывала к нему прежних чувств.

— Я запал на эти, — искренне сказал он. — Ты не откажешься от кофе?

Думаю, пригласить женщину выпить кофе со стороны мужчины в двадцать первом веке равнозначно тому, как если бы мужчина викторианской эпохи предложил бы ей прийти к нему посмотреть на его гравюры. Это безобидное на вид приглашение, вызванное, очевидно, невинными намерениями, и все же в его основе скрывается желание побыть наедине. Поэтому мы оба побросали выбранное нами белье — пожалуй, даже слишком поспешно — и устремились в маленькое кафе, где чай подавали в надлежащих китайских чашках, на белых скатертях. В течение следующего часа он рассказал мне следующее. Он тут на отдыхе вместе с женой и двумя детьми. Они арендовали перестроенный сарай где-то в пригороде Холта ближе к побережью и платят за него довольно много. Он теперь режиссер и на независимой съемочной площадке в Брэдфорде руководит съемками фильма о любви азиатской девушки и белого юноши. Он член совета Британского института кино. Он проводит много времени в разъездах. У него замечательная жена. Однако необходимость долгое время находиться вдали друг от друга делает совместное существование еще более трудным, поскольку каждый из них живет собственной жизнью. Он никогда не рассказывал ей про нас, и ничего похожего в его жизни больше не случалось. Я не была уверена, верю ли я ему, однако это кое-что говорило о том, каким он хотел казаться. Он ничего не спрашивал обо мне, до тех пор, пока чай в чайнике не остыл и снаружи снова не пошел дождь; это было типично для моего приятеля, я чуть не забыла, насколько самовлюбленным он был.

— А ты чего добилась, Люси? — наконец спросил он.

— Замужем, трое детей. Мамочка-домохозяйка, — ответила я. — Так называется работа, упоминание о которой заканчивает любую беседу. Я оставила работу в «Вечерних новостях» через пару лет после твоего ухода. После рождения нашего первого сына я работала недолго.

— Почему ты так поступила, ты ведь любила свою работу? — спросил он. — У тебя было так много планов, столько идей. Я думал, ты предназначена для больших дел и славы. Я бы дал тебе работу в любой момент.

— Видишь ли, баланс работа — жизнь не так легко соблюдается. Вот я и подумала, а не взять ли годик передышки? Но потом забеременела снова, а потом опять. И так неожиданно пролетели восемь лет, — объяснила я.

Я хотела спросить его, может ли он вспомнить какие-то из моих великих идей. Ведь я их совершенно не помнила, а они могли бы сейчас пригодиться. Как лишние часы сна, которые раньше я считала само собой разумеющимися, пока у меня не появились дети. Мне было жаль, что я не положила, их в банк — на случай если это потребуется в будущем.

— Итак, тебя устраивает быть только матерью?

— Оставить работу — немного похоже на то, как переехать жить из города в деревню. Раз уж ты сделал это, трудно вернуться назад. Я оказалась втянута в череду родительских обязанностей. Темп жизни изменился, он такой бешеный и неуправляемый! Современная культура проходит мимо тебя, и ты ложишься спать все раньше и раньше, потому, что окончательно вымотана, зато ты учишься жить в зависимости от времени года. И мне кажется, моим детям нравится, что я всегда рядом, и мне тоже нравится быть всегда с ними. Сейчас я, очевидно, совершенно нетрудоспособна и имею еще более низкий статус, чем стриптизерша, танцующая на коленях клиента.

Он засмеялся. И мы улыбнулись иронии наших абсолютно различных устремлений и их совершенно разным результатам, поскольку феминизм, конечно, проделал долгий путь, но женщины все же остались теми, кто принимает трудные решения.

— Танцовщицы-стриптизерши — сильные личности, — сказал он. Потом наступила пауза. — А как семейная жизнь? — Вопрос повис в воздухе — это была опасная территория. Я внимательно разглядывала свою чашку с остывшим чаем.

— Прекрасно. Временами ухабистая, а иногда трагикомическая. — Я ответила достаточно честно, что позволительно, когда разговариваешь с человеком, которого больше не увидишь. С той степенью честности, которая свойственна путешественникам в дальних странах. — Дети подталкивают тебя к экстремальным поступкам, а отношения могут потонуть в бытовом болоте.

— Расскажи-ка мне об этом! Иногда я думаю, что гораздо легче любить человека, пока ты как следует не узнал его и он не свалился с пьедестала. Когда я начал жить вместе с моей женой и увидел, как она подстригает ногти на ногах и грызет пальцы, какая-то небольшая частичка меня умерла. Вот почему те старые отношения, которые никогда не выходили за рамки физического желания, так надолго запечатлеваются в памяти.

— Очень точно, — не раздумывая, согласилась я.

— Именно об этом мой следующий фильм, он более коммерческий, чем предыдущий, в основе его — история мужчины и женщины, которые вновь встречаются на вечеринке старых друзей и заканчивают тем, что пытаются воскресить былую страсть. У нас американские спонсоры, поэтому фильм будет иметь голливудское окончание.

— Итак, она остается со своим мужем или сбегает со старым любовником? — спросила вдруг я.

— Она уходит от мужа.

— Но разве это счастливый конец?

— Я не говорил про хэппи-энд. Я сказал «будет голливудское окончание».

— Но ведь, наверное, было бы более романтично, если бы она осталась со своим мужем? — настаивала я.

— Люси, это был бы медленно кипящий котел, если бы она так поступила, — возразил он.

— А что случилось с ее мужем?

— Ну, он, в конце концов, стал жить с кем-то еще, — сказал он уже немного нетерпеливо.

— А как же жена ее бывшего любовника?

— Она умерла, — уклончиво ответил он. — Это удобный вариант. Старые отношения не делают хороших фильмов, люди хотят видеть начальную стадию, сексуальное напряжение и возбуждение.

— Я думаю, что долгосрочная любовь имеет большее отношение к свойству характера, чем к душевному состоянию. Дело скорее в том, сколько вы можете дать друг другу, чем получить друг от друга. На самом деле это гораздо более интересно, чем незрелые отношения, — сказала я. — По крайней мере, я на это надеюсь.

— Небольшие стабильные доходы на твои капиталовложения за эти годы? — спросил он.

— Что-то вроде того, — ответила я.

— Ладно, тогда мои обречены, потому что я эгоистичный ублюдок. А как насчет твоего супруга?

— Он зациклен на мелочах, что иногда сводит с ума, но, по сути, он не эгоист, не такой, как ты. Однако, возможно, именно поэтому ты добился такого успеха.

— С успехом тоже проблема. Всегда встречаются люди более успешные, чем ты. Когда я делал свой первый фильм, то думал, этого будет достаточно. Теперь я понимаю, что пока я не смогу выполнить большую часть своих задумок, я буду чувствовать себя так, как если бы работал ниже своих возможностей. Бывают моменты эйфории, но я редко чувствую удовлетворение. Удовлетворенность ускользнула от меня.

Знаю, что я пропустила явные намеки, но этот мужчина больше не привлекал меня. Мое любопытство было с тем, кто был в начале истории. Мне хотелось узнать, что случилось в середине и будет ли счастливый конец.

Когда я взглянула на часы, то с ужасом поняла, что просидела в кафе почти два часа. Магазин теперь был закрыт, а я забыла купить трусы. Возвращаться в лагерь без них было немыслимо. Я стала рыться в сумке в поисках своего кошелька. И тут вдруг обнаружила, что случайно унесла лифчик и трусики, которые примеряла в магазине. Это было впервые в моей жизни, чтобы я что-то украла. Я немедленно решила, что оставлю их. Я не чувствовала никаких угрызений совести: кража была непредумышленной! Совершать необдуманные поступки сомнительного характера позволительно, если они бессознательные.

— Знаешь, ты всегда подспудно присутствовала в моих мыслях, Люси! Я часто спрашивал себя, как все было бы, если бы мы остались вместе, — вдруг сказал он. — Возможно, ты была бы ответом. — Чайная чашка выглядела крошечной в его руках.

— Неужели? — в изумлении произнесла я.

Я заметила, как его рука движется по направлению к моей, и резко вскочила. Стул подо мной опрокинулся и, ударившись о батарею, застыл в таком положении.

— Мне так не кажется. Ошибочно думать, что другие люди могут сделать тебя счастливым. Это помогает, но не является панацеей, — сказала я. — Думаю, мне лучше сейчас уйти. — Я оставила пятифунтовую банкноту на столе, зная, что у него не будет наличных, потому что он никогда не платил. — Было действительно приятно увидеть тебя снова.

Он неуклюже поднялся и сказал, чтобы я не пропадала, но я знала, что в действительности это ничего не значит. Мы слишком далеко удалились друг от друга, и было бы сложно встречаться снова.

В каком-то смысле это была судьбоносная встреча, потому что для меня она закрыла главу. Но то, что я забыла про трусы для Тома и украла белье для себя, не осталось без последствий. Когда я вернулась в кемпинг, Том был в бешенстве еще до того, как я успела сообщить ему, что это была напрасная попытка.

— Чем ты занималась весь день? — потребовал он ответа. — Фред упал в грязь и целый час плакал. Джо думал, что он усыхает, потому что от соленой воды его кожа стала сморщенной. А когда я нашел в машине паспорт, то расплакался Сэм, он почему-то разволновался из-за того, будто ты решишь, что это он рассказал мне об этом.

Я посмотрела на Фреда. Его волосы слиплись, и в них торчали остатки водорослей, высохшие твердые комочки тины и чудное маленькое перышко. На его чумазой мордашке осталось несколько светлых дорожек, по которым лились потоки слез.

— Почему ты не умыл его? — спросила я, проводя рукой по маленькому личику нашего сына.

— Я думал, ты вот-вот вернешься и поможешь, — осуждающе произнес Том. Я посмотрела на него и сказала Сэму: — Кажется, у нас сейчас будет неприятный разговор. Присмотри, пожалуйста, за Фредом и Джо.

Я сообщила Тому, что встретила старого коллегу по работе. Он помнил его с необычной ясностью и спросил, спала ли я когда-нибудь с ним. Он-де всегда подозревал, что между нами что-то было. Я выбрала плохое решение. Я ошибочно стала смотреть на ситуацию с точки зрения Тома и предположила, что поскольку это неважно для меня, то и для него это не должно иметь никакого значения. Я рассказала ему правду о первом любовном свидании, ибо думала, что поскольку это случилось очень давно, то уже не важно. Я добавила, что с радостью обнаружила, что этот мужчина сейчас для меня ничего не значит. И, конечно же, что он женат. Про второе свидание я не упомянула. Еще я сказала Тому, что он ханжа: сам он спал с Джоанной Сондерс и занимался этим чаще и дольше, чем я. Он в неоплатном долгу. И все эти свежие раны открылись вновь. Забыть иногда бывает легче, чем простить.