Сидевший на камке дворянин открыл глаза и тряхнул кудрями.

Смущенный тем, что задремал на своем посту, ошеломленный зрелищем, какое внезапно ему открылось, он кубарем скатился со своего пьедестала.

Из-за тростника он увидел того, кто обратил девушек в бегство.

— Сударь! — воскликнул он.

— Добрый день, сударь, — ответствовал д'Артаньян с вежливостью, которую ценил в людях и которая была свойственна ему самому.

— По-моему, ирония, сударь, более подходит для парижской улицы… Говорят, там я даже преуспел в этом. Но мы среди песков и…

— И?

— И ваше поведение…

— Мое поведение?

— Да, ваше поведение…

— Это поведение человека, сударь, который пробирался сквозь тростник, чтобы поздравить вас с избавлением от той опасности, какой вы подверглись.

Роже уловил насмешку и понял, что стоит перед своим спасителем. Но поскольку его мозги на солнце раскалились и он еще не знал, куда девать руки, в которых вертел шпагу, он ответил:

— Весьма признателен вам, сударь. Мне не хотелось бы драться с вами на пистолетах. Мы оба при шпаге. 

— Вы решили всерьез драться? — осведомился д'Артаньян.

— Но, черт возьми, ведь это вы совершили промах. Вы незнакомы с этими дамами. Одна из них желает, чтоб я на ней женился, другая — моя кузина… А вы запускаете куда попало свои взгляды. Не слишком ли вы бесцеремонны?

Привлеченные шумом, подошли моряки, не выказав при этом, впрочем, враждебности.

Но даже если у них и были какие-то намерения, то появление Планше, вооруженного абордажной саблей, кинжалом и двумя пистолетами, их обескуражило.

Д'Артаньян сделал непроизвольное движение.

— Да будет вам известно, сударь, я не подсматриваю за женщинами, ни за молодыми, ни за голыми. Гром мушкета, блеск сабли, кровь глупца — вот то немногое, что меня волнует.

И он обнажил шпагу.

Все это представилось д'Артаньяну сперва любопытным, потом забавным, затем он перешел к иронии, от иронии к нетерпению, от нетерпения — к гневу. Теперь он был уже в ярости.

Он гневался за то, что ему так воздали за его морской подвиг.

Быть может он досадовал, что не придется более взглянуть на двух нимф, рассмотреть которых ему не удалось.

И д'Артаньян ринулся вперед с двойным пылом: помесь юного гвардейца с ревнивым испанцем.

Молодой человек отступил на два шага, отразил удар клинка, мелькнувшего мимо щеки, отвел еще один удар и, сделав неожиданный выпад, пронзил бы, несомненно, своего противника, не будь на его месте наш проворный гасконец.

— Смотри, пожалуйста, какой кровожадный. Ну, а вот так. А теперь так.

Одним движением д'Артаньян пронзил кисть защитника женской стыдливости, и тот выронил шпагу. Затем несчастный Роже был повержен наземь.

Ответом был двойной крик. В три прыжка Мари очутилась на поле боя рядом с Роже, теперь уже в платье, хотя еще не причесанная. Гневно взглянув на д'Артаньяна, она принялась исторгать жалобные стоны. 

Меж тем раненый не потерял ни хладнокровия, ни сарказма.

— Я ж вам говорил, эти пески — гибель. Однако, я полагаю, вы не собираетесь перерезать мне глотку и потому…

— О нет, сударь! — с мольбой воскликнула Мари.

— И потому у меня есть к вам две просьбы. Это первая наша встреча во имя чести моей кузины. Остается вторая во имя чести ее подруги, что предполагает еще один поединок, на который вы даете мне вексель, а я, в свою очередь, обязуюсь погасить его в течение двух недель. К тому же вы намекали, что я не слишком умен, возможно, это правда, но мое самолюбие уязвлено. Поэтому есть виды на еще одну дуэль.

— Буду весьма обязан, однако мне предстоит путешествие по морю.

— А мне по суше. Но так или иначе пути чаще всего сходятся. Могу я узнать ваше имя?

— Шевалье д'Артаньян.

— Я Роже де Бюсси-Рабютен. Буду вам бесконечно признателен всю мою жизнь, раз уж вы ее не пресекли, за то, что вы спасли два этих юных существа. Язычники дурно обращаются с женщинами, и женщины этого не выносят. Но где Жюли?

Жюли только и ждала этого вопроса, чтоб выйти из тростника. Пустив волосы длинными прядями, она скромно семенила по раскаленному песку в своем белом платье, перехваченном в поясе розовым шелковым шнурком.

Добавим еще одну деталь: она потупила глаза.

Д'Артаньян в свою очередь надвинул шляпу на брови. Но все же успел заметить, что взгляд Мари был устремлен на него. В этом взгляде не читалось упрека, в нем сквозило нечто вопросительное, волшебно-голубое.

Но если наш гасконец знал все вопросы, которые может извергнуть пушечное жерло, то он не представлял себе, что может таиться в глубине мерцающего зрачка. И поэтому он обратился к своему раненому противнику с вопросом:

— Я вижу, вы тут под опекой. Могу ли я узнать, где ближайший порт, чтоб запастись ромом и оливковым маслом?

Юноша, которому Мари уже перевязывала кисть, отозвался с отменной любезностью:

— Основан римлянами, разорен в 730 и 940 годах сарацинами, восстановлен в 973 году, выдержал осаду коннетабля де Бурбона, мавров и герцога Савойского…

— Спасибо за историческую справку, но название?

— Сен-Тропез.