Приключения Вернера Хольта

Нолль Дитер

Популярный роман писателя из ГДР о том, как молодой 17-летний немец в 1943 году заканчивает школу и призывается в зенитные части. Всё это на фоне капитуляции Италии, краха немецкого наступления под Курском, ужасных бомбардировок Германии. Дальше хуже. Во второй части показана послевоенная жизнь. Книга интересна, помимо того, что занимательна сюжетом, тем, что знакомит со множеством бытовых деталей. Чувствуется связь с прозой Ремарка.

 

Прелюдия

 

1

Затрещал будильник… Вернер Хольт кубарем скатился с кровати и, еще не твердо держась на ногах, ошалело стал посреди комнаты.

Сон не освежил его, тело было налито свинцовой тяжестью. Голова разламывалась. Через час в школе начнутся занятия.

В распахнутые окна щедро лился солнечный свет. Конец мая 1943 года выдался сухой и жаркий — не погода, а мечта для купальщиков. Река, вырывавшаяся из горной теснины неподалеку от этого тихого городка, манила зелеными берегами; тошно было и думать о кирпичном здании школы с его затхлыми классами.

Математика, история, ботаника с зоологией, мысленно перечислял Хольт, плюс два урока Мааса, «ученого советника» Мааса, — латынь и английский. Перевод из Ливия спишу у Визе на большой перемене, но если спросит Цикель, он же Козлик Мемека, я завалюсь… Тупая боль в голове постепенно отпускала. Он вспомнил, что всю ночь его преследовали волнующие и страшные видения; то ему мерещилась Мари Крюгер в своей пестрой, как у цыганочки, юбке, то будто он подрался с Вольцовом.

Я болен, подумал Хольт, когда на третьем приседании перед настежь открытым окном у него закружилась голова. Не пойду сегодня в школу, мне правда что-то нехорошо, проваляюсь весь день в постели. Нет! Нельзя! Если меня сегодня не будет в школе, все решат, что я сдрейфил, испугался Вольцова. Эта мысль его докапала. Вчера он опять сцепился с Вольцовом, как и позавчера, как и каждый день, и сегодня не миновать драки. Он никого не боится в классе, но против Вольцова у него ни малейшего шанса, и значит, теперь он конченый человек! Так уж повелось на свете еще со времен Гомера, что победоносному герою прощают и чудовищную похвальбу, а над битым бахвалом смеются.

Вот уж не повезло, сокрушенно думал Хольт, умываясь перед зеркалом холодной водой и зябко поеживаясь, чертовски не повезло! Будь мы с Вольцовом друзьями, мы заправляли бы всей школой, ведь старшие классы призваны в армию и теперь самые старшие — мы.

Он насухо вытерся полотенцем. Пощупал щеки и верхнюю губу. Борода подводит — не растет, подлая!.. Он брился только из самолюбия. Ну не позор ли? Шестнадцать с половиной — и почти никаких признаков растительности. Совершенно гладкая кожа. Немудрено, что он не решается подойти к Мари Крюгер, когда она, грациозная, как кошка, слоняется по переходам купален, хотя прошлый раз — он голову даст на отсечение — Мари устремила на него этакий обжигающий взгляд… Да и то сказать, у него за последнее время отчаянно чешется подбородок.

Как-никак, в нем сто семьдесят пять росту, шестьдесят семь кило весу, и хоть он и узок в плечах, но мускулист; однако против Вольцова, у которого метр восемьдесят восемь росту и добрых девяносто килограмм весу, кажется сущим мальчишкой. Хольт поглядел на свое отражение в зеркале — темноглазый, темноволосый юноша, непокорные вихры лихо завиваются надо лбом. Он причесался, оделся. Голова прошла, осталась только тупая тяжесть. Отчего-то больно глотать, и во рту пересохло.

У Вольцова издавна слава первого грубияна в школе, из-за него два раза собирался педагогический совет, а на третий только вмешательство дядюшки-генерала спасло его от исключения. А я, идиот этакий, без году неделя в классе, берусь оспаривать у него первенство, вместо того чтобы искать его дружбы! Вот это был бы друг так друг — Гильберт Вольцов! Все равно как Гаген фон Тронье, Виннету или Роллер!

Ну, кажется, все! Он сунул в портфель две-три книжки и бегом спустился с лестницы.

Дом, где квартировал Хольт, принадлежал сестрам Денгельман, Евлалии и Веронике, вернее, их восьмидесятипятилетней мамаше, по старческому слабоумию взятой под опеку. Обе сестрицы — пятидесяти двух и сорока шести лет — держали пансион под вывеской «Квартира и стол для одиноких».

С Хольтом здесь нянчились — мать его не стояла за платой, — как нянчились всегда и везде, сколько он себя помнил. Он уже два месяца здесь и безжалостно тиранит обеих сестер.

Войдя в столовую на первом этаже, Хольт потребовал кофе. Вероника Денгельман, младшая сестра, густо намазанная кремом, с закрученными в волосах блестящими железками, принесла ему кофе и бутерброды.

— Доброе утро!

Хольт не удостоил ее ответом. Он думал: я болен. Сейчас она пойдет канючить: «Не мешало бы вам поторопиться…» Глотать было больно. Горло саднило.

— Вы бы поторопились, — заскрипела фрейлейн Денгельман. — Вечно вы опаздываете, а мы в ответе.

Хольт отставил тарелку с бутербродами. В дверях показалась Евлалия, кутавшаяся в линялый халат. Эта похожа на овцу, подумал Хольт, а у Вероники не лицо, а блин.

— Вам уже давно пора в школу, — заныла теперь Евлалия. — Скоро семь!

Хольт посмотрел на нее с ненавистью. Если Вольцов надает мне по шее, думал он, придется устроить какую-нибудь неслыханную штуку, чтобы спасти свой авторитет. И не иначе, как на уроке у самого Мааса. От меня уже все учителя стонут, и Козлик Мемека, и Шёнер, и Грубер — со всеми было… Земцкий и то меня подначивает: с Маасом небось не связываешься! С Маасом никто не связывается, даже Вольцов, ну а я малый отчаянный, попробую счастья и у Мааса, хоть на нем отыграюсь. Стану у доски и буду молчать как пень, а если он захочет меня наказать, вытащу из кармана справку от врача, будто я со вчерашнего дня глухонемой, — только где бы раздобыть такую справку? Или замычу что-нибудь невразумительное, будто кружку пивную проглотил или язык к челюсти примерз, — класс, конечно, ржать. Мааса вот-вот удар хватит, а тут кто-нибудь по уговору бац меня по уху, я будто и приду в себя — пусть Маас потом доказывает! Это в самом деле идея! А может, преподнести Маасу сложно-распространенный период? Он их обожает!

Хольт по-прежнему сидел, не шелохнувшись. Погода как на заказ! Была бы у меня парусная лодка!.. Вдруг он увидел в окно старуху Денгельман; согнувшись в три погибели, она топала прямо по грядкам и вырывала один за другим нежные всходы кольраби.

— Каждый день вы опаздываете, — выговаривала ему Вероника Денгельман. — Вчера я встретила господина Бенедикта…

Бенедикт? Ерунда! Учитель гимнастики; он парень безвредный…

Старуха меж тем добралась до салата.

— Присмотрите-ка лучше за огородом, — огрызнулся Хольт, — как бы ваша бабка дотла его не разорила.

— Господи! Этого еще не хватало! — Захлопали двери. С огорода донеслись крики и причитания.

Хольт вышел из дому. Не спеша побрел вдоль железнодорожного полотна. На урок он все равно опоздал. Ну да как-нибудь выкручусь! Чаще всего выручал его закрытый шлагбаум.

— Хольт! — окликнул кто-то сзади. — Погоди.

Это Рутшер, принесла его нелегкая! Всю дорогу мне отравит… Белобрысый Фриц Рутшер был сын умершего два года назад школьного учителя.

— Уже семь с минутами, — сказал он, отдуваясь, — давай прибавим шагу! — Он так задохся от быстрого бега, что даже заикаться позабыл.

— Что, душа ушла в пятки? — мрачно отозвался Хольт.

— Да знаешь, вдвоем не так страшно, — мямлил Рутшер. — Легче что-то выдумать!

Они пересекли железную дорогу. Отсюда вниз, к центру городка, вела аллея Бисмарка, широкая улица, обсаженная липами. По обе ее стороны тянулись виллы.

Здесь живут Барнимы, думал Хольт. Он с интересом посмотрел на внушительный дом из добротного клинкера. У полковника Барнима две дочки. Пятнадцатилетняя Герда бегает в женскую гимназию. Хольт иногда встречает ее по дороге в школу — худенькая веснушчатая девочка-подросток. Про ее сестру Уту Барним говорят, что ей девятнадцать, кончила с отличием, в прошлом году завоевала первенство на состязаниях по теннису. Будто она самая красивая девушка в городе — он ее еще ни разу не видел. Рядом живет Петер Визе — этот наверняка уже в школе, Петер Недотепа, первый ученик, все на свете знает, отгрохает тебе целую речь по латыни, но никогда ни в одной проделке не участвует. Зато здорово играет на рояле.

Хольту не раз случалось под тем или иным предлогом заглянуть в дом к судье Визе. Просидев часок-другой, он неизменно говорил Петеру: «Сыграй что-нибудь». И хилый, тщедушный Визе садился за рояль. Хольт мог часами неподвижно сидеть и слушать.

Перед глазами у него вдруг пошли огненные круги, в ушах стоял звон… Он задыхался…

— Что с тобой? — спросил Рутшер.

Хольта бросало то в жар, то в холод. Неужто я по-настоящему болен! Все вокруг придвинулось близко-близко, словно он глядел на мир в увеличительное стекло, голос Рутшера отдавался в ушах раскатистым эхом.

— Что же мы скажем Шёнеру? — не успокаивался Рутшер.

— Скажем, что на переезде была пробка: грузовик велосипедиста задавил.

Рутшер вытаращил на него глаза.

— Т-ты это с-сам вид-дел?..

— Так ведь это же отговорка. Нас повели в участок и допросили как свидетелей.

— Здорово! — У Рутшера разыгралась фантазия. — Я скажу, что у велосипед-диста от-тчаянно хлестала к-кровь.

— Нечего тебе соваться! Говорить буду я. Понял?

Хольт остановился на пороге и обвел глазами класс. Учитель математики, как обычно, стоял у доски и что-то царапал, объясняя урок. Шёнеру было уже под семьдесят. Как и большинство учителей этой поры, он давно уже вышел на пенсию, но теперь снова был призван трудиться на ниве просвещения. Он предпочитал не беспокоить учеников и все задачи решал сам. Немудрено, что на уроках у него был образцовый порядок. Никто, кроме Петера Визе, не слушал его объяснений. Хольт увидел, что Христиан Феттер, сын владельца писчебумажной лавки, притаившись в углу у окна, режется с кем-то в карты. Гильберт Вольцов, еле умещавшийся за партой и потому сидевший боком, углубился в какую-то толстую книгу.

Нарочито дерзким и вызывающим тоном Хольт изложил причину своего опоздания, давая понять, что все, что он говорит, заведомая ложь… Велосипедист, истекающий кровью, был встречен оживленными возгласами, впрочем, без обычного воодушевления. Только рыженький Фриц Земцкий отозвался писклявым детским голосом: «О боже, бедненький велосипедист!» — но никто не поддержал его. В классе стояла тишина, слышно было, как Феттер у себя в углу выкладывает на парту козырь за козырем.

Шёнер записал Хольта как опоздавшего; Рутшеру удалось незаметно проскользнуть на место. Записи Шёнера значения не имели, он делал их карандашом, их тут же стирали вместе с новыми домашними заданиями. Но когда Хольт на перемене, вооружась резинкой, взобрался на кафедру, его остановил густой, грубый бас Вольцова:

— Ага, боишься, как бы Маас не увидел!

— Это я-то боюсь? — презрительно фыркнул Хольт. Черт с ним, с опозданием! — По-моему, Мааса боятся те, кто из себя храбреца корчит!

— Уж не в меня ли ты метишь? — Вольцов грозно воззрился на него, склонив голову набок. Но тут из коридора донесся предостерегающий свист, и в класс вошел Кнак, тридцатилетний ученый асессор Кнак, признанный негодным к военной службе по причине порока сердца.

— Хайль Гитлер, камрады!

— Хайль Гитлер! — хором откликнулся класс, а Хольт чтобы показать Вольцову, от себя добавил: «…камрад Кнак!» В классе раздался одобрительный смешок. Вольцов кусал себе губы. Хольта вторично в этот день записали в журнал за «неподобающую арийцу наглость», как объявил Кнак своим гнусавым командирским голосом. После этого он начал урок, «любимый урок Вольцова», как отметил про себя Хольт.

Гильберту Вольцову было шестнадцать с небольшим. Отец его, полковник Вольцов, командовал полком на Восточном фронте. По словам Гильберта, Вольцовы — старая прусская династия, за последние двести лет поставлявшая стране одних только офицеров; брат полковника Вольцова был генерал-майор. Гильберт тоже собирался стать офицером и сызмалу готовился к военной карьере.

Некоронованный король класса, а пожалуй, и всей школы, Вольцов в железной узде держал все партии и клики и, пока к ним не перевелся из другого города Хольт, ни в ком не встречал ни малейшего прекословия. Их классный руководитель Маас говорил, что Вольцов — самый отъявленный лентяй и нахал во всем заведении. По основным предметам он плавал — стоял под сомнением даже перевод его в следующий класс. Однако по части всего, касающегося военного дела, военной истории, оружейной техники и военного снаряжения, Вольцов проявлял незаурядные способности. Он рано пристрастился к чтению книг из отцовской специализированной библиотеки, и его изумительная память удерживала тысячи фактов и подробностей, которыми он потом свободно орудовал; случись ему забыть дату или имя полководца, он тут же отыскивал их в толстом справочнике, сопровождавшем его повсюду… Теперь он сидел, развалясь на скамье и уставив серые глаза и орлиный нос на Кнака.

На уроках истории у Вольцова с Кнаком шли вечные дебаты. Кнак держался, как он говорил, «национально-расистских взглядов» на исторический процесс. Вольцов же, стоя у парты, доказывал свое.

— История — это война, — говорил он. — С 1469 года до рождества Христова по тысяча девятьсот тридцатый год после рождества Христова насчитывают всего-навсего двести шестьдесят четыре мирных года, остальные три тысячи сто тридцать пять лет — сплошь война.

— Да, но вы упускаете из виду расовый фактор, — торопился внести уточнение Кнак. — Полноценность одних и неполноценность других народов, изначально присущие им инстинкты…

Хольт сидел, не раскрывая рта. Монотонное квакание Кнака нагоняло на него сон.

— Государство, — поучал Кнак, — сознательно утверждает себя на основе мифологических представлений и сил, издревле присущих народам.

Хольт клевал носом, голова у него трещала, горло болело, словно кто его сдавил. Рядом с ним сидел Зепп Гомулка, темно-русый подросток, умница, сын адвоката, державшийся в классе особняком. Только от случая к случаю, когда на него находило, участвовал он в озорных выходках школьников против престарелых учителей. Обычно же был склонен к одиночеству, гонял по окрестным лесам со своей малокалиберной винтовкой и стрелял соек, вместо того чтобы готовить уроки. Пока Кнак путался в дебрях красноречия, Гомулка перочинным ножиком стругал парту и собирал стружки в бумажный кулечек, свернутый из промокашки. Впереди Холъта сидел хрупкий, болезненный Визе; в этом году ему для укрепления здоровья прописано не менее двух часов проводить на пляже и заниматься спортом. Петер воспринимал это как наказание. Хольт черкнул ему записку: «Дашь мне на перемене латинский перевод».

Он хотел еще пригрозить для верности, но, подумав, воздержался. Визе прочитал записку и утвердительно кивнул.

Хольту так и не удалось на большой перемене списать перевод, хоть он и знал, что Маас за невыполнение домашних работ по головке не погладит. Весь класс гурьбой направился в кабинет естествознания. Предстоящий урок доктора Цикеля, по прозванию Мемека, вывел школьников из сонного оцепенения. Белокурый Христиан Феттер с круглой мальчишеской физиономией и блестящими свиными глазками, чье тучное сложение было предметом общих насмешек, то верещал, то хрюкал, упражняясь в звукоподражании. Вольцов и Хольт с равнодушными лицами стояли плечом к плечу. Гомулка оттачивал свой перочинный ножик на газовых трубах, отходивших от лабораторного стола, тогда как коротышка Кирш, сын столяра, в чьем лице Кнак обычно приветствовал «наше отечественное ремесленное сословие», уминал булку за булкой в чаянии вырасти — в нем было всего-навсего сто шестьдесят сантиметров. Плечистый блондин Надлер стоял окруженный друзьями — Шенфельдом, Грубертом и другими своими приспешниками по службе связи в гитлерюгенде. Карьера Вольцова в качестве «фюрера» гитлерюгенда после многообещающего начала уже два года назад потерпела крах: «Стану я слушаться приказаний какого-то кретина! — обрезал он своего штаммфюрера. — Ведь ты в военном деле ни бе ни ме!»

— Признайся, Гильберт, а ведь Вернер здорово выдал Кнаку, — как всегда некстати, выскочил Земцкий.

— Ну-ка, выметайся да покарауль лучше за дверью, — приказал ему Вольцов. И, повернувшись к Хольту: — А ты не очень-то фасонь, ничего особенного ты не сделал! — Пошарив глазами вокруг себя, он направился к доске. Там рядом с большим аквариумом стоял скелет, служивший доктору Цикелю наглядным пособием. Вольцов, внушительный в бриджах и высоких сапогах, в вылинявшей рубашке гитлерюгенда, туго обтягивающей его мощную грудь, достал из кармана кусок угля и стал разрисовывать череп скелета. Петер Визе побледнел. Он трепетал перед Вольцовом, которого называл «miles gloriosus» — славолюбивый воин. Хольт, конечно, переводил это как «хвастливый воин».

На лице у Визе был написан панический страх, его, как примерного ученика, первого спросят о виновнике, а так как он никогда не врал учителям, в случаях же кляузничества бывал нещадно бит, то он каждый раз впадал в мучительный разлад с собственной совестью, от которого спасала его только ложь товарищей: Визе, мол, ничего не знает, его и в классе-то не было.

Вольцов уставился на Хольта:

— Ну, что ты на это скажешь?

Хольт, ни слова не говоря, подошел к доске, снял со скелета череп и опустил его в большой аквариум. Излишки воды вместе с водорослями выплеснулись на пол.

Класс загудел. И сразу же водворилась тишина, все с интересом уставились на Вольцова. А Вольцов уже не владел собой.

— Ну, погоди, — пригрозил он, весь подавшись вперед. — Если ты такой храбрый, приходи сегодня в четыре часа к Скале Ворона. Там я наконец…

— У тебя, я вижу, все кончается кулаками. Больше тебе нечем козырять!

— Сейчас я покажу вам номер, — взвился Вольцов, — номер, о котором заговорит весь город!

Земцкий просунул голову в дверь.

— Гильберт, не надо, не надо, брось! Ты вылетишь в два счета, если тебя накроют!

— Посмотрите на великого Вольцова, — насмехался Хольт. — Ему лишь бы подраться, а перед нашим старичьем трясется, как осиновый лист.

Вольцов уставился на аквариум; там сквозь чащу вьющихся растений скалился поруганный череп и красные силуэты шести тропических рыбок шныряли взад и вперед.

— Зепп, — приказал Вольцов, — давай мне сюда швейцарову кошку!

— Брось, Гильберт, — отозвался Гомулка. — Маас рад будет придраться к случаю, тебя обязательно вытурят.

Но кто-то уже крикнул в коридор Земцкому:

— Неси скорее кошку! Для Вольцова!

Земцкий притащил кошку; взъерошив серую с тигровыми разводами шерсть, пугливое животное, встревоженное гомоном школьников, дико озиралось по сторонам. Вольцов правой рукой поднял ее за шкирку, и она припала к нему на грудь, виляя кончиком хвоста. Вольцов потрепал ее по спинке.

— Спокойно, спокойно, киска! Сейчас будет тебе жратва на славу! — Он запустил левую руку в аквариум. — Угощение первый сорт, а главное, без карточек… Праздничная выдача… —

И он бросил на пол первую рыбку… Кошка стремительным прыжком соскочила вниз и увлекла свою трепыхающуюся жертву под ближайшую парту. Затаив дыхание школьники молча наблюдали, как Вольцов вылавливал из аквариума барбусов и вуалехвосток. Кошка громко урчала от жадности, глаза ее алчно поблескивали. Наевшись, она, облизываясь и все еще урча, забилась в угол. От любимых рыбок доктора Цикеля осталось на полу лишь несколько радужных чешуек.

— Та-ак, — сказал Вольцов. Оторопелое молчание зрителей он принял с достоинством, как заслуженную дань восхищения. — Та-ак, мой милый! Ну, кто трясется перед нашим старичьем? — Он вернулся на место бледный как мел, уселся и достал свою книгу. — Не забудь же, — крикнул он, — сегодня в четыре! — Но у Хольта одна только мысль засела в голове: он из-за меня вылетит, я его довел!

Из коридора донесся свисток Земцкого.

Доктор Цикель, хилый человечек, по виду напоминал двенадцатилетнего подростка, которому насадили на шею голову старичка. Сегодня он явился в брючках гольф, в зеленой охотничьей курточке и белой рубашке с круглым отложным воротничком. Натужным детским голоском он прокричал обычное «Хайль Гитлер!» Доктор Цикель был известен тем, что любил ввернуть в разговоре местное словечко или выражение вроде «слышь» или «примерно сказать». Была у него и другая особенность: членораздельную речь он перемежал какими-то странными горловыми звуками, смесью покашливанья с иканьем, что звучало как «кхе-кхе».

— Где… примерно сказать… классный журнал… кхе-кхе? — спросил Цикель. Откуда-то из угла донеслось в ответ сдавленное «ме-ме!» Цикель нервно поежился, но пропустил этот выпад мимо ушей. Он давно ко всему притерпелся. Но вот взгляд его упал на обезглавленный скелет, и впалая грудь взволнованно заходила.

— Этакое… кхе-кхе… м-м… негодяйство… Этакая… кхе-кхе… слышь, низость! — Он дико огляделся по сторонам, увидел аквариум и зашатался. — Кто… кто посмел?

— Господин учитель! — выскочил маленький Земцкий. — Это не я! И это не только не я. Это и не они! Никто из нас знать ничего не знает!

Цикель был вне себя. Подойдя к аквариуму, он закричал с яростью, сотрясавшей его тщедушное тельце:

— Кто… кхе-кхе… бросил туда череп?.. Вы, трусливая банда… кхе-кхе… Кто надругался над бедным скелетом, ведь это, слышь, тоже был когда-то человек… Кто, кто посмел?.. — И только тут ужасное бедствие дошло до него в полном своем объеме. На протяжении долгих секунд его дрожащие губы не могли произнести ни звука, кроме брызжущего слюной «кхе-кхе».

— Вольцов, это у вас поднялась рука… на моих рыбок?

— Что за нелепые подозрения! Оставьте меня в покое! — огрызнулся Вольцов, даже не поднявшись с места. Это послужило сигналом: весь класс замкнулся, как один человек, с упрямством и, выдержкой, о которые тщетно бился гнев Цикеля. В отчаянии он приступил к следствию, но ярости его не хватало физических ресурсов, утомительная процедура допроса его скоро измучила. Ученики лгали все нахальнее, они смеялись ему в лицо, и Цикель изнемог, он чуть не плакал.

— Рыбки? — переспросил Хольт, когда до него дошла очередь; язык у него заплетался, он с трудом заставил себя встать. — Рыбки пропали? А может, череп их слопал? — Ответный рев класса едва коснулся его слуха.

— Негодный мальчишка… кхе! Скажите вы, Феттер, куда девались красивые красные рыбки из аквариума?

— Красные рыбки? — удивился Феттер. — А я-то думал — это помидоры.

— Господин учитель! — взвизгнул Земцкий, тыча в воздух указательным пальцем: — Я, я видел золотых рыбок! Еще вчера они были здесь! Но только, по-моему, шести не было, должно быть, вы обсчитались.

— Сколько же, по-вашему, их было… кхе-кхе? — спросил Цикель с надеждой в голосе.

— Примерно сказать, от нуля до одной, — отвечал Земцкий, преданно глядя учителю в лицо большими невинно-голубыми глазами.

Так допрос ни к чему и не привел. Потом за дело взялся Маас… Хольт держался в стороне от всей этой неразберихи, которая началась еще во время большой перемены. Он сидел, поникнув на своей скамье, на лбу выступила испарина, голова трещала…

— У тебя горит лицо, — участливо сказал ему Гомулка. — И даже сыпь какая-то; смотри, не заболел ли ты?

Хольт отрицательно мотнул головой.

Выдала кошка! Ее стошнило в привратницкой непрожеванными рыбками. Кто-то из учителей слышал в коридоре крик: «Принесите Вольцову кошку…» Вольцов был уличен. Но, стоя у своей парты, он упрямо повторял, что это не он, пусть его оставят в покое, он знать ничего не знает!

Маас увесисто громоздился над кафедрой. Солнечный луч, ворвавшись в окно, играл на его лысине, обрамленной щеткой седин. Его круглое обрюзгшее лицо расплылось в торжествующей улыбке, глаза из-за светлых роговых очков безжалостно и холодно глядели на Вольцова.

— Доигрались, Вольцов, — говорил он с дрожью удовлетворения в голосе. — Доигрались, и никакое запирательство вам не поможет! — Глаза Мааса поверх роговых очков злобно косились на жертву. У Мааса был свой конек: он любил строить длинные запутанные фразы, в которых все логически разрешалось только к самому концу. Эти тяжеловесные периоды держали учеников в напряжении, и долгий вздох, с каким они встречали конец какого-нибудь особенно заковыристого предложения, был для него лучшей наградой.

— Наша гимназия, — начал, он, — в коей некогда царил дух прилежания и послушания и коя ныне поражена бациллами анархии и смуты, вредоносным носителем каковых являетесь вы, Вольцов, что дядюшка ваш вряд ли захочет вторично поощрить, — тут Маас сделал паузу, дабы еще больше напрячь внимание слушателей, — наконец-то окончательно от вас избавится. Я сам себя поздравляю с этой победой!

Все взгляды обратились на Вольцова; он сидел не шевелясь, с безразличным видом уставясь в пространство. Только Хольт, понуро притулившись к спинке скамьи, глаз не сводил с учителя. Он думал: вам не удастся выкинуть Вольцова! С этого дня Вольцов мой друг.

— Возьмите свой портфель, Вольцов, и сию же минуту убирайтесь вон из школы. Вы отчислены! Уведомление директора незамедлительно последует за вами.

— Разрешите! — сказал Хольт.

Он поднялся и сразу почувствовал на себе пристальный взгляд Вольцова. Хольт прислонился к парте.

— Уведомление директора не последует за Вольцовом, — начал он каким-то не своим, надсадным голосом: — Вольцов здесь ни при чем. Кто-то ослышался… Это я попросил Вольцова принести мне кошку. — Хольт с трудом складывал слова, распухший язык ему не повиновался. — Все это сделал я! — На лице Петера Визе, повернувшегося к Хольту, застыли ужас и восхищение. — Я единственный виновник, — продолжал Хольт, — вот и Визе вам скажет!

Визе поднялся и, словно во власти чужой воли, впервые в жизни солгал учителю. Низко опустив голову, он пробормотал:

— Да, это Хольт… Я подтверждаю.

Хольт слышал только, как кровь молотом стучит в ушах.

На четыре часа в карцер? Пожалуйста! Уведомление директора о моем отчислении на имя моей мамаши? Она будет только смеяться… А теперь он полез в журнал… Знал бы он, как мне все безразлично!

— Так-так-так! Скажите на милость! — язвил Маас, его грызло разочарование. — Он еще и опоздал на двадцать минут, этот молодчик! — Иронические интонации у Мааса были свидетельством особенно яростного и опасного гнева. — Или у вашей хозяйки — помнится, ее зовут фрейлейн Денгельман, Евсевия Денгельман, если не ошибаюсь, — хотя, впрочем, нет, кажется, Евлалия, благозвучное имя Евлалия, известное уже древним грекам… — Он устремил неподвижный взгляд из-за роговых очков на юношей, которые, как зачарованные, смотрели ему в рот, и наконец завершил свою фразу: — …или у этой почтенной дамы опять шла носом кровь?

Хольт зажмурился. Все плыло перед его глазами — знакомые лица и предметы… В ушах его многократным эхом отдавалось «шланосомкровь… шланосомкровь…» Им овладела блаженная усталость, целительное равнодушие ко всему… Завести бы парусную лодку, думал он, теперь, когда Гильберт стал моим другом… Все получилось так, как нужно. Вольцов спасен благодаря мне. — …Отвечайте же!

Ах, да! Надо еще проучить Мааса. Ему как будто не терпится? Ладно, я тебе отвечу. Меня ты своими длинными периодами не удивишь! Для меня это детская игра!

— Вотще и втуне… — начал Хольт. Лицо его пылало, и только от крыльев носа до уголков рта и вниз к подбородку выделялся белый треугольник. Весь класс пришел в движение, а Маас, услышав эти архаизмы из уст ученика, подозрительно наморщил лоб. — Вотще и втуне нос моей хозяйки, чье имя Евлалия… Евлалия, как вы любезно изволили вспомнить, кровоточил, однако… — он чуть ли не выкрикнул это «однако», увидев, что Маас уже открыл рот, чтобы прервать его, — однако… нынче утром полиция, нагрянувшая, когда некий субъект… одетый в серую куртку… со многими заплатами… и ехавший на велосипеде, попал под машину, мчавшуюся по улице, что ведет через железнодорожное полотно… что идет от вокзала… что находится рядом с моим домом…

Он остановился. И это дело сделано! Словно сквозь туман видел он устремленные на него глаза одноклассников и возвышающегося над ними Мааса: ученый советник перегнулся через кафедру, и нижняя челюсть его отвалилась…

— …допросила меня как свидетеля, чтобы… занести мои показания… в протокол, — закончил Хольт и боком без чувств рухнул на пол.

Петер Визе побежал за швейцаром, Рутшер лепетал:

— Он еще утром по д-д-дороге в школу был какой-то чудной!

 

2

Маас, наклонившись над Хольтом, констатировал: «Скарлатина!» Вольцов отстранил его мощной рукой. А вскоре прибыла санитарная карета.

Стояли первые дни июня. Хольт лежал в инфекционном отделении городской больницы. Вольцов каждое утро перелезал через высокую каменную ограду и садом крался к его окну. Его призывный свист проникал в палату.

Первые дни Хольт лежал без сознания, с высокой температурой, но потом дело быстро пошло на поправку. Слабость и чувство вялости исчезли. Вскоре силы к нему вернулись, и он уже тяготился пребыванием в больнице, хотелось поскорее вырваться на волю. По вызову сестер Денгельман приезжала его мать, побывала у всех врачей, раздала сиделкам и санитарам щедрые чаевые и уехала, так и не повидавшись с сыном, за что он был ей только благодарен.

Зато посещения Вольцова его радовали. Вольцов был вестником привычного мира. После заболевания Хольта школу на две недели закрыли, и это в такой же мере способствовало его популярности среди гимназистов, как и смелое выступление против Мааса. Он стал героем дня. Вольцов больше ему не завидовал, довольствуясь тем, что делил с ним его славу.

Когда температура наконец спала, Хольт, услышав свисток, вскочил с постели и бросился к окну.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил Вольцов.

— Да я, собственно, уже здоров. Но теперь, говорят, начнется шелушение, мне прописали горячие ванны.

— Давай не залеживайся, — сказал Вольцов. Накануне в школе возобновились занятия, так как никто больше не заболел. — Тоска зеленая! — продолжал Вольцов. — Как только ты выпишешься, мы что-нибудь сотворим…

— Понимаю. Какое-нибудь приключение?

— Приключения — вздор! — твердо заявил Вольцов. — Карл Май и вся эта ерундистика — одно вранье… Настоящее дело — это война.

— А что слышно насчет набора в зенитные части?

— Говорят, уже скоро. Может, даже осенью.

Эта новость и вовсе отбила у Хольта охоту к шкальным занятиям. Он подумал: а вдруг повезет и не надо будет возвращаться в класс!..

— После больницы мне полагается двухнедельный отпуск, — сказал он. — А там и летние каникулы… Вот было бы здорово! А то как вспомню Мааса…

— Маас — последняя сволочь! — ответил Вольцов. Он стоял на клумбе, широко расставив ноги, попирая башмаками розы и гвоздики. — Знаешь, что он сказал? Будто твоя скарлатина — хитрая выдумка, чтобы уйти от наказания. Но тут Гомулка не выдержал: «На такую выдумку не у всякого хватит ума, господин ученый, советник!» Маас упек его на два часа в карцер.

Как-то Вольцов привел с собой коротышку Петера Визе. Он подсадил Петера на ограду, тот, конечно, напоролся на гвоздь и вырвал ceбe клок из штанов.

— Когда ты поправишься, я буду играть тебе все, что захочешь, — сказал Визе. На следующий день он принес книги.

Хольт и всегда-то увлекался чтением, а в эти томительные дни, когда он с таким нетерпением ждал выписки, он набрасывался без разбора на все, что ему приносили из больничной библиотеки. Были тут и его любимые авторы, он пробегал их по второму или третьему разу: Стивенсон, Джек Лондон, Карл Май, повести из жизни индейцев Фрица Штейбена и «Пограничники» Гагерна, «Избранное из Ницще — подборка для фронтовиков», «Ave, Ева» Ганса Йоста и, конечно же, военные романы и повести без счету, начиная с геройских деяний подводника Веддигена и кончая «Семерыми под Верденом», не говоря уже о сочинениях Эрнста Юнгера, таких, как «Роща 125», «Огонь и кровь», «Стальные грозы», а также писания Боймельбурга, Цеберлейна, Этингхофера и прочих… А теперь он набросился на книги, которые принес ему Петер Визе. Это были «Новеллы» Шторма и «Фантастические повести» романтиков.

Хольт, не двигаясь, закрыв глаза, лежал на своей больничной койке и думал о героях прочитанных книг — они, как живые, теснились перед ним. Элизабет, Лизхен, дочь старого кукольника, смуглая Рената с хутора… Познакомиться бы с такой девушкой, думал он со стесненным сердцем. Вольцов презирал девушек, он говорил, что любовь недостойна мужчины. Не то Хольт: он всегда стремился соединить несоединимое. Героические образы «Песни о Нибелунгах» или «Повести о плаще короля Лаурина», индейские вожди, отважные ковбои, персонажи военных рассказов в шинелях защитного цвета сливались для него в некий идеальный образ героя, в чьей бурной, богатой приключениями жизни находили себе место и сказочные драконы, и обаятельные девушки Шторма, и фанатическая борьба во имя справедливости в духе Карла Моора… А теперь он прочел рассказ Новалиса о юных любовниках: укрывшись в пещере среди скал, они под разряды громов и молний «слились в первом поцелуе, соединившем их навеки…» Хольт в мечтах представлял себе этот священный поцелуй…

Хольт рос в семье единственным, балованным ребенком. Развитый не по летам, он от мальчишеских проказ легко переходил к угрюмой замкнутости. Рано проснувшиеся зовы пола рождали в нем мечтательность и беспредметное томление. Его все больше манили девушки и, не находя в них увлекательной тайны, он сам окружал их ореолом загадки, набрасывая на явления обыденности некую «мифологическую» дымку. Ведь именно так поступали его любимые авторы, затемнявшие в своих писаниях всякое живое представление о жизни и любви, — тот же Ганс Йост, утверждавший, что назначение женщины — быть «жрицей крови»… Читал Хольт и об извечном «евангелии женщины», о загадочном мифе пола, читал и думал… От жизни ждал он ответа на все эти вопросы. Его сжигало нетерпение, он грезил о подвигах и приключениях.

Родители его давно разошлись, Хольт жил с матерью, состоятельной женщиной из семьи крупных промышленников; мальчик все больше ее чуждался, хоть она всячески его баловала, стараясь привязать к себе. Уже в годы войны он внезапно убежал из дому; его разыскали в Гамбурге, вернули, а спустя примерно год она сдалась на его просьбы и отпустила сюда, в этот тихий городок, который кто-то описал ей идиллическим уголком, целительным эдемом, тем более что расположен он вдали от промышленных центров, над которыми все гуще стягивались грозовые тучи бомбежек.

Здесь царило спокойствие. Кругом высились лесистые горы, за ними открывались живописные дали с лишь изредка вкрапленными деревушками. Хольт отдыхал тут душой. Он вырос в Леверкузене и Бамберге. Привязанность к отцу и матери, уже с детских лет подточенная воздействием юнгфолька и гитлерюгенда, теперь окончательно угасла, и он жил мечтами о дружбе и любви. Друга он нашел, как ему казалось…

Впрочем, Вольцова он не посвящал в свои тайные мечтания о романтических героях, об Элизабет, Ундине и первом поцелуе в пещере среди скал.

Вольцов регулярно свистел у него под окном, у Вольцова были иные заботы:

— Тебе надо как можно скорее развить в себе боевые качества!

Хольт вышел из больницы в первых числах июля. Он высчитывал в уме: десять дней отпускных, а уже с восемнадцатого начнутся летние каникулы — остается всего ничего. Упорно говорили, что их вот-вот отправят в зенитную часть. А что, если я уже отмучился, думал он, и на всей этой школьной волынке можно будет поставить крест!

Свой отпуск он провел на реке, а иногда бродил по окрестностям города. Однажды, захватив бутерброды и вырезав крепкую палку, он отправился в горы. Вскоре и последние деревни остались позади, и он углубился в чащу лиственного леса. После полудня уже в нескольких часах пути от города он взобрался на вершину высокой горы. Перед ним в речной излучине, уходя к северо-западу, тянулось горнов плато, сплошь изрезанное оврагами и скалистыми ущельями, по которым ручьи низвергались в реку. Тут и там над плато возвышались на несколько сот метров сопки позднейшего вулканического происхождения. За темно-зеленым ковром лиственных и смешанных лесов поблескивала на солнце лента реки, а дальше волнистые холмы сливались с равниной. Ни деревень, ни дорог, ни человеческого жилья! Как хорошо, думал Хольт. Без компаса мне бы отсюда не выбраться. Здесь можно было бы жить, как Карл Моор со своей шайкой!

Вершина, на которую он поднялся, была словно обрублена исполинским топором. Спускаясь вниз, он у ее подошвы и набрел на пещеру. К югу в глубокое ущелье уходила каменоломня. К северу проточные воды обнажили горную породу. Хольт видел перед собой долину с лесистыми склонами, усеянную обломками скал, делавшими ее непроходимой. У каменоломни, под сенью горы какая-то зверушка нырнула в заросли, быть может лисица; когда же Хольт, выслеживая ее, раздвинул кусты, он увидел расселину в скале, скрытую за кустом ежевики. Наломав сухих веток, Хольт между обвалившимися глыбами протиснулся в ущелье. Должно быть, старая штольня, подумал он, заброшенная с незапамятных времен. Пройдя несколько шагов, он уже мог выпрямиться во весь рост; дальше ход расширялся. По стенам, журча, стекала вода. Он зажег захваченный хворост — дым потянуло куда-то вглубь. И вот он уже в просторной сухой пещере метра три высотой. Сквозь широкую щель в скале, напоминавшую шахту, сверху падал яркий дневной свет.

Хольта охватила радость первооткрывателя. Все свидетельствовало о том, что здесь давно никто не бывал. Дно пещеры было каменистое, стены из рыхлой породы. Уходившая вверх шахта, очевидно, вела наружу, к каменоломне.

Когда Хольт наконец вышел из пещеры, день клонился к вечеру, и он решил здесь заночевать. Кругом алела земляника, он отлично поужинал. Судя по всему, тут водилась и дичь. Перед входом в пещеру, на самом уступе росла высокая густая трава. Из подушек мха и прошлогодних листьев он приготовил себе удобное ложе. А потом снова взобрался на вершину. Спустилась ночь, глубоко внизу фосфорическим блеском отсвечивала река.

Вернувшись к входу в пещеру, Хольт разжег небольшой костер и, сунув в него сухое корневище, растянулся на своем ложе. Вокруг носились летучие мыши. Над самой его головой сверкали Плеяды. Глядя в пламя костра, Хольт размечтался о полной приключений жизни здесь, в горах, вдали от школы и от Мааса. Он грезил о певце и принцессе и об укромной пещере среди скал, где под разряды громов и молний первый поцелуй навек соединит влюбленных. Утром, с зарей он выступил в обратный путь.

Хольт еще до полудня вернулся к себе в пансион и при виде завтрака, поданного ему сестрами Денгельман, сразу насторожился. Яйца, бутерброды с ветчиной и булочка с маком — а ведь они вечно плачутся, что не знают, чем меня кормить. Уж не промышляют ли они на черном рынке? Верно, им что-то от меня нужно! Так оно и оказалось. После долгих предисловий все наконец выяснилось. Сестры попросили Хольта пустить к себе в комнату десятилетнего мальчика — только с сентября, все равно ведь ему идти в армию… Отец мальчика, господин Венцель, держит гостиницу за городом, у него куры и свиньи…

— Десятилетнего сопляка? — взъелся Хольт на Евлалию, в ответ на что Вероника неодобрительно покачала годовой, и железки в ее волосах воинственно забряцали. — Неужели нельзя подождать, пока меня не заберут?

У господина Венцеля каждый год колют трех свиней, пояснила Вероника. Уходя, Хольт в сердцах хлопнул дверью. В сущности ему все это глубоко безразлично. До первого сентября его наверняка призовут. Он решил пойти на реку. Погода стояла по-прежнему жаркая.

Он побрел через рыночную площадь и, проходя мимо кафе, остановился в нерешительности. Сразиться бы на бильярде! Бильярд считался в городе высшим шиком. Но что за интерес играть с самим собой! Он пошел дальше и на другой стороне площади заметил огненно-красную юбку.

Мари Крюгер! Сердце у него забилось. Если не спеша пройти через аркады ратуши, соображал он, мы как раз сойдемся на Тальгассе…

Хольт уже почти поравнялся с ней, и оба они одновременно свернули в переулок, который вел вниз, к реке.

— Здравствуйте! — сказал Хольт. Она удивленно кивнула и не без колебаний пожала его протянутую руку. — Ну как? — пролепетал он. И снова: — Ну как?.. Вы тоже купаться? — И про себя: господи, что я такое плету?

Он не замечал, что его смущение ее забавляет. Он видел только ее улыбку, и от этой улыбки весь его страх как рукой сняло. Он пошел с ней рядом.

— А вы, видно, решили прогулять занятия?

— Я болел скарлатиной, у меня отпуск для поправки.

Жаль, товарищи не видят его с этой девушкой. Говорили, что родители ее умерли и она живет одна, снимает комнату. Ей было семнадцать лет. Стройная, красивая, настоящая цыганка, она одевалась с вызывающей небрежностью. На узком смуглом лице горели большие черные глаза с чуть косым разрезом. От правой бровки на загорелый лоб отходил полукруглый шрам. Ее кудрявые каштановые волосы вечно казались растрепанными, она перевязывала их яркими лентами. Да и вообще ей нравились кричащие тона: огненно-красные юбки, ослепительно желтые блузки, зеленые косынки. Гимназистки презирали ее, школьники украдкой на нее заглядывались. Мари не была допущена в местное общество — общество мелких бюргеров особенно ревниво оберегает свои границы. В городе не было ни заводов, ни фабрик. Гимназисты не водились с учениками средней школы, а те сторонились учеников-ремесленников и служанок. Совместное пребывание в рядах гитлерюгенда и союза девушек ничего не меняло в этой замкнутой олигархии. Нужна была немалая самоуверенность и даже мужество, чтобы среди бела дня шагать по улице рядом с Мари Крюгер. Хольт и сам находил ее чуточку вульгарной, ведь и он был воспитан в духе кастовой ограниченности, но от этой девушки исходило манящее очарование, и он махнул рукой на предрассудки.

— Вы, должно быть, недавно в наших краях? — спросила Мари приветливо. — Другие гимназисты ужас какие воображалы и задаваки.

Они просто не решаются с тобой заговорить, подумал Хольт.

— А особенно важничают ребята из банна , верно?

Они миновали Мельничную запруду и подошли к парку на берегу реки. Она оглядела его искоса:

— А вы не фюрер в гитлерюгенде?

— Я? Нет! Я был фюрером в юнгфольке. Но я не подхожу под общую мерку. Теперь я индивидуалист. Гитлерюгенд меня не интересует. Раньше я, правда, что-то там находил. А теперь предпочитаю быть сам по себе. После каникул меня все равно возьмут в зенитную часть.

Она промолчала.

Короткий высохший рукав реки с неожиданным названием «Мельничная запруда» образовал вместе с главным руслом полуостров, именуемый Парковым островом; он тянулся на несколько километров вдоль правого берега выше города. Здесь, среди древесных насаждений, находилась гребная станция «Викинг», а рядом расположились теннисные корты, каток и купальни. Ниже по реке, за парком, тянулась болотистая низина Шварцбрунн, перерезанная лабиринтом рукавов, стариц и омутов, окаймленных камышовыми зарослями. Эти низменные топкие места были доступны с берега только в середине лета, при самом низком стоянии воды. Купальни занимали обширную площадь. Тут была лужайка для солнечных ванн, спускавшаяся к реке, где покачивался на якоре плот, поддерживаемый пустыми бочками, с бассейном для%не умеющих плавать и пятиметровой вышкой. Вдоль лужайки выстроились в несколько рядов деревянные кабинки; ввиду ежегодных половодий они стояли на фундаменте из балок, напоминая свайные постройки.

Мать не жалела Хольту карманных денег, он снимал одну из самых дорогих кабинок, сдаваемых на круглый год. Он поспешно разделся и, отыскав на лужайке Мари Крюгер, присел рядом с ней на траву. Здесь в эти часы никого не было. Только старик сторож, прикорнув в тени под вышкой, удил с плота рыбу.

Мари растянулась на траве. На ней были красный купальный лифчик и трусики. Кожа ее золотилась густым ровным загаром, и лишь на груди, где лифчик слегка сдвинулся, сверкала белая полоска. Она закинула руки за голову и прикрыла глаза. Хольт сидел рядом и смотрел на нее. Черные завитки волос под мышками и ее стройное расслабленное тело волновали его… Это смуглое тело, мерно колыхавшееся в такт дыханию, умиляло его своей хрупкостью; он долго глядел на ее лицо, рот и думал: никто не смотрит… Будет она сопротивляться, если я ее поцелую? Пусть сопротивляется… Ведь я много сильнее.

— Сколько вам лет? — спросила она.

— Семнадцать, — соврал Хольт и лег рядом с ней на траву. Теперь он ее не видел и говорить было легче. — Когда я болел скарлатиной, вы мне приснились…

Он услышал ее смех, и снова им овладела неуверенность.

— Я иду в воду! — крикнул он. — Пошли вместе!

— У меня нет резиновой шапочки. А без нее прическу испортишь. Шапочку теперь не купить. Я бы ничего не пожалела…

— Я достану вам шапочку, — сказал он, подумав. — А что мне за это будет? — Она приподнялась на локте и посмотрела на него. Он заставил себя выдержать ее взгляд. — Я достану вам шапочку… а в награду… вы позволите себя поцеловать?..

Она снова легла. Он настаивал:

— Да или нет?

Она лениво протянула:

— Вам позволишь, а вы потом скажете: за какую-то дрянную шапочку она позволяет себя целовать.

Он поднялся.

— Будь я проклят, если даже подумаю такое. А без шапочки… вы же наверняка не позволите?..

— Убирайся! — приказала она, смеясь. — Ну-ка, пошел в воду! — Он стремглав бросился вниз по откосу, убегая от ее неожиданного «ты», от ее молчаливого согласия. Доски плота загремели под его ногами, он с разбега прыгнул вниз головой. Вынырнув; он увидел, что она сидит на траве, а когда он поднял руку, она помахала ему в ответ.

Хольт поплыл на другой берег, вскарабкался на дамбу и оглянулся, но ее уже и след простыл. Тогда он пошел лугом к густым ивовым зарослям, где у него с Вольцовом было назначено свидание.

Здесь он бросился в мягкую траву и стал глядеть в безоблачное летнее небо.

Он проснулся от резкого свиста — это подошел к берегу Вольцов в своей байдарке. Вольцов подсел к Хольту. Он прихватил с собой сигарет и спичек.

— Ну, что нового в нашей богадельне?

— Маас вернул письменные работы. Мне вывел, подлец, пятерку. Вероятно, оставят на второй год.

— Ну и как же ты?

Вольцов пожал плечами.

— Оставят или не оставят — дела не меняет… Мы уже без пяти минут солдаты. После войны я поселюсь в наших восточных землях, хотя бы на той же Украине. Офицеру в военном поселении латынь ни к чему,

А ведь он прав, подумал Хольт, в армии не спросят, какие у кого отметки…

— Слышно что-нибудь насчет зенитной части?

— Ничего не слышно… А вот рейхсфюрер призывает членов гитлерюгенда к участию в сборе урожая.

— Нет уж, дудки, — пробормотал Хольт зло. — Пусть нас оставят в покое. Скорее бы взяли в зенитную артиллерию. Мне не терпится в дело. Смерть как хочется сразиться с этими воздушными пиратами!

Вольцов лениво щурился на солнце.

— По-настоящему война только разворачивается, — сказал он. — Я уже не боюсь, что мы попадем к шапочному разбору. Ты слышал, американцы высадились в Сицилии?

Для Хольта это было неожиданностью.

— Нет… Я уже целую вечность не слышал сводки.

— Что ж, эта высадка нам только на руку. Как можно одолеть невидимого врага? Будь я командующим, я добивался бы решительных генеральных сражений, если позволяет обстановка, конечно. Знаешь, кто мой идеал? Я недавно прочел про Мария. Вот был командир — сила! — Он поднялся. — По-моему, мы уже в августе можем явиться добровольно. Давай запишемся в бронетанковые войска! Нет оружия лучше танков!

— Идет! — сказал Хольт. — Танки — это я понимаю! Так и вижу, как я на полной скорости врезаюсь в самое пекло, кругом рвутся гранаты. А поединок между двумя танками!.. Ты прав: война — единственное стоящее приключение. Ведь нет теперь пиратов или разбойников вроде Карла Моора, отдавшего жизнь за справедливость!

С час они пролежали на солнце.

— Самое интересное — это, я тебе скажу, командовать, — вернулся Вольцов к их давешнему разговору, — Стоишь у стола, заваленного картами, сдвинув фуражку на затылок, и так это не спеша постукиваешь по карте красным карандашом. Здесь… мы нанесем один удар, а здесь… другой… Потом отдаешь приказ… Твое слово решает исход боя.

В купальнях царило оживление, это были часы пик. Мари Крюгер сидела на берегу, окруженная мужчинами. Хольт увидел ее еще издали, и сердце его сжала ревность. Друзья привязали байдарку и ступили на плот, где их почтительно приветствовали младшие школьники. У вышки сидели их сверстники — юноши и девушки постарше. Среди общего гомона выделялся звонкий задиристый голосок Земцкого. Заика Рутшер встретил их приветствием: «А…а… аве, Цезарь!» Здесь был чуть ли не весь класс: Визе, Феттер, Гомулка, да и Надлер со своими дружками — Шенке, Хампелем, Кибаком и как их еще там… С ними девушки: сестра Рутшера Ильза, изящная худенькая Дорис Вильке по прозвищу «Килька» и рослая блондинка Фридель Кюхлер с соломенно-желтыми волосами, предводительница местного союза девушек, дочь ландрата. Она встретила друзей возгласом: «Хайль Гитлер!» Хольт уселся на дощатый настил и стал смотреть на девушек. Увидев Вольцова, Дорис Вильке покраснела, она была неравнодушна к этому мрачноватому верзиле, но он не замечал ее чувств или не хотел замечать. Присутствие девушек сковывало школьников, все они немного церемонничали, и только Вольцов оставался самим собой.

— У нас девушки — настоящие фельдфебели, смехота да и только! — говорил Вольцов, обращаясь к Фридель Кюхлер. — Оглянуться не успеешь, как все вы превратитесь в мужеподобных матрон.

— Гренадеры в юбке, — подхватил Феттер. — Видел последнюю хронику?

Фридель Кюхлер не замедлила отчитать Вольцова:

— Ты говоришь совершеннейшую чушь. — Она умела придавать своему голосу благозвучные ораторские интонации. Как-то на торжественном утреннике гитлерюгенда она даже говорила по радио. — Ты, конечно, видел выступления общества «Вера и красота», их размеренные марши со знаменами, их героически торжественные шествия, завершающиеся играми и плясками… Нечего бояться, что эта брызжущая жизнерадостность приведет к какому-то огрубению… Наши девушки вскоре достигнут биологического совершенства, да и нравственно они ничем не уступают матерям былых поколений.

— Ерунда! — презрительно фыркнул Вольцов, ничуть не вразумленный ее отповедью. — Дались тебе древние германцы! Кстати, у германцев женщине полагалось помалкивать в тряпочку и рожать детей!

Хольт чувствовал себя неловко в этом кругу. Он находил гимназисток-сверстниц скучными, несмотря на их откровенные купальные костюмы.

Кто-то из них сказал ему:

— А мы как раз читали твое знаменитое сложно-распространенное предложение… — Это Петер Визе восстановил в памяти его запутанную фразу слово за словом и записал.

— Маас, — вставил Гомулка, — никогда не оправится от этого удара. У него теперь отвращение к сложным периодам.

— Он совсем взбесился от злости! — негодовал розовый и тучный Феттер, сидевший на мостках. — Мне он вчера сказал: «Откуда у вас эта дремучая глупость? Отца вашего я знаю, он вроде бы человек неглупый, видно, мать у вас непроходимая дура!» Ну можно ли терпеть такое?

— Ай, поглядите, кто идет! — пискнул Земцкий.

Все повернули головы. По плоту мимо вышки, как всегда взлохмаченная, шла Мари Крюгер.

— Это та, известная всему городу… — сказал Земцкий так, что она не могла не услышать.

— Заткнись! — оборвал его Хольт. И Земцкий прикусил язык.

Девушка остановилась у лестницы, оглянулась на Хольта, а потом быстро ушла.

— Ты, кажется, за нее вступаешься? — язвительно спросила Фридель Кюхлер. — Уж не влюбился ли?

Хольт смерил ее уничтожающим взглядом и вскочил на ноги.

— Пошли Гильберт… Мне здесь надоело. Эта безмозглая дура, кажется, лезет на скандал.

Они поднялись по ступенькам на берег.

Вилла Вольцовых стояла на холме, возвышаясь над соседними обветшалыми фахверковыми домами. Со всех сторон ее окружал запущенный сад. Отсюда открывался вид на красные гонтовые крыши и узкие улочки старого города.

Как и сад, дом был запущен. В темном холле висели по стенам два-три поблекших, запыленных портрета предков. В открытом камине груды пепла перемешались с горами мусора. Давно не мытые окна впускали в комнату скудный сумрачный свет. Лестница с резными перилами вела на второй этаж, где жили фрау Вольцов и ее сын. В нижнем никто не жил, и он приходил в упадок.

Комната Вольцова напоминала набитый хламом чулан. По стенам висели арбалеты и всякого рода экзотическое и старинное оружие — луки, оперенные стрелы, индейские томагавки и сарбаканы, а также старинные дуэльные пистолеты. Большой дубовый стол под окном был сплошь заставлен ретортами, бутылками, склянками и ржавыми жестяными коробками. Тут же среди книг и бумаг валялся череп, похищенный из костехранилища на погосте, и облезлое чучело куропатки, все еще исправно служившее мишенью. На куче мусора в углу лежали два эспадрона, кривая турецкая сабля, капкан и доверху выпачканный в глине охотничий сапог. На полу валялась фехтовальная маска вместе с какими-то предметами одежды, а походная кровать была застлана сбившейся в клочья медвежьей шкурой.

Хольт сидел на шкуре, положив ноги на придвинутый к кровати стул. Он чувствовал себя здесь хорошо. Вольцов, стоя за дубовым столом, производил какие-то опыты: тут же под укрепленной на штативе колбой горела спиртовка. За окном спускались сумерки.

— Если у меня получится опыт с азотной кислотой, приготовлю динамит.

— А на что тебе динамит?

— Как на что? Буду делать бомбы, настоящие бомбы, а не какие-то дурацкие шутихи из черного пороха.

Для чего ему бомбы? — подумал Хольт… Уж не Маасу ли он ее подложит под кафедру? Он рассмеялся. Из колбы поднимались к потолку едкие испарения. Вольцов распахнул окно. В комнату ворвался колокольный звон… Вольцов изготовляет бомбы под церковный благовест!

— Ты только представь себе, — сказал Вольцов. — Одна такая бомба — и от нашей богадельни камня на камне не останется.

Эта мысль привела его в восторг.

— Привязать бы Маасу такую бомбищу под его толстый зад!

Хольт курил и рассматривал книги. Это были все фундаментальные труды по военному делу и военной истории: Верди дю Вернуа, «Очерки по вождению войск», Рюстов, «История пехоты», принц Крафт цу Гогенлоэ, «Военные письма артиллериста»; и тут же лежал толстый справочник, с которым Вольцов не расставался. Хольт поднял крышку мягкого кожаного переплета и прочитал титул: «Люц фон Вульфинген, генерал-лейтенант, преподаватель Королевской прусской военной академии. Справочник по военной истории, составленный в алфавитном порядке, со стратегическими и тактическими комментариями и хронологическим указателем всех сражений, боев и стычек, известных мировой истории, а также полков и полководцев, в них участвовавших, с приложением 212 иллюстраций, заново обработанный Отто Оттерном, графом цу Отбах, майором в отставке. Издание 2-е, 1911 г.»

Хольт полистал тонкие страницы. Слово «Тагине» было подчеркнуто красным карандашом, на полях стояло: «Тотила — сапог сапогом, куда ему до Нарсеса!» Против слов «Мильтиад и Марафонская битва» рукою Вольцова было написано: «Канны задолго до Канн?»

Хольт отложил справочник и из-под груды томов извлек Гетевского «Фауста».

— Ты читаешь Фауста? — удивился он.

— Мне говорили, что там действует солдат. Я просмотрел эти места: с военной точки зрения они неинтересны.

Он потушил спиртовку и отставил колбу. В комнате стало темно. Он включил свет. Хольт раскрыл томик Гете на «Посвящении»… Пробежав глазами первые строфы, он остановился на стихах: «Насущное отходит в даль, а давность, приблизившись, приобретает явность».

Как странно! Что-то заставило его спросить:

— Гильберт, ты когда-нибудь вспоминаешь детство?

— Нет, зачем же? А ты? Почему ты, собственно, не живешь дома с родителями? — поинтересовался Вольцов.

— Они… разошлись, — неохотно отвечал Хольт. — Отец оставил семью, а с матерью я так и не ужился, сам не знаю почему. Она какая-то… черствая, что ли, непохожа на мать. И не то чтобы прижимиста — напротив, в городе у нас была спортивная школа, так она даже взяла мне платного тренера по джиу-джитсу, да и вообще… Зато в остальном… А уж гамбургская тетка и того хуже, прямо айсберг какой-то, и вечно у нас торчит. Осточертело мне бабье царство! Дрязги, скандалы…

— А почему ты не с отцом?

— Его лишили отцовских прав; если я к нему поеду, мать вытребует меня через полицию. Он бактериолог — знаешь, как Роберт Кох… Преподавал в университете, потом работал в промышленности. Только и думал о своей работе, хотя я не могу пожаловаться, ко мне он относился хорошо… Но мать говорит, что он человеконенавистник и чудак, всех сторонится. — Хольт замолчал, он бы еще многое мог добавить, но в сущности это никого не интересовало, не интересовало и Вольцова. — В конце концов мать разрешила мне уехать, вот я и здесь.

— Для меня это удача, — сказал Вольцов, — без тебя меня бы вытурили. — На то, что именно Хольт довел его до грани исключения, он великодушно закрыл глаза. — И вот что я давно хочу тебе сказать, — буркнул он, — никогда я не забуду, что ты вызволил меня из беды! Когда бы и о чем ты меня ни попросил, — добавил он с мрачной торжественностью, — напомни мне эту минуту, и пусть меня назовут последним негодяем, если я все для тебя не сделаю…

— Если мы вместе попадем на фронт, — подхватил Хольт, — давай держаться друг друга, как Гаген и Фолькер. Хорошо па войне иметь верного друга!

Вольцов проворчал что-то невнятное. Он схватил турецкую саблю и с размаху треснул ею по черепу, стоявшему на столе, так что он разлетелся вдребезги. А потом швырнул саблю в угол.

— Таких старых вояк, как мы, разлучит одна лишь смерть!

 

3

Резиновый чепчик не давал Хольту покоя. Наконец он вспомнил, что Вероника Денгельман, по ее словам, еще два года назад ходила на реку купаться… На другое утро за завтраком сестры опять завели разговор о господине Венцеле. Но Хольт заладил свое:

— Нет, нет! Вы бы тоже для меня ничего не сделали.

— Но почему же? Все, что в наших силах…

— В самом деле? Ну, так отдайте мне ваш купальный чепчик.

— Мой купальный чепчик? — Не смеется ли над ней этот мальчишка? Но Хольт уже вскочил с места. — Да берите его, берите!

Здорово получилось, думал Хольт. Когда этот сопляк сюда въедет, я уже наверняка буду зенитчиком. Вероника принесла чепчик.

— Зачем он вам только понадобился?

— Ну, уж так и быть. Отпишите своему господину Венцелю: я согласен!

Евлалия вздохнула с облегчением. Но Вероника не успокаивалась:

— На что вам сдался мой чепчик?

— Я посажу в него куст герани, — бросил Хольт уже на ходу и побежал на реку.

Он забрался в свою кабинку и, не помня себя от волнения, ждал, пока не увидел Мари Крюгер. Она была уже в купальнике и шла на лужайку загорать. Он спрятал шапочку за спину. Мари дружески протянула ему руку.

— Сегодня мы с вами поплаваем, — сказал он и протянул ей шапочку.

Она рассеянно взяла у него из рук яркий резиновый чепчик. Натянула на голову и заправила под него волосы.

— Надо поглядеться в зеркало…

Он последовал за ней через лужайку. Она молча шла впереди. Поднялась по деревянным ступеням, потом завернула в какой-то проход между кабинками. Наклонившись, достала ключ, лежавший в укромном уголке, и настежь открыла дверь.

Мари вошла в крохотную кабинку, а Хольт остался у притолоки ждать. Она примерила чепчик перед зеркалом, все так же молча, быстрыми, легкими движениями сняла, села боком на узкую скамью, подняла ноги на сиденье и обняла руками колени. Теперь она глядела на него, прислонясь к стене, грациозно свернувшись, как кошка. В тесной каморке стояла полутьма; случайно забредший сюда солнечный луч зажег две искорки в ее глазах.

Хольт оробел. Только из страха показаться смешным он шагнул к ней, наклонился и чуть коснулся губами ее подставленных для поцелуя губ. И тут же отпрянул с чувством острого разочарования: все, все налгали — и книги, и мечты!

Она рассмеялась, сверкнув полоской белоснежных зубов. Потом подошла близко-близко. Обняла его шею обеими руками и крепко поцеловала. Словно очнувшись, он схватил ее за плечи. Она вырвалась и отступила на шаг, но он снова привлек ее к себе. Отвел ее руки за спину и стал поглаживать ее плечи, обнаженную руку, потянулся к груди.

— Ты делаешь мне больно, — сказала она тихо…

Он отпустил ее, только когда в проходе раздались шаги. Шаги удалились. Она выбежала из кабины.

Они пошли к берегу, Хольт сразу же бросился в воду и поплыл равномерными сильными толчками. Только выплыв на середину реки, он перевернулся на спину и увидел, что она следует за ним.

Переплыв на тот берег, они побежали вверх по реке, к рощице, где росла ольха вперемежку с ветлами. В высокой траве густо цвели одуванчики. С недалекого омута вспорхнула стая диких уток. Хольт и Мари долго грелись на солнышке.

— Я последнее время много о тебе думал, — сказал Хольт. — Давай соединимся на всю жизнь!

— Ах, ты! — сказала она протяжно. — Выбрось это из головы. К тому же я на днях уезжаю, мне надо отбывать трудовую повинность. — Она поднялась с земли. — Может, ты и от души, — продолжала она уже мягче, — но я ни за что не поверю, чтобы такой, как ты, в самом деле этого хотел.

Ее слова напомнили ему давно забытый случай из далекого детства.

В то время они жили в Леверкузене, в вилле на окраине города. В подвале ютилась семья дворника. И вот как-то ему, четырех— или пятилетнему мальчику, удалось обмануть бдительную няньку и удрать из-под ее надзора. Он заигрался с дочкой дворника, своей сверстницей, и она увела его в подвал. Счастливый, он сидел в полутемной кухне за общим столом и играл со всеми в дурачки, пока его не настигла разъяренная нянька. Наверху его сразу же выкупали и одели во все чистое. Этот эпизод вряд ли сохранился бы у него в памяти, если б озабоченная мать не сказала вечером отцу: «Откуда у него… такие плебейские симпатии?»

Эти мысли пробудили в нем желание бросить вызов всему свету.

— А что, если я введу тебя в наш круг? Сегодня же, не откладывая?.. Познакомлю тебя с друзьями… Пусть кто-нибудь скажет хоть слово! Мы с Гильбертом любого в порошок сотрем!

Она слабо улыбнулась.

— Любого говоришь?.. А ты знаешь Мейснера?

Девятнадцатилетнего Мейснера после досрочного выпуска всего класса зачислили в банн — городской штаб гитлерюгенда; все его сверстники давно уже были на фронте, один он, близкий друг баннфюрера, добровольно записался в СС и теперь возглавлял патрульную службу в гитлерюгенде.

— Его недели через две призовут в войска СС, — отвечал Хольт, не понимая, куда она клонит.

Мари посмотрела на него из-под опущенных ресниц.

— А Руфь Вагнер… знакома тебе?

Он вспомнил, что в городе ходили какие-то слухи о девушке, будто бы погибшей от несчастного случая.

— Что с ней? — спросил он.

Мари отвечала тихо, опустив голову на грудь, но не сводя с него темных глаз.

— Она работала продавщицей, Мейснер сумел ей голову вскружить. Эта дурочка им только и дышала и ни в чем не могла ему отказать, хотя ясно, что у такого хлюста насчет такой девушки, как она, была одна дурость на уме. Он ее только за нос водил, мол, до поры до времени отношения их надо скрывать. А когда решил бросить, она была уже в положении. Мейснер сказал ей, что между ними все кончено, дал денег, чтобы обратилась к врачу, и пригрозил, что, если она его выдаст, пусть пеняет на себя. Руфь бросилась ко мне. На ней лица не было. В тот же вечер она села в скорый поезд. На другой день ко мне явился ее отец спросить, не знаю ли я, куда и зачем она уехала. Я, конечно, говорю, что не знаю. А потом ее нашли. Она выбросилась на ходу под встречный поезд. Тогда объявили, что это несчастный случай. И вдруг отец получает письмо, которое она опустила где-то по дороге. Он побежал к баннфюреру и поднял шум. Его задержали, а Мейснер испугался и скорей к Кречмару, знаешь, начальнику ЗД . Отец Руфи так и не вернулся домой, и никто не знает, где он теперь.

Хольт уставился в пространство.

Мари наклонилась ц прошептала ему на ухо:

— Вот почему я ни за что не поверю вашему брату. — Она вскочила: — Ну, да не горюй, мне все равно уезжать.

Хольт остался в одиночестве. Он и не верил и вместе с тем верил каждому ее слову. Им овладел ужас и одновременно печаль, в нем закипела злоба, обратившаяся в гнев на Мейснера. Он еще долго лежал на траве и думал. А потом решил поговорить с Вольцовом.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — заявил Хольт, когда Вольцов открыл ему дверь. Он прислушался: сквозь стены доносился печальный тягучий вопль, похожий на завывание собаки.

— Моя мать, — пояснил Вольцов. — Это тянется уже два года, с тех пор как отца послали на Восточный фронт… Тоже мне офицерская жена! Она уже побывала в сумасшедшем доме, но ее и там не отучили выть. — Он предложил Хольту сигарету. — Не слушай, скоро ты привыкнешь. Ну, выкладывай!

— Ты слышал про Руфь Вагнер?

— Гм-м, — протянул Вольцов, — это, кажется, какая-то темная история. — Впрочем, он не проявил особого интереса.

Хольт рассказал ему все, что знал.

— Как по-твоему, это правда?

— Вполне возможно. В прошлом году был случай вроде этого. Нескольких ребят из банна призвали на действительную; они устроили прощальную вечеринку. Все, понятно, перепились в дым. Заманили с улицы какую-то девчонку, раздели догола, а потом… по очереди… сам понимаешь. Они это называли «крещением на экваторе», потому что собирались во флот. Оригинально, правда? Девчонке было лет пятнадцать, не больше. Отец хотел поднять шум, но баннфюрер сумел покрыть своих. Отца предупредили, что, если он не уймется, не видать ему брони… И, чтобы не угодить на фронт, несчастный шпак набрал в рот воды — так дело и замяли. Так что насчет Мейснера это похоже.

— Ну, и как ты к этому относишься?

— Меня это не касается, — угрюмо заявил Вольцов. Но Хольт не сдавался:

— Тебя не касается? И меня тоже! Но мы же не последние мерзавцы! Неужто тебе и правда все равно, что натворил этот Мейснер?

— А ты не принимай близко к сердцу, — пытался Вольцов его урезонить.

— Но есть же у нас какая-то честь! А если так, мы обязаны… хотя бы заявить в полицию…

— В полицию? — Вольцов постучал себя пальцем по лбу. — Там тебе скажут, что это поклеп на партию!

Некоторое время Хольт оторопело сидел на кровати. Но потом сказал с вызовом:

— Ведь речь идет о… о справедливости. Возьмем же дело возмездия в свои руки! Помнишь, как Карл Моор: «Мое ремесло — возмездие!» Отомстим Мейснеру за Руфь Вагнер!

— Меня эта юбка не интересует, — буркнул Вольцов. И вдруг он заходил по комнате взад и вперед. Потом неожиданно сказал: — Правда, Мейснер, хоть это и старая история, изгадил мне мою карьеру в гитлерюгенде. Тем более мне в это дело лучше не соваться… Ну да ладно, я подумаю.

 

4

Последние дни перед началом каникул Хольту пришлось все же походить на занятия. Школьники встретили его ликованием, но Вольцова не было, и у Хольта сразу упало настроение. Он и без того был сам не свой, оттого что так и не удалось больше повидаться с Мари Крюгер. Предстояли уроки по математике, физике, естествознанию и два часа гимнастики. В коридоре на страже стоял Глазер.

— Сегодня мне выступать у Бенедикта с напутствием, — объявил Земцкий. Бенедикт требовал, чтобы перед каждым его уроком кто-нибудь произносил напутствие, заканчивающееся словами: «А потому да здравствует спорт!»

— Как только я скажу «а потому…» и подмигну левым глазом, орите во всю глотку: «…Картошку жри в мундире!» Идет? Давайте прорепетируем!

Он взобрался на кафедру и выкрикнул:

— Несмотря на богатый урожай картофеля, нашей высшей заповедью остается бережливость. А потому…

— …Картошку жри в мундире! — грянул хор.

Хольт сразу же по поступлении в класс выкинул на уроке гимнастики номер. Он процитировал стишок Вильгельма Буша: «Нам предки наказали топить в вине печали» — и закончил: «А потому да здравствует спорт!» С той поры благолепная традиция стала поводом для шалостей и бесчинств.

Урок математики Шёнера: Феттер вытащил из парты колоду карт и роздал соседям.

Урок физики прошел более оживленно. Предмет этот вел Грубер. Все повалили в физический кабинет.

Грубер, стоя за лабораторным столом, собирал электрофор. Класс благим матом проорал ему: «Хайль Гитлер!» Дело в том, что маленький шарообразный старичок, которому перевалило за шестьдесят, был туг на ухо, вернее, почти совсем не слышал. Он бодрился, носил охотничьи костюмы из зеленого грубошерстного сукна и постоянно говорил: «Я все великолепно слышу. Я слышу все, что творится в классе, и делаю соответствующие выводы». Отыгрывался он на том, что придирчиво следил за всеми и наказывал даже того, кто просто шевелил губами. Ученики приспособились: они научились с закрытым ртом издавать самые невероятные звуки.

Урок начался под вой и зловещее рычание первобытных дикарей. Хольт в подобных забавах не участвовал. Он читал книгу, держа ее под партой.

— Хольт, к доске! — вызвал его Грубер.

Он говорил очень тихо, Хольт не услышал, и тогда весь класс заревел хором:

— Хольт, к доске!

Хольт поднялся и сказал:

— Я шесть недель отсутствовал.

Грубер, разумеется, не расслышал,

— Записки ваши мне не нужны, — сказал он.

— Я отсутствовал, — повторил Хольт.

— Потому-то я и хочу вас спросить, — настаивал Грубер.

— Ну а мне неохота отвечать! — выкрикнул Хольт во весь голос и сел с равнодушно-вызывающим видом.

Класс так и грохнул, но тут же осекся, увидев, что коротышка-учитель разинул рот и ловит воздух, собираясь с силами для ответа.

— Я все отлично слышал, — закричал он наконец. — Ему, видите ли, неохота отвечать! Я выношу вам порицание и записываю его вот сюда, в классный журнал. — И он начал отвинчивать свое вечное перо.

Но тут вскочил Земцкий и быстро-быстро защебетал:

— Господин учитель! Господин учитель! Позвольте, позвольте мне! — Он кинулся к Груберу, который с готовностью подставил ему ухо. — Его нельзя наказывать, понимаете, он был болен! У него была скарлатина мозга. Доктор сказал, у него еще долго мозги варить не будут. Понимаете, он не виноват!

Грубер стоял в нерешительности.

— Да, да! Он заговаривается! С него нельзя спрашивать! — эхом откликнулся класс.

— Он временно спятил! — умоляюще лепетал Земцкий. — Пожалуйста, не наказывайте его.

Хольт с неудовольствием наблюдал эту сцену.

— Неправда, я совершенно нормален! — сказал он, вставая. Но как раз это заверение возымело на учителя обратное действие; к тому же больной ученик устраивал его больше, чем смутьян. Он снова завинтил свое вечное перо.

— Принимая во внимание ваше болезненное состояние, я на сей раз воздержусь от занесения вашего проступка в классный журнал, — объявил он и добавил: — Молодой человек, щадите свой мозг! — вызвав этим в классе взрыв энтузиазма.

Хольту не доставила удовольствия выходка Земцкого. До чего все это надоело, думал он. Мысль, что ему надо увидеть Вольцова, не давала ему покоя.

Перед высокой каменной оградой стояло несколько военных автомашин: уж не отец ли Вольцова приехал в отпуск? Хольт с интересом оглядел два вездехода с установленными на них пулеметами, несколько мотоциклов с колясками и большой лимузин. В машинах среди груды вещей сидели солдаты в касках, с карабинами, в заляпанных грязью сапогах. У всех был усталый, помятый вид, словно после долгого и трудного путешествия.

В холле как попало стояли чемоданы. В одном из кресел храпел унтер-офицер, вытянув ноги в грязных сапогах на дорогой ковер. Комната Вольцова была пуста. Безуспешно покричав его в коридоре, Хольт уселся на кровать дожидаться.

У Вольцова от бессонницы припухли и сузились глаза.

— Отец пал в бою. Дядя Ганс приехал ночью — прямо из России, через Венгрию. Его перевели в Берлин… Брось… — отмахнулся он, — не стоит… Такова участь солдата. Вот только мать… Дядя Ганс обещает поместить ее в клинику для нервнобольных. И это жена офицера! Пойдем, я познакомлю тебя с дядей Гансом.

Он ввел Хольта в обширную сумрачную комнату. Хольт увидел тощую фигуру, распростертую на кушетке под окном. Генерал-майор Вольцов был без мундира, в одной рубашке с засученными рукавами, сапоги валялись на полу. На курительном столике стояла целая батарея бутылок из-под вина и коньяка, тут же лежали коробки сигарет и основательно початый ящик сигар.

Генерал слегка приподнялся. «Ага!» — сказал он и снова повалился на кушетку. Вольцов предложил Хольту стул, налил ему коньяку и принялся рассказывать:

— Отец участвовал в наступлении на Курской дуге, ты, конечно, знаешь по сводкам, что там не все ладно…

— Как же, читал. — Хольт чувствовал себя неуверенно в присутствии генерала. — А теперь русские наступают по направлению к Орлу, там предстоит грандиозный бой, небось техники нагнали видимо-невидимо!

Генерал присел на кушетке и поднял рюмку коньяку.

— Друг Гильберта? Оч-чень приятно! Почтим память Филиппа! Прозит! — Он одним духом осушил рюмку. Говорил генерал тихо, но неожиданно высоким, пронзительным голосом. Повалившись снова на кушетку, он позвал:

— Кнот!

Вольцов распахнул дверь и крикнул:

— Унтер-офицер Кнот!

У Хольта занялся дух, коньяк обжег ему глотку.

По лестнице загрохотали шаги, и коренастая фигура в форме защитного цвета остановилась в дверях. Это был давешний унтер-офицер, храпевший в холле.

— Позаботьтесь насчет горючего! — приказал ему генерал, хватаясь за лоб. Он приподнялся на локте. — Не могу понять, куда девался Шрейер.

— Они пили всю ночь напролет, — шепотом пояснил другу Вольцов.

— Господин обер-лейтенант отбыл нынче утром, спешил повидать супругу, — доложил унтер-офицер.

— Да, да, правильно! — сказал генерал. — Вспомнил… Я еще кое-куда собирался. Венцке должен меня быстро отвезти… Общий отъезд шестнадцать ноль-ноль. Все!

Унтер-офицер, грохоча сапогами, спустился вниз. Слышно было, как под открытыми окнами заводят мотор, и вскоре его гудение заглохло вдали. Рядом хлопнула дверь, по всему дому снова пронеслись душераздирающие крики.

— Да, да, правильно! — повторил генерал. Он поднялся, кряхтя, влез в голубой мундир летчика и дал обоим друзьям натянуть себе сапоги.

— Отвезу сейчас Сибиллу. В этих случаях электрошоки творят чудеса.

Вольцов фыркнул:

— Ей уже ничего не поможет. Хорошо бы они оставили ее у себя.

Генерал что-то пробормотал себе под нос. Он был одного роста с племянником, тот же орлиный нос, те же серые глаза под густыми бровями. Одетый для выхода, он стоял среди комнаты, сжимая виски.

— Проклятый коньяк! Проклятая пьянка! — Раздумчиво уставясь на племянника, он спросил: — Неприятности?

— Да вот в школе, — ответил Вольцов. — Возможно, оставят на второй год.

— Глуп или ленив?

— Конечно, ленив, — отозвался Вольцов. — Но нас уже в этом году призовут… Сперва в зенитную часть.

Генерал засмеялся, взял бутылку и снова наполнил стаканы.

— Прозит! Все образуется.

Рядом хлопнула дверь, пронзительному голосу генерала завторили причитания фрау Вольцов. Гильберт разлил красное вино.

Оглушенный, взволнованный, возвращался Хольт к себе домой. На небо наползли тучи. Но только вечером, когда стемнело, заполыхали в горах далекие зарницы, Хольт смотрел в окно. Он думал о той минуте — в купальной кабине.

Вольцов и на следующий день не явился в школу. Маас огласил распоряжение директора: «Все классы с третьего по шестой включительно направляются на три недели в деревню на сбор урожая. Отъезд 21 июля. Кнопф, баннфюрер, Митш, директор».

— Уже на четвертый день каникул! — возмущался Гомулка.

По окончании занятий Хольт направился на виллу Вольцовых, но нашел ее запертой. Разочарованный, он повернул назад. Из окна дома, где жили Визе, выглянул бледный, как всегда, Петер и поманил его наверх. В большом светлом зале стоял рояль. Петер говорил, как всегда, тихо и рассудительно.

Он, не чинясь, сел за рояль. Игра Петера обычно настраивала Хольта на меланхолический лад.

— Чтобы понимать музыку, надо хоть немного разбираться в композиции, — объяснял Визе. — Тогда тебе раскроется построение музыкальной формы. Не зная основ композиции, нельзя по-настоящему понимать музыку. — Он сыграл несколько тактов. — Вот тебе классический пример: Бетховен, «Соната номер один, опус два». Главная тема: четыре такта — первая фраза… и вот… четыре такта — вторая фраза. Повторяю еще раз. Третий и четвертый такт — это повторение первого и второго в доминанте. — Он снова проиграл их. — Седьмой и восьмой… каденция, полуфинал… Этим и заканчивается главная тема. — Визе разобрал главную тему такт за тактом. — Здесь переход. Побочная тема. — Он сыграл ее. — Заключение. Все это вместе называется экспозицией. А дальше идет разработка.

В последовательности музыкального движения проглянула какая-то закономерность.

— И все музыкальные пьесы так строго построены? Визе пустился в сложные объяснения:

— Мы теперь переживаем распад формы… Сохранились только немногие принципы, например восьмитактньй период.

— Что труднее всего для исполнения на рояле? — спросил Хольт.

Визе подумал.

— Фортепьянные переложения Рихарда Штрауса… Зато не страшно и соврать, Штраус все равно звучит немного фальшиво.

Он долго копался в нотных тетрадях. Хольт насторожился. Такого мне еще не приходилось слышать, думал он.

Визе объяснял, запинаясь, между тем как руки его порхали над клавиатурой.

— В исполнении оркестра все это, конечно, звучит совсем по-другому… Это так называемые колокольчики или треугольник…

«Динь-динь-динь», — бренчало в дискантах. Поток звуков, то диссонирующий и волнующий, то снова гармонический, смущал Хольта.

— Преподнесение серебряной розы, — восклицал Визе, — представь себе два женских голоса….

А ведь не мало пережито за последние недели, думал Хольт. Скоро-скоро все это останется позади — лето, наши мирные беседы с Визе и послеобеденные часы на реке. А там начнется большая жизнь, богатая приключениями, — война, испытание характера под сокрушительными ударами всесильной судьбы.

— Играй, играй, — попросил он Петера, — мне нравится…

Неизвестно, куда нас забросит, думал он. Поблизости нет зенитных частей, мы можем оказаться в самом пекле! Спокойная жизнь в наше время позор! Два последних года я проторчал с мамой в Бамберге, но и там эти пресловутые ночные налеты — чистейшая фикция. Изредка объявят воздушную тревогу — и это в то время, когда чуть ли не сверстники мои уже стоят у орудий.

Накануне он прочитал в газете статью «Самозащита перед лицом огня и смерти», а также «Слово по поводу воздушной войны» рейхсминистра доктора Геббельса.

Каждому надлежит спокойно, мужественно, а главное — обладая достаточной подготовкой, встретить час испытания, говорилось в обращении… Воздушная война в действительности превосходит любое описание, любой отчет, и никакое человеческое воображение не в силах ее себе представить… Пылающий дом, засыпанное бомбоубежище не должны быть для нас чем-то новым и пугающим, а всего лишь сотни раз продуманным и давно предвиденным положением…

Сквозь стеклянную стену зимнего сада падал мягкий солнечный свет. Динь-динь-динь — играл Визе… Бомбоубежища, прорытые выходы, проломы в стене, пропитанные водой одеяла, противогазы, спички и свечи, питьевая вода и достаточный запас провизии в бомбоубежищах, грубая одежда, брызги фосфора, мужество и самопомощь. Не теряться! Стиснуть зубы!

— «Ария певца», — объявил Визе и сам запел детским альтом: — Diri go-o-riii…

Правда, воздушная война за последние недели принимает все более угрожающие размеры. Но доктор Геббельс говорит: то, что в свое время перенесли англичане и что у многих из нас вызывало восхищение, предстоит теперь перенести нам. Как у англичан в воздушной войне произошел перелом, так произойдет он и у нас. Но если англичане ждали этого два года, то нам предстоит ждать несравненно меньше. Пусть не думают, что фюрер сложа руки наблюдает, как злобствует вражеская авиация. Если мы не сообщаем о предпринятых нами мерах, то это лишь доказывает… Да, думал Хольт, это доказывает, что тем упорнее мы ими занимаемся. Мы переживаем великое и ответственное время, напоминающее лучшую пору фридриховского века. Фридрих со своим юным прусским государством не раз стоял перед опасностями, неизмеримо превосходящими те, что ждут нас. И он неизменно с ними справлялся. А уж мы, рассуждал Хольт, такие молодцы, как мы с Вольцовом… Смешно даже подумать!..

Петер Визе продолжал играть. И вот наконец день победы, думал Хольт. Цветы, ликование, колокольный звон! Динь-динь-динь! — вызванивал рояль.

Когда Хольт прощался, Визе сказал ему чуть слышно:

— Все вы уедете… Один я, должно быть, останусь здесь. Меня, наверное, сочтут непригодным…

Хольт сквозь стекла зимнего сада смотрел куда-то вдаль. Бедняга! — думал он.

К вечеру Вольцов вернулся, и Хольт заночевал у него в пустой вилле. Они сидели в холле перед пылающим камином.

— Готовится зенитное оружие нового образца, — рассказывал Вольцов. — Так что пострелять мы еще успеем.

 

5

После урока стенографии у Хессингера предстояла раздача переходных свидетельств ученым советником Маасом, и настроение у школьников было самое каникулярное. Старый учебный год провожали лихо — грубыми выходками и развязными шутками. Престарелому Хессингеру, при всей его незлобивости, нелегко дался этот урок, он был беззащитен, и над ним издевались все.

— Никуда это не годится, — заявил Хольт на перемене. — С человеком так не обращаются, по-моему, это подлость!

— Ты прав! — сказал Гомулка серьезно.

— А зачем он все терпит? — взвился Феттер.

— Заткнись, ты! — гаркнул на него Вольцов.

Но тут случилось нечто небывалое: белобрысый толстяк Феттер, над тучным сложением которого все смеялись, вдруг взбунтовался против Вольцова.

— У тебя что, в заднице свербит? На второй год сесть не терпится?

Все так и ахнули. Но Вольцов не удостоил даже рассердиться.

— Дурак дураком и останется, — сказал он. И с усмешкой: — Маас прав, когда считает, что умом ты в мать, потому что жир у тебя явно от папаши!

Земцкий, стоявший у Феттера за спиной, стал потихоньку его накручивать:

— Этого ты ему спускать не должен!

Феттеру вся кровь бросилась в голову:

— Это… это… такое оскорбление… Сегодня же, в шесть у Скалы Ворона!

Вольцов удивился:

— Ты вздумал со мной драться?

— Ты оскорбил мой род! — кипятился Феттер. — Условия диктую я. К тебе явится Фриц, он мой секундант. — Земцкий усердно закивал.

— Я за судью! — протиснулся вперед Гомулка. Все стали уговаривать Феттера:

— Ты что, очумел? Да от тебя мокрое место останется.

Феттер чуть не плакал:

— А как же мой род?.. Он оскорбил честь моего рода!..

Из коридора послышался свист караульного.

В класс вошел Маас с аттестатами под мышкой, косо поглядывая поверх очков. Даже Вольцов был переведен в следующий класс, его выручили отличные отметки по гимнастике и истории, остальные оценки были у него самые плачевные. На улице он сказал Хольту, жмурясь от солнца:

— Прибыли вещи отца — все, что осталось. Пошли ко мне, распакуем.

Был удушливо жаркий день. Хольт и Вольцов в одних трусах стояли в кухне и набивали рот чем попало. Здесь уже давно не мыли посуды, раковины были завалены грудами грязных тарелок и кастрюль. На столе среди пакетов и остатков еды стояли бутылки красного вина, пустые и нераспечатанные. Вольцов, прихватив с собой молоток и стамеску и зажав под мышкой бутылку красного, повел Вернера в холл. Здесь на ковре стояли три больших ящика и два чемодана. Вольцов раздвинул тяжелые занавеси; в комнату ворвался яркий солнечный свет, заплясали тысячи пылинок.

— Выпей для начала глоток ротшпона.

Вино понравилось Хольту. Он тянул его из бутылки жадными глотками. Вольцов побросал в горящий камин доски от ящиков и принялся разбирать мундиры и брюки. Плевал он на плохие отметки, подумал Хольт. Собственный его аттестат еще терпим, но в характеристике Маас пришил ему «моральную незрелость и болезненное самолюбие». Ну да в зенитной части никто на это не посмотрит, рассудил Хольт.

— Видал? — воскликнул Вольцов. — Что ты на это скажешь? — Он вытащил из ножен офицерский кортик с рукояткой слоновой кости. — Конфетка, верно? Ну и воняет же из камина!

Хольт бросился открывать окно. Второй ящик был набит шкатулками, футлярами и дорожными сумками. В большом портфеле лежали бумаги, толстые пачки топографических карт, клеенчатые тетради, исписанные небрежным беглым почерком, ларчик с орденами, знаками отличия и всякой мелочью.

— Единственный наследник — я, — сказал Вольцов. — Если старуха не урезонится, отдам ее под опеку. Да погляди, какие чудеса! — воскликнул он. То были две — вернее, три — пистолетные кобуры. Вольцов открыл первую и вынул большой пистолет.

— Ч-черт! — захлебнулся Хольт от восторга. — Никак это «восьмерка»!

— Si vis pacem, para bellum , — сказал Вольцов. — Отсюда и название — парабеллум. — Он вытащил магазинную коробку и оттянул затвор, оттуда выпал патрон и покатился по полу. А это — «вальтер», калибра 7,65, с ним я еще не знаком. — Третью кобуру Вольцов пододвинул Хольту, и тот вынул из нее маленький автоматический пистолет.

Он обхватил рукоятку и отвел назад затвор; оттуда вывалился блестящий патрон. Затвор, легонько звякнув, скользнул на место. А сейчас только согнуть палец и… я повелеваю жизнью и смертью!

— Бельгийский браунинг, — объявил Хольт, — калибра 6,35. По сравнению с этими пушками — игрушечка. Но хорош!

— Если нравится, — сказал Вольцов, — возьми его себе. — Он побежал наверх за чучелом куропатки и поставил его на каминную полку, на фоне блестящих клинкерных плиток.

Звонок. У порога стояли Гомулка и Земцкий. Хольт повел их к Вольцову. Вольцов сунул в рукоятку «вальтера» магазинную коробку. «Входите!» Он поднял пистолет и нажал курок. Выстрел грохнул с силою взрыва ручной гранаты. Пуля отскочила от каминной полки и рикошетом ударила в большую вазу, стоявшую в каком-нибудь метре от Гомулки. Сразу в нос ударил едкий запах пороха. Осколки вазы разлетелись над самой головой у Гомулки, но тот и бровью не повел.

— Мой тирольский штуцер разнес бы ваш клинкер вдребезги, — заметил он.

Вольцов поставил пистолет на предохранитель и положил его на курительный столик. — Ну, брат, и нервы у тебя, как я посмотрю! — сказал он. — Да и вообще неплохая закалка.

— Опупели вы тут! — пискнул Земцкий. — Садите из пистолетов почем зря, с вами без глаз останешься.

Вольцов принес бутылку красного вина.

— Раз уж вы здесь, будьте гостями! — Бутылка пошла по рукам.

— Ты перед всем классом нанес оскорбление Феттеру, — начал Земцкий. — Он говорит, что родителей он себе не выбирал, к тому же они его бьют смертным боем. Но родовая честь ему дороже всего на свете. Видали? Я сказал ему, что, если он не будет с тобой драться, все сочтут его трусом.

— Пусть не валяет дурака! — сказал Хольт.

— Бокс ему не с руки, так он, знаешь, что выдумал: вы будете драться на ножах!

Вольцов рассмеялся.

— Это не его идея! Он стащил ее у Карла Мая.

— Битье, видишь ли, ему осточертело. Отец его только вчера плеткой исполосовал. Он хочет твоей кровью омыть честь своего рода.

Гомулка улыбнулся.

— Что ж, Гильберт принимает вызов, — сказал Хольт. — Мы согласны на встречу в шесть часов у Скалы Ворона. Скажи только Феттеру, что у Гильберта это вырвалось невзначай, под горячую руку. По-моему, такого извинения достаточно. Поножовщина — это уж слишком!

— Нет, нет! — запротестовал Вольцов, — Он еще скажет, что я испугался!

— Над Феттером издеваются все, кому не лень, — рассудительно заметил Гомулка. — Он и озверел. Дома он козел отпущения. Вы понятия не имеете, что там творится. Я знаю наверняка — он ваших объяснений не примет.

— Не примет — не надо, — равнодушно сказал Вольцов. — А теперь проваливайте. Мне не до вас.

Друзья разгрузили последний ящик. Вся комната была завалена военным снаряжением. Один чемодан оказался набит патронами различных калибров, а под конец Вольцов обнаружил сигары — чуть ли не двадцать пять ящиков ароматных сигар. Нашелся и отцовский бумажник; в нем было триста марок с небольшим.

Вольцов опять поиграл «вальтером» и о чем-то задумался, склонив голову набок.

— Я тут обмозговал эту историю с Мейснером. Ведь это ему я обязан тем, что должен вытягиваться в струнку перед каждым шарфюрером. Он давно заслужил хорошую взбучку. Я согласен тебе помочь, но с этим надо спешить — ровно через неделю его забреют. Я встретил штаммфюрера Вурма, они с Бартом возглавляют нашу команду по сбору урожая. Напляшемся мы с ними! Так вот Мейснеру на той неделе являться.

— Когда мы вернемся, будет слишком поздно, — озабоченно сказал Хольт, — ищи тогда ветра в поле!

— Уж не собираешься ли ты все три недели торчать в деревне?

— А ты?

— Я смотаюсь!

— Куда? — спросил Хольт.

— В этом вся заковыка! Во всяком случае, здесь меня не будет до самого призыва.

Хольт задумался.

— Далеко ты не уйдешь. Теперь не то, что когда-то. — Но тут перед ним предстали одинокие горы, дикий безлюдный ландшафт, неоглядные леса… Пещера! — Я знаю одно местечко, — продолжал он внезапно охрипшим голосом. — Настоящий тайник! — И он рассказал Гильберту свое недавнее приключение.

— Пошли наверх, — предложил Вольцов. Он раскопал у себя топографические карты окрестностей. — Во всяком случае, это не Фострауэр, Фострауэр я знаю как свои пять пальцев… Ну-ка, покажи, как ты шел!

Хольт стал рассматривать карту.

— Вот я где проходил… через эти две деревни… Потом взял на север, обогнул какую-то нескончаемую гору, а потом двинул на западо-северо-запад и опять на север…

— Ты зашел куда дальше, чем думаешь. Фострауэр совсем в другом направлении. Видно, ты обошел гору Широкую и забрел еще дальше… В тех местах до черта каменоломен… Вот, очевидно, ты где побывал, в окрестностях Каленберга… подальше Брухшпице… Это не меньше тридцати километров отсюда…

— На обратном пути я поднажал, а все же топал часов семь…

Вольцов сидел на кровати и дымил сигарой.

— Несколько лет назад я побывал в тех краях… Там и правда ни души не встретишь. Кругом ни деревушки, одни леса. Говорят, в незапамятные времена там были рудники. Если бы кто-нибудь здесь знал о пещере, я был бы в курсе так или иначе. — Он задумчиво заходил по комнате. — Сейчас у нас июль. Август, сентябрь… Нам до черта всякой всячины придется тащить с собой!

Хольт стоял у окна. Сердце у него екнуло. Но он представил себе леса, облака, горы… ночные биваки у костра, звездный небосвод… Свобода, независимость… большое увлекательное приключение!

Вольцов опять засел за карту.

— Дорогу можно сильно сократить, если двинуться вверх по реке… пройти на лодке через Шварцбрунн. Это было бы удобно и в отношении поклажи… лодку потащим бечевой… В ближайшие же дни наведаемся в пещеру, идет?

— До вторника успеем покончить со всеми приготовлениями, — отвечал Хольт. Он уже считал это приключение делом решенным. — Потом отправимся на сельскохозяйственные работы. Что ни говори, это самый простой способ отсюда смотаться. А там дня через три улизнем, потихоньку вернемся сюда, разделаемся с Мейснером — и поминай как звали! — Все казалось ему теперь проще простого.

У Вольцова, однако, были свои соображения.

— Эту штуку с Мейснером надо хорошенько обдумать. Сам знаешь: нападение на фюрера гитлерюгенда… Может плохо для нас кончиться.

— Надо, чтобы он знал, за что мы его вздули, — потребовал Хольт.

— Полегче! — сказал Вольцов. — Это еще затрудняет дело.

— А твой дядя? — спросил Хольт. — В случае чего он нас не выручит?

— Ерунду ты городишь! Дядя Ганс в партии с тридцатого года. Да и какой немецкий офицер это потерпит? Нет, надеяться мы можем только на себя!

— Хорошо бы вытянуть у него какую-нибудь бумажку, — сказал Хольт, — признание, представляющее для него опасность, на случай, если он захочет донести.

Вольцов опять задумался:

— Идея неплохая. Надо ее обмозговать.

Они принялись готовиться к встрече у Скалы Ворона и к ночному походу в пещеру. Уложили пистолеты, патроны, карманные фонари, карту, хлеб и две банки мясных консервов. Каждый захватил с собой скатанную плащ-палатку.

Скала Ворона находилась в окрестностях города, за Бисмарковой горой. Они долго шли мимо садов и огородов.

— Нам понадобятся ружья, — сказал Вольцов. — Из пистолета и зайца не убьешь, не говоря уж о кабане… Хоть бы малокалиберку… Моя сломалась… У Зеппа есть! Кроме того, у него тирольский штуцер одиннадцатого калибра, если не больше. Пули он сам отливает из свинца, у него есть форма, а гильзы заряжает черным порохом. Вонища невообразимая, а грохот — как от средневековой кулеврины. Но зато со ста метров убивает любую дичь.

— Зеппа неплохо бы взять с собой. Ему школа тоже осточертела.

Скала Ворона представляла собой причудливое нагромождение базальтовых глыб. В лучах заходящего солнца она отбрасывала тень до ближнего леса.

Гомулка поздоровался с ними. Феттер и Земцкий держались поодаль.

— Есть дело, Зепп, — сказал ему Вольцов, — не уходи после этого балагана.

Земцкий официальным тоном доложил, что Феттер не согласен на мировую. Он хочет драться.

Гомулка отметил на лужайке круг. Вольцов сбросил с себя рубашку и бриджи, снял сапоги и остался босиком и в одних трусах.

— Неужто вы… и в самом деле? — спросил Гомулка с внезапной серьезностью.

Вольцов ступил в круг.

Феттер тоже остался в одних трусах.

— Дурак ты набитый, как я погляжу, — накинулся на него Хольт. — Ну, пеняй на себя…

— Будешь ругаться — я и тебя вызову, — огрызнулся Феттер. Зубы его стучали. Войдя в круг, он подозрительно покосился на Вольцова — тот спокойно стоял и ждал. Вольцов был на голову выше, на его руках, плечах и груди вздувались крепкие мускулы. По сравнению с его атлетическим сложением розовое тело Феттера казалось дряблым и расплывшимся.

Гомулка протянул Феттеру охотничий нож, какие носят члены гитлерюгенда. Такой же нож он вручил Вольцову.

— Станьте в круг и отвернитесь друг от друга!

— А кто потащит труп Феттера домой? — спросил Земцкий. — Хоть я и секундант, но я же не обязан…

— Заткнись! — прикрикнул на него Гомулка. — Когда я скажу: «Начали!» — повернитесь друг к другу и приступайте, не дожидаясь новой команды. Побежденным считается вышедший из круга. Иначе драку продолжать до выхода из строя одного из противников. Полностью команда гласит: «Внимание!.. Готово… Начали…» Итак, слушайте команду. Внимание… готово…

— Я защищаю свою родовую честь! — крикнул Феттер отчаянным голосом. Он был бел как полотно, колени его дрожали.

— Да уймись ты наконец! — взъелся Вольцов. — Зепп, подавай сигнал!

Хольт видел, что Вольцов еле сдерживается.

— Начали! — скомандовал Гомулка.

Оба противника повернулись и медленно пошли друг на друга. Вольцов шел спокойно, расслабив мышцы, тогда как Феттер спотыкался и, размахивая ножом, в волнении повторял: «Начали… начали… начали!» Вдруг Вольцов далеко отбросил нож. Феттер вздрогнул и с испугу пырнул его кинжалом… Вольцов вовремя отпрянул и закатил Феттеру такую оплеуху, что бедный толстяк отлетел на несколько шагов и упал навзничь. По руке у Вольцова бежала кровь. Все это заняло не более секунды.

— Феттер лежит за кругом, — объявил Гомулка. — Бой окончен в пользу Вольцова.

Хольт осмотрел рану.

— Царапина. Пустяк.

Феттер сидел на траве и обливался слезами.

— Все надо мной смеются, — хныкал он. — Я же не виноват, что я толстый. Зато я не трус! — добавил он с азартом. — Мои собственные родители меня избивают, никто со мной не дружит. Нет, хватит с меня этой жизни, уйду куда глаза глядят!..

Хольт похлопал его по плечу.

— Перестань реветь! Если ты в самом деле хочешь уйти… — Он посмотрел на Вольцова. Тот ухмыльнулся и утвердительно мотнул головой. — Давай присоединяйся к нам. Мы как раз собираемся смотать удочки.

— Но смотри, если кому-нибудь проговоришься, я тебя как муху пристрелю! — пригрозил Вольцов. — Это относится и к тебе, — обратился он к Земцкому, двинув его между лопаток.

Феттер утер слезы.

— Вы это серьезно? — пробормотал он.

Вольцов роздал всем сигары. Солнце садилось за горную гряду. На юношей упала тень от скалы.

Хольт стал рассказывать о планах Вольцова и о пещере.

— Нам понадобятся твои ружья, Зепп, — добавил Вольцов. — Будем бить дичь. Там пропасть зайцев и диких коз. Гунны, как известно, тоже питались одним мясом.

Земцкий и Феттер слушали, раскрыв рот. Один Гомулка еще раздумывал.

— А вы понимаете, что нас исключат из школы?

— Никто нас не исключит, — решительно сказал Вольцов. — Мы исчезнем, только и всего! А когда подойдет срок призыва, явимся как миленькие. Держу пари, никому и в голову не придет исключать нас тогда из школы. Зенитным частям нужно пополнение.

— Ты прав, — согласился Гомулка.

— А в горах никто нас не найдет. Чтобы прочесать окрестные леса, полиции понадобилась бы не одна сотня людей…

— Ну так вот… вот что я тебе, скажу, Гильберт, — внезапно выкрикнул Феттер, придя в раж. — Если вы примете меня в игру, я присягну тебе на верность… На жизнь и на смерть! — Его припухшее от оплеухи лицо сияло.

— Каждый из нас поклянется, — сказал Хольт. Все встали в круг и подняли пальцы для присяги.

— Клянемся быть верными друзьями и товарищами и держаться друг друга, что бы с нами ни случилось, и теперь и на войне. Вольцов — наш командир, мы никогда не покинем его в беде!

— Кто нарушит эту клятву, тот последний негодяй! — прибавил Феттер.

Хольт молча смотрел на Вольцова, на его резко очерченный профиль с орлиным носом.

— Знаете, почему это место зовется Скалой Ворона? — спросил Гомулка, когда они собрались уходить. — Кто то заключил здесь союз с дьяволом, и дьявол явился ему в образе черного ворона.

Всей гурьбой они отправились в ночной поход.

 

6

На следующий день Хольт пробирался в свою пляжную кабинку, лавируя среди бесчисленных тел купальщиков, проводивших эти жаркие послеобеденные часы на берегу реки. Он смыл с себя пыль, приставшую во время долгого ночного путешествия, и стал разгуливать по плоту.

У вышки сидел Петер Визе с каким-то плечистым блондином. Хольт в изумлении остановился: Визе в обществе Хартмута Мейснера! Визе помахал ему, и Хольт подумал: надо же, такое совпадение! Он поклонился с приветливой миной и стал критически оглядывать Мейснера. До сих пор он видел его только мельком. Это был рослый, крепкий юноша с тренированным мускулистым телом, смуглым от загара. Угловатое лицо и холодные бесцветные глаза. Льняные, почти белые волосы. Визе представил их друг другу.

— Не трудись, — сказал Хольт. — Кто у нас не знает Хартмута Мейснера!

Мейснер медленно повернулся к нему лицом.

— Как это понимать? — спросил он.

Хольт улыбнулся. У него было приятное щекочущее чувство — точно ходишь над пропастью.

— Понимай как знаешь!

— А ты, видать, нахал, даром что еще цыпленок! — отмахнулся Мейснер, но Хольт не отставал.

— Ты, говорят, пользуешься успехом у женщин. А это создает популярность.

— И что же ты слышал? Что-нибудь определенное?

— В таких вещах разве можно за что-нибудь поручиться? — ответил Хольт вопросом на вопрос. Он выдержал взгляд Мейснера, прикидываясь дурачком, а между тем в груди у него все сильнее закипала ненависть. Погоди, ты у меня попляшешь! Хольт растянулся на нагретых солнцем досках. — Собственно, ты прав, — сказал он, — Когда тебя вот-вот отправят на фронт, хочется на прощанье ухватить то, что плохо лежит.

— Ты еще зелен для подобных рассуждений!

— Не такая уж между нами разница! Каких-нибудь два-три года! У всех у нас одна философия!

— Что же это за философия? — поинтересовался Мейснер.

— Живи и жить давай другим!

Мейснер, подремывавший на солнце, вдруг встрепенулся.

— От твоей философии попахивает либерализмом!

— Ничуть не бывало, — возразил Хольт. — Никто не знает, придется ли ему вернуться. Как же не ухватить па прощанье кусок пирога!

Мейснер промолчал. А затем пустился рассуждать, прищурив глаза и опираясь головой о балку:

— Удивительно, как никто из вас не может проникнуться духом нашей эпохи! Ухватить кусок пирога! Чисто еврейская точка зрения! Когда на карту поставлена судьба рейха, интересы личности не играют роли. Тот, кто хочет жить для себя, предает Германию! Только интересы рейха имеют значение, а уж их-то мы отстоим. Наше государство растет и крепнет…

— Может, ты и прав, но я в поучениях не нуждаюсь, моя группа два года удерживала первое место в отряде. А что не надо жить для себя, об этом лучше не кричать так громко!

— Так ведь я же не о широких массах говорю, а о нас, людях избранных, с натурой вождя.

— Да, но людям избранным одним не выиграть войну.

Мейснер не удостоил его ответом. Он еще с минутку посидел на солнце, а потом ушел, оставив Хольта и Визе вдвоем.

— Ты что… спелся с ним? — поинтересовался Хольт.

— Он просто подсел ко мне, — чуть ли не виновато сказал Визе.

— Как ты думаешь? Справлюсь я с ним?

— Он, конечно, старше, — сказал Визе с недоумением, — но… думаю, что справишься. — И так как Хольт ничего не ответил, он продолжал: — Ты его сейчас запросто посадил в калошу. Мне часто приходит в голову — ты мог бы стать у нас первым учеником, стоило захотеть. Почему ты не учишься как следует?

— Учиться — не мужское дело. Я давно рвусь на фронт. — Хольт даже не подумал, каково Петеру Визе слышать такие слова.

— Богачу пришлось вдруг узнать, что у него чахотка, — задумчиво сказал Визе. — Все считали его обреченным, доктора давали ему не больше года жизни. «Ну, раз так…» — решил он. И принялся прожигать свое состояние. За год растратил все до последнего пфеннига. А между тем произошло чудо. Вопреки всем ожиданиям он выздоровел. И остался ни с чем, понимаешь? Ни с чем!

Глупая притча, досадливо подумал Хольт. Притча, достойная Петера Недотепы. Какое мне дело до того, что когда-нибудь будет! Сейчас война! Но он подавил в себе досаду.

— Я тебя понимаю, — буркнул он.

— Самое смешное — что я тебе завидую. Я дал бы много, чтобы стать твоим другом, — продолжал Визе с горечью. — Но для этого, видно, надо быть Вольцовом! Я всегда был самый слабый и всегда говорил себе: мое оружие — дух! Но ты в сущности и умнее меня!

Смешно, подумал в свою очередь Хольт. А вслух сказал:

— Когда-то я прочитал у Ницше: «Наше восхищение другими выдает, чем бы мы хотели восхищаться в себе… Тоскуя о друге, мы выдаем себя…»

— Да, так оно и есть… Мне хотелось бы драться, дебоширить, дерзить направо и налево, но… на полевые работы меня так и не взяли, да и в зенитчики я, очевидно, тоже не гожусь.

— Это не мешает нам быть друзьями, — отвечал Хольт, его наконец проняла тихая печаль Визе. Он задумался… Нет, об этом и речи быть не может… Разве что…

— Скажи, ты умеешь молчать, Петер?

— Да, ради тебя я даже как-то соврал.

Хольт протянул ему руку.

— Я тебе верю. Мы с Вольцовом и еще кое с кем решили отсюда смотаться. До самого призыва будем в бегах. Но нам с тобой хорошо бы разок-другой встретиться. Я и Гильберту ничего не скажу. От тебя я буду узнавать, что творится в городе и как здесь приняли наше исчезновение.

— Пойдем ко мне, — предложил немного погодя Визе, взглянув на часы.

Хольт удивился, что Петер в такую жару одет как на бал: черный костюм, крахмальный воротничок с галстуком. Причину он узнал только в прихожей у Визе, но отступать было уже поздно. У Хельги Визе был день рождения.

— Не уходи, — попросил Петер. — Потом я сыграю…

Хольт чувствовал себя преглупо в своих коротких кожаных штанах и пестрой спортивной рубашке. Его волосы еще не успели просохнуть и торчали дыбом. В большой столовой обе двери — на террасу и в зимний сад — стояли настежь, в окна заглядывали развесистые деревья. За столом сидели гости. От смущения Хольт ничего не видел — только яркие пятна женских нарядов и на их фоне черную форму танкиста. Запах тонких духов, смешанный с благоуханием цветов и дорогих сигар кружил голову. Сестра Визе, Хельга, очень походила на брата — такая же невысокая и изящная, такое же болезненно-бледное лицо в рамке темнорусых волос. Ей исполнилось девятнадцать.

Визе представил его обществу. Хольт пробормотал слова поздравления и вызывающе остановился посреди пестрого ковра. Неуверенность обострила его чувства; он заметил, что фрау Визе переглянулась с блондинкой, сидевшей рядом с лейтенантом, и на губах у молодой девушки заиграла легкая усмешка.

Названы были имена. Ута Барним, лейтенант Кифер — ее жених и другие. Хольта усадили по правую руку от фрау Визе. Напротив, через стол, сидела Ута Барним. Хельга Визе разливала чай. Хольт почувствовал себя увереннее.

— Знал бы я, что попаду на такое торжество, я уж расстарался бы и стащил для вас… то есть достал цветов. — Общий смех не смутил его. — Ведь купить цветы сумеет всякий. Ворованные больше ценятся.

— Что ж, спасибо на добром желании, — сказала фрау Визе.

В центре внимания была Ута Барним, старшая дочь полковника Барнима. Хольт каждое утро проходил мимо их дома. Глядя на крупную, статную девушку, сидевшую против открытой двери веранды и залитую лучами предвечернего солнца, Хольт подумал, что именно такой он представлял себе Кримхильду из «Нибелунгов» Агнесы Мигельс или же Хильдегард, дочь графа из «Гнезда крапивников». Он только мельком взглянул на лейтенанта бронетанковых войск, хотя при других обстоятельствах, пожалуй, больше всего бы им заинтересовался. Не замечал он и других девушек — рядом с ней, с Утой.

Петер Визе сел за рояль и стал рыться в нотах. Он сыграл сонату Гайдна и свои любимые мечтательно-грустные пьесы Шумана. Хольт украдкой поглядывал на Уту. Третья часть — Allegro moderate. Слушатели слегка покашливали — смешно! Думает ли она сейчас обо мне, как я о ней? Чувствуют ли люди, когда их мысли встречаются? Может ли у меня с ней произойти то, что было тем утром в кабине?

Петера наградили аплодисментами. Лейтенант шепотом сказал что-то Уте Барним. Шут гороховый! — подумал Хольт. «Да, спасибо!» Он взял еще чашку чаю. Собственно, мне пора уходить, подумал Хольт, но не двинулся с места. Петер Визе захлопнул крышку рояля.

— Ты за последнее время сделал большие успехи, — ласково обратилась к нему фрау Визе. — Но нам было бы приятнее, если бы ты меньше упражнялся на рояле и больше внимания уделял спорту. — Радость на лице Петера погасла. — Мы крайне огорчены, что ты и в этом году освобожден от полевых работ, — продолжала фрау Визе еще ласковее. — Хоть бы вы повлияли на Петера, господин Хольт, вы, по всему видно, завзятый спортсмен. Я наслышана о ваших подвигах. Вы, конечно, весь свой досуг проводите на воздухе?

— Совершенно верно, сударыня, оно и сказалось на моих годовых отметках.

Кругом улыбались.

— В наше время, когда все решает не интеллект, а кулак, — вставил лейтенант Кифер гнусавым голосом, задрав вверх подбородок, — нет смысла пичкать молодежь школьной премудростью. Молодой организм надо закалять и укреплять, учит нас фюрер, чтобы он справлялся со всеми требованиями, какие предъявит ему жизнь.

Ута, сидевшая рядом, смотрела куда-то вдаль, в открытую дверь веранды, словно и не замечая своего жениха.

Фрау Визе удалилась, оставив молодежь одну. На прощанье она пожала Хольту руку.

— Вы были бы для Петера подходящим другом. Мой муж и слышать не хочет, что Петера могут признать негодным для военной службы. Тормошите Петера, возьмите его в работу, вы и ваши друзья, ему это будет полезно.

— Это значило бы пустить козла в огород, — сказал Хольт с усмешкой. — Я признан морально незрелым, у меня это даже записано в школьном свидетельстве.

Ута, пожалуй, впервые за весь день посмотрела на него.

Гости прогуливались по аллее, обсаженной кустами роз. Лейтенант шел впереди с фрейлейн Визе. Обернувшись на какие-то слова Хольта, он спросил, как зовут их классного руководителя.

— Ах, Маас, ну, это птица известная!

Хольт неожиданно оказался один с Утой. Она была лишь чуть-чуть его ниже. Она спросила:

— Как вы удостоились такой убийственной характеристики?

Он почувствовал в ее вопросе насмешку.

— Не так страшен черт, как его малюют, — отвечал он. Ее насмешливый тон сердил и смущал его; — Учителя ведь ничего о нас не знают. Да и никому не дано читать чужие мысли.

— А разве ваши мысли так опасны? — спросила она еще язвительнее.

Он счел это вызовом.

— Да что вы, мысли у меня самые, можно сказать, безобидные. Вот только, когда Петер играл, я радовался, что никому не разгадать их.

Ута нанизывала слова, как точеные бусинки, словно играя. Она уже не язвила, а открыто потешалась над ним.

— А теперь я чувствую себя просто обязанной спросить: о чем же вы думали?

— О вас, — ответил он в упор и опустил глаза на усыпанную гравием дорожку. Ее молчание придало ему смелости. — Вы самая красивая девушка в городе!

Только пройдя несколько шагов, она ответила:

— Характеристика, которую дали вам учителя, явно несправедлива. Вы умеете быть и любезным.

Все общество собралось у абрикосового дерева.

— Кто из вас заберется наверх и угостит дам абрикосами? — прогнусавил лейтенант, поощрительно поглядывая на Хольта и Визе.

Хольт ступил на траву, обхватил дерево руками и сильно тряхнул. Он собрал самые большие и спелые плоды и отдал Уте.

Она ни словом не поблагодарила и только на секунду задержала на нем задумчивый взгляд.

Разломив один из перезревших плодов и выбросив косточку, она протянула половинку Хольту. Потом круто повернулась и, взяв лейтенанта под руку, вошла с ним в дом.

 

7

Хольт укладывался в своей комнате в пансионе сестер Денгельман; он наболтал им что-то про сбор урожая и про последующую каникулярную поездку, обещал еще наведаться… А затем с набитым до отказа рюкзаком побежал к Вольцову.

Вечер они провели в холле у камина. Хольт умолчал о своем уговоре с Визе, но сообщил, что познакомился с Утой Барним. Вольцов, осклабившись, спросил:

— Ну, а как же твоя Крюгер?

— Это совсем другое дело, — досадливо отмахнулся Хольт.

— Мой план насчет встречи с Мейснером разработан до мелочей, — объявил Вольцов. — Я назначаю ее на пятницу.

Отсюда следовало, что с сельскохозяйственных работ они удерут не позднее четверга. Хольт не возражал. Местом встречи Вольцов избрал все ту же Скалу Ворона. Мейснера предполагалось заманить туда подложным письмом. Вольцову рассказали, что Мейснер ухаживает за рыжеволосой девушкой по имени Сюзанна. Она работала у фотографа и, как всем было известно, имела жениха.

Хольт набросал несколько строк и прочел их вслух Вольцову:

«Дорогой господин Мейснер, нам необходимо встретиться еще до вашего отъезда в армию, очень прошу вас не отказать мне. По известной вам причине, нас не должны видеть вместе, а потому буду ждать вас у Скалы Ворона в пятницу вечером в девять, но только обязательно приходите! Ваша Сюзанна».

— Ах, милая Сюзе, что это ты хоронишься от людей? — сострил Вольцов.

— Глупости! То, что их не должны видеть вместе, относится к ее жениху!

— Ну ладно! Почерка ее он не знает. До сих пор она его отшивала.

— Откуда ты все это знаешь?

— У меня свои источники информации, — уклончиво ответил Вольцов. — У каждого полководца есть тайные агенты.

Хольт переписал свой текст на четвертушку розовой бумаги — манерным почерком с наклоном влево, по системе Зюттерлин, а Вольцов обрызгал конверт духами. Набросал Хольт еще и текст записки, которую предстояло подписать Мейснеру. «Настоящим заявляю, что я вступил с Руфь Вагнер в тайную связь, а когда она оказалась в интересном положении, застращал ее угрозами и выгнал…»

— Это ты хорошо придумал — «в интересном положении», — похвалил его Вольцов.

Хольт продолжал читать: «В дальнейшем она по моей вине покончила с собой. Подпись». Он опустил записку. — По-моему, он ни за что не подпишет!

— Подпишет. Дай только мне за него взяться!

Хольта охватило беспокойство: «На какую я пустился авантюру!» Но Вольцов так беззаботно сунул записку в бумажник, что страх его как рукой сняло.

Наутро явился Гомулка с обоими ружьями. К тяжелому устаревшему штуцеру полагалась большая сумка с целым хозяйством. Тут была форма для отливки пуль, литейный ковш, пустые патронные гильзы, капсюли, два кожаных мешочка с черным порохом и маленький ручной мех.

— Мне нужна еще селитра и сера. Есть у вас деньги?

У Вольцова в боковом кармане нашлись деньги, те самые, из отцовского бумажника.

— Свинец нужен? — спросил он. — Я могу сорвать где-нибудь в доме водопроводную трубу. У нас такое разорение, что это роли не играет.

Так он и сделал: снял трубу в ванной комнате рядом со своей спальней и забил отверстие деревянной пробкой.

После обеда явились с багажом Земцкий и Феттер. Все рюкзаки, тюки и сумки свалили в холле. На кухне у газовой плиты орудовал Гомулка. Он отливал круглые массивные пули весом чуть ли не в тридцать граммов каждая, а Хольт учился вставлять капсюли, наполнять гильзы черным порохом и забивать пули в гильзы поленом. «В двадцати случаях из ста надо рассчитывать на осечку, — сказал Гомулка, — и это еще терпимый процент».

К вечеру все было готово. Расположились биваком в холле на ковре. В пять часов утра уложили рюкзаки. По дороге на вокзал Хольт опустил подложное письмо в почтовый ящик.

Перед станцией собралась толпа школьников в форме гитлерюгенда и юнгфолька. Заверещал переливчатый свисток: «Внимание! В ряды… стройсь!» Командовал Отто Барт. Приятели стали в шеренгу слева.

Отто Барт, с зелено-белым шнуром фюрера, стоял перед фронтом, рослый и широкоплечий, от надсадного крика его прыщавое лицо налилось кровью. Этот семнадцатилетний юноша, так же как и его начальник штаммфюрер Герберт Вурм, был по роду своих обязанностей освобожден от службы в зенитной артиллерии. Вольцов не прощал этого обоим дружкам и, как только баннфюрер куда-нибудь отлучался, всячески выражал свое к ним презрение.

— Баннфюрер! — предупреждающе пискнул Земцкий. И действительно, баннфюрер Кнопф неторопливо прошел перед строем.

Барт отдал рапорт Вурму. Вурм отдал рапорт Кнопфу. Баннфюрер сказал несколько назидательных слов об участии каждого немца в общих усилиях, о его обязанностях и обязательствах.

Когда Хольт протиснулся в отведенный им вагон, все места уже были заняты, но Вольцов шугнул со скамеек каких-то четвероклассников. Феттер сдал карты для ската Вольцов вытащил из рюкзака сигары. Каждый откусил кончик и выплюнул на пол. Купе заволокло дымом. Малыши почтительно глядели на старшеклассников.

— Если все пойдет как следует, — сказал Вольцов, — мы уже через месяц будем зенитчиками. Вурм и Барт нам не указ.

— Каждый из нас мог давно уже стать штаммфюрером, — подхватил Хольт.

Через полчаса Вурм и Барт явились с обходом. Вурм был высокий сухопарый малый с яйцевидной головой и густо напомаженными черными волосами. Нижняя челюсть у него отвисала, и постоянно открытый рот придавал лицу невыразимо глупый вид. Увидев курящих школьников, он опешил:

— Нет, вы поглядите! Эти господа курят сигары!

Вольцов протянул ему ящичек.

— Пожалуйста, закуривай!

Вурм наотмашь ударил рукой по коробке, сигары рассыпались по полу. Вольцов встал и отложил карты.

— За это, штаммфюрер, ты мне ответишь!

Вурм поспешил спрятаться за своего адъютанта.

— Не задирайся, Вольцов, — сказал Барт, — а не то придется доложить по команде.

— Пусть подберет сигары! — заупрямился Вольцов.

— Довольно! — гаркнул Барт и, обратясь к малышам, добавил: — Подберите все с полу!

Вольцов снова сел. Феттер выложил на откидной столик первую карту. Кто-то в соседнем купе рассказывал: «Фюрер встретился с дуче где-то в Северной Италии. Это, я вам скажу, неспроста! Теперь эту ловушку в Сицилии непременно захлопнут».

После пяти часов езды по железной дороге, на маленькой сельской станции заливистый свисток Барта выгнал школьников из вагона.

Шоссе утопало в пыли, солнце нещадно палило головы, колонна пела: «Вот мчатся синие драгуны». Справа и слева тянулись поля, уставленные копнами скошенной ржи.

После двухчасового марша колонна вошла в большое село. На лужайке перед трактиром Барт разделил школьников на звенья. Вурм стоял рядом и наблюдал с открытым ртом. Разместили всех в деревенской школе.

— Никакой жратвы до завтра не предвидится, — доложил товарищам Феттер. — В половине пятого всем собраться на площади. Строевые учения! А потом Барт устраивает товарищеский вечер.

Эта программа была полностью отвергнута. У Феттера и Земцкого возникли было сомнения, но Вольцов их рассеял. Как только внизу заверещал свисток и вся школа пришла в движение, Хольт захлопнул дверь, оторвал от классной доски деревянный борт, переломил его о колено и одной из половинок заклинил ручку двери. После чего приятели завалились спать.

Часов в восемь вечера они проснулись.

— А теперь айда в трактир! — приказал Вольцов.

В темной душной распивочной несколько крестьян потягивали пиво. За стойкой орудовала темноглазая девушка лет двадцати.

— Скажите, фрейлейн, — обратился к ней Вольцов басом, — когда у вас собирается народ?

— А вот как накормят скотину, — отвечала девушка. Хольт подумал: хорошенькая… Феттер снова сдал карты.

В углу поднялся один из крестьян. Хольт пододвинул ему стул.

— Сигару? — предложил Вольцов. — Фрейлейн, еще пива!

Вскоре к ним присоединились еще несколько крестьян, все курили и пили пиво, которым угощал Вольцов. Трактир постепенно наполнялся посетителями. Кто-то бренчал на расстроенном рояле. Лампа, свисавшая с потолка, изливала мутный свет, в воздухе стоял туман от сигарного дыма.

Хольт глаз не сводил с девушки, обносившей посетителей пивом. Время от времени, поймав его взгляд, она улыбалась ему или высоко вскидывала брови. Земцкий, Гомулка и Феттер с азартом резались в скат. Крестьяне, сидевшие вокруг, заглядывали к ним в карты и долго препирались после каждого хода.

Душой общества был Вольцов. Он выпил подряд пять кружек пива. Начал он с того, что стал хвалиться своими мускулами, а потом схватился один на один с одноглазым кузнечным подмастерьем, похожим на пирата. После долгой возни с неопределенным исходом зрители объявили ничью. Была принесена кочерга в палец толщиной, Вольцов согнул ее одним махом, а подмастерье, скаля зубы, тут же разогнул. Наконец они стали посреди зальца лицом к лицу и, сплетя пальцы и напрягши мускулы, тщетно пытались поставить друг друга на колени. Оба долго кряхтели и пыхтели, но ни один так и не взял верх. Крестьяне наградили их усилия дружными хлопками.

Земцкий, Феттер и Гомулка напропалую дулись в карты, все творившееся кругом, казалось, нисколько их не интересовало.

Разошедшийся Вольцов ударил своего противника по плечу.

— Ставлю бочку пива! — объявил он. Поднялся невообразимый шум.

Хольт увидел, что трактирная служанка украдкой делает ему знаки. Он поднялся. Узкий коридор вел из общего зальца наружу. Они стояли в полутьме друг против друга.

— Достаточно ли у твоего товарища с собой денег? — спросила она. — Бочка стоит шестьдесят марок.

— Я полагаю, что достаточно, — сказал Хольт. От служанки пахло землей, потом и волосами.

— Что ты на меня вытаращился? — спросила она и засмеялась. Он схватил ее за руки и на минуту почувствовал теплоту ее кожи. Но она вырвалась.

— Некогда мне! — крикнула она. Убегая, она подарила его улыбкой, и ее белые зубы блеснули в темноте.

Хольт ощупью двинулся вперед по узкому коридору. Слева вела наверх крутая лестница. Он вышел во двор и стал у дверей конюшни. В небе высыпали звезды. Хольт глубоко вздохнул, его охватил внезапный стыд, но кончики пальцев все еще хранили щекочущее прикосновение ее кожи.

Суетня, и суматоха, и разноголосый гомон в зальце, где носились едкие облака дыма и натужно орало радио, вызвали у Хольта внезапный приступ отвращения. Вольцов стоял у стойки, окруженный толпой крестьян. Земцкий лихо выбросил на стол червонного туза, когда на пороге показались Вурм и Барт. Он сидел лицом к двери и при виде начальника испуганно крикнул:

— Черт бы их побрал! Теперь нас погонят на ученье!

Вурм и Барт, посовещавшись в дверях, нерешительно двинулись к столу. Вурм наклонился и сказал, понизив голос:

— Немедленно выкатывайтесь и ступайте на плац, а не то о вашем поведении будет доложено по инстанции!

Хольт увидел, что девушка за стойкой ищет его глазами… Многоголосый гомон поутих. Вольцов подошел к столу, провожаемый взглядами крестьян.

— Отвались! — проворчал он заплетающимся языком.

— Опомнись, Вольцов! — накинулся на него Барт. — Так отлынивать от своих обязанностей…

— Это кто же из нас отлынивает? — придрался к слову Вольцов. — Твое место не здесь, а в зенитных частях!

Барт покраснел, а Вольцов повернулся на каблуках и зашагал назад к стойке. Гомон возобновился с прежней силой. Кто-то опять забренчал на рояле. Земцкий, уже оправившийся от испуга, наново сдал карты. Вурм опять нагнулся над столом.

— Без разговоров, вон отсюда! — потребовал он.

— Восемнадцать, — объявил Феттер; пот прошиб его от страха; ища поддержки, он все оглядывался на Вольцова.

— Вист! — сказал Гомулка.

Вурм решил зайти с другого конца:

— Это Вольцов вас подначивает, — сказал он. — Не поддавайтесь на его подстрекательства. Если это будет продолжаться, предупреждаю — попадете в тюрьму для несовершеннолетних!

— Двадцать! — объявил Феттер.

— Вист! — отозвался Гомулка.

— Мы немедленно подадим на вас рапорт. Если же вы подчинитесь приказу, я, так и быть, на вас заявлять не стану.

— Двадцать четыре! — объявил Феттер.

— Давно бы так! — сказал Гомулка.

Чувствуя, что девушка на него поглядывает, Хольт отодвинулся вместе со стулом и заявил:

— Никуда мы не уйдем!

Вурм и Барт переглянулись. Хольт невольно втянул голову в плечи… И вдруг почувствовал, как кто-то мягко, но неудержимо тянет его куда-то в сторону.

— Ты в эти дела не путайся! — шепнула ему служанка. Он увидел, что глаза у нее темно-серые, а на губах застыли капельки слюны. Девушка оглянулась на стойку, откуда ее вдруг позвали, и шепнула, приблизив к нему лицо: — После полуночи… по коридору и вверх по лестнице, последняя дверь налево… Подожди меня там… Но только не лезь ты в эту склоку!

Спустя минуту она уже хлопотала за стойкой, а он думал смущенно и растерянно: Не может быть! Тут какая-то ошибка!..

— Пас! — провозгласил Феттер — поддержка Хольта и Вольцова его приободрила.

— Большой шлем! — объявил Гомулка. — Все взятки мои. И первый ход мой.

Вурм оправил поясной ремень.

— Ну, как знаете! Потом наплачетесь. Пошли, Отто!

— Скатертью дорога! — сказал Гомулка, выбрасывая на стол валета. За Вурмом и Бартом захлопнулась дверь.

Пробило полночь. Хольт сказал Гомулке:

— Я пойду вперед.

Он вышел на улицу.

Силуэты надворных построек расплывались в темноте. Где-то далеко залаяла собака. Шум, доносившийся из трактира, звучал здесь, на воле, приглушенно и казался нереальным. Хольт зябко повел плечами.

«Вверх по лестнице, и последняя дверь налево…» Он уже овладел собой. Недаром говорят, что мечты лгут! Жизнь ни капли на них не похожа. Так стоит ли вечно чего-то ждать! Он сделал несколько шагов дальше, в ночь; пьяный гомон куда-то канул, кругом стояла тишина. Из трактира высыпали крестьяне.

Хольт обошел кругом и через ворота проник во двор. В этом длинном коридоре он чувствовал себя как дома, будто с детства был с ним знаком, да и по этой лестнице он поднимался сотни раз… Несколько дверей из грубых досок, точь-в-точь как у них дома на чердаке, где он тайком рылся в старых ящиках, с трепетом ожидая чудесных открытий… Он притворил за собой дверь и огляделся в тесной каморке. Ощупью пробрался мимо кровати и надолго застыл у открытого окна, прислушиваясь к замирающим вдали голосам друзей.

В сущности я всегда был одинок, даже дома у мамы. В сущности я всегда тосковал — о ком-то и о чем-то. Тосковал и — боялся. Приди же! Мгновенье — и ты будешь здесь, полускрытая темнотой.

Она увлекла его от окна и откинула пуховую перинку. Платье ее зашуршало. Он делал все машинально, словно в забытьи, и только когда его нетерпение наткнулось на какой-то неразвязывавшийся шнурок, сердце оглушительно забилось и не утихало до тех пор, пока он не лег с нею рядом и не почувствовал всем телом ее тело.

Над кровлями крестьянских домишек взошло утро. Хольту оставалось поспать какой-то час до того, как заверещит свисток Барта. Проснувшись, он подставил голову под водопроводный кран. Потом все они работали в поле.

Два дня грузили на фуры собранный урожай. Руки и плечи болели. На третий Вольцов решил, что с него хватит.

— Такое штатское занятие не по мне! — заявил он. — Пошли купаться!

В поле они не вернулись. После обеда незаметно уложили свои рюкзаки и зашагали на станцию. Хольт окинул прощальным взглядом деревню, трактир. Пока ехали, он молча сидел у окна, не слыша обращенных к нему вопросов Вольцова.

Он размышлял, оправдала ли действительность его ожидания, познал ли он те восторги, что сулили ему воображение и мечты… Ведь он даже имени ее не знает. Он думал о Мари Крюгер. Думал об Уте.

На другой день они увязывали на вилле Вольцова поклажу в большие тюки. При мысли о предстоящей встрече с Мейснером и о последующем побеге в горы Хольтом овладело беспокойство; после некоторого колебания он объявил:

— Мне надо еще кое-куда наведаться.

— Куда это ты собрался? — с удивлением спросил Вольцов.

— К Барнимам.

Вольцов скорчил недовольную гримасу.

— Все за юбками бегаешь! Ладно, ступай, но чтобы ни одна душа тебя не видела.

Хольт помыл руки над кухонной раковиной, почистил ногти кинжалом и причесался. Когда он позвонил у дверей Барнимов, на него напала внезапная робость — с какой радостью он повернул бы обратно! Его заставили долго ждать в холле. Но, увидев Уту, он начисто забыл свои сомнения. «Она вошла, как богиня!» — мелькнуло у него в голове, — эту фразу пел Каварадоси в тот единственный раз, когда юному школьнику посчастливилось попасть в оперу.

— Вот уж не ожидала! — воскликнула она, и ее улыбка его окончательно покорила. — А как же сбор урожая?

— Оттуда я дал тягу. А теперь думаю… исчезнуть надолго. Мне и захотелось на прощанье с вами поговорить.

— И, насколько я вас знаю, на убийственно серьезную тему, не так ли? Что ж, идемте!

Он поднялся за Утой по лестнице на второй этаж. Она открыла одну из дверей в коридоре и пропустила его вперед. Вся комната была залита ярким солнечным светом. На полу лежал пестрый, ручного тканья ковер. Перед тахтой стоял чайный столик с пуфами. Комната утопала в цветах. У окна, у балконной двери, на чайном столике алели розы и гвоздики; по гардинам вились гирляндами настурции и вика, спускаясь до. самого ковра, а также пышно разросшаяся традесканция. На балконе стоял шезлонг, а рядом — столик с курительным прибором.

— Возьмите стул, — сказала Ута, расположившись в шезлонге и закинув руки за голову. Хольт принес себе из комнаты пуф и уселся рядом. Она молча протянула ему медную сигарочницу. Он закурил.

— Вы пришли с каким-нибудь делом или только поглядеть на меня? — спросила она.

Ее шутки приводили его в отчаяние. Он пробормотал, что здесь в городе «он совсем одинок… ни одной близкой души».

— Ну так рассказывайте! Почему вы живете один, без родителей?

— С матерью я не ужился. А отец…

— Вам, может, тяжело об этом говорить?

— Нет, отчего же, но только с вами. Он работает в городском управлении контролером продовольственных товаров. Хотя по специальности врач.

Она посмотрела на него с интересом: — Это что же, своего рода репрессия?

— Я, собственно, сам не знаю, — хмуро протянул Хольт; как и всегда при расспросах об отце, им овладели неуверенность и смущение. — Отец долго жил в тропиках, потом преподавал медицину в Гамбургском университете и в институте тропических заболеваний. Моя мать — из семьи фабрикантов. После женитьбы отец поселился в Леверкузене. Там он занялся исследованием возбудителей болезней или еще чем-то в этом роде. А. потом ему предложили другую работу, по-видимому… военного назначения. Отец наотрез отказался и вынужден был уйти. Он так и не нашел другой работы. Мать развелась с ним, насколько я понимаю, по этой же причине… Его объявили политически неблагонадежным. Должно быть, он отчаянный упрямец. Предпочитает голодать…

— По всему видно, — заметила Ута, — ваш отец человек с характером.

Хольт окончательно смешался.

— Да, собственно… — начал он, но она не дала ему договорить:

— Почему же вы с ним не живете?

— Опекунский суд лишил его отцовских прав. Да и мне это в сущности ни к чему. Я предпочитаю чувствовать себя независимым! Потому-то я и уехал от матери. Того, что называется семьей, у нас все равно не было — и раньше тоже. Отец только и думал о своей работе. Ну а мать — она много моложе — вечно возилась с гостями или сама где-то пропадала. Я убежал из дому, но меня вернули с полицией. Этой весной мать наконец согласилась меня отпустить. Предполагалось, что я поеду к дяде в Гамбург, он член наблюдательного совета крупной табачной фабрики. А потом мать устроила меня сюда в пансион. Она каждый месяц присылает мне деньги, ей это не трудному нее большое состояние. — Он замолчал и теперь спрашивал себя: зачем я ей все это рассказываю?

— Уж не ищете ли вы у меня тепла и уюта, материнского участия?

— Вам, видно, нравится надо мною подшучивать, — сказал он с упреком. — Если я надоел вам, скажите прямо, я уйду. Быть может, у вас есть близкий человек, которому вы можете довериться, а мне…

— Что вы, что вы, с вами уж и пошутить нельзя! Странный вы человек, — продолжала она, словно рассуждая вслух. — Визе рисовал мне вас этаким бесшабашным малым… А ведь вы с вашей сверхчувствительностью мало подходите под это определение.

— Визе меня не знает, — бросил Хольт презрительно и тут же спохватился: значит, она спрашивала о нем у Визе. — Изводить учителей и кривляться — это одно…

— А вторая душа, что живет у вас в груди, ищет отдушины у Визе, и Визе играет ей «Преподнесение серебряной розы», хотя в клавире это звучит отвратительно! — Она рассмеялась. — Меня, однако, радует, что со мной вы не кривляетесь. Жалуйте же меня и впредь своим доверием. Но научитесь не обижаться на шутку. По-моему, вам только полезно, чтобы над вами шутили.

Ута поднялась с шезлонга и подошла к перилам балкона. Прислонясь к ним, она продолжала:

— Но если вы думаете, что я счастливее вас… — Она замолчала. А потом закончила, словно сама над собой подшучивая: — …то вы находитесь в приятном заблуждении. — Ветер, игравший ее волосами, бросил ей в лицо шелковистую прядь. — Разумеется, когда у меня на исходе карманные деньги, я могу, как вы трогательно выразились, «довериться» маме! — Опять она шутила. — Но ведь все это пошлые житейские мелочи… Погодите-ка! — Она взяла в комнате какую-то книгу и снова уселась в шезлонг. — «Во всем же, что нам дорого и насущно важно, — прочитала она вслух, — мы несказанно одиноки».

Он разобрал на корешке название книги: Рильке, Письма. «Во всем, что нам дорого и насущно важно… несказанно одиноки», — мысленно повторил Хольт. Но почему же?

— А ведь каждому надо иметь близкого человека, которому он полностью доверяет! Вот мы сейчас кое-что задумали. Может, мне скоро понадобится такой человек. Захотите ли вы помочь мне, если я обращусь к вам за помощью?

— В вашем доверии есть что-то сокрушительное, — ответила она, снова впадая в шутливый тон. — Впрочем, ладно. Попробуйте! Я сделаю все, что в моих силах!

Во второй половине дня Хольт, нахохлившись, сидел у камина. На вопросы Вольцова он только отмахивался. Феттер, Земцкий и Гомулка играли в скат. Теперь, на пороге настоящего приключения, Хольта лихорадило от возбуждения, и он напрасно старался собой овладеть. Но вот Гильберт незаметно подмигнул ему. Когда они вместе поднялись наверх, Хольт спросил:

— Ну, как по-твоему! Получится у нас?

— А ты слушай! — Вольцов вынул из ящика свой «вальтер» и протянул его Хольту. — Держи его все время под прицелом. Главное — чтобы он не удрал. При первой же попытке к бегству стреляй в спину, не рассуждая. Я беру парабеллум. Ну как, не сдрейфишь?

Хольт стиснул в руке пистолет.

— Главное — чтобы не удрал, — повторил Вольцов. — Держи его под прицелом, пока не подпишет. А там можешь отвести свою пушку. О том, чтобы он подписался, позабочусь я. Да и все остальное — моя забота. А теперь пошли. Только не волнуйся, разыграем все как по нотам.

Хольт заранее приготовил фразу: «Привет тебе от Руфи Вагнер!» Это во имя справедливости, твердил он себе, во имя справедливости!

В голосе Вольцова, доносившемся снизу из холла, слышались повелительные командирские нотки. Он засек время:

— Девятнадцать часов двадцать восемь минут… Зепп! Ровно в восемь доставишь лодку к Шварцбрунну, повыше Паркового острова, да смотри захвати бечеву. Как только стемнеет, тащите всю поклажу к лодке — задворками и огородами. К этому времени явимся и мы. Никаких вопросов! Все ясно? Пошли, Вернер!

Оба друга обогнули Скалу Ворона и приблизились к ней с северной стороны. Лес тянулся до самого подножия громоздящихся друг на друге базальтовых глыб. К почти отвесному склону примыкала узкая полянка, сплошь в высоких — по пояс — папоротниковых зарослях. Сюда не заглядывало солнце.

Почва здесь была сырая и мшистая. Вольцов притаился за деревьями на лесной опушке.

Под навесом скал сгущались сумерки.

— Идет! — крикнул Вольцов после долгого ожидания. Хольт забился в расщелину, где залегли темные тени.

— Идет вдоль лесной опушки, — услышал он. — Спрячься, мы возьмем его в обхват!

Вольцов скрылся в лесу. Хольт стоял неподвижно, прильнув к скале, правой рукой он стиснул в кармане рукоятку пистолета. При первой же попытке к бегству стрелять, не рассуждая! Во имя справедливости!

Прошла целая вечность, прежде чем на лесной опушке послышались шаги. Хольт увидел в кустах рослую фигуру Мейснера, за ним перелеском крался Вольцов.

Мейснер был уже в нескольких шагах от Хольта. Остановившись, он повернул голову направо, потом налево. «Алло!» Посмотрел на часы. Хольт выступил из расщелины. Мейснер увидел Хольта, узнал его и, удивленный, воскликнул:

— Это еще что такое!

Хольт медленно обошел вокруг Мейснера, прижав его этим маневром к базальтовой стене. Волнение сдавило ему горло. Тут подоспел и Вольцов. Мейснер, глаз не спускавший с Хольта, повернулся вокруг собственной оси. Увидев Вольцова, он опять сказал:

— Этого еще не хватало… Господа, оказывается, явились на пару!

— А ты, небось, ждал Сюзанну? — ухмыльнулся Вольцов.

Хольт шаг за шагом приближался к Мейснеру, все еще сжимая в кармане пистолет. Вольцов с безразличным видом держался поодаль. Но вот Хольт подошел к Мейснеру вплотную.

— Не рассчитывай встретить здесь Сюзанну, — сказал он. — Ты попался на удочку. Письмо написал я.

— Ах, вот оно что! — выкрикнул Мейснер; голос его дрожал от ярости. — Шантажом занялись! Иначе бы вы не рискнули!

Хольт вытащил из кармана пистолет, направил на Мейснера и сказал:

— Привет тебе от Руфи Вагнер!

Мейснер медленно отступил назад. Хольт — за ним. Мейснер неподвижным взглядом уставился на дуло пистолета. Голос его звучал надтреснуто:

— Чего вам от меня нужно?

— Немногого, — сказал Хольт.

— Берегись! — рявкнул Вольцов. Хольт невольно отступил на шаг. Мейснер тенью промелькнул мимо, в темноте грянул выстрел, и Мейснер, споткнувшись о подставленную Вольцовом ногу, рухнул в чащу папоротников. Мгновение, и Вольцов очутился у него на спине. Мейснер пытался освободиться, но Вольцов крепко прижал его щекой к земле и раза два со всего размаха двинул в ухо.

— На помощь! — заорал Мейснер.

— Я тебе помогу! — сказал Вольцов. — Ну-ка, Вернер, вяжи ему ноги!

Хольт выдернул из кожаных штанов пояс и стянул им ноги Мейснеру. Руки они ему вывернули и тоже связали в локтях. Потом сквозь чащу папоротника поволокли его к базальтовой стене и посадили спиной к камню.

Тем временем стемнело. Вольцов карманным фонариком осветил лицо Мейснера. Нижняя губа у него была рассечена и сильно вздулась.

— Что вам от меня нужно? — с трудом выговорил Мейснер. Вольцов достал из кармана заготовленную бумагу и прочел вслух: «…в тайную связь, а когда она оказалась в интересном положении, застращал ее угрозами и прогнал…»

Мейснер медленно поднял голову. Растерянность, страх, ярость были написаны на его лице.

— Ну вот. Это ты подпишешь, — потребовал Вольцов.

— А если… не подпишу?

— Подпишешь! Сам знаешь: когда кто не хочет, найдутся способы его уговорить.

Молчание.

— Ну а если я все же не подпишу?

Вольцов ничего не ответил. Он взял себе сигарету и протянул коробку Хольту, но тот отрицательно покачал головой.

— Что ж, оттащим тебя в лес и там прикончим. — Вольцов сказал это таким равнодушным тоном, что у Хольта задрожали руки. — Даю тебе пять минут на размышление. Пошли, Вернер!

На лесной опушке Хольт спросил шепотом:

— А вдруг откажется?

— Подпишет, будь уверен. У него не хватит духу.

— Ну а если нет? Неужели мы… его…

— А что нам еще остается? — Вольцов говорил все тем же равнодушным тоном. — Не можем же мы его отпустить! У нас нет выхода! Нападение на фюрера гитлерюгенда, да еще вооруженное! Тем более он знает, что мы в курсе его дел с покойной Вагнер. Если мы его укокаем, придется инсценировать самоубийство — все же какой-то шанс уцелеть. Нельзя, чтобы он на нас донес, иначе нам с тобой несдобровать. Ну, пойдем к нему, пять минут прошло.

Хольт последовал за ним обратно к скале. Убийство! Хладнокровное убийство! — мелькнуло у него в голове.

— Ну как? Надумал?

— Не подпишу! — заявил Мейснер. Вольцов не торопясь дал ему в зубы.

— Злодеи! Бандиты! — взвизгнул Мейснер.

— Молчать! — заорал Вольцов и, схватив его под мышки, легко поставил на ноги. Развернувшись, он с силой ударил его по лицу, а потом еще и еще раз.

Мейснер весь сник.

— Убейте меня, все равно не подпишу!

— Обыщи его! — сказал Вольцов. — Как бы у него не нашли письмо. — Хольт залез к Мейснеру сначала в левый, а потом в правый нагрудный карман, нашел письмо и спрятал.

— Давай развяжем ему ноги, — сказал Вольцов. Они подхватили Мейснера под руки и, как тот ни сопротивлялся, уволокли в темную глубь леса. Сильным ударом ноги Вольцов подшиб ему колени. Мейснер повалился наземь.

— Ну, теперь тебе каюк! — Вольцов приставил ему ко лбу дуло своего армейского пистолета.

— Сейчас же прекрати, — завопил Мейснер. — Убери пистолет! — И срываясь на истошный крик: — Перестаньте! На помощь!

Вольцов плотнее вдавил ему в лоб дуло пистолета.

— Подпишешь? Говори!

— Подпишу, подпишу! — закричал Мейснер. — Убери пистолет!

Они подняли его и развязали ему руки. Вольцов посветил карманным фонарем, в другой руке он держал пистолет. Мейснер подписал.

— Поставь дату, — приказал Вольцов. — Сегодня 24 июля сорок третьего года. Запомни этот день! — Он спрятал пистолет и заботливо убрал в карман подписанную бумагу. — А теперь встань, подлюга! Нам осталось еще свести личные счеты. За тобой старый должок.

Хольт смотрел, как Волъцов избивает высокого белобрысого детину; тот недолго защищался, а потом снова упал на землю. Вольцов стал топтать его ногами. Наконец он нагнулся над неподвижным телом, перевернул его навзничь и осветил фонариком обезображенное лицо. Мейснер лежал без сознания и только тяжело хрипел.

— А теперь ходу, Вернер!

Небо покрылось тучами. В лесу было темно, как ночью. Они торопливо шагали к городу.

— Ты в самом деле убил бы его? — опять спросил Хольт.

— Разумеется! А ты как думаешь? — удивился Вольцов. Потом в темной, пустынной вилле Хольт долго сидел, обхватив голову руками.

Кто-то избитый лежит сейчас в лесу, истекая кровью. Да, я слишком мягок. Мне надо закалиться. Я с ужасом смотрю на Вольцова. А ведь у него есть то, чего мне так не хватает: «беспечность убийцы, чья совесть спокойна и верен расчет». Где-то я об этом читал. Как же я буду воевать? Мне надо закалиться!

Кто-то хлопнул наружной дверью. Вольцов взвалил на плечи свой тюк; в руках он тащил набитый книгами портфель. Они медленно двинулись переулками вниз к реке. Вольцов рассказывал о своих планах:

— Мы с толком проведем время: ночные походы, спорт, учебная стрельба. Нам надо расширить свои военные познания, развить в себе боевые качества.

— Ясно, Гильберт, — поддакивал Хольт.

 

8

Хольт и Гомулка уже несколько дней упражнялись в стрельбе. Земцкий по утрам нес караул. Часовому с вершины горы на много километров открывалась синяя даль. Феттер, сидя на складном стульчике перед входом в пещеру, насвистывал какой-то мотив. Он чистил грибы. В пещере, вход в которую они значительно расширили, висел над огнем котелок с водой. Накануне Вольцов обнаружил в капкане зайца. Но Феттер, или «ротный повар», как именовал его Вольцов, к великому своему огорчению, не мог его зажарить — у него вышли все жиры, да, кстати, и весь хлеб; последнюю горсть ржаной муки он сегодня извел на грибиой суп. Хольт и Гомулка внизу, в лощине, упражнялись в стрельбе, целясь в жестяную коробку с песком.

— Вам нет смысла ходить на охоту, — объявил им Вольцов. — Только дичь распугаете. Поупражняйтесь сперва.

Гомулка метился из штуцера без сошек и после каждого выстрела исчезал в облаке вонючего дыма.

— Прямое попадание! — говорил Хольт, приставив к глазам бинокль. Зепп безостановочно заряжал и стрелял с расстояния в семьдесят пять метров.

— Ты попадаешь в мишень два раза из трех, — сказал Хольт, — дальше ты не двигаешься.

— Живую цель легче поразить, — ответил Гомулка, опуская ружье. — Это старая истина. А теперь давай опять ты. — Они подошли ближе метров на тридцать. Малокалиберная винтовка Хольта издавала сухой звонкий звук, напоминающий щелкание бича.

— Отлично, отлично! — сказал Гомулка. — Мы делаем успехи.

Они взяли ружья и, выйдя из ущелья, поднялись на вершину мелового плато.

Перед входом в пещеру стоял Вольцов в одних трусах. Хольт и Гомулка принялись чистить оружие.

— Ничего, кроме грибного супа, — объявил им Феттер. — Если и сегодня придете с пустыми руками, с завтрашнего дня объявляю пост.

Вольцов искупался в ручье, на его коже сверкали капельки воды.

— Стреляйте все, что попадется, — приказал он. — Вороны тоже съедобны, если их сварить в супе. Мы с Земцким нынче вечером отправимся в поле, накопаем два рюкзака картошки. Кроме того, я пошатаюсь по деревням, посмотрю, как и что. — Одеваясь, он отдавал все новые распоряжения. — Надо набрать грибов и насушить их. Внизу за ущельем вот-вот поспеет черника. Христиан, возьми себе на заметку. — Феттер именовал Вольцова «шефом» и рабски ему повиновался. — А кроме того, — продолжал Вольцов, — мы же собирались удить рыбу.

— Это опасно, — предостерег Гомулка. — На реке нас могут увидеть.

— Ну, на ночь-то можно поставить удочки, — предложил Хольт, подумывавший об условленной встрече с Визе. — Поручите это мне. Реку я беру на себя.

Феттер снова заскулил, что у него нет маргарина.

— Попробуй приготовить что-нибудь без маргарина!.. Вот если бы раздобыть свинью! — добавил он мечтательно.

Все уселись хлебать грибной суп. Земцкому Феттер отнес его порцию в кастрюльке. Хольт и Гомулка стали снаряжаться на свою первую охоту.

— У вас вид робинзонов, — ухмыльнулся Вольцов. — С таким оружием только на мамонтов ходить. Ни пуха ни пера! — крикнул он им вдогонку.

Охотники спустились по крутой, еще не утоптанной тропке п, пройдя ущелье, выбрались на широкую долину. Держа ружья под мышкой, они двинулись в восточном направлении дремучим лесом, с трудом продираясь через цепкие кустарники и густой подлесок. В кустах раздался пронзительный предостерегающий крик сойки. Хольт вскинул винтовку.

— Как по-твоему, соек едят? — спросил он шепотом.

— Едят, но лучше не стрелять, еще спугнешь что-нибудь посущественнее.

— Ее крик все равно разгонит всю дичь. В лесу это как полицейский свисток.

Сойка опустилась на ветви дуба, ее пестрое оперение светилось сквозь листву. Глубокий выдох, предварительный спуск курка, взять прицел. Выстрел. Птица упала наземь в облаке взлетевших перьев. Хольт перезарядил. Первая добыча! Хольт сунул сойку в рюкзак, и они побрели дальше.

К вечеру вышли на широкую прогалину. Здесь протекал прозрачный ручей. Они расположились на отдых у лесной опушки. Дул прохладный ветерок.

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о доме? — спросил Хольт.

— Нет, — сказал Гомулка. — А ты? Вспоминаешь наш город? — Хольт покачал головой. — Ну а трактир… помнишь, в деревне… куда нас привезли на сбор урожая?

Хольт напряженно смотрел в сторону. Вопрос застиг его врасплох.

— Иногда вспоминаю, — прошептал он после долгого молчания.

Неподалеку в траве они увидели зайца, он стоял на задних лапках, поводя ушами и закатывая глаза… Очень медленно и осторожно Хольт поднял малокалиберку. Он заставил себя двигаться спокойно и внимательно целиться. Гомулка приложился щекой к прикладу штуцера, готовясь стрелять, если Хольт промахнется. Сумерки, только бы не дернуть при спуске курок! Голова с длинными ушами дрожала над мушкой. Когда грохнул выстрел, заяц высоко подскочил, упал на траву и затих. И в ту же минуту где-то в ощутимой близости вырвалось из кустов какое-то крупное животное и легкими пружинистыми скачками понеслось по прогалине. «Стреляй!» — крикнул Хольт, но штуцер уже прогремел. Гомулка исчез в клубах едкого дыма. Эхо прокатилось по лесу. Гомулка вскочил. Он наклонился вперед и с лихорадочной поспешностью вставил в ствол новый патрон. Животное уже скрылось в лесу за прогалиной.

— Бежим! — крикнул Хольт. — Это косуля, а может, и олень. Они бегом пересекли прогалину, перемахнули через ручей.

На опушке леса раздался торжествующий возглас Гомулки:

— Есть!

Хольт увидел большую лужу крови, которая быстро впитывалась землей, и широкий кровавый след, неожиданно обрывавшийся.

— Там, в кустах!

Они раздвинули ветви. Что-то опять зашумело в листве, тень ринулась в сторону, казалось, ее можно ухватить руками. Из зарослей, где пряталось раненое животное, кровавый след вел дальше. Гомулка с внезапным испугом схватил Хольта за руку:

— Вон он!

Метрах в тридцати в кустах укрытый сумерками лежал олень. Он опять с трудом поднялся на передние ноги и повернул к ним голову, увенчанную могучими рогами. Гомулка стал на колено, прицелился. Хольту казалось, что прошла целая вечность; но вот прогремел выстрел, и эхо затерялось в верхушках деревьев. Едкий привкус черного пороха наполнил нос и рот. Олень рухнул наземь. Гомулка уронил ружье, вскочил и собирался уже издать победный вопль, как Хольт остановил его.

— Тише! Еще кого-нибудь принесет!

С минуту они стояли и напряженно слушали. Нигде ни звука.

— Никто сюда не придет. Мужчины все на войне, а женщины в лес не ходят, боятся.

Гомулка поднял свой штуцер и забил в него новый патрон. Они постояли над убитым зверем. Олень в предсмертной агонии изрыл рогами вокруг себя всю землю и теперь неподвижно лежал на боку. Гомулка сосчитал отростки на рогах.

— Двенадцать. Значит, бык старый и убит по всем правилам… А ведь мог и здорово морочить нас, тем более что мы без собаки. — Первый заряд угодил оленю в бок под лопатку, второй пробил шею у загривка.

— Я так и знал, что выстрелил удачно, — с удовлетворением сказал Гомулка. — Он напоролся на мою пулю…

Хольт побежал за зайцем. Потом они оттащили оленя поглубже в чащу дубняка. — В нем добрых два центнера, вес изрядный!

— Настоящий охотник никогда не скажет об олене «изрядный вес», — поправил его Гомулка. — Только — добрый олень, отличный, знаменитый. То же самое и о рогах. С провинившегося берут штраф в виде взрослого оленя, а кроме того, ему полагается посвящение охотничьим ножом.

— Это как же? — спросил Хольт.

— Три удара плашмя. При первом ударе старший охотник возглашает: «Это за моего милостивого князя и господина!» При втором: «Это за рыцарей, добрых людей и барских холопов!» А при третьем: «Это во славу благородных охотничьих правил!»

Хольт рассмеялся. Но они так и не решились разделать свою добычу.

— Тебе уже приходилось свежевать оленя? Лучше за это не браться. Давай, оттащим его в кусты. — Они засыпали кровь на опушке и в кустах, а затем повалили молодую елочку и продели ствол в связанные ноги животного.

— Так хорошо, — сказал Гомулка.

— На войне придется таскать ноши и потяжелее, — заметил Хольт.

Гомулка разжег небольшой костер. Они зажарили сойку на открытом пламени, она была с голубя величиной. Не удовлетворившись таким ужином, они надели зайца на палку и принялись жарить его на медленном огне.

Спустилась ночь. Хольт разостлал плащ-палатку и улегся, прислонясь головой к оленьей туше. Гомулка опустился на корточки рядом и подбрасывал сучья в костер. Капли жира, стекая, шипели в пламени. Между кронами деревьев высыпали звезды.

Хольт смотрел в небо, как той ночью, несколько дней назад, в чужой темной каморке. По правде, я давно ее забыл. Когда я пытаюсь ее вспомнить, передо мной встает другое лицо…

— Ты вот спросил меня… — обратился он к Гомулке. — Тогда в трактире это, честно говоря, произошло помимо моей воли. Я, правда, желал этого, но не так! А иначе поступить не мог, всю жизнь считал бы себя трусом! Я и сейчас не знаю, стыдиться или нет.

Гомулка толстым суком разгребал пламя.

— Раньше мне казалось, что это бывает, как в книгах описывают, — продолжал Хольт. — Любовь и все такое. Как у Новалиса. Ты знаешь, у него есть рассказ… Она — королевская дочь и первая красавица в стране, а он — нищий поэт, живет с отцом в лесу. Отец у него невообразимо ученый — знаешь, вроде мудреца. Певец и королевна тайно любят друг друга. Однажды они гуляли по лесу, вдруг разразилась гроза, и пришлось им укрыться в пещере, где, собственно, все и произошло, от горячей любви, конечно. Принцесса после этого случая побоялась вернуться к отцу в королевский замок и осталась у мудреца и его сына. Король приказывает обшарить всю страну, но тщетно. Проходит год, и молодой поэт приводит беглянку в замок, у нее уже младенец, а поэт сотворил из этой истории песню и поет ее королю. Тот тронут до слез и прощает ослушников. По-моему, повесть чудесная, но в жизни так не бывает.

— Дай-ка сюда соль! — попросил Гомулка. — И часто ты думаешь о таких вещах? — Он снял зайца с вертела, разрезал на части и протянул Хольту кусок дымящегося мяса.

— Интересно, — продолжал Хольт, зубами отрывая мясо от костей, — со всеми ли… идеалами так бывает в жизни, как это случилось с моим Новалисом при первом же столкновении с действительностью? Любовь всегда представлялась мне каким-то торжеством. На самом деле никакого торжества — и даже наоборот. У меня горло сжимается от волнения, когда я слышу по радио воскресный утренник гитлерюгенда. Недавно передавали про молодого добровольца и про опьяняющее чувство самопожертвования, когда отдаешь жизнь за отечество… Или помнишь книжку Зеренсена «Голос предков», Кнак недавно приносил ее в класс: «…пригнувшись, ринуться вперед, с ликующим воплем швырнуть гранату в пулеметное гнездо… и, сраженному пулей, упасть с последней мыслью: „Все для Германии!..“

— Все объедки бросай в огонь, — предупредил его Гомулка. — Не оставляй костей на земле! Пепел мы потом зароем… Так ты, значит, боишься, как бы с войной не получилось того же, что с любовью? Вольцов считает, что в войне поэзии ни на грош. Это та же наука, говорит он, такая же сухая материя, как химия.

— Да, но когда ты уже преодолел страх и готов принять смерть, помнишь, как это сказано в «Фронтовике» Боймельбурга, — читал, конечно? — только тогда тебя осенит героический порыв!

— Еще какой-то год, и мы сами все узнаем, — сказал Гомулка. Оба товарища растянулись на своих ложах голова к голове.

— Есть многое, о чем ни с кем не поговоришь, — тихо заметил Хольт. — Я раньше думал, что для этого и существуют отцы. С ними можно обо всем толковать.

— Взрослые сами не знают, чего им нужно, — ответил Гомулка. — Сегодня он тебе скажет одно, а завтра другое.

Феттеру не давало покоя их охотничье счастье.

— Как это вам удалось? — спрашивал он уже много дней спустя.

— Очень просто: нажали на курок и поволокли добычу домой, — отвечал Гомулка.

Теперь они три раза в день ели мясо. Вольцов через день поставлял им картофель. Он часами просиживал перед пещерой, погруженный в свои книги, и обдумывал какой-то план, о котором пока никому не говорил ни звука.

Несколько раз он наведывался в отдаленную деревню и возвращался оттуда, накопав молодой картошки. Поля на лесных вырубках охотно посещались черной дичью, но предложение подкараулить там кабана пришлось отвергнуть, так как стрельбу могли услышать в деревне.

У Вольцова был наготове другой план.

— Пора! Нам надо устроить военный совет! Где-то в лесу он наткнулся на уединенный хутор.

— Дом сторожит дворовый пес, его мы, конечно, пристрелим. А затем преспокойно уведем из хлева свинью.

Хольт испугался, зато Феттера это предложенье привело в восторг.

— Свинью? — радовался он. — Настоящую жирную хрюшку?

— Пристрелить собаку — это куда ни шло, — стал доказывать Хольт. — Ну а вдруг нагрянут хозяева!

— Там живут всего-то два старика, — возразил Вольцов. — По-видимому, это лесничество. Они держат двух коров и несколько свиней. Трое из нас заколют свинью и унесут, а двое займутся стариками — не дадут им кричать. А можно и днем выбрать время, когда их дома не будет. У них пшеничное поло на порядочном расстоянии от лесничества. Я там все разнюхал, до мельчайших подробностей.

Хольт слушал и молчал. План Вольцова манил его как увлекательное приключение… И все же… ограбление со взломом и даже вооруженное ограбление… Он сказал веско:

— За это полагается тюрьма. — Земцкий испуганно взглянул на Хольта.

— Какая там тюрьма! — отмахнулся Вольцов. — Не пойман — не вор!

— Это называется реквизиция, — азартно подхватил Феттер. — На войне так уж положено — рек-ви-зировать продовольствие у крестьян. Отец рассказывал, что на Украине наши войска в деревнях выгоняют из дворов весь скот, понимаешь, все поголовье, а не то что одну несчастную свинью, и грузят на машины. Посмей им только слово сказать! Там, где люди сопротивляются, их ставят к стенке.

— Вот видишь, как это делается! — поддержал его Вольцов. — Это будет для нас испытанием нервов и хорошей школой на будущее. Такая предварительная тренировка нам только полезна.

Хольт не мог избавиться от тревожного чувства. Но выйти из повиновения Вольцова? Об этом не могло быть и речи!

— Я, разумеется, пойду с вами, — сказал он. Но он уже думал о том, как избежать неприятных последствий. Он попросту боялся и не таил этого от себя.

— Я залезу на сосну с биноклем и проведу над хутором дневное наблюдение, — услышал он голос Вольцова. — Мы по всем правилам подготовим эту операцию.

Хольт встретился с Визе. Он ушел на реку под предлогом, что хочет на ночь поставить удочки.

Визе сообщил ему много нового. Исчезновение пяти школьников пока не замечено в городе. Считают, что они на сельскохозяйственных работах; Вурм, по-видимому, еще не известил начальство о побеге. Мейснер, рассказал между прочим Визе, лежит в больнице и не явился на призыв. Он сорвался со Скалы Ворона и разбился. Но в городе говорят, что это жених рыженькой Сюзанны так его отделал, он ей проходу не давал. Эта новость сняла у Хольта камень с души.

— Дуче ушел в отставку, — рассказывал Визе. — Он назначил Бадольо своим преемником, а тот в особом воззвании объявил, что Италия будет продолжать войну. По радио сказали, что немецкий народ принял это заявление к сведению.

— Смешно! — сказал Хольт с недоумением. — Ты что-нибудь понимаешь?

Петер Визе пожал плечами. Он также рассказал, что Гамбург бомбили целую неделю. Ночь за ночью. Хольт подумал о своих тамошних родственниках. Рассеянно слушал он голос Визе.

— Говорят, это был какой-то ужас… Фосфор… кошмарные раны. Обугленные человеческие тела…

Хольт заночевал на реке. Он думал: может, нас пошлют в самое пекло, туда, где особенно свирепствует вражеская авиация… Наутро он собрал свои удочки и направился обратно с уловом в несколько маленьких угрей.

Они вели нелегкую жизнь. Каждую каплю воды приходилось носить с реки по головоломным тропам. Хольт и Гомулка бродили по лесу. Они били зайцев и рябчиков. Совместные походы очень сблизили их. Вольцов однажды целый день просидел в засаде, ведя наблюдение за лесничеством, и теперь разрабатывал план предстоящей экспедиции. Хольт с все большим страхом думал о ней. Но он ни с кем не делился своими сомнениями, даже с Гомулкой во время их ночевок в лесу у костра. Он обдумывал этот вопрос со всех сторон. Если эта авантюра провалится или если их потом изловят, никто, даже влиятельный дядя Вольцова, не сможет спасти их от наказания. Надо было предотвратить самую возможность наказания. Постепенно у Хольта возникла мысль заблаговременно обратиться к дяде Вольцова и тайно заручиться его поддержкой.

Снова они с Визе встретились. В городе уже знали об их исчезновении. Полиция, по словам Визе, опросила кое-кого из учеников, не было ли разговоров о совместной экскурсии пяти гимназистов на время каникул. Пока еще, должно быть, справляются у родственников, — розыски ведутся больше для видимости, спустя рукава… Адвокат Гомулка, например, высказал предположение, что Зепп отправился к дяде, зубному врачу. Тот постоянный житель Дрездена и на лето уезжает куда-то на дачу. На этот раз Хольт со спокойной душой воротился в лагерь.

Вечером они сидели у костра и беседовали. Феттер размечтался:

— Когда-то в Атлантическом океане была настоящая республика пиратов. Я где-то читал об этом. Их звали фли-бу-стьеры. Мне бы так! Попробовали бы мои родители пальцем меня тронуть!

Хольт поднялся. Он не слушал болтовни Феттера. С тех пор как они жили здесь, в горах, он не переставал думать об Уте Барним. А теперь воспоминания нахлынули с такой силой, что он достал из рюкзака блокнот и вечное перо и тут же, при свете костра, написал ей письмо — неистовые, пламенные строки. При следующей встрече он отдал его Визе в запечатанном конверте. С нетерпением ждал он очередного свидания у реки. А так как Вольцов со всей энергией стал готовиться к нападению на лесничество, то у Хольта созрела мысль прибегнуть к дяде Вольцова при посредничестве Уты.

Как-то, ожидая Визе в условленном месте на реке, Хольт выкупался в заросшей камышом протоке. Потом забросил удочки и поймал двух-трех окуней. Было у него с собой и несколько картофелин. Разведя огонь, он разложил их вокруг костра. Потом надел рыбу на палочку и зажарил на огне. Поужинав, он закинул большие удочки на угрей. С нетерпением поджидая Петера, он сидел и курил у костра, глядя на реку, неподвижно лежавшую в сиянии заходящего солнца. Наконец Визе явился.

Он протянул Хольту газету. Хольт пробежал заметку:

«Пятеро гимназистов в возрасте от шестнадцати до семнадцати лет… Об исчезновении стало известно с большим опозданием… Во время сбора урожая отрядом гитлерюгенда… По сообщению лагерного командира, они сбежали вскоре после прибытия… В окружном уголовном розыске предполагают, что речь идет об организованном бегстве от родительского надзора… Полицейские власти напали на след…»

— Напали на след? — задумчиво повторил Хольт, пряча в карман газету.

— Папа говорил с судьей по делам несовершеннолетних, — успокоил его Визе. — Они ровно ничего не знают.

Хольт вздохнул с облегчением.

— А письмо ты опустил?

— Как же. Позавчера Ута заходила к сестре. Говорили и о вас. Она ни словом не упомянула о письме. Ни у кого и мысли нет, что вы скрываетесь в горах. Ута сказала, что зря только полиция подняла переполох. Ждали бы спокойно, пока вы сами не явитесь.

— Как по-твоему, захочет она со мной здесь встретиться?

Визе подумал.

— Может, и захочет. Она хорошо о тебе отзывается.

Хольт постарался сохранить равнодушный вид.

— Мне нужно, не откладывая, с ней поговорить. В следующий раз приведи ее с собой. Хорошо бы в воскресенье вечером. Зайди к ней попозже, чтобы в случае чего она не успела нас выдать.

Оставшись один, Хольт проверил удочки, а потом лег и мгновенно уснул. Ночью стал накрапывать дождь. Хольт с головой укрылся плащ-палаткой и продолжал спать.

В лагере ему рассказали, что Вольцов снова целый день продежурил у лесничества.

— Это состоится завтра, — сообщил Зепп Хольту.

В тот же день, ближе к вечеру, Вольцов созвал военный совет.

— Собака уже того… — и он выразительным жестом провел рукой по горлу. Оказывается, он спрятался на лесной опушке и ждал, пока старик не уедет в поле. Пес, коренастый боксер, бежал за тележкой.

— Что-то, верно, он учуял. Смотрю, вдруг повернул и — шасть в кусты. Я, конечно, бежать, все дальше и дальше в лес, он за мной. Тут я сунул ему в зубы дубинку и пырнул его ножом.

В рассказе Вольцова чувствовалось полное равнодушие к судьбе собаки. Он изложил товарищам свой план. Усадьба со всеми своими строениями образует правильный прямоугольник. Жилой дом и хлев с сараем стоят друг против друга. За хлевом — обнесенный изгородью загончик, куда свиней пускают на день.

— Мы сделаем это днем, — говорил Вольцов. — Старики часам к семи утра выезжают в поле и возвращаются не раньше полудня. В это время за двором никто не присматривает. Вернер, мы с тобой покараулим, чтобы нас не застали врасплох, а Зепп с Христианом и Фрицем займутся свиньей. Потом вы переправите ее куда-нибудь в укромное место. — Вольцов говорил об этом, как о самом обычном деле.

— Что же, заколоть свинью или мне прихватить с собой штуцер?

— Захвати штуцер. Свинью выбери не самую большую. Свяжете ей ноги, как тогда оленю. Как только доставите свинью в лес, Зепп пришлет за нами, и мы к вам присоединимся.

На следующее утро Хольт и Вольцов занялись чисткой пистолетов. Гомулка смазал свой штуцер. Феттер и Земцкий обтесали кол. Выступили в поход поздно ночью. На рассвете подошли к лесничеству и засели в кустах. Немного погодя из ворот выехала фура, запряженная двумя коровами.

— Надеюсь, они еще не обзавелись новой дворнягой и она не вцепится мне в зад, — поежился Феттер.

— Я первым полезу через ограду и отворю ворота, — сказал Вольцов.

Они еще час прождали в кустах. Потом вымазали себе лица углем. Вольцов указывал дорогу. Некоторое время они ждали перед воротами.

— Нет у них собаки, — решил Вольцов. — Иначе она бы давно залаяла. — Он одним махом вскочил на ворота, как на шведскую стенку. Выходит, нас не зря гоняли в спортивном городке, подумал Хольт.

Во дворе громко загоготал гусак. Ворота распахнулись. Вольцов прокричал что-то неразборчивое и указал рукой направо. Многоголосое оглушительное гоготанье гусей ответило ему дружным хором.

Хольт стал на посту у взломанных ворот. Обернувшись, он увидел, что во дворе по направлению к хлеву бегут три фигуры. Вольцов патрулировал усадьбу снаружи. Гуси не унимались, а теперь к их хору присоединился пронзительный визг свиней. Но тут грянул выстрел, и Хольт вздохнул свободнее. Он почувствовал, что весь взмок. Гуси все еще продолжали галдеть. Наконец послышался голос Вольцова: «Пошли, Вернер!» Они вместе закрыли ворота. А потом из лесу прибежал Феттер и радостно сообщил:

— Ну и хрюшку мы раздобыли, высший класс!

Нервное напряжение разрядилось дружным смехом… В лесу Земцкий и Гомулка ждали их с добычей. Пристегнув две плащ-палатки друг к другу, они завернули в них свинью; из серого узла выглядывали только связанные ножки. Потом дружно взвалили на плечи обтесанный кол и вчетвером потащили ношу в лагерь. Земцкий в виде трофея воткнул свиной хвостик за ремешок фуражки.

Погода испортилась, похолодало. Над горами густо нависли облака. Феттер непрерывно жарил мясо. Глубокое, дочиста вымытое углубление в скале было до краев наполнено жиром. Хольту и Гомулке уже не приходилось ежедневно ходить на охоту.

Лил проливной дождь. Хольт сидел у костра, дым которого через шахту выходил наружу.

— Ты хоть догадался подобрать пустую гильзу? — внезапно спросил Вольцов. Ага! Вот когда он задумался о последствиях!

— Я же не новичок, — оскорбился Гомулка.

— Во всяком случае, жратвой мы запаслись, — продолжал Вольцов, затягиваясь сигарой. — Теперь можно и отдохнуть.

— Только бы эту… историю со свиньей не связали с нашей пятеркой, — сказал Хедът. И нерешительно добавил: — Вот что о нас пишут в местной газете. — Он вытащил листок из кармана и прочел заметку вслух. — Они, конечно, догадываются, что мы прячемся где-то в лесу.

— Лес велик, — возразил Вольцов. — Но черт побери! Откуда у тебя газета? — хватился он.

— Мне дал ее Визе.

— Как так Визе? — Вольцов удивленно уставился на Хольта. Гомулка, чистивший свой штуцер, отложил его в сторону.

— Я иногда встречаюсь с ним на реке, — сказал Хольт. Вольцов долго думал.

— Собственно, это не так уж глупо, — буркнул он. Хольта удивило, что Вольцов так легко отнесся к его тайным свиданиям.

— А завтра… я встречусь с Утой Варним, — скороговоркой добавил он, словно не придавая своим словам значения.

Вольцов склонил голову набок и oпять задумался.

— Выкладывай все как есть! Что-то ты, видно, затеял.

— Я хочу просить ее проехаться к твоему дяде. Она лучше всех сумеет ему объяснить…

Вольцов пожевал нижнюю губу. На этот раз он размышлял особенно долго.

— Дядя Ганс разозлится, но, пожалуй, это идея. Может, написать ему?

— Этого еще не хватало! Уж не хочешь ли ты дать против себе письменные показание? — возразил Гомулка.

Вольцов поднялся.

— Утро вечера мудренее, — сказал он.

Укладываясь спать рядом с Хольтом, Гомулка сказал:

— Ты заметил? У Гильберта будто гора свалилась с плеч.

В воскресенье утром Вольцов съел на завтрак кусище мяса с голову величиной. Он рвал его своими сильными зубами и с хрустом разгрызал кости.

— Ступай, — сказал он. — Надеюсь, Ута нас не выдаст.

Хольт взглянул на небо. Ветер разорвал наконец облачную пелену. Хольт быстро собрался в дорогу.

На этот раз он тщательнее обычного обследовал болото вокруг места предстоящего свидания, тростниковые заросли и чащу лозняка. Набрав в ближайшем лесу полную плащ-палатку хворосту, он потащил его в свое убежище. Здесь, у костра, он пообедал куском свинины, который дал ему с собой Феттер. Медленно надвигался вечер.

Костер прогорел, Хольт положил на уголья крепкое корневище. Потом стал ждать у лесной опушки. Вскоре на узкой тропинке, отделяющей лес от низины, показалась Ута; только увидев ее, Хольт понял, как велико его волиение.

Он выступил из кустов, и она рассмеялась.

— Так вы и в самом деле все еще играете в индейцев? Хольт рассердился.

— Оставь нас ненадолго, Петер, — сказал он товарищу. — Подожди у дубняка, идет? — Визе послушно воротился назад. — А нам не мешает спрятаться, — Хольт раздвинул сучья лозняка и придержал их рукой, открывая Уте проход. В кустарнике сгустились сумерки. Раскаленные угли сверкали. Он постлал па землю брезент. Она подсела к огню и с улыбкой наблюдала, как он, нашарив в кармане сигару, закурил и стал усиление дымить. Ута снова расхохоталась.

— Итак, вы забрались в лес и играете в индейцев?

Он густо покраснел и пустился в объяснения:

— Нам осточертела серая жизнь тупых обывателей. Неужели вы не понимаете?

— Я, по правде сказать, считала вас умнее, — возразила она.

— Мы застрелили в лесу оленя, — похвалился он и добавил, понизив голос: — А потом сотворили нечто ужасное. Стащили на хуторе свинью.

Она испугалась.

— Что вы такое говорите!

Он стал оправдываться с плохо разыгранным задором, не убеждавшим и его самого.

— Так это же и есть «с компасом в лесу»! Зачем же нам все это внушали? И учили стрелять и брать барьеры, меня еще и юнгфольке на это натаскивали… Надо же было науку применить на практике! — Он с недоверием покосился на Уту.

Она задумчиво на него смотрела.

— Пожалуйста, — сказал он тихо, почти жалобно, — поезжайте в Берлин к генерал-майору Вольцову. Расскажите ему все, и пусть он за нас заступится, а не то нас всех упекут в тюрьму.

— Вам бы, собственно, не мешало искупить свои прегрешения. — Слово «прегрешения» опять выдавало насмешку.

— Какой им смысл закатать нас в тюрьму? — доказывал Хольт. — Пусть лучше отправят на фронт. Ведь там все это в порядке вещей!

Она покачала головой.

— Расскажите мне все как было. С начала до конца. — И когда Хольт рассказал ей: — Извольте, я поеду в Берлин. Но только…

— Что только?

— Ничего, — Она поднялась. Он пошел рядом с ней по узкой тропинке, отделявшей лес от низины, и даже отважился взять ее под руку. Она приняла это как должное.

— Я вам бесконечно благодарен, — сказал он, запинаясь.

— Такие сентименты не подобают члену разбойничьей шайки, — пошутила она.

— Я не перестаю о вас думать, — продолжал он с вызовом. — Я думаю о вас, день и ночь думаю.

— Своими разбойничьими похождениями в горах вы добились того, что и я часто о вас думаю.

Он крепче прижал ее руку к груди.

— Вы мне всю душу перевернули, — признался он.

— Расскажите это Петеру, ему будет интересно, — отвечала она, смеясь. Действительно, на лесной опушке они увидели Петера. Холодно и надменно она обронила:

— В следующую субботу. На этом же месте.

— Нашему вольному житью здесь, видно, приходит конец, — сказал Гомулка. — А жаль, верно?

Хольт промолчал. Он целую ночь напролет бродил по лесу, подгоняемый мучительной тревогой. Лагерная жизнь, охота, рыбная ловля — все это потеряло для него всякий смысл. Я мог бы ежедневно бывать у Уты, грыз он себя… Лениво полеживая на солнце, он отдавался неудержимым мечтам.

Ему нравилось вставать спозаранку. В субботу утром он еще затемно вышел из пещеры, поднялся на скалы и искупался в ледяном ручье. А потом пустился в дорогу. Добравшись до реки, он укрылся в чаще лозняка и проспал до самого вечера.

Уже по лицу Уты он увидел, что она съездила недаром.

Они снова оставили Визе караулить, а сами пошли вперед по лесной опушке.

— Генерал пришел в ярость, — рассказывала Ута. — Но потом уразумел, что не может же он допустить, чтобы его единственного племянника засадили в тюрьму. Он собирался звонить оберпрокурору и на днях приедет сам. Вам приказано на той неделе явиться в полицию.

— Выход не из приятных, — буркнул Хольт.

— Генерал Вольцов, — строго возразила Ута, — заявил: если вы не выполните его указаний, он откажется от племянника и никогда больше пальцем для него не пошевелит. — Она схватила Хольта за руку. — Уговорите своих друзей! Генерал наверняка позаботится, чтобы вас отпустили. Но, ради бога, кончайте с этой… псевдоромантикой. И еще одно условие! — добавила она тихо и внушительно. — Ни в коем случае не признавайтесь в ограблении хутора! «Это не их рук дело! — заявил генерал. — Ребята тут ни при чем». Вызволить вас из такой аферы даже ему не под силу. Если вам предъявят это обвинение, отрицайте начисто!

Но все это уже не интересовало Хольта. Пережитое им приключение отступило в прошлое. Настоящим была Ута, а будущим — война.

Он смотрел куда-то в сторону. Чего только не было с ним за последние недели! И вот — волшебная минута, идиллический вечер, и ослепление миновало. Она шла с ним рядом, ее красота была уже не пугающим ореолом, возносившим ее на недосягаемую высоту. Разве в ней, как и в нем, не течет горячая кровь? Он схватил ее за руку, и она не отняла ее.

— Спасибо, — пробормотал он беспомощно. — Надеюсь, вы теперь не станете меня презирать?

Она искоса на него взглянула.

— В тот раз, в доме у Визе… — продолжал он, — мне показалось, что вами можно только любоваться издали. Вы не рассердитесь, если я вас…

— Замолчите! — крикнула она. — Как вы смеете! — И отняла руку.

На краю дороги сидел Визе, он поднялся и стал отряхиваться.

— Не забудьте же, в следующий четверг, — напомнила она и скрылась за поворотом дороги.

Хольт оторопело смотрел ей вслед.

 

9

— Покаянное возвращение в город, добровольная явка с повинной… плачевный конец, верно? — говорил Зепп. Да и Хольт не ожидал такой развязки.

У Вольцова была одна забота:

— Стоит им сунуть нос в наши вещи, и мы можем проститься с пистолетами.

Дело кончилось тем, что он залил их маслом, завернул в брезент и понес в каменоломню прятать.

Феттер всю последнюю неделю питался одним жарким.

— Я им и хрящика не оставлю! — клялся он. Гомулка поднялся и взял свой штуцер.

— Пошли! — сказал он Хольту.

Друзья спустились в лощину и расстреляли последние патроны. Они могли уже считать себя меткими стрелками.

В последнюю ночь оба друга сидели у костра. Вольпрв, Феттер и Земцкий крепко спали.

— Это похороны, — сказал Гомулка.

— И мы хороним не только наше приключение, — подхватил Хольт, — но и школьные годы, целый кусок жизни!

Часа в три ночи они разбудили товарищей, потушили огонь и вынесли вещи на реку. Ранним утром нагруженная лодка отвалила от берега. Гомулка сидел на корме и правил рулем. Лодку сносило течением.

Пристали они к берегу у купален. Сразу сбежался народ. Триумфальное возвращение несколько примирило наших героев с плачевным исходом их приключения. Они возвращались небритые, грязные, с оружием в руках, тяжело нагруженные, юс разыскивала полиция, был издан чуть ли не приказ об их аресте. Только Феттер трепетал в предвидении гнева своих родителей. Они сложили весь груз в кабинах у Хольта и Вольцова и, протиснувшись сквозь толпу зевак, отправились в полицейское отделение.

Арестованных заперли в общую камеру. Решетчатые окна, шесть дощатых нар, параша. Феттер сдал карты.

На следующий день они предстали перед судьей.

— Я его знаю, — шепнул Гомулка, — это судья по делам несовершеннолетних.

Судья сидел за тяжелым письменным столом, грузный и тучный, с лоснящейся лысиной и отвислыми жирными щеками; добрую минуту он заплывшими глазами из-за стекол без оправы разглядывал арестованных юнцов.

— Тьфу ты, дьявол! — выругался он. — Отечество борется, страдает, истекает кровью, а эти лодыри бегут с поста! Шляются бог знает где! Тьфу ты, дьявол! Дезертиры сельскохозяйственного фронта! Бродяжничество? Браконьерство! Нарушение законов об охоте! Истязание животных! Земцкий! — крикнул он, заглянув в лежащий перед ним протокол. — Я жду от вас чистосердечного признания. Кто у вас зачинщик?

— Пожалуйста, — умоляюще пролепетал Земцкий, вскидывая на судью невинные голубые глаза. — Я признаюсь во всем. Это все я натворил. Но это не только я, а и он, и вот он, и вот он, это мы все натворили!

— Тьфу ты, дьявол! — снова выругался судья и покачал плешивой головой. — Вольцов, уж вам это совсем не к лицу! Ваша мать в больнице! Ваш отец пал в бою за отечество и фюрера! Ваш дядя сражается на передовой! А этот молодчик, изволите ли видеть, шатается по округе и балуется недозволенной охотой! Фу ты, дьявол! И ни малейшего раскаяния! Бесстыжий взгляд, наглая физиономия, и держит себя нахально! — Облегчив таким образом душу, он наклонился над протоколом и скороговоркой зачитал вслух:

«Несовершеннолетние правонарушители Гомулка, Зепп, рождения 15 июня 1927 г., Хольт, Вернер, рождения 11 января 1927 г., Феттер, Христиан, рождения 30 апреля 1927 г., Вольцов, Гильберт, рождения 23 марта 1927 г., Земцкий, Фриц, рождения 1 июня 1927 г., проживающие в этом городе, по судебному решению, согласно статье 328 уголовного кодекса, за недозволенный уход с полевых работ гитлерюгенда, за бродяжничество и браконьерство — статья УК 292, параграф 1 и 2, за организацию вооруженных отрядов — статья УК 127, параграф 1 и 2, а также за упорное нарушение закона об охране молодежи приговариваются к восьмидневному сроку заключения в тюрьме для несовершеннолетних. Все обвиняемые в своей вине полностью сознались. Как смягчающее обстоятельство суд принял во внимание, что подсудимые сами, хоть и с опозданием, осудили свои противозаконные действия и добровольно принесли повинную. На означенное решение может быть подана апелляция в окружной суд, равно как и кассация на предмет пересмотра дела в окружном суде и принятия нового решения».

Он захлопнул папку и объявил:

— К отбыванию ареста приступить немедленно.

По возвращении в камеру Гомулка сказал:

— И зачем он только кривлялся? Уж не на меня ли хотел произвести впечатление?

Феттер снова сдал карты. Вольцов завалился на нары со своим неразлучным справочником.

После обеда дверь в камеру отворилась, пропуская генерала Вольцова. По знаку почетного гостя надзиратель тут же ее захлопнул.

— Гильберт, — сказал он резко, — это последний раз, что я выступаю за тебя ходатаем. В дальнейшем на меня не рассчитывай. Я для тебя больше пальцем не шевельну. Понял?

Вольцов слез с нар, остальные стояли в немом смущении. Ордена и золотое шитье на генеральском мундире привели их в замешательство.

— Я позаботился, чтобы вас здесь заняли делом, — продолжал генерал уже более милостиво. — Колоть дрова и грузить шлак.

На следующий день их вывели во двор и поставили на распилку сосновых кряжей и колку дров. Во время работы им довелось услышать о тяжелых налетах на Берлин. Население Рура и Рейнской области — вот с кого призывали брать пример!

Через неделю их отпустили.

Было жарко, душно, стояли последние дни бабьего лета. Парило, как перед дождем. Сестры Денгельман встретили своего жильца причитаниями и упреками. Хольт поспешил к себе в комнату. Эти дни тюремного заключения оставили в нем чувство разочарования, уныния и душевной пустоты. На столе лежало несколько писем от матери, а с ними серый конверт со штемпелем: «Свободно от почтовых сборов». Он разорвал конверт. «Вы призываетесь… для несения вспомогательной службы в рядах зенитных частей… без отрыва от учебы… Явка 14 сентября… Сборный пункт на Большой арене».

Наконец-то! Он распахнул дверь в коридор и заорал на весь дом:

— Ура, начинается! С понедельника начинается новая жизнь!

Он помчался к Вольцову. По дороге остановился перед особняком Барнимов, но вспомнил, как Ута ушла, не сказав ему ни слова на прощанье, и побежал дальше. Вольцов открыл ему дверь с бутылкой в руке.

— Только что передали по радио, что Италия третьего сентября тайно капитулировала. Шайка предателей!

Рука Хольта, державшая конверт, повисла в воздухе. Он так испугался, что повестка запрыгала в руке.

— А главное, без всякого основания, — продолжал Вольцов. — При таком союзнике, как Великая Германия, они ничего глупее выдумать не могли. — Он сунул Хольту бутылку. — Про-зит!.. В Италии какая-то заваруха. — продолжал он, — Дуче похитили. Провозглашено новое национальное фашистское правительство, теперь мы одни будем защищать берега Европы. Пошли! — Он запер за собой дверь. — Явимся на призывной пункт и запишемся добровольцами. А потом зайдем за Зеппом и Христианом. Такое событие надо обмыть.

Феттер с припухшими от слез глазами попался им на городской площади.

— Мой старик зверски меня исколошматил, и я из мести выкрал все табачные карточки моих родичей! Куплю себе «Аттику отборную» или «Нил»…

Они проводили его в табачную лавку. Женщина, забежавшая туда вслед за ними, потребовала нетерпеливо:

— Что вы так долго возитесь? Я очень тороплюсь. По радио объявили, что будет выступать фюрер.

На призывном пункте они в два счета разделались со всеми формальностями. Хольт, подавленный известиями об итальянских событиях, решил все же повидать Уту,

После обеда он долго в нерешительности стоял перед входной дверью, не находя в себе мужества нажать кнопку звонка. Наконец позвонил. Его проводили на верхний этаж. Ута лежала на тахте с книгой в руках. Когда Хольт вошел, она на мгновение подняла глаза.

— Ах, это вы… Ну как, отбыли наказание?

Такой холодный прием окончательно обескуражил Хольта.

— Я думал… Я полагал… — И беспомощно: — Я пришел просить у вас прощения. — Все в нем восставало против этого самоуничижения. — Я вел себя недостойно, мне показалось… — Минутный протест в нем угас, он уже готов был на коленях вымаливать прощение, а она глядела на него с нескрываемой насмешкой.

— Что за чепуха? Кто вел себя недостойно? Почему я ничего не заметила? — Она поднялась, уронив книгу на пол. Со скучающим видом прошлась по комнате и выглянула в окно. — Вы, юноша, слишком много о себе мните.

Но тут в нем закипела ярость. Он едва поклонился и сам не помнил, как очутился за дверью, скрывшей от него ее удивленное лицо. Внизу, проходя через холл, он услышал, что она сверху зовет его: «Подождите же минуту!» Но он бросился вон из дому. Нет уж, хватит!

В холле у Вольцова собралась добрая половина класса. Рутшер встретил Хольта словами:

— Привет лихому охотнику! Зепп только что рассказал нам про оленя.

Хольт огляделся. Он понял, что здесь «обмывают» призыв в армию. Хольт обрадовался. Его гнев на Уту прошел, он только чувствовал себя глубоко несчастным.

Все кричали наперебой. Кто-то рассказывал:

— Гильберт пошел в школу и наврал дворнику, что из котельной валит дым. Дворник бросился в котельную, а Гильберт тем временем снял со стены ключ и бегом в химический кабинет.

— Дайте мне рассказать! — взвизгнул Земцкий. — Я был там с Вольцовом! Гильберт спустил бутыль со спиртом во двор на шпагате, а я подхватил ее да и махнул через ограду.

— А я, — продолжал Вольцов, — опять пошел к дворнику и сказал, что, видно, я ошибся, дымом тянет не из котельной, а из подвала под гимнастическим залом… Тот опять побежал, как дурной, а я повесил ключ на крючок и давай бог ноги!

— И мы сварили первоклассный ликер, — еле ворочая языком, пролепетал Феттер. — Пятидесятиградусный!

Хольт приставил бутылку ко рту. Тепловатый липкий напиток обжег ему гортань. Он сделал еще и еще глоток… По всему телу разлилось обжигающее тепло, в комнате стало просторнее и светлее… Вольцов притащил красного вина.

— Выпей, Вернер!

Вернер выпил, и все вокруг тоже. Давешней горечи и гнева как не бывало. К чертям Уту! Кто-то заорал:

— Друзья, начинается новая жизнь!

Хольт тянул вино прямо из бутылки. На душе у него было легко. Кто-то крикнул:

— Долой Бадольо! Мы не оставим нашего фю-фю-фюрера в беде!

— Никогда! — заорал Хольт, и все откликнулись: — Никогда-а-а!

— У нас один девиз: отечество в опасности! — загремел Вольцов.

Это наша Илиада, подумал Хольт; в нем слабо брезжило сознание: я, кажется, пьян. А потом все смешалось в причудливую неразбериху: разноголосый гомон, крик, смех. К чертям Уту… Мелькали какие-то картины: холл в вольцовском особняке, улица, городская площадь, а вот и Вольцов с кактусом в петличке, помрешь со смеху… А рядом Земцкий в цилиндре. Откуда у Земцкого цилиндр? И отчего смеются все эти люди?.. Ради всего святого, никак это баннфюрер? Он, конечно, сердится, посылает всех домой. Но кто это хватает меня за руку? Уж не Визе ли? Петер-Недотепа, симулянт и дезертир… Что случилось? Пьян, говоришь? Ну ладно, ладно, иду!

Хольт впервые испытывал это плачевное состояние. На следующий день он едва живой валялся в постели. Трещала голова. Мутило, к горлу подступала тошнота. На душе было скверно. Солнце заглядывало в комнату слева, значит, перевалило за полдень.

У его кровати с чашкою в руках стояла фрейлейн Денгельман, младшая из сестер, Вероника, с полной головой металлических трубочек.

— Стыд какой! — причитала она. — В шестнадцать лет напился как сапожник! Всю лестницу изгадил!

— Убирайтесь, — слабым голосом ответил Хольт. — Вы видите, я болен.

— Да ничуть вы не больны, просто вас развезло с похмелья, — злорадствовала Вероника.

— Закройте дверь с той стороны! — закричал Хольт. Оставшись один, он с наслаждением хлебнул горячей мятной настойки. Обрывки воспоминаний не складывались в ясную картину. Что мы натворили!

Он поднялся. Как я попал к себе в постель? Став у окна, он начал делать приседания. Но тут в дверь постучали. Вошел Петер Визе.

— Ну, как самочувствие? — спросил он.

— Спасибо, ничего, — буркнул Хольт. — Послушай, ты не скажешь мне, что вчера произошло?

— Все вы перепились, — отвечал Визе с чуть заметным упреком. — И надо же, чтобы на городской площади вы наткнулись на баннфюрера. Он вызвал полицию. Я случайно проходил мимо и вовремя тебя увел, в сутолоке никто и не заметил.

— Тебе еще небось досталось от меня? — спросил Хольт растерянно.

— Не беда. — Визе слабо улыбнулся. — Обычные комплименты. Симулянт, недоносок, недотепа.

— Мне очень жаль, — сказал Хольт.

— Да уж ладно. — Визе полез в боковой карман. — Ута Барним просила передать тебе письмо.

Хольт подошел к окну и повернулся спиной к Визе. В письме, написанном энергичным почерком, стояло: «Милый Вернер, я вчера не хотела вас обидеть, напрасно вы так внезапно убежали. Сегодня я узнала о вашем призыве. Если у вас в ваш последний свободный день не предвидится ничего лучшего, предлагаю вам поехать со мной в субботу к нам на дачу. Погода обещает быть теплой. У нас в лесу тоже чудесно, правда, там нет пещеры… — Хольт рассмеялся. Ее шутки радовали его. — Приходите же в субботу не позже двенадцати, ответ передайте через Визе».

— Что ей сказать? — спросил Петер.

— Скажи, что приду.

Визе простился. Хольт размышлял: нужно добыть цветов. Розами, астрами и гвоздиками ее не удивишь. Он вспомнил об орхидеях доктора Цикеля в школьном садоводстве. Придется туда забраться, решил Хольт… Но когда он через час заглянул за ограду питомника, там работали человек десять, а наведавшись вечером, застал большущего бульдога. Отравлю собаку, решил он, а орхидеи достану.

В субботу утром он снова заглянул туда; на этот раз ему повезло, путь был свободен.

Вещи он уложил заблаговременно, так как все семиклассники получили приглашение явиться в понедельник утром «на торжественный, сбор перед отбытием на военную службу».

Школьная оранжерея находилась далеко за чертой города. Хольт перемахнул через забор. Низко согнувшись, он мимо высоких гряд спаржи пробрался к питомнику орхидей.

В воздухе носился удушливый запах. С потолка свисали лыковые корзины с пышно разросшимися причудливыми растениями; на гниловатых сучьях среди мхов и папоротников сверкали чудесные соцветия… Хольт вытащил из кармана нож и срезал лучшие цветы на высоких стеблях — белоснежные звезды с нежно-розовой сердцевиной. «Paphiopedilum villosum, Our King», — прочел он на табличке. Он вышел из оранжереи и, никем не замеченный, выбрался на улицу.

Перед воротами барнимовского особняка остановилась открытая охотничья коляска. Кучер подвесил обеим гнедым лошадкам на шею мешки с овсом. Хольт нетерпеливо позвонил. Поднимаясь, он шагал через две ступеньки. Ута стояла перед зеркалом. Не говоря ни слова, он протянул ей орхидеи.

— Ничего прекраснее я в жизни не видывала, — сказала она и быстро отвернулась. Она причесывалась. Он смотрел, как она укладывает тяжелые косы вокруг головы и скрепляет их шпильками.

Они вышли на улицу. Старенький щуплый кучер влез на козлы и хлестнул лошадей. Коляска тронулась по тенистой аллее, свернула за последними домами на проселок и покатила мимо сжатых полей, то поднимаясь в гору, то ныряя под уклон. Целый час они ехали смешанным лесом. Ута рассказывала. Когда ее отца перевели в местный гарнизон, он снял для семьи городской особняк и эту отдаленную усадьбу. Их лошади и экипажи — коляска и дрожки — стоят у крестьянина в соседней деревне. Ее родина — Шварцвальд.

Коляска подкатила к двухэтажному бревенчатому дому на фундаменте из дикого камня, стоявшему у лесной опушки. Кругом высился густой бор. Хольт последовал за Утой в сени. Угрюмая старуха служанка отвела его в комнату на втором этаже, где стояла только железная кровать, умывальник и шкаф. Дубы и сосны протягивали свои ветви в распахнутые окна. Служанка тут же ушла.

Из спальни напротив показалась Ута. Потом они сидели друг против друга за накрытым столом и обедали. Служанка принесла им картофель в мундире и миску сметаны. Ветер, колебавший верхушки деревьев, доносил шум леса в открытую дверь, выходившую прямо на лесную тропу.

Они вышли из дому. В долине меж полей ютилась деревенька. Тихий ясный день склонялся к вечеру. На листьях папоротника и шиповника искрилась паутина, в воздухе носились серебряные нити.

Ута шла немного впереди. Выйдя на опушку, она присела. Заросли ежевики и лещинника оставляли свободным вид на запад, где небо над горами отливало всеми цветами радуги, Ветер с ближней вырубки обдавал их ароматом душистого сена. Он обнял ее за плечи, и она откинулась на траву. Потом они сидели рядом, и он следил за тем. как медленно меркнет радужное сияние на горизонте. Домой они вернулись, когда совсем стемнело.

На столе их ждал ужин. Ута принесла корзину свежих помидоров. Она вдруг вернулась к их старому разговору.

— То, что ты рассказал мне об отце, очень меня заинтересовало. Он не побоялся отказаться от работы военного назначения, хотя понимал, конечно, чем это грозит

Хольт посмотрел на нее с удивлением. Его поразили в ее голосе какие-то незнакомые серьезные нотки.

— Жаль, что у нас мало таких людей, — продолжала Ута.

— Я тебя не понимаю, — сказал он беспомощно.

В уголках ее рта снова заиграла ироническая улыбка.

— Неужели мало Сталинграда, чтобы открыть тебе глаза?

Он досадливо тряхнул головой, но решил сдержаться.

— Не понимаю я тебя, — повторил он. — А как же Германия? — И, не совладав с собой, крикнул: — Что будет с Германией?

Ута устремила на него долгий, внимательный взгляд.

— Забудь, что я тебе сказала. — Она отодвинула тарелку. — Выкинь это из головы. Ты идешь на войну. Бог весть, сколько она еще продлится. — Ута смотрела словно сквозь него, в пространство. — Вашему брату трудно примириться с жестокой правдой, что все жертвы напрасны. — Ее взгляд смущал и приказывал. — Да и вообще забудь эту нашу поездку. — С минуту она колебалась. — Возможно, я скоро выйду замуж. Прошу тебя, забудь все, что между нами было.

Быть брошенным, отвергнутым так бесцеремонно — все его существо восставало против этого.

— Мне на войну идти… Ты лишаешь меня и последнего… А раз так…

Ута одной лишь ей присущим движением провела левой рукой по шее, она ждала продолжения оборванной фразы.

— А раз так — пусти меня этой ночью к себе, — потребовал он.

Она поднялась так порывисто, что зазвенела посуда.

Хольт слышал, как наверху хлопнула дверь. Он остался сидеть, растерянный, чувствуя, как к нему подбирается озноб. Потом встал, закрыл окна и погасил свет.

В доме воцарилась мертвая тишина. Оцепенело стоял он у себя в комнате. Ему было трудно решиться. Наконец он вышел в коридор. Долгие секунды стоял против ее двери. Надавил ручку. Дверь подалась.

В открытые окна струился слабый свет. Она обняла его за шею и привлекла к себе, в темноту. Но он различал перед собой ее лицо с широко раскрытыми глазами. По движению ее губ он видел, что причиняет ей боль. Боль и наслаждение.

Он пробыл у нее до рассвета. Занявшийся день был для него только светлым пятном на фоне двух ночей. Впервые он сознательно вбирал в себя зрелище живой красоты, и Ута ничего от него не таила.

Но и другая картина вторгалась в его сознание — так повелительно, что он долгие секунды лежал сраженный, не в силах отогнать: фосфор, ужасные раны, обуглившиеся тела. Он прятал голову у нее на плече. Потом он слышал, как она говорила:

— Я противилась, сколько могла. Но будь что будет! Ничего не поделаешь — война! Кто знает, что нас ждет!

В первых рядах актового зала сидели сплошь семиклассники в форме гитлерюгенда. Хольт занял место в третьем ряду, позади Вольцова, под одним из стрельчатых окон. Он опоздал. Директор уже произносил свою речь. Хольт его не слушал. Увидимся на вокзале! Он вспомнил, как соскочил с дрожек и пустился бегом. Увидимся! Еще целый час продолжался этот сон. Он снова видел, как запряженный в дрожки конь мчит их по полям. С закрытыми глазами прислушивался он к тому, что было: раз уж я ее добился, то ни за что не отступлю!

Зал аплодировал. Но тут по паркету загремели подбитые гвоздями сапоги. На кафедру поднялся баннфюрер Кнопф.

— Камрады!..

Земцкий, мирно клевавший носом, проснулся и стал дико озираться. У Кнопфа был деревянный командирский голос.

— В тяжелую минуту взывает фюрер к своей молодежи, требуя от нее жертв… На Востоке смертельно раненный противник предпринимает нечеловеческие усилия, чтобы ослабить петлю, железной удавкой впившуюся ему в горло.

Феттер громко высморкался, но осекся под грозным взглядом Вольцова:

— Перестань! Это тебе не игрушки! Дисциплина!

— …Как недавно сказал фюрер в своей замечательной речи по поводу воздушной войны, «мы заняты подготовкой таких технических и организационных преобразований, которые не только сломят воздушный террор, но и воздадут за него сторицей!» А пока — время не терпит! Вам, камрады, выпало счастье защищать немецкое воздушное пространство. — Стуча сапогами, баннфюрер спустился с кафедры и каждому в отдельности пожал руку.

У выхода толпились учителя. Доктор Цикель, как всегда, плевался:

— Кхе-кхе… кхе! Как поглядишь, ведь это же мальчишки… кхе… кхе… совсем еще дети, слышь, и таких-то гонят на войну! Бог знает что!

На улице родные и близкие спешили на вокзал.

— Ноги моей больше не будет ни в одной школе! — поклялся Вольцов.

По площади прокатился знакомый заливистый свисток.

— Внимание! В ряды стройсь! Шагом марш! — Хольт узнал голос Барта. А на вокзале ждет Ута…

Хольт маршировал в колонне, распевая: «Пусть рушится все кругом, нас не сломят буря и гром!» До вокзала было недалеко. К перрону подошел поезд. Наконец-то Хольт получил возможность отойти от других. Недалеко в стороне от толпы стояла она у живой изгороди, отделяющей вокзал от площади.

Он сказал ей:

— Раньше я не мог дождаться минуты, когда меня пошлют. А теперь я бы век с тобой не расставался.

— Тебе бы скоро наскучило все одно и то же. — Но она сказала это, избегая его взгляда.

Паровоз дал свисток, и поезд тронулся. Хольт с трудом от нее оторвался. В его руке остался маленький сверточек. Он перескочил через изгородь и по шпалам бросился догонять уходящий состав. Гомулка втащил его в вагон.

Кто-то кричал в проходе: «Экстренное сообщение! Дуче освобожден отрядом парашютистов». Хольт слышал эти слова, не отдавая себе отчета в их значении.

Поезд черепахой тащился в горы. Хольт остался в проходе. Рядом с ним сумрачно и неподвижно стоял Гомулка.

Хольт развернул сверток, раскрыл коробочку. На черном бархате лежала цепочка с золотым крестиком чеканной работы. Он с трудом разобрал надпись, выгравированную крошечными старинными письменами: «Любовь — наш бог, мир держится любовью. Как счастлив был бы человек, когда бы пребывал в любви весь век свой!» И дата: 1692.

Это было все, что от нее осталось. И воспоминания…

За окном тянулись горы. Внизу искрилась лента реки. Поезд набирая скорость спускался в долину. Хольт вошел в купе и забился в угол. Засыпая, он слышал, как Феттер говорил соседу:

— Теперь мы свободны, как фли-бу-стьеры!

 

Часть первая

 

1

Город показался им угрюмым, неприветливым. Вместо горной гряды только цепи холмов тянулись на горизонте. Хмурые, подавленные, смущенные, собрались недавние школьники перед вокзалом — унылым кирпичным зданием, над плоской крышей которого пылало полуденное солнце.

В приказе значилось: «107-я батарея 3-го тяжелого зенитного артиллерийского полка ПВО, Большая арена». Это звучало таинственно. Вольцов осведомился у прохожего. Большая арена? Это далеко за городом, стадион.

— Вот те на! — разочарованно сказал Хольт Гомулке. — А я думал бог весь что. Обыкновенное футбольное поле.

И никому до нас дела нет, думал он. После прощания с Утой он особенно остро ощущал свою неприкаянность.

— Что же они никого не прислали? — возмутился Вольцов. — Ведь им известно о нашем приезде!

Вокруг него собрались Хольт, Гомулка, Феттер и Земцкий, а также Рутшер, Вебер, Бранцнер, Кирш, Глазер, Гутше, Каттнер, Мэбиус, Шахнер и Тиле. Остальные — Шенке, Шенфельдт, Шульц, Гэце, Груберт, Хампель, Кибак, Клейн, Кульман, Эберт, Кунерт и Шлем, составлявшие свиту Надлера, заявили, как по уговору, что разумнее всего идти походным строем. Надлер в форме гитлерюгенда, украшенной зеленым шнуром фюрера, приказал строиться, и маленькая колонна исчезла за углом.

— Пусть их топают, подхалимы несчастные! — сказал Вольцов с пренебрежительным жестом. Он подумал и решительно направился к телефонной будке.

Хольт потягивал пиво и, погруженный в себя, не слышал разговоров. Он все еще был под впечатлением прощанья. Кто знает, что ждет нас впереди… Вот и раскол намечается. До сих пор только железный кулак Вольцова поддерживал единство в классе. Вся эта сидящая за столиками мелюзга еще не разуверилась в могуществе Вольцова, но каждый из них переметнется на сторону сильнейшего, как только это окажется выгодным. На Гомулку можно положиться, думал Хольт, он не отступится от меня и Вольцова. Феттер тоже, он ходит за Вольцовом, как верный пес. А Земцкий — кто его знает! Вольцов подсел к Хольту.

— Все в порядке, — сказал он, — через полчаса за нами приедет грузовик. — Он рассказал, что у провода оказалась какая-то девица. Он напустил на себя важность, заявил, что «сопровождает транспорт» и т. п. — Она называла меня не иначе, как «господин лейтенант!»

Лейтенант? Ну, авось обойдется.

— Представляю, как те будут нам завидовать, — позлорадствовал Феттер.

Гомулка задумчиво играл подставкой для кружки.

— Нам надо быть осторожнее, — сказал он, — а то наломаем дров. Дома мы еще могли бы сказать отвяжитесь, через месяц нас все равно ушлют… А здесь…

Вольцов стукнул кружкой об стол.

— Уж я-то буду образцовым солдатом. Можешь не сомневаться!

Солнце отбрасывало длинные тени на привокзальную «лошадь. Из-за угла с грохотом вывернулся окрашенный в серый цвет грузовик. Из кабины водителя выпрыгнул солдат с красными петличками зенитных войск и ефрейторской нашивкой на рукаве.

— Мне велено доставить лейтенанта Вольцова и двадцать семь человек.

Вольцов сделал удивленное лицо:

— Телефонистка, должно быть, ослышалась!

Ефрейтор недоверчиво покосился на него.

— На посадку — марш! — скомандовал он.

Все побросали вещи в кузов грузовика. Вольцов и Хольт сели вперед, к водителю.

Они ехали извилистыми узкими улочками по тряской мостовой, пока грузовик не выбрался на широкое шоссе, окаймленное садовыми участками и огородами. Ефрейтор хмуро и молчаливо сидел за рулем. Вольцов достал из кармана пригоршню сигар. Ефрейтор с равнодушным видом сунул их в боковой карман. Однако он стал разговорчивее.

— Ну, как у вас дела? — спросил Вольцов.

— Живем тихо, — ответил ефрейтор; ему было не больше девятнадцати. — Тоска зелечная.

Грузовик поднялся на возвышенность. Отсюда было видно далеко кругом. Надлер и его отряд понуро шагали по шоссе.

— Езжай дальше! — приказал Вольцов, и ефрейтор дал полный газ. Позади раздались крики разочарования. — Прокатиться захотели! — сказал Вольцов. Ефрейтор промолчал.

Далеко впреди, на холме среди лугов и пашен, показался овал стадиона и высокое многоэтажное сооружение — трибуны для зрителей.

На плоской крыше маленькие серые фигурки сновали вокруг большого, накрытого брезентом прибора.

— Похоже на дальномер, верно? — сказал Хольт.

— Дальномер? Ерунда! — фыркнул Вольцов. — Звукоулавливатель, хочешь ты сказать, — это первое, а второе — эти штуки давно уже не котируются. Это радиолокатор.

— У нас называется локатор или радар, — пояснил ефрейтор.

Грузовик свернул с шоссе на широкую подъездную дорогу, усыпанную шлаком. Они приближались к стадиону.

Здесь, на холме, еще ослепительно сияло солнце. Хольт зажмурился. Так же щедро заливали его лучи землю, когда они с Утой гуляли по лесу… Каких-нибудь двадцать четыре часа назад!

— Приехали! — сказал ефрейтор.

Хояьт увидел несколько бараков. По ту сторону стадиона в открытом поле, вокруг высокой земляной насыпи, шесть серых овалов образовали правильный круг. Ефрейтор остановятся у одного из бараков. «Слезай!» Они посмотрели вслед грохочущему грузовику. Никому решительно до них дела нет.

— Все уладится! — сказал Вольцов. Он первым вошел в барак. Из узкого коридора две расположенные по обе стороны двери вели в спальни с койками в два этажа и шкафчиками — эти запущенные, грязные комнаты производили впечатление покинутых, нежилых.

— На худой конец потом переедем. Но стоять без дела тоже не годится. Это подрывает боевой дух. — Вольцов захватил помещение окнами на юг.

Хольт приглядел себе верхнюю койку у окна, подальше от двери, укрытую двумя шкафчиками от непрошеных глаз. Вольцов устроился рядом, а Гомулка удовольствовался нижней койкой. Вся эта грязь вокруг и мусор, лежавший по углам кучами, действовали на Хольта угнетающе. Но Вольцов взял дело в свои руки:

— Прежде всего мы покончим с этим свинством! Посмотрим, нельзя ли здесь раздобыть метлу!

Никто не проронил ни звука, и Вольцов не заметил в дверях коренастую фигуру человека лет тридцати пяти. Он стоял на пороге, расставив ноги, со сдвинутой на затылок фуражкой, в синем мундире, расшитом серебром. Остальные смотрели на него во все глаза. Хольт пытался предупредить Вольцова знаком, но безуспешно — из-за шкафчиков донеслось все то же недовольное рычание:

— Какой-то свинарник! Здесь, должно быть, жили готтентоты! — Только тут Вольцов заметил, что кто-то шагнул в комнату.

— Неплохо сказано! — произнес незнакомец. — Готтентоты — неплохо сказано. — Он вошел в проход между шкафчиками, и взгляд его, обойдя всех, остановился на Кирше. — Фамилия?

Кирш чуть не подавился хлебом, который тайком дожевывал. Силясь разгадать значение звездочки на серебряных погонах незнакомца, он отрапортовал:

— Кирш, господин фельдфебель!

— Сожалею. У нас фельдфебеля зовут вахмистром. Итак, еще раз: фамилия?

— Кирш, господин вахмистр!

— Крайне сожалею! Кто же вы — водолаз, врач-гинеколог или тюремный служитель?

Вольцов отважился на ухмылку прямо в лицо начальнику. Тот слегка поднял брови. Кирш отрапортовал в третий раз:

— Курсант Кирш, господин вахмистр!

— Вот это хорошо! — просиял начальник. Хольт смотрел на него не отрываясь. — Хвалю! Я вас запомню! Но единицы вы не получите, вы только на третий раз ответили как нужно. Удовлетворимся двойкой! — Он достал из-за борта мундира записную книжку и занес в нее отметку. После чего повернулся к Вольцову.

— Фамилия?

— Курсант Вольцов, господин вахмистр!

— Занятие отца, Вольцов?

— Полковник, господин вахмистр! Он пал…

— Ай-ай-ай, — замотал головой вахмистр. — Об этом вас никто не спрашивает, я этого не слышал! Скажите же скорее, чем занимается хотя бы ваш дядя, может, это больше подойдет.

— Генерал-майор, господин вахмистр!

— Час от часу не легче!

Хольт едва успел спросить себя, что же тут ужасного, как вахмистр с огорчением сказал:

— Вот видите, придется вам поставить плохо, а знаете, почему?

— Никак нет, господин вахмистр!

— Ваши товарищи, — он указал на стоявших вокруг юношей, — еще подумают, что я с вами церемонюсь, потому что дядя у вас генерал. — И он что-то снова записал себе в книжку. — Мне вас жаль, Вольцов! Вам у меня придется несладко. — Сказав это, он сунул книжку за борт мундира и обвел взглядом остальных юношей. — Моя фамилия Готтескнехт. Вахмистр Готтескнехт. Начальник учебной части… — Он сказал это с самым серьезным видом. — Те, кто меня знает, — продолжал он, — говорят, что я и в самом деле слуга господень , но тот, кто вздумает здесь важничать и задаваться, пожалуй, скажет, что я чертов слуга.

Он прошелся по комнате.

— Я никогда не ругаюсь, но зато так и сыплю отметками — от единицы до шестерки, как в школе. У кого наберется пять единиц кряду, тот получает увольнительную вне очереди. Впрочем, это случается редко.

Он остановился против Холлта, смерил его глазами и спросил:

— Фамилия?

— Курсант Хольт, господин вахмистр!

Готтескнехт достал книжку и записал.

— Занятие отца?

— Инспектор продовольственных товаров, господин вахмистр! — осторожно ответил Хольт.

— Вот это здорово! Пошлите ему здешнего сыра, так называемого гарцского, говорят, в него кладут гипс и… еще какую-то дрянь, чтобы больше вонял.

Хольт так и прыснул, за ним Гомулка и Вольцов, остальные смущенно переглядывались. Вахмистр расцвел.

— Вас в самом деле насмешила моя шутка? Получайте за это отлично! — Он осведомился у Гомулки, как его фамилия, и записал. — У меня полагается смеяться. Но кто смеется невпопад, тому я ставлю плохо. Кто совсем не смеется, получает очень плохо — за трусость! Гомулка, занятие отца?

Гомулка нерешительно помедлил:

— Непременный член суда, господин вахмистр!

— Судья? — насторожился Готтескнехт.

— Никак нет, господин вахмистр, адвокат!

— Ну, это вам повезло! Сыновьям высокопоставленных лиц у меня не до смеху. — Он направился к двери. — Два человека за мной! Получите веники и одеяла. Приведете в порядок казарму, потом можно и пошабашить.

Рутшер и Бранцнер пошли за ним.

— Что ты о нем скажешь? — спросил Хольт Гомулку.

— Комедия, чистейший балаган, — сказал Вольцов. — Разве ты не видишь, что он представляется? А в душе он зверь!

К тому времени как Надлер со своими людьми ввалился в коридор, уборка помещения была полностью закончена. У Надлера было кислое, обиженное лицо, зеленый шнур фюрера исчез с его мундира. Вольцов указал ему помещение напротив.

— Вы поступили не по-товарищески, — накинулся на него Надлер. — Почему нас не взяли?

— Кто откалывается от главных сил, должен нести все последствия, — пояснил ему Вольцов. А белобрысый Каттнер захлопнул дверь перед самым его носом.

— Наши растяпы, — рассказывал потом Рутшер, — сразу же налетели на Готтескнехта. Он всем им поставил плохо за то, что они явились после нас. Наддеру влепил очень плохо, з-з-з-зачем он нацепил на себя шнур фюрера, курсанту это не положено.

Хольт знаком вызвал Гомулку на улицу. Осторожно огляделся. Солнце уже садилось, и его багровый, подернутый дымкой диск повис над холмами. Широкая, посыпанная шлаком дорога проходила перед самым бараком и мимо еще четырех-пяти бараков, за которыми возвышался стадион. Правее, к северу, находилась огневая позиция.

От дороги решетчатые настилы вели к орудийным окопам. Друзья остановились перед одним из серых валов. Земля была насыпана на высоту в два метра; аккуратно обшитый досками ход сообщения вел зигзагом через укрепление.

Хольт вошел первым. Стены орудийного окопа были укреплены подпорами, пол посыпан шлаком. Вход в блиндаж зиял чернотой. Пушка была укрыта брезентовым чехлом, виден был только узкий ствол и станина лафета.

У пушки стоял плечистый худой малый в скромной серо-голубой форме без петлиц и нашивок, почти ровесник Хольта. На правом ухе у него сидел большой наушник, плотно прижатый резиновым кольцом, на шее висел ларингофон, выключатель которого был укреплен на груди зажимом. Он делал что-то непонятное. Приподняв брезент, он включил какой-то провод, поднес к свободному уху второй наушник, послушал внимательно, отложил второй наушник и, включив ларингофон, сказал: «Антон… взрыватель… порядок». Затем перелез через станину, приподнял брезент в другом месте, и непонятная игра снова повторилась. «Антон… азимут… порядок». Закончив эти манипуляции, он сорвал с себя синюю лыжную шапку, снял наушники и ларингофон и отнес то и другое в блиндаж. А потом сказал, глядя на Хольта и Гомулку:

— Ну?

— Мы только сегодня прибыли. Моя фамилия Хольт.

— Старший курсант Бергер, — незнакомый юноша слегка поклонился.

— Давно здесь? — спросил Хольт.

— Полгода.

Хольт вытащил из кармана сигареты. Они закурили.

— Что это ты сейчас делал? — поинтересовался Гомулка.

— Да все то же: проверка телефонной линии. Вечно одно и то же дерьмо. Три раза в день — утром, днем и вечером.

— Ну а вообще? Вообще у вас как?

— У нас здесь тишь да гладь, — сказал Бергер. — Живем день за день. Утром школьные занятия, после обеда служба.

— Ну а стрельба? Случается вам вести огонь?

— Какое там! Разве изредка залетит шальной разведчик. Стреляли мы, только пока обучались. По воздушному мешку.

— Да, невеселая перспективочка, — сказал Хольт. Бергер скорчил гримасу.

— Вы еще хлебнете горя — сами не рады будете. Вас здесь не оставят.

Хольт и Гомулка переглянулись.

— Объясни толком, куда это нас пошлют?

— Вы пройдете тут боевую подготовку, потому что в этой местности спокойно. Вы приписаны к 107-й батарее 3-го полка, мы к 329-й батарее 12-го полка. Вы к нам никакого отношения не имеете. Ваша подгруппа стоит в другом месте.

— Где же? — спросили одновременно Хольт и Гомулка.

— До сих пор стояла в Гамбурге. Но понесла там большие потери. Одиннадцать убитых, шестнадцать тяжелораненых.

Убитые? Тяжелораненые?

— А может, все это пустые слухи? — усомнился Хольт.

— Здесь есть люди, которых прислали, чтобы вас обучать, вахмистр и три ефрейтора. Спросите у них!

Хольт все еще не сдавался.

— Гамбург — пройденный этап. Там вряд ли еще предстоит что-то серьезное.

— То-то и оно, — согласился Бергер. Он затянулся сигаретой и с насмешкой посмотрел на Хольта. — Потому-то батареи и пополняются, а затем их пошлют в Рурскую область.

Хольт заметил, что его собственная рука, держащая сигарету, дрожит.

— Там вам дадут жизни, скучать не придется. Кельн и Эссен — первые города, увидевшие ночные налеты тысяч бомбардировщиков… Так что мирная жизнь имеет свои преимущества, — добавил Бергер.

— Зря ты людей пугаешь, — возразил Хольт. — Поживем — увидим. Никто не знает, что с ним будет завтра!

Бергер только улыбнулся.

— Как может батарея нести такие потери? — поинтересовался Гомулка.

— А вот накроет ее бомбовым ковром — от тебя мокрое место останется.

— Это что же, ночью было? Чистая случайность?

— Какая там случайность! Прицельное бомбометание! Ты думаешь, они там слепые? Когда наши клистиры начнут палить, на луне видно! — Он затоптал ногой окурок.

— Погоди уходить, — сказал Хольт. — Как ты думаешь, нас поставят к орудию или кого-нибудь возьмут на… на радиолокационную станцию?

— Радиолокатор, командирский прибор управления, дальномер, зенитная оптическая труба, телефон, — стал перечислять Бергер. — Самых здоровых возьмут в огневые взводы, а в прибористы — лучших математиков; вас распределят, как им нужно. Везде одно и то же. Я уж предпочитаю орудие. — Он указал на насыпь посреди огневой позиции, с виду напоминающую форт. — На батарейном командирском пункте — по-нашему БКП — постоянно торчит шеф, а у него чуть что — прыгай по-лягушачьи! Там, правда, больше увидишь, зато у орудия чувствуешь себя уютнее, тут ты по крайней мере среди своих. Командира орудия мы не очень распускаем.

Вечерело. Над ними пролетел самолет с яркими бортогнями. Бергер оставил обоих друзей у бараков. Хольт и Гомулка направились к себе.

В зыбких сумерках-циднелась какая-то фигура — это был Готтескнехт. Запрокинув голову, он следил за самолетом, кружившим над городом. Обойти вахмистра было невозможно.

— Ну-ка сюда!

— Влепит он нам плохо, — прошептал Гомулка. — Господин вахмистр?

— Совершали вечерний променад?

— Решили немного осмотреться, господин вахмистр!

— Что ж, узнали что-нибудь новенькое? Насчет вашего… назначения и тому подобное?

— Кое-что узнали, господин вахмистр! — Зачем я стану врать, подумал Хольт.

— Ну, расскажите и мне. Любопытно, чего вы тут наслушались.

— Да вот насчет Гамбурга, господин вахмистр, там, говорят, был полный разгром… И насчет Рурской области…

— Да вы, оказывается, все разнюхали! Разгром — это, пожалуй, неплохо сказано… С вами я уже знаком, — обратился он к Хольту. — Ваша фамилия — Хольт, а ваша… погодите-ка… Отец у вас адвокат, это я запомнил, а вот фамилия…

— Курсант Гомулка, господин вахмистр!

— Что это вы раскричались? Или вам нехорошо? Охота вам орать в такой чудный вечер! — Готтескнехт достал из кармана сигарету, и Хольт после некоторого колебания дал ему закурить.

— Послушайте, что я вам скажу, — доверительно начал Готтескнехт. — Я хочу подать вам добрый совет. Научитесь разбираться в людях. На прусской службе это самое важное! Перед строем я тоже требую, чтобы все у меня было по струнке — ать, два! — служба есть служба, а иначе будет у тебя не боевое подразделение, а орда папуасов… — Хольт и Гомулка рассмеялись. — Вот видите! Ну а вечерком, когда я с вами беседую частным образом и поблизости нет генерала, покажите, что вы ребята воспитанные, из порядочных семейств, сами знаете — светский лоск и приятные манеры.

— Мы это учтем, господин вахмистр, — обещал Хольт.

— Роскошно! Ставлю вам единицу за то, что вы такие понятливые молодые люди! — И Готтескнехт вытащил записную книжку. Но тут произошло нечто необычайное, на что Хольт смотрел со все возрастающим удивлением. Готтескнехт с минуту подержал книжку, словно о чем-то размышляя, а потом снова воткнул ее за борт мундира. Он уставился в пространство неподвижным взглядом, повел плечами, будто мундир ему тесен, покрутил головой, будто воротник жмет, и лицо у него как-то странно изменилось: другое выражение, другая осанка и даже голос другой, точно он снял маску. Он подошел ближе к обоим друзьям, и стало видно, что это уже немолодой, вконец усталый человек с морщинистым лицом и тревожным взглядом.

— То, что вы узнали, — сказал он тихо, — вам знать не положено. Обещайте же: никому ни слова! Если пойдут разговоры… ни в коем случае не поддерживайте. Вы должны меня понять. Я прикажу, чтобы никто с той батареи не смел с вами разговаривать. Вы еще слишком молоды. Нехорошо, чтобы у вас заранее подрывали боевой дух, — еще до того, как в дело попадете. Вы меня поняли?

— Мы никому не расскажем… Это точно!.. Можете на нас положиться!

— Порядок! — сказал Готтескнехт. — А теперь ступайте спать. Здесь вам нелегко придется. Мне приказано обучить вас в кратчайший срок. Томми времени не теряют. Ночи нет, чтобы не бомбили. Батарея должна быть укомплектована как можно скорее. А пока что берегите силы, они вам еще понадобятся! Спокойной ночи! Или вам что-нибудь от меня нужно?

— Пожалуй, неудобно вас просить… Обоим нам хотелось бы в огневой взвод!

— Не возражаю! — Готтескнехт повернулся и зашагал неторопливо прочь, заложив руки за спину и опустив голову.

 

2

Хольт смотрел ему вслед. Темнота вокруг стала непроницаемой. Он услышал голос Уты: «Все жертвы напрасны»… Его знобило,

Хольт, уже одетый, вышел на двор. Он любил этот ранний час, короткий промежуток между бледным мерцанием зари и пробуждением дня, когда щелкают первые дрозды и капельки сверкающей росы висят на травинках. Он думал об Уте.

Он еще накануне вечером собирался ей написать, но смертельно устал и не помня себя повалился на соломенный тюфяк. Поднялся Хольт вместе с солнцем. Как обычно, сделал десять приседаний, умылся под краном на дворе, оделся и растолкал Вольцова и Гомулку. В бараке только еще затрещал звонок, а Гомулка уже вышел к Хольту.

— Чудесно встать спозаранку. А у них там свалка из-за тазов.

Хольт стал насвистывать песенку «Раннее утро — любимая наша пора». Но вспомнив следующий стих, он осекся.

— Что же ты замолчал? — спросил Гомулка. — Продолжай! — и процитировал: — «Мы земли новые, да, новые добудем…» Кстати, я уже три дня как не слышал сводки…

— Русские очистили от наших войск весь Донецкий бассейн…

— И Сицилию мы окончательно потеряли, — буркнул Гомулка.

— Итальянцы предали…

Гомулка ничего не ответил, носком башмака он ковырял черную землю. Хольта неприятно поразило его молчание, и это чувство еще усилилось, когда Гомулка сказал:

— А ведь как подумаешь… капитуляция Италии — тревожный симптом.

— Надо с честью сносить неудачи, — возразил Хольт. — Фюрер сказал, что без Италии мы только сильнее.

Гомулка неопределенно кивнул.

Хольт подумал: Не следует поддаваться пессимистическим настроениям, надо держать себя в руках!

Ровно в семь просунулась в дверь голова старшего ефрейтора.

— Выходите. Да поживее! Прошу!

Когда все высыпали на улицу, он скомандовал:

— А ну, по росту становись, черти-турки! Я старший ефрейтор Шмидлинг, и как я теперь ваш инструктор, обязаны обращаться не иначе, как «господин». И нечего ржать! Эй, ты, третий во второй шеренге, чего глаза вылупил?

— Я и не думал смеяться, — обиженно отозвался Надлер.

— Я требую, чтобы соблюдать дис-чип-лину! — выкрикнул Шмидлинг. Видно было, что со словом «дисциплина» он не в ладах. — Внимание! Сейчас я вам назову фамилии, которые обязаны присутствовать, и как прочту, — который должен быть здесь, обязан сказать «Здесь!» Поняли?

— Так точно, господин старший ефрейтор! — проорал вместе с другими Хольт.

Старший ефрейтор прочитал все фамилии — от Бранцнера до Эберта.

— Так, значит, все налицо. Все в полном порядке. А теперь вас перво-наперво нужно одеть.

В кладовой какой-то мрачно настроенный унтер-офицер окинул Хольта небрежным взглядом и швырнул ему в руки трое длинных серых кальсон, нижние рубахи из плотной шершавой ткани, тренировочные брюки и три пары шерстяных носков. «Размер обуви!» В ту же секунду в него полетели высокие черные башмаки на шнурках и парусиновые обмотки.

— Вон!

В следующем помещении каждому выдали комбинезон, серо-голубую форму военно-воздушных сил, но только без погон и петлиц, двубортный плащ, лыжную шапку, каску, пояс с крючком, котелок, масленку из желтой пластмассы и смену постельного белья в голубую шашечку.

— Вон! Чего вам еще надо?

Выйдя во двор, Вольцов заворчал:

— А как же выходная форма?

— Ишь чего захотел! Какое тебе еще увольнение во время при прохождении боевой подготовки! — Шмидлинг не совсем складно строил свои фразы. — Ну, чего ждете? Комбинезоны надеть, — крикнул он им вслед, — на ученье полагается в комбинезонах.

— Тоже мне начальник! — буркнул Вольцов. — В германской армии старший ефрейтор — ноль без палочки. А этот еще над нами куражится.

— По-моему, он добродушный малый, — возразил Хольт. Но тут опять раздался окрик:

— Выходи!

Два других ефрейтора стали на правом фланге. Когда у бараков показался Готтескнехт, Шмидлинг удвоил старания, его изборожденное морщинами лицо даже перекосило от усердия.

— Учебная команда… смирно! Для приветствия господина вахмистра… направо равняйсь! — Он отдал честь и отрапортовал по всей форме.

— Благодарю. Вольно! — Готтескнехт держался с достоинством генерала. — Ваша боевая подготовка начинается в знаменательный момент. А потому долго мы с вами канителиться не будем — месяц, ну полтора! Служба вам предстоит нелегкая — будете вкалывать с семи утра до восьми вечера за вычетом часа на обед. Ночной отдых от десяти до шести соблюдать железно, иначе придется иметь дело со мной. Никаких карт и тому подобных развлечений, понятно?.. Да, кстати, вы этого еще не знаете. Когда я говорю «понятно» — это у меня такое выражение. У каждого начальника могут быть свои словечки. Но если я скажу: «Вы меня поняли?» — это значит, я жду ответа! Вы меня поняли?

— Так точно, господин вахмистр!

— Ладно, продолжим беседу. Два раза в неделю у вас будут ночные занятия по три часа кряду. Ваша боевая подготовка почти полностью сведется к занятиям у орудий и с приборами управления огнем в условиях боевой обстановки со всеми причиндалами. Кроме того, мне вменено в обязанность поднатаскать вас в теории зенитной стрельбы. Вот где вы можете доказать, что вы люди с соображением. Все остальное — а именно чем отличается начальник от прочих смертных, и всю муру с газами, и меры против шпионажа, и прочий вздор мы с вами пройдем галопом. На строевые учения уделим сегодня и завтра по два часа — я думаю, за глаза хватит. Если с построением будут неполадки, мы это наверстаем в воскресенье на дополнительных послеобеденных занятиях. Немного движенья вам не помешает! Ну-ка, вы, толстяк со свиными глазками, как вас звать?

— Курсант Феттер, господин вахмистр!

— Прелестно! — воскликнул Готтескнехт. — Чудно! Можно сказать, незаменимо! Откормлен, как свинка из Эпикурова стада, и даже зовут Феттер . Ставлю вам за это отлично. — Он достал записную книжку и, занося в нее отметку, продолжал: — Надеюсь, вы на этом остановитесь, Феттер, иначе вас, при вашей солидности, не станут терпеть в зенитных войсках. — Кивком головы он прекратил общий смех. — Дальше! Если захотите писать домой, адрес отправителя: название населенного пункта, Большая арена, почтовых марок не требуется, мы пользуемся правами полевой почты. Ничего не сообщайте о службе, мне дано полномочие вскрывать ваши письма, и я их читаю на выборку. Сухой паек вам будут отпускать на кухне, после занятий. Обед в полдень, в столовой. — Он знаком подозвал старших ефрейторов. — Нам нужны восемнадцать человек для орудийных расчетов, остальных ставьте на приборы.

Ряды пришли в движение.

— Прекратить базар!.. — заорал Шмидлинг.

— Шмидлинг! — остановил его Готтескнехт. Он говорил вполголоса, но в рядах его отлично слышали. — Перед вами не рекруты, а курсанты, сколько раз вам повторять? — Тут Хольт подтолкнул Гомулку, и Гомулка незаметно кивнул ему в ответ.

Вахмистр отделил самых слабых и низкорослых — среди них оказался и Земцкий — и посмотрел на часы.

— До двенадцати огневая служба и боевая работа на приборах, после обеда два часа строевых занятий — это чтобы желудок у вас лучше варил. — Он сделал знак юношам, отобранным для работы на приборах управления, и вместе с одним из старших ефрейторов увел их на занятия. Вольцов, Хольт, Гомулка и Феттер старались держаться вместе. К ним присоединились Рутшер, Вебер, Бранцнер, Кирш и Каттнер. Двумя отделениями по девять человек они направились на огневую позицию.

Орудийный расчет состоял из девяти человек и старшего ефрейтора. Шмидлинг привел свой взвод в орудийный окоп, приказал снять с пушки чехол и приступил к занятиям.

Чем этот человек занимался до войны? — думал Хольт. Люди вроде Шмидлинга были ему чужды. Может, у него свой хутор в горах? Крестьянину-горцу не с кем словом перемолвиться за пахотой или севом, а тут изволь вести урок. Он, конечно, предпочел бы сидеть на хуторе, вон как его трясет от волнения. Ничего не попишешь, война — делай, что прикажут.

Шмидлинг велел открыть один из блиндажей для боеприпасов, и это вызвало общий интерес. Все здесь было так ново, так увлекательно! Пушка, настоящая пушка, это тебе не школа с неправильными глаголами, математическими формулами и прочей галиматьей!

— Эти патроны боевые? — спросил Феттер, почтительно посматривая на блестящие шляпки гильз в ладонь величиной, выглядывающие из корзин. Шмидлинг пропустил этот вопрос мимо ушей. Он показал своим ученикам блиндаж для расчета и деревянные таблички с цифрами — от единицы до двенадцати, — висевшие по стенкам орудийного окопа и указывавшие направление; цифра двенадцать указывала на север, шесть — на юг, три — на восток, девять — на запад. По команде «Воздух, направление девять — самолет!» ствол пушки надо направить на цифру девять» Шмидлинг почесал в затылке, снял фуражку, утер ливший с него градом пот и объявил пятиминутный перерыв; юноши направились в блиндаж для расчета.

Блиндаж, куда Хольт, наклонившись, втиснулся через узкий проход, шел во всю ширину орудийного окопа. Вдоль стен стояли деревянные лавки. Хольт увидел ящик с перевязочным материалом, слуховые приборы наводчиков и командира орудия, висевшие на крюке, ящик с инструментами и ветошью, а также лежавшую в углу тяжелую стальную кувалду. Вольцов, Хольт и Гомулка закурили.

— Давайте не доводить Шмидлинга, — сказал Хольт. — Он в сущности малый неплохой.

— Возможно, но если он и дальше будет так тянуть за душу, придется мне взять урок на себя, — сказал Вольцов.

Тут как раз Шмидлинг заглянул в блиндаж и крикнул:

— Вашему брату курить не положено!

Хольт молча протянул ему свою коробку, и Шмидлинга не пришлось уговаривать…

Вскоре опять начались его мучения.

— А теперь — ох, и тяжкое дело! Это, стало быть, зенитное орудие, верно? Но это орудие никакое не орудие, ясно? — Тут вмешался Вольцов и разгрыз для Шмидлинга этот твердый орешек. — А раз вы так хорошо все знаете, валяйте дальше! Мне и то языком трепать надоело.

Орудие — собирательное понятие для разных видов тяжелого огнестрельного оружия, — примерно так повел объяснение Вольцов; артиллерийское орудие в обычном смысле слова — это тяжелое огнестрельное оружие для стрельбы непрямой наводкой с большим углом возвышения. Тогда как зенитная пушка — орудие с отлогой траекторией, с длинным стволом и большой скоростью снаряда. Только дурак, судя по большому углу возвышения, может вообразить, будто в зенитной артиллерии речь идет о навесном огне, ведь цель-то находится в воздухе!

Шмидлинг довольно закивал и стал объяснять дальше.

Это орудие носит название зенитной пушки восемьдесят пять — восемьдесят восемь. В двадцатых годах ее построили на заводе Крупна и продали России. (Вот так так! — подумал Хольт. Большевики — заведомо наши заклятые враги, а Крупп им поставляет пушки!..) Калибр ее в то время составлял 76,2 мм, но русские приделали к этим пушкам новый ствол калибра 85 мм, и, поскольку .этот калибр оказался немного велик для лафета, ствол снабдили дульным тормозом. «А что это такое, потом узнаете». В 1941 году пушки были захвачены нами, стволы рассверлили и калибр увеличили до 88 мм. Отсюда и название — 85/88, по-солдатски — «русский клистир»… »А когда будет у нас смотр, называйте ее настоящим именем!»

Для этого объяснения Шмидлингу понадобилось добрых полчаса.

— Когда будет смотр, вам надо рассказать это без запинки, ясно? — О предстоящем смотре он вспоминал часто и с сокрушением.

Дальше урок повел Вольцов — медлительность Шмидлинга действовала ему на нервы.

— Если я что не так скажу, вы меня поправите, — успокоил он Шмидлинга. Но у того почти не нашлось никаких поправок, пока Вольцов рассказывал о лафете с крестовидным основанием, о шасси, о верхнем и нижнем станке лафета, о домкратах и цоколе.

— Ишь какой шустрый малый! — похвалил его Шмидлинг, когда Вольцов стал объяснять, как орудие закрепляется на грунте, а также действие домкратов.

Вольцов перешел к описанию механизма наводки. Он сел на стальное сиденье механизма горизонтальной наводки, прикрепленное к правой стороне верхнего станка лафета, уперся ногами в педали, повернул рулевой маховик и поехал вместе с пушкой кругом, словно на карусели. Остальным тоже захотелось это проделать, но Шмидлинг погнал их от орудия.

Вольцов рассказал о действии тормоза отката, на котором покоился ствол, и воздушного накатника, приводящего ствол после выстрела в нормальное положение и заполненного «коричневой тормозной жидкостью». Все это он объяснял так, словно в жизни ничего другого не делал. Затем, перейдя налево, к подъемному механизму, он повернул ствол круто вверх, а потом опять вниз и наконец обратился к прибору для установки дистанционного взрывателя. Он несся вперед на всех парах. Шмидлингу взятый им темп внушал панический ужас, и он то и дело требовал повторения.

— Ну, а уж этого вы, поди, не знаете — как действует дульный тормоз? — спросил Шмидлинг.

— Чего тут не знать? Это же совсем просто!

Но тут, откуда ни возьмись, в орудийном окопе появился Готтескнехт; он уже, конечно, давно наблюдал эту сцену.

— Внимание! — заорал Шмидлинг.

Но Готтескнехт движением руки унял его рвение.

— Так, так, Вольцов! Для вас это совсем просто? Что ж, расскажите! Но если запутаетесь — предупреждаю: я поставлю вам плохо.

Вольцов смотрел на вахмистра, сощурив глаза и склонив голову набок.

— Разрешите мне, господин вахмистр, сначала оговорить один пункт.

— Ну, ну, слушаю с интересом, — сказал Готтескнехт. Вольцов часто заморгал и вытянул вперед шею.

— Я этого никогда не учил и не знаю принятых у вас терминов. Вам придется судить о моем объяснении по существу дела.

На лбу у Шмидлинга выступили капли пота.

— Вам придется… по существу дела… — повторил Готтескнехт с мечтательным выражением лица. И добавил: — Что ж, приступим!

— Дульный тормоз, — начал Вольцов таким тоном и с таким видом, как будто ему предстояло произнести стихотворение, — дульный тормоз навинчен на дульную часть орудийного ствола. При выстреле снаряд проходит через него, и когда дно снаряда на мгновение закрывает переднее отверстие дульного тормоза, рвущиеся вслед за снарядом пороховые газы в своем стремлении расшириться…

Сейчас он собьется, подумал Хольт.

— …проходят через отверстия в дульном тормозе, проделанные сбоку и выходящие в сторону, противоположную направлению выстрела. А это означает, — продолжал Вольцов, уже уверенный в победе, — что пороховые газы вырываются из дульного тормоза назад и этим сообщают стволу направленный вперед толчок, частично уменьшающий силу отката.

Шмидлинг издал глубокий вздох облегчения. Готтескнехт пристально посмотрел на Вольцова, и Вольцов спокойно выдержал его взгляд.

— Все в точности верно, — сказал Готтескнехт. Он вытащил записную книжку. — Получайте заслуженную единицу… Однако вы воззвали к моему чувству справедливости, Вольцов, и я не могу закрыть глаза на такой возмутительный факт, когда курсант берет на себя смелость назваться лейтенантом, чтобы вызвать на станцию машину,

Вольцов побледнел.

— А потому вот вам наряд вне очереди. Извольте ежедневно, ровно в двадцать один ноль-ноль, являться ко мне для чистки моих сапог. Согласитесь, что это заслуженное взыскание!

Наступило молчание. Вольцов не сразу собрался с духом для ответа. А затем:

— Господин вахмистр, — сказал он, — согласитесь, что вы не полномочны требовать от подчиненного личных услуг в качестве меры взыскания. Прошу наложить на меня взыскание, более отвечающее уставным нормам!

Дело дрянь, подумал Хольт.

— Вольцов, — ответил Готтескнехт, — я бы с удовольствием поставил вам единицу за проявленное мужество. Но это не мужество! Это наивность! Вы просто не знаете, чем это вам грозит! — И уже обычным деловым тоном: — Значит, по окончании занятий, явитесь ко мне для отбытия наказания.

— Слушаюсь, господин вахмистр.

Бросив еще на прощанье снисходительное «Продолжайте!», Готтескнехт удалился. Как только он исчез, Шмидлинг так шумно перевел дыхание, что Хольт подумал: чего ему бояться? Ведь он только инструктор!

— Эх, Вольцов, натворили вы делов, без ножа себя зарезали!

— А мне на… — отмахнулся Вольцов.

Унитарный патрон с гранатой, дистанционный взрыватель с максимальной продолжительностью действия в тридцать секунд, трубчатый бездымный порох в патронах… — вот что еще входило в программу их первого урока.

По окончании занятий все новички сошлись в столовой, бывшем буфете стадиона, где еще обедали старшие курсанты с другой батареи. На грубых деревянных подносах кучами лежала картофельная шелуха вперемешку с окурками и обглоданными костями. Вольцов размашистым движением руки смел со стола весь мусор — прямо на колени нескольким старшим курсантам. Их негодующие возгласы он подавил угрозой:

— Молчать, а не то нарветесь!

На обед был картофель в мундире и водянистый соус, в котором плавало несколько кусочков мяса. «Скверно, дальше некуда», — ворчал Феттер.

Земцкий, Шенке и Груберт, учившиеся на приборах управления огнем, сидели неподалеку и перебрасывались непонятными терминами, вроде «упреждение по высоте», «поправка на износ канала», «сумма метеорологических и баллистических поправок»… Они ужасно важничали. Земцкий рассказывал:

— Я обслуживаю дальномер… Он увеличивает в двадцать четыре раза!

— Заткнись! Никого это не интересует! — оборвал его Вольцов. — Всякий уважающий себя человек старается попасть к орудию.

За соседним столом все еще толковали об итальянском «путче», о телефонном разговоре Гитлера и Муссолини и, наконец, о новых воздушных налетах.

— Эссен опять бомбили. Оттуда сообщают о значительных потерях и разрушениях.

Хольт машинально уминал картошку. Мысль о разрушениях, об Эссене и Рурской области не покинула его и тогда, когда он лежал на своей койке, а Гомулка, склонившись над столом, усиленно строчил что-то в блокноте.

Сегодня непременно напишу Уте, говорил себе Хольт. Но мысль об Уте не гасила тайного страха. Напротив. «Все жертвы напрасны…» — звучало в его ушах. А что будет с Германией?

Он обрадовался, когда к ним в барак снова донесся голос Шмидлинга: «Выходи!» После двух часов строевой подготовки началось бесконечное заучивание утреннего урока; от постоянного повторения Хольт уже слышать не мог слов «лафет», «дульный тормоз», «дистанционный взрыватель». Это надо так вызубрить, чтобы помнить и спросонок, внушал им Шмидлинг. Да и Вольцов, чуть ли не в одно слово с ним, поучал их вечером, что память и сознание тут ни при чем, надо, чтобы вся эта премудрость въелась в плоть и кровь.

— Память может вам изменить, рассудок — угаснуть, но эта наука должна сидеть в вас, как условный рефлекс.

Вольцов отправился к Готтескнехту отбывать наряд, но предварительно догадливый малый обратился за советом к Шмидлингу.

— Это считается как рапорт, — пояснил ему тот. — Положено, чтобы в полной форме, на голове каска.

О столкновении между Готтескнехтом и Вольцовом много говорили в бараках. Надлер некоторое время наблюдал, как Вольцов усердно начищает вахмистру башмаки и ремень, а потом сказал с усмешкой:

— Когда Готтескнехт приказывает, Вольцов повинуется.

Феттер запустил в него шнурованным башмаком пониже спины, и Надлер счел своевременным обратиться в бегство.

Хольт сел за письмо, но дальше обращения так и не пошел, да и оно далось ему не без муки. Вскоре вернулся Вольцов, как всегда внешне спокойный, но его грызла ярость.

— На три месяца лишил меня увольнения, сукин сын!

Поостыв, он рассказал подробнее:

— Готтескнехт страшно разозлился, увидав меня в предписанной форме. Поставил мне единицу, лицемер поганый, за знание устава — и на три месяца лишил увольнения!

Гомулка рассмеялся.

— А потом еще полез смотреть, подлюга, соответствует ли взыскание уставу, — добавил Вольцов.

Хольта то и дело отвлекали от письма.

— Я бы согласился чистить ему сапоги, глядишь, недельки через две он бы и утихомирился, — сказал Бранцнер, высокий, худой брюнет с кривым носом и выступающим вперед кадыком, который судорожно прыгал у него при каждом слове.

— По-моему, с Готтескнехтом можно ладить, — подхватил Гомулка. — Когда нас пошлют в дело…

Опять «пошлют в дело»! Хольта от этих слов бросало в дрожь. Он поймал себя на том, что в глубине души тоскует по тишине и безопасности маленького городка, и тут же обругал себя за малодушие. На листке бумаги по-прежнему сиротливо стояло «Дорогая Ута». Тогда я сказал ей, что рвусь на войну, а теперь теряю всякое мужество…

Наконец он написал ей трезво и немногословно, описал этот первый день их лагерной жизни, насколько считал возможным после предупреждения Готтескнехта.

Ему вспомнилось их прощание. Неужели это было только вчера? А ведь кажется — так давно. Все кончено. И навсегда! Остальное — пустые мечтанья. Она чуть не на три года старше и обручена. Но сейчас, беседуя с ней в письме, он опять искал прибежища в самообмане. Нет, нет. Не кончено! «Не покидай меня! — писал он. — Нам, возможно, предстоит пережить много тяжелого! Не оставляй меня одного!»

— На угломерном круге, — поучал их Шмидлинг, — шесть тысяч четыреста делений.

Гомулка и Бранцнер, считавшиеся в школе лихими математиками, переводили деления угломерного круга в градусы, отдыхая на этом от одуряющей зубрежки. Каждый придумывал что-то свое, кто во что горазд.

— На подъемном механизме устанавливаем градусы: на каждый градус приходится по четыре риски.

На установщике взрывателя тридцать секунд действия дистанционного устройства соответствовали 360 градусам (полный оборот). Гомулка пытался высчитать, какое расстояние пролетит цель за тридцать секунд.

— Эх, досада! Тут, пожалуй, не обойтись без дифференциального исчисления!

Шмидлингу впервые попались такие понятливые рекруты.

— Начальная скорость гранаты, — поучал он, — самая большая. У нашего с вами клистира начальная скорость восемьсот шестьдесят…

— …метров в секунду, — подсказал Вольцов.

Но Шмидлинг уже не склонен был терпеть такие посягательства на свои права. Он заставлял весь расчет вытягиваться в струнку и повторять: угломерный круг, наибольший угол возвышения, установщик дистанционного взрывателя и так далее. Прошло немало времени, прежде чем их допустили к орудию.

Курсанты не раз обсуждали между собой этот странный метод обучения.

— Бывают положения, — говорил Вольцов, — когда мозг отказывается варить. Нужно добиться, чтобы человек действовал автоматически, к тому же эти методы рассчитаны на всякий сброд, на ассенизаторов и дворников… Это такой тупой народ, что трудно полагаться на их понимание, вот им и вдалбливают все до одурения. — Он сослался на своего отца — полковника. — Я не раз слышал от него, что армейская муштра рассчитана на то, чтобы и последний дубина все знал на зубок.

Курсанты, обучавшиеся работе на приборах, хвалились:

— Мы с вахмистром целый день проходим теорию зенитной стрельбы. Страшно интересно!

Как-то Хольт и Гомулка стояли вдвоем у входа в барак, и Гомулка сказал:

— Тут есть еще одно обстоятельство: нас так изведут долбежкой, что мы рады будем дорваться до настоящего дела.

— Ты прав. Когда я раньше думал о том, что нас ждет, мне становилось здорово не по себе… Но сегодня, когда Шмидлинг в сотый раз пожелал узнать, какому значению азимута соответствует «семь», я решил: что бы нас ни ждало в Рурской области, мы по крайней мере избавимся от этой волынки!..

— На то они и бьют. — Гомулка тряхнул головой. — А в общем грех жаловаться, — продолжал он. — Я удивляюсь, до чего прилично с нами обходятся. Новобранцев в казармах так шугают, что фронт представляется им раем… До поры до времени, конечно. Кто там побывал, предпочтет любую муштру!

Хольт рассмеялся.

— Да, но великий поворот не за горами!

— Спрашивается только — куда?

— И тебе не стыдно, Зепп! — сказал Хольт с упреком. — Как ты можешь так рассуждать!

— Это я только с тобой, — заверил его Гомулка. — Я иной раз думаю: а не прячем ли мы голову под крыло, как страусы, во всем, что касается войны?

— Кончай, Зепп! — сказал Хольт. — Такие разговоры и мысли только подрывают боевой дух.

Солдаты орудийного расчета различаются по номерам — от первого до девятого. Все они подчинены командиру орудия. У каждого номера свое место у пушки и свои обязанности. Командир орудия связан по телефону с постом управления и оттуда получает все приказания, вплоть до команды открыть огонь. Команда «Огонь!» дает третьему номеру, заряжающему, сигнал заряжать и стрелять. Это значит стрелять «беглым огнем», пояснил Шмидлинг и в сотый раз повторил, что командиру орудия надо повиноваться безоговорочно и безусловно. Бывает, что обязанности командира орудия исполняет один из номеров, в этих случаях ему оказывают должное повиновение.

Каждому номеру для первого знакомства полагалось вызубрить правило, в котором перечислялись его обязанности. Первый номер корректировал вертикальную, второй — горизонтальную наводку. Шестой номер обслуживал установщик взрывателя. Третий номер — заряжающий — был вторым по значению лицом в расчете. Номера четвертый, пятый, седьмой, восьмой и девятый, так называемые подносчики, стояли на последнем месте.

Все это, внушал им Шмидлинг, надо помнить и спросонок.

— Знаешь что? — сказал как-то вечером Вольцов Хольту. — Давай проверим, как действует заклятие «Помнить и спросонок».

Гомулка, проснувшийся в половине второго, поднял Хольта, и они вместе растолкали Вольцова. — С кого начнем?

— Давайте с Бранцнера. Дубина первостатейная! — предложил Вольцов.

Втроем они подошли к койке Бранцнера. Электрический фонарик в руках Вольцова, вспыхнув, осветил всю тройку в коротких до колен ночных рубахах, расползающихся от многих стирок, с десятками заплат. Хольт посмотрел на Вольцова. Рубаха на его мощной груди была натянута до отказа, из-под нее выглядывали волосатые ноги.

— Ну, взяли!

Гомулка и Хольт справа и слева подхватили Бранцнера под мышки и рывком посадили на постели, меж тем как Вольцов направил ему в лицо свет карманного фонаря.

— Ну-ка, отвечай! Второй номер!

— Второй номер устанавливает… устанавливает… — испуганно забормотал Бранцнер, еще не придя в себя, и сразу же, словно от толчка, проснулся и без запинки отбарабанил: — Второй номер с помощью поворотного механизма непрерывно устанавливает на боковом угломерном круге передаваемые с прибора управления углы горизонтальной наводки и наблюдает за тахометром. — Ответив так, что не придерешься, Бранцнер окрысился на них: — Вы что, сдурели — будить человека среди ночи!

— Ладно! Помалкивай. А теперь — шестой номер!

Но Бранцнер решительно отказался от дальнейших ответов, и они стали озираться в поисках новой жертвы, которую еще но успел разбудить грубый окрик Вольцова.

— Давайте спросим Рутшера! Он так мило заикается!

Игра при поощрении заинтересованных зрителей продолжалась. Сонный Рутшер мешком обвис на руках у своих мучителей. Вольцов ткнул его под ребро и заорал:

— Ну-ка, ты, мурло, — шестой номер да поживее!

— Шестой номер непрерывно отмечает на установщике… д… дистанционных взрывателей переда-даваемое с ко-ко-коман-дирского прибора управления время действия дистанционного устройства и ва… ва… вра-вращает ма-ма-маховичок.

— Блеск! — торжествовал Вольцов. — Действует и спросонок!

Но тут дверь с шумом распахнулась, кто-то включил свет, и на пороге показался Готтескнехт в красном купальном халате и ночных туфлях.

— Ага, попались! — злобно выкрикнул он. — Вас, кажется, ясно предупреждали — ночной покой соблюдать железно! А вы что делаете? Бесчинствуете во втором часу ночи!

Гомулка первым пришел в себя и хотел уже доложить, но Готтескнехт напустился на него:

— Этого еще не хватало! Докладывать в рубахе! Вы еще вздумаете в сортире рапортовать! — Кто-то засмеялся, но Готтескнехт рявкнул: — Молчать! Он повернулся к Хольту:

— Что тут случилось? Сознавайтесь, но честно! Кого вы собирались избить и за что?

— Господин вахмистр! — стал оправдываться Хольт. — Никого мы не собирались избивать! Мы только хотели проверить, отвечают ли курсанты спросонок насчет обязанностей номеров расчета, как этого хочет старший ефрейтор Шмидлинг.

Готтескнехт с минуту смотрел на Хольта, лицо его разгладилось.

— Ну и как они отвечают?

— Слово в слово, господин вахмистр! Бранцнер, и глазом не моргнув, ответил за второго номера, а Рутшер — за шестого. Никто из них на секунду не задумался.

— Однако вы и шутники же, — сказал Готтескнехт. — А теперь марш спать! — Но тут взгляд его остановился на Вольцове. — Ну-ка вы, подойдите ко мне! Хольт и Гомулка — те хоть башмаки надели, их я могу отправить в постель, а вы стоите босиком на загаженном полу…

— Господин вахмистр, — отвечал Вольцов, — вам можно сделать такое же замечание!

У Готтескнехта над переносицей собрались морщины.

— Вольцов, мое долготерпение наконец иссякло. — Он подбоченился, голос его снова звучал спокойно. — Я собирался приказать вам вымыть ноги и лечь в постель. Но теперь вы этим не отделаетесь! Ну-ка, наденьте комбинезон и выходите. Да пошевеливайтесь! Я вам покажу, как делать мне замечание!

Хольт и Гомулка послушно полезли в постель. Готтескнехт выключил свет. Вольцов в темноте оделся, ворча сквозь зубы. Засыпая, Хольт слышал, как он с проклятиями вернулся и стал укладываться спать.

Весть о ночном происшествии дошла на следующий день и до Шмидлинга.

— Этого я еще про нашего вахмистра не слыхивал, чтобы он так с кого стружку снимал, а тем более ночью! — Шмидлинг проявлял неподдельное участие.

В перерывы между занятиями он все больше делился с курсантами, рассказывал им о себе. Так Хольт узнал, что до войны Шмидлинг работал батраком в большом имении и что дома его ждут жена и четверо детей. Он единственный из всех солдат на батарее считается годным к фронтовой службе, его место давно уже там. До сих пор ему удавалось отсидеться на родине — «спасибо майору, ведь он и есть наш главный!» Но это может в любую минуту измениться, «на барскую милость плоха надежда». А потому его расчет должен быть образцовым, не попадать под замечание на смотрах и добиваться наилучших результатов стрельбы. Хольт задумчиво слушал рассказы Шмидлинга.

— Кто вздумает бузить, — пообещал он Шмидлингу, — тот будет иметь дело с нами. — Шмидлинг признательно кивнул; все-таки на родине, пусть даже в Рурской области!

Хольт и Гомулка переглянулись. До сих пор упорно говорили, что их отправят в Берлин, и только Хольт с Гомулкой знали правду. И вот Шмидлинг все выболтал. Новость не замедлила оказать действие. Курсанты приуныли.

— Эх, и дал же я маху! — огорчался Шмидлинг. — Это у меня просто так вырвалось. Вам про это и знать нельзя!

В обеденный перерыв новость облетела весь стадион.

 

3

Хольт с нетерпением ждал письма от Уты. Ей до меня дела нет, думал он, она меня просто забыла. Когда при раздаче почты назвали, наконец, его имя, это оказалась только посылочка от матери — заказанные им сигареты. Почему же Ута не пишет?

О матери он не тосковал, зато все чаще думал об отце, которого не видел почти четыре года. Слова Уты «он, должно быть, человек с характером» произвели на него впечатление. А может быть, таким отцом надо гордиться… Однако чувство отчужденности не проходило.

За обедом вахмистр снова раздал почту, Хольту он последнему вручил конверт. Тот едва решился его распечатать. Только по возвращении в барак, лежа на своей койке, он наконец прочел письмо. В тихом городке жизнь текла по-прежнему, словно покинувших его семиклассников никогда и не было. Слова, которые Хольт пробегал на лету, были увертливы и насмешливы, как всегда. И только к концу они зазвучали серьезно. «Не думай, — писала Ута, — что события этого лета прошли для меня бесследно, но лучше к этому не возвращаться. Пропасть, разделяющая нас, королевских детей, слишком глубока. Но, пока это тебе доставляет радость, рассчитывай на мою привязанность. Насколько я тебя знаю, она вдохновит тебя на великие патриотические подвиги». Он в тот же вечер ответил ей многословно и влюбленно.

Теперь они регулярно переписывались. На его влюбленные излияния она отвечала иронической шуткой. Ни разу не написала она больше двух страничек, но и меньше не писала. Он заботливо хранил ее письма; ее крестик он всегда носил при себе в нагрудном кармане.

Вольцов постоянно твердил: «Главное — научиться заряжать!» Но заряжать пушку боевыми патронами курсантам воспрещалось. «Это работа тяжелая, не для таких сопляков», — говорил Шмидлинг. Каждый патрон весил около тридцати фунтов, и даже при угле возвышения в семьдесят — восемьдесят градусов на то, чтобы зарядить пушку и выстрелить, давалось три секунды.

Однако Вольцов добился своего: надев на правую руку огромную рукавицу заряжающего, сшитую из кожи чуть ли не в палец толщиной, он выполнил все приемы, которые Хольт, стоявший тут же, называл вслух, быть может в сотый раз декламируя заданное на этот случай правило. «По команде „огонь!“ третий номер, удерживая правой рукой снаряженный дистанционным взрывателем патрон за дно гильзы, а левой — ее корпус, досылает его правой в канал ствола. Одновременно, повернувшись влево, он правой рукой нажимает спусковой рычаг».

На тактических занятиях установки для стрельбы давал им теперь прибор управления огнем, а старенький учебный самолет «Клемм», круживший над городом, служил им целью.

Они уже считали себя опытными зенитчиками. Вольцов все чаще ввертывал в свою речь: «Мы, старые вояки». Новые знания, приобретенные у орудия, вошли в плоть и кровь. Каждый день приносил что-то новое. Так они узнали, что бывает неподвижный и подвижный заградительный огонь. Огонь с ближней дистанции ведется особого рода снарядами, их можно узнать по желтым кольцам на дульцах гильз. Во время боевых стрельб им приходилось разбирать затвор якобы потому, что сломался ударник, хотя на практике этого почти не бывает. Шмидлингу вечно мерещились сломанные ударники, потому что их обожали на смотрах. Он стоял рядом с часами в руках и засекал время. Такое же пристрастие он питал и к «неразорвавшимся снарядам»; их относили за сотню метров от позиции, а расчет тем временем сидел в укрытии и ждал.

Чистка орудия и боеприпасов была не утомительным занятием. Шмидлинг обычно подсаживался к молодежи и что-нибудь рассказывал. Он вытаскивал из кармана карточки жены и своей четверки и пускал по рукам. Все хвалили детей, называли их «крепышами». Определение исходило от самого Шмидлинга и было в его устах величайшей похвалой. Показывая Хольту фотокарточку жены — помятый, захватанный от вечных разглядываний кусочек картона, он говорил: «Посмотрите, крепкая баба, а? Такую еще поискать!» Почему ему нравится, что она крепкая? — думал Хольт. Ведь для женщины не это главное.

— Понимаете, она работает старшей батрачкой в имении, где я служил скотником, — хвалился Шмидлинг. — Счастье, когда женщина может так вкалывать! У нее все горит в руках! — Он не раз повторял: — У нее все горит в руках… Да и двое старших при деле, выгоняют скотину в горы на пастбище.

Хольт долго и внимательно вглядывался в старшего ефрейтора.

Однако эти мирные часы у орудий, когда все сидели рядком и, смазывая патроны «голубым самолетным маслом», непринужденно разговаривали, выпадали на их долю редко. Усталые, разбитые, валились курсанты вечером на свои койки, а уже спустя два-три часа звонок опять поднимал их на ночные учения, причем Готтескнехт устраивал эти неурочные занятия без всякого предупреждения.

Шмидлинг проявлял на уроках стрельбы неистощимую изобретательность.

Невозможно, чтобы он все это выдумывал, — говорил Гомулка, — очевидно, так бывает на самом деле. Во время ночных занятий у него вдруг выходил из строя радиолокатор: «Радиопомехи. Это, когда сверху рассыпают серебряные бумажки, а по правде станиоль, — пояснял он. — Локатор против них не может». В таких случаях они вели особого вида заградительный огонь, так называемый баррикадный огонь. Команда гласила: «Огонь, баррикада!» Стрельба велась непрерывно при определенных неизменных координатах — заряжающие только и делали, что заряжали и стреляли… »Боеприпасы кончились! — орал Шмидлинг, — давай патроны из запасного боекомплекта, да поживее!» И они бежали в ночной темноте, каждый с учебным снарядом под мышкой, от огневой позиции к отдаленным блиндажам второго боекомплекта битый час туда и обратно, пока от напряжения не перехватывало дыхание и не подгибались ноги. Шмидлинг то и дело свистел, приходилось падать наземь, потому что каждый свисток означал разрыв бомбы, но только боже сохрани, чтобы патрон ударился о землю!

Как-то на таком учении Феттер заработал кличку «Труп». Шмидлинг приказал им отразить огнем с ближней дистанции воображаемую атаку противника на бреющем полете. В этих условиях наводчик сам определяет направление на цель — на глаз, поверх орудийного ствола. ( «При каждом выстреле промазывает на добрый километр», — вставил от себя Вольцов). Они уже сотни раз это проделывали, не удивительно, что все шло как по маслу; но тут старый «Клемм» вдруг спустился вниз и, направляясь с южной стороны стадиона, протрещал у них над головой. Шмидлинг крикнул: «Атака на бреющем полете, направление шесть! Взвод, в укрытие!» И это проделывали уже не раз. Но сегодня с Феттером вышла незадача. Вместо того чтобы броситься навстречу летящему самолету и поискать укрытия под высоким бруствером, он некоторое время метался по орудийному окопу, а потом бросился назад, ища укрытия на противоположной стороне. Между тем «Клемм» жужжа пронесся у них над головой. Шмидлинг рассвирепел. Остальных он погнал к орудию, а Феттеру приказал не двигаться.

— Вы мертвец! — кричал он. — Понимаете, мертвец! Ни с места, труп несчастный!

— От такого прозвища жуть берет, — сказал потом Хольт Гомулке. Но так оно и пристало, и даже Готтескнехт иной раз кричал: «Пошевеливайтесь, Феттер, труп несчастный! Или вам окончательно надоела жизнь?»

Да и вообще Готтескнехт все решительно знал, все видел и слышал и всегда появлялся в самый неподходящий момент. В так называемые «газовые дни», когда курсанты с утра до вечера бегали в противогазах, он не знал пощады. Им выдали трофейные французские маски с большим тяжелым фильтром, который приходилось таскать с собой в сумке, надетой через плечо. С маской он соединялся резиновым шлангом. Чтобы легче было дышать, юноши слегка отвинчивали клапан.

Но тут появлялся Готтескнехт, хватал сумку, и на провинившихся сыпались неуды.

Во время этой нелегкой службы курсанты с особенным интересом следили за сообщениями о налетах вражеской авиации. Днем и ночью перелетали через границу тяжелые бомбардировщики, а если не они, то так называемые «самолеты радиопротиводействия», летающие ночью, — никто здесь представления не имел, что это такое. Все чаще целью налетов называли Рейнско-Вестфальскую область. «Это уже мы», — сказал Хольт Гомулке. На дворе стоял октябрь.

— Ты слышал? Вчера опять называли ряд городов, особенно пострадал Бохум.

Вольцов прочел в газете, что крупный воздушный бой над Бременом не помешал отдельным бомбардировщикам сбросить над городом свой смертоносный груз.

Хольт подумал о своей бременской родне. Сводный брат его матери был генеральным директором одной из верфей. Гамбургские его родственники от бомбежек не пострадали.

Спустя несколько дней стало известно о победоносном воздушном сражении над Швейнфуртом. «Четырнадцатого октября наша противовоздушная оборона дала новое убедительное свидетельство своей неуклонно растущей мощи, доказав противнику, что она способна положить предел его яростному стремлению ко всеуничтожению», — прочел Вольцов. Это известие всех окрылило. «Мы трезво отмечаем знаменательную веху в развитии великой воздушной войны». И дальше: «Пилоты подбитых самолетов с ужасом говорят о „кромешном аде“ зенитного огня». Рядом с этой новостью бледнели фронтовые сводки. Кого теперь интересовали сообщения об «усиливающемся нажиме противника на Востоке»!

— Мне думается, мы поспеем как раз к великому повороту в воздушной войне, — сказал Хольт. — Скорее бы кончалась учеба!

Шмидлинг ежедневно пугал их приближающимся инспекторским смотром. Что будет, если он пройдет неблагополучно! Программа обучения была выполнена. Им уже не предстояло узнать ничего нового.

Батарея, где они проходили обучение, еще до их приезда пережила несколько воздушных тревог. Однако за все эти пять недель им в боевой стрельбе участвовать не приходилось. До сих пор тревога на 329-й батарее их не касалась.

Как-то вечером они по обыкновению собрались в столовой, где Готтескнехт проводил урок своей излюбленной теории зенитной стрельбы. Нерасторопный Хампель успел уже заработать третий неуд, когда раздался сигнал воздушной тревоги. Готтескнехт сунул в карман боевой устав и сказал:

— Ну вот, сегодня и мы постреляем! — Всех даже в жар бросило от этих слов.

В течение дня на их батарее только четыре орудия были в полной боевой готовности. Однако ночью приходило подкрепление — рабочие и служащие, члены местной противовоздушной обороны, — так что заняты были все шесть орудий. Сегодня к двум орудиям стали курсанты. Готтескнехт и его восьмерка заняли пост управления.

Расчет Шмидлинга был крайне взволнован, но больше всех волновался сам Шмидлинг. Он раз десять повторил, обращаясь к своим ученикам: «Не осрамите меня, христом богом прошу! Стрелять не страшно, для вас это дело привычное». Так как у них не было звукоглушителей, он всем роздал вату.

В качестве заряжающего им был придан старший ефрейтор, он же полковой писарь или «канцелярский жеребец». Вольцов первым делом отнял у него рукавицу заряжающего, но Шмидлинг, стоявший у провода командира орудия, одернул самоуправца: «Отставить! До получения особого разрешения, а еще будет ли подано такое ходатайство, вас нельзя допущать к стрельбе боевыми патронами».

Но тут с командирского пункта поступило сообщение об отмене воздушной тревоги.

На следующий день Готтескнехт сказал курсантам на утренней проверке:

— У меня для вас сюрприз. Наш учебный план предусматривает четыре часа тренировочной боевой стрельбы, мы приступим к ней сегодня в десять ноль-ноль с обозначением мишени. К нам залетел шальной бомбардировщик; вот вам случай показать, чему вы научились. Не смейтесь, Хольт! Что вас так рассмешило?

— Господин вахмистр! Ваш шальной бомбардировщик — верно, все тот же старый «Клемм». Когда-нибудь он и в самом деле свалится нам на голову!

— Плохо! — бросил ему Готтескнехт. — Сегодня к нам в самом деле прилетит Ю-88 — должно быть, по тому случаю, что у нас с вами последнее занятие.

Начинается! — подумал Хольт. Вот мы и у цели! Он посмотрел на Вольцова, лицо которого сохраняло полную невозмутимость.

Готтескнехт продолжал:

— Я понаблюдаю вас на этом учении со всем подобающим пристрастием. Если все у вас сойдет как следует, — тут он запнулся, а потом закончил все тем же деловым тоном, — вы сразу же отнесете на вещевой склад все ваши казенные пожитки. Наша батарея расположилась на позиции в окрестности Эссена, Ваттеншейда и Гельзенкирхена, место, можно сказать, идеальное! Выезжаем сегодня же ночью.

Все ждали этого известия, но то, что его сообщил сам Готтескнехт, ударило юношей словно обухом.

— Святой Антоний, — воскликнул Готтескнехт, — что я вижу! Кругом одни недовольные лица! Обещаю, что вы будете жить как на даче, разве только придется малость пострелять, или вам назначат тактические занятия, — потому что ваша муштра будет продолжаться и там, — или вас пошлют разгружать боеприпасы, или засыпать воронки, или подвернется еще какое-нибудь важное дело. Прошу без паники! Помалкивайте, Вольцов! И вы еще выдаете себя за сына офицера! Вы — наше позорное пятно, вы позорите всю батарею!

— Господин вахмистр, — взвился Вольцов. — Я этого не потерплю — насчет «позорного пятна!»

— Вольцов, выйти из строя! Налево кругом, марш… Лечь! Встать! Лечь! — Готтескнехт повернулся к правому флангу. — Шмидлинг, остальное вы берете на себя! Поучите вашего любимца, он первостатейный нахал и крайне в этом нуждается. Займитесь им минут десять, но только как следует, по всем правилам! — И, обратившись к Вольцову, который лежал неподвижно, уткнувшись носом в землю, вдруг заорал: — Га-а-а-азы! Вот-вот, так ему и надо, к остальным это не относится, пусть запомнит окончание учебы! — Вольцов надел противогаз. — Шмидлинг, проверьте, правильно ли надета маска? Вольцов продувная бестия! Да что вы копаетесь, Шмидлинг? Вам надо только покрепче зажать шланг. Если Вольцов через пять минут будет еще жив, значит, маска надета неправильно. — В рядах засмеялись. — Вот и хорошо, — сказал вахмистр, — у всех, оказывается, замечательное настроение. Хольт, почему вы не смеетесь с нами?

— Вольцов мой друг, господин вахмистр! Вы не можете требовать, чтобы я смеялся, когда мой друг в беде!

— Умилительно видеть такую преданную дружбу! — воскликнул Готтескнехт. — Как вы сказали? Я не могу требовать!.. Да вы понятия не имеете, чего только я могу от вас требовать! Хольт! Вон из строя, марш! Га-а-а-азы!..

Хольт вытащил из сумки противогаз и надел.

— Шмидлинг, захватите с Кастором и нашего Поллукса! Что?! Не понимаете? Захватите и Хольта, ему тоже не помешает хорошая разминка. Вам повезло, Вольцов, разделенные страдания переносятся вдвое легче. Вы не можете жаловаться на дурное обращение!

Хольт и Вольцов, задыхаясь, гоняли по полю. Спустя минут пятнадцать Шмидлинг разрешил им вернуться в барак. «На черта вам это сдалось? Сами себя подводите!»

В бараках только и говорили, что о предстоящем введении в дело. В возбуждении юношей чувствовался затаенный страх перед неизвестным.

— Будет с тобой что или нет, — говорил Вольцов, — одно ясно: от тебя это не зависит! Своей судьбы не минуешь… что в Руре, что на Восточном фронте.

— Велик аллах, — вторил ему Гомулка. — Все предначертано в книге судеб. Твой фатализм, Гильберт, вполне резонен.

— Отец рассказал бы тебе немало историй из хроники последних двух войн о людях, которые надеялись обмануть судьбу.

Будь что будет! — думал Хольт.

Незадолго до десяти Шмидлинг созвал всех у орудия. Готтескнехт с полчаса пробыл у них в гостях, но так и не нашел, к чему придраться. Расчет еще раз повторил всю программу. Хольт — как у них сложилось — был вторым номером, Гомулка ставил высоту, а Феттер обслуживал установщик взрывателя. Вольцов работал третьим номером. Поглядев, как Вольцов играючи досылает тяжелый патрон в канал ствола даже при наибольшем угле возвышения, Готтескнехт смягчился: «Шмидлинг, вы сколотили недурной расчет!»

Шмидлинг передал эту похвалу дальше:

— Вы у меня молодцы! Надо нам и вперед держаться вместе!

Вновь облачившись в форму членов гитлерюгенда, в которой они прибыли сюда, юноши лежали на голых матрасах и усердно писали письма. Вечером все отправились за сухим пайком, а когда они вернулись, Готтескнехт уже ждал у дверей барака.

— Господа, милости просим!.. Карета подана! Миг расставанья настал, оросите его слезами!

Большой трехосный грузовик мчал их сквозь ночь. Жаркое сухое лето сменилось хмурым прохладным октябрем с частыми дождями. Долгие часы проводили они у орудия в дождь и слякоть, но потом снова наступали ясные осенние дни, теплые и безоблачные. Эта же ночь выдалась темная и холодная, без единой звезды. С потушенными фарами спешил грузовик на запад.

 

4

В тусклом свете зари грузовик остановился на какой-то возвышенности. Был пятый час утра. Насыщенный белесым туманом воздух отдавал дымом и гарью. В набрякшей одежде, окоченев от холода, стояло новое пополнение вокруг грузовика. Хольт различал в тумане смутные очертания густо расположенных бараков. Его бил озноб, на душе было муторно и тоскливо.

Из тумана вынырнул старший ефрейтор с желтым шнуром дежурного унтер-офицера через левое плечо.

— Здорово, Фриц, — обрадовался Шмидлинг. — Ребята, это наш орудийный мастер, старший ефрейтор Махт.

— Тише! — остановил его Махт, коренастый блондин лет тридцати пяти, — там у нас отдыхает шеф. — Он повернулся к юношам. — Вам надо получить обмундирование.

— Ну, как ночь прошла? — спросил Шмидлинг.

— У нас спокойно, а вот подальше к северу устроили они баню!

— Ну, а вообще как?

— Каждую ночь бомбят — да и, пожалуй, что каждый день. — И обращаясь к приезжим: — За мной!

Вещевой склад помещался в одном из бараков. Сквозь щели закрытых ставен просачивался жидкий свет. Где-то поблизости гулко залаяла собака.

Зычный голос крикнул:

— Тише, приятель!

— Это шеф, — прошептал Махт. — Смотрите, чтобы никто из вас дыхнуть не смел!

Новичкам выдали однобортную шинель и форменную одежду, выходной мундир, а также жестяные коробки со звукоглушителями. Каптенармус — старший ефрейтор Шницлер, был худой, юркий человечек, бойкий на язык.

— Не вякать! — сразу же предупредил он возможные жалобы. — Если что не так, обменяете потом!

Нагруженные обмундированием юноши ушли со склада, и Шмидлинг отвел их в пустой барак переодеться.

Жилой барак под названием «Антон» стоял в пятидесяти метрах от вещевого склада. Хольт оделся одним из первых. Он прошел несколько шагов по дороге, остановился и посмотрел вокруг.

Светало. Вскоре должно было взойти солнце. Утренний ветер развеял в клочья густую пелену тумана, и вся позиция стала видна как на ладони. Хольт старался разобраться в расположении батареи. Он увидел обнаженную возвышенность, серую, обглоданную землю, тощие каменистые поля. К востоку стоял лес, его сухие голые стволы разве что по контрасту напомнили Хольту роскошные девственные леса знакомых гор. Четыре далеко отстоящих друг от друга жилых барака образовали большой прямоугольник; с запада на восток он насчитывал примерно сто пятьдесят метров и не больше семидесяти пяти с юга на север. В свете занимающегося дня Хольт увидел слева от себя барак «Антон», справа «Берту», а рядом небольшой каменный домик с вывеской «Столовая».

Между «Антоном» и «Бертой» сгрудились другие бараки, здесь разместились вещевой склад, канцелярия, кухня и квартиры начальствующих лиц. Налево, к «Антону», вел решетчатый настил, направо, к «Берте» и столовой, — широкая подъездная дорога, она сворачивала на юг, пересекала железнодорожное полотно и выходила на шоссе. По ту сторону шоссе, с востока на запад, тянулся канал; над ним еще висела густая пелена белесого тумана. К северу от «Берты», на западном склоне возвышенности, Хольт увидел барак «Цезарь», а к северу от «Антона» — «Дору» и перед ней большое одинокое дерево. Посреди четырехугольника лежала огневая позиция; высокая земляная насыпь, где помещался батарейный командирский пункт, была окружена шестью орудийными окопами. Позади в окопе находился радиолокатор. Западнее огневой позиции, с севера на юг, тянулись четыре больших блиндажа для резервных боеприпасов.

Кругом, в долине открывалась гигантская индустриальная панорама. Повсюду торчали исполинские заводские трубы, выбрасывавшие густые облака дыма, — и так, куда ни глянь, трубы, трубы и высокие домны, извергающие в небо протуберанцы горящего колошникового газа, кауперы, коксовые батареи, обжиговые печи; на горизонте высились огромные корпуса сталелитейных заводов, а среди них рудоподъемные башни с вращающимися канатными шкивами и гигантские бессемеровские конверторы, горами вздымались к небу штабеля отвалов и угля, и все это было окутано дымом и чадом и облаками пара, медленно относимого ветром, все было соединено бесконечной сетью железнодорожных путей и окружено кипящим прибоем жилых домов; к юго-западу Эссен, к северу и северо-востоку Гельзенкирхен, к востоку Ваттеншейд. Города смыкались друг с другом, переходили друг в друга, и дома, заводы, трубы, корпуса и железнодорожные рельсы тянулись до самого горизонта, насколько хватал глаз.

Все это теперь доверено и мне, думал Хольт с возрастающей гордостью. И вдруг за его спиной раздался грубый окрик:

— Эй, чего тут раззевался? — К нему подошел унтер-офицер, малый лет тридцати в нахлобученной на лоб фуражке.

— Фамилия? — И, когда Хольт назвал себя: — Чего ты тут шатаешься, Хольт? Проваливай, да поживее, растяпа! Через десять минут утренняя поверка!

Батарея выстраивалась на широкой дороге, которая от канцелярии, огибая огневую позицию, вела к столовой. На правом фланге стоял командный состав — унтер-офицер и десять старших ефрейторов. Двадцать восемь «новичков», как их здесь называли, усталые и невыспавшиеся, стояли, сомкнув строй. Хольт смотрел на старших курсантов, давно служивших на батарее, и с уважением думал: им пришлось пережить гамбургские бомбежки.

При построении не обошлось без неприятностей. Вольцов сцепился с одним из «старичков», который бесцеремонно его толкнул.

— Нельзя ли повежливее? — окрысился на него Вольцов.

— Утри рыло, теленок!

— А ты не прыгай, а то облицовку попорчу!

— Молчать! — заорал на них унтер-офицер, его звали Энгель. — Что распушили хвосты, петухи?

В задних рядах шептали:

— Плюнь, Гюнше, он нам еще ответит!

Запахло дракой, подумал Хольт. Вольцов скорчил презрительную гримасу.

Кто-то сзади сказал вполголоса:

— Ужо почистим новичку умывальник!

Энгель доложил вахмистру. Готтескнехт, стоя перед фронтом, молча оглядывал построившихся юнцов. Но тут из командирского барака рядом с канцелярией с яростным лаем выскочил рыжий сеттер, стремительно понесся к выстроившейся батарее, глухо ворча, обежал кругом и затрусил назад к канцелярии, откуда в эту минуту выходил командир батареи капитан Кутшера.

— Батарея, смир-рно! — гаркнул Готтескнехт. Так, значит, и он умеет кричать, подумал Хольт. — Для приветствия господина капитана — равнение направо! — Откозыряв, он доложил: — Батарея в составе унтер-офицера, десяти старших ефрейторов и восьмидесяти восьми курсантов построена!

Капитан небрежным жестом приложил руку к козырьку, подошел ближе и рявкнул оглушительным басом:

— Здравствуйте!

— Здрас-сте, господин капитан! — дружно прозвучало в ответ.

— Вольно! — сказал Кутшера. Даже когда он говорил спокойно, голос его гремел на всю площадь.

— Батарея, вольно! — скомандовал Готтескнехт. Он занял место слева от командира. Кутшера некоторое время равнодушно оглядывал ряды.

Хольт с удивлением воззрился на грозного начальника. Весь облик этого огромного, в два метра ростом, пятидесятилетнего великана внушал ужас. Широкий серый автомобильный плащ, доходивший ему до щиколоток, был лишен знаков отличия, и только на фуражке выделялся серебряный офицерский кант. Фуражка сидела набекрень на продолговатом черепе, словно выраставшем прямо из плаща, и ее козырек отбрасывал тень на лошадиное лицо, узкое и бледное, с резкими чертами. Все в этом лице казалось вытянутым в длину — мясистый нос и толстые губы. Глаза холодно и грозно глядели из-под козырька. Сеттер разлегся у ног своего господина, уткнув голову в передние лапы.

— Слушать всем! — начал капитан. Он едва приоткрывал рот, но голос его оглушал и, казалось, отдавался во всем теле. Руки он засунул в карман плаща. — Сейчас вас разобьют повзводно. Если это займет больше получаса, будете иметь дело со мной! Ровно в восемь, — он вытащил руку из кармана и поглядел на часы, — я объявлю батарею готовой к бою. Да н давно пора, здесь у нас, надо вам сказать, пошаливают. А меня прямо за душу берет, когда эти сволочи позволяют себе кружить у нас над головами, а я не могу им всыпать. — Он объяснил им боевую задачу: «Оборона окружающих промышленных объектов и населенных пунктов». На этом он и оборвал свою речь и уже хотел уходить; собака, почуяв это, вскочила на ноги. Но Кутшера раздумал и снова загремел: — Два слова новичкам! Если кто из вас в первом бою наложит в штаны, меня не касается. Но с трусами и паникерами у меня разговор короткий! В случае, если ваш брат будет плохо справляться с делом, старшие курсанты за этим присмотрят. Что может быть лучше самовоспитания!

Это он объявил нас вне закона, подумал Хольт и искоса огляделся. Он увидел, как «старички» перемигиваются и ухмыляются… Но голос капитана пресек его размышления.

— Да вот еще что! Сегодня после обеда состоится учение батареи с обозначением противника мишенями. Тут-то я и понаблюдаю новичков. А может, на ваше счастье подоспеет парочка ами. Так оно будет солиднее… Ну чего тебе? — осекся он вдруг и отвернулся. Собака с лаем прыгала вокруг него, выражая нетерпение. — Не балуй, приятель! — и капитан удалился по направлению к канцелярии.

Готтескнехт приступил к разбивке на взводы.

— Вольцов, Хольт, Гомулка! Ну и все мои, сюда, ко мне! — позвал Шмидлинг. Таким образом друзья снова оказались вместе и стали кадровым расчетом орудия «Антон». К ним были причислены также Вебер, Кирш, Бранцнер и Каттнер, на ночь они получали назначение наводчиками при орудии «Берта». — Вот и хорошо! — радовался Шмидлинг, сохранивший свой расчет. Готтескнехт откомандировал к нему одного из «старичков» в качестве заместителя командира орудия. Его звали Гюнтер Цише; это был коренастый блондин лет семнадцати, склонный к полноте, с бабьим лицом, нечистой кожей и большой бородавкой на левом виске.

Расквартировали их соответственно со службой, и друзья снова оказались вместе, только Цише перебрался к ним на положении старшего по группе. Вшестером они устроились в одной из двух маленьких каморок барака «Дора»: Цише, Вольцов, Хольт, Гомулка, Феттер и Рутшер. Каморку напротив занял расчет орудия «Цезарь». Третье, более просторное помещение в конце коридора было оставлено для дружинников.

— Барак «Дора» самый удобный по расположению, — сказал Вольцов, — он на отшибе, сюда лишний раз не заглянет дежурный унтер-офицер!

Цише пояснил, что к ним попало лишь немного старших курсантов, переживших гамбургскую бомбежку, это двенадцать человек прибористов с радиолокационной станции и двое дальномерщиков, с которыми капитан Кутшера не пожелал разлучаться. Все прочие остались в Гамбурге. Около пятидесяти старших прибыло к ним из окружающих городов. Их взяли с других батарей и с неделю назад передали на 107-ю. Ведь батарея всего лишь неделя как расположилась здесь.

— Ну и поиздевались же над нами, — рассказывал Цише, — пока мы устраивались в новом жилье. Пришлось оборудовать новую огневую позицию, целый день работали плотниками и землекопами, выгружали боеприпасы. Правда, основную работу проделали русские военнопленные, эти-то вкалывали почем зря, часовые подгоняли их дубинками.

— Дубинками? — переспросил Хольт. — Разве это полагается?

— Ты что, с луны свалился! — вскинулся на него Цише. — А почему бы и нет?

— А ты никогда не слышал о международном праве? — в свою очередь спросил Гомулка.

— Что за чушь ты мелешь! В войне, где решается вопрос — быть или не быть, какие уж тут правовые нормы! Да и о ком тут говорить? Ведь эти русские просто звери.

Для Хольта такие рассуждения не были новостью, он слышал их сотни раз.

Затрещал звонок — раз, другой, третий…

— Тревога, к бою! — крикнул Цише. — Разобрать каски, противогазы и звукоглушители! Окна настежь, а не то здесь целого стекла не останется!.. Время у вас есть: при команде «Приготовиться к ведению огня!» сигнал дают дважды.

И вот они бегут по решетчатому настилу. Когда Хольт вошел в орудийный окоп, он увидел, что двое курсантов выкладывают среди огневой сигнальное полотнище — исполинский квадрат из белого холста с крестом посередине, знак, приказывающий немецким летчикам, находящимся в воздухе, приземлиться. В орудийном окопе Шмидлинг высвободил брезент, а молодежь сорвала его с орудия и сложила. Шмидлинг повесил ларингофон на шею и надел наушники телефона. Коротышка Вебер занял место у механизма горизонтальной наводки, Гомулка — в качестве первого номера — начищал блестящую дугу вертикальной наводки, а заметно побледневший Феттер сел за установщик взрывателя.

Шмидлинг включал и переключал свой ларингофон. — Антон… Слышимость хорошая… — Он снова переключил его. — Это проверяют связь с радиолокатором. Вебер доложил:

— Угол горизонтальной наводки — порядок!

За ним, как полагается, Гомулка:

— Угол вертикальной наводки — порядок!

И Феттер, согласно предписанию:

— Взрыватель в порядке!

Вольцов улыбнулся и хлопнул его по плечу:

— Ну, ну, Трупик, не робей! — И натянул на руку рукавицу заряжающего.

Хольт стоял в стороне и наблюдал. Ладно, раз так, будем таскать патроны. У подносчика свои преимущества. Он больше видит. Ну как, боюсь я или не боюсь? — спросил он себя.

Он глянул вверх. На западе нависла тяжелая туча, но над головой ярко сияло лазоревое небо. Еще пятнадцать минут, подумал он, и все небо затянет тучами.

Шмидлинг послушал в телефон и объявил:

— Опять проверка связи с прибором управления. Наводчики снова доложили.

Вдруг с командирского пункта послышался голос унтер-офицера Энгеля: «Приготовиться к бою!», и в ту же минуту в ближайших городах завыли сирены: истошные вопли, то нарастая, то ниспадая, сжимали сердце и наводили тоску. Цише сидел на станине лафета.

— Сразу же полная тревога? Ну, значит, дело будет!

Хольт увидел капитана: с непокрытой головой, держа в руке каску и кутаясь в автомобильный плащ, он направлялся к командирскому пункту в сопровождении собаки.

— Что же вы не убираете полотнище, бандиты? — загремел он.

Несколько курсантов побежали убирать белое полотнище.

— Открыть блиндажи с боеприпасами! — приказал Шмидлинг.

Хольт приподнял один из тяжелых деревянных щитов, положил его на пол и немного выдвинул из корзины два патрона, чтобы легче было ухватить. Его била лихорадка возбуждения, но он старался держать себя в руках.

— Тише! — заорал вдруг Шмидлинг. — Принимаю воздушную обстановку! — Он слушал так напряженно, что все лицо у него перекосилось. — Две крупные группы вражеских бомбардировщиков над южной Голландией. Направление — наша граница!

— Над южной Голландией? Значит, скоро увидим их здесь, — сказал Цише.

К орудию подошел старший ефрейтор Махт с желтым шнуром дежурного унтер-офицера; он курил трубку, на руке у него болталась каска.

— Ты не к нам ли заместо третьего номера? — обрадовался Шмидлинг. И Вольцову: — Отдайте ему рукавицу!

— Вы сказали, что я буду заряжать, — заартачился Вольцов.

Щмидлинг побагровел:

— Выполнять приказ! — заорал он.

Вольцов, ворча что-то себе под нос, снял рукавицу и перебросил ее дежурному унтер-офицеру; тот поймал ее с недоуменным видом.

Шмидлинг страшно волновался. С тех пор как была подана команда «К бою!», он неустанно повторял:

— Только не осрамите меня, ребята… Христом богом прошу. — И вдруг: — Душа у меня не на месте, как бы чего не было. — Снова и снова он повторял: — Стрелять не опасно! Только что шуму многовато… Не становитесь под ствол, там взрывная волна всего сильней!

Беспокойство Шмидлинга передалось Хольту. Он стоял на ребре толстой доски, закрывавшей блиндаж с боеприпасами, и из этого положения над насыпью окопа видел командирский пункт. Капитан, все еще без каски, всей своей огромной фигурой громоздясь над бруствером, обследовал в бинокль небо.

— Воздушная обстановка, — выкрикнул Шмидлинг. — Самолеты противника направляются к Рурской области. Сейчас начнется! — На командирском пункте звонко залаяла собака, вызвав в расчете прибористов немалый переполох.

— Капитанов Блиц чует стрельбу, — сказал Махт, сидевший рядом с Цише на станине. Он натянул рукавицу заряжающего.

На командирском пункте Кутшера опустил бинокль и пригрозил собаке: «Цыц, приятель, а не то прикажу убраться».

И лай затих.

Внезапно откуда-то из невероятной дали донесся мерный гул. Хольт почувствовал, что сердце у него бьется где-то у самых висков. На западной стороне горизонта все еще стояла гряда туч. С командирского пункта по всей позиции прокатился рев капитана: «Стволы — направление девять!» — Орудие повернулось на запад. Хольт, не спуская глаз, наблюдал за постом управления. Оттуда донесся звонкий юношеский голос:

«Шум моторов — направление девять!»

— Дьявол! — ругнулся Кутшера. — А что делает пост воздушного наблюдения? Заснули эти мерзавцы, что ли?

— Данные для взрывателя приняты! — доложил бледный как полотно Феттер. Маховик установщика взвизгнул, как сирена.

Хольт машинально нахлобучил на голову каску, выхватил из корзины патрон и отнес Вольцову, а тот вставил его в раструб установщика взрывателя и дружески кивнул Хольту… Как хорошо стало у него на душе от этого кивка!

— Стрелять по данным радиолокатора! — скомандовал Шмидлинг.

Вебер доложил:

— Угол горизонтальной наводки установлен! За ним Гомулка:

— Угол вертикальной наводки установлен!

— А что же взрыватель? — крикнул Шмидлинг. — Что там с взрывателем?

Хольт видел и воспринимал все словно издалека — его охватил страх. Страх перед первым выстрелом, страх перед бомбами, страх перед всем, что здесь творилось, пронизывал его до костей, словно утренний туман. Орудийный ствол медленно повернулся на север, Хольт с патроном в руках стоял позади Вольцова, гудение в небе становилось все явственнее, а теперь к нему присоединился оглушительный гром орудийной канонады, словно приближалась гроза. Дежурный унтер-офицер, стоявший, у орудия, широко расставив ноги, сказал:

— Это шпарят Мюльгеймские батареи.

И тут наконец донесся голос Феттера:

— Взрыватель в порядке, взрыватель установлен!

— «Антон» к бою готов! — крикнул Шмидлинг в ларингофон.

В конце концов все наладилось, как бывало на учениях, Хольт услышал команду Кутшеры:

— Огонь!

А за ним и Шмидлинг подал предварительную команду: «Беглый…» У Хольта остановилось сердце. «Огонь!» — хрипло выкрикнул Шмидлинг. Махт вырвал патрон из установщика и сунул его в канал ствола, затворный клин поднялся, рука в кожаном панцире схватила спусковой рычаг… Открыть рот! — успел еще подумать Хольт, и тут в глаза ему сверкнула молния, хлестнула взрывная волна — страшный оглушительный грохот, — пыль и чад заволокли все кругом, и будто во сне увидел Хольт, как ствол откатывается назад и выплевывает дымящуюся гильзу. Треск и грохот не ослабевали. Внезапно весь страх Хольта как рукой сняло. Он подумал: стреляют соседние батареи! Далеко в облачной гряде повисло гуденье моторов, смешиваясь с разрывами зенитных снарядов.

— Огонь! — скомандовал Шмидлинг. Хольт протянул Вольцову патрон. Вольцов взял его с дружеской ухмылкой, и, как только раздался выстрел, Шмидлинг бросил:

— Перерыв огня!

Хольт вытянул шею по направлению командирского пункта. Там царила суматоха. Кто-то крикнул: «Группа самолетов — девять!» Хольт взглянул на небо. Вот они! Целый рой крошечных точек, отливая на солнце серебром, вылетал из гряды туч в голубое небо, а вокруг них, словно занесенные туда волшебством, лепились облачка разрывов. Летят мимо, с чувством облегчения подумал Хольт. А потом все пошло быстро. «Цель поймана!» — пронзительно закричали на командирском пункте. «Огонь!» — загремел Кутшера. «Стрелять по приборам!» — скомандовал Шмидлинг, а Махт сказал: «Сейчас пойдет стрельба с оптическим прицелом, вот когда им зададут перцу!»

— Беглый! — скомандовал Шмидлинг. И тут же: — Огонь! — Открыть рот, подумал Хольт. Он видел, как Феттер, точно шарманщик, крутит ручку маховика, видел, как лицо дежурного унтер-офицера при выстреле исказилось, словно в припадке падучей, видел, как внезапно успокоилось и просветлело лицо Шмидлинга. «Беглый!..» Хольт бросился в блиндаж за снарядом. Шмидлинг боялся, как бы мы не сдрейфили, подумал он.

— Перерыв огня! Тем, что к северу от нас, сподручнее стрелять, — сказал Шмидлинг. И, просияв, добавил: — Ребята, да вы у меня молодцы, оказывается!.. Самолет — девять! — крикнул он тут же в испуге.

Вебер рванул ствол на запад. Пролетают мимо, думал Хольт, стрельба по приборам, как у нас во время учебы, разница только в том, что временами слышен грохот… Он сосчитал пустые гильзы: одиннадцать, двенадцать… Их отбрасывали ногами в угол окопа. И каждый раз все тот же возглас: «Огонь!» С северной стороны мимо них пролетело еще звено. Чего же я боялся? — думал Хольт. Он улыбнулся Вольцову, и Вольцов ответил ему улыбкой.

— Перерыв огня!

Ствол опять повернулся на север под углом в 45 градусов. Гудение моторов постепенно утихало. Теперь севернее загремела тяжелая орудийная канонада.

— Достанется Реклингхаузену, — сказал Махт.

Цише, который во время стрельбы праздно стоял рядом со Шмидлингом, заметил:

— Видно, все прошли, если только не будет новой волны.

Шмидлинг доложил на командирский пункт расход боеприпасов: двадцать один выстрел. Потом закурил.

— Ежели эти бродяги полетят назад тою же дорогой, надо их так же угостить!

Они выбросили из окопа стреляные гильзы. Шмидлинг насторожился. «Антон понял… Отбой!» — объявил он. Хольт увидел, как Кутшера, в сопровождении собаки, оставил командирский пункт и направился в канцелярию.

Курсанты, ругаясь на чем свет стоит, снова потащили к орудиям корзины с боеприпасами. Такая корзина весила чуть ли не центнер.

— Замечательная штука стрельба! — восхищался Вольцов. Потом они ждали у орудия. Шмидлинг принял обстановку.

— Эти самолеты, должно, полетели на Берлин, мы их, верно, больше не увидим.

— Из Берлина при летной погоде они обычно возвращаются в Англию через Кильскую бухту, — пояснил Цйше.

— А если еще прилетят, вы позволите мне заряжать? — спросил Вольцов.

— Как господин капитан скажут, я-то уж вижу — вы можете, — ответил Шмидлинг.

Бомбардировщики возвратились назад через северную Германию.

Несколько дней спустя Хольт, Вольцов и Цише проходили через огневую. И тут, словно их поджидали, с командирского пункта вышло трое старших курсантов, трое дюжих парней. Одного из них, как запомнил Хольт после недавнего столкновения, звали Гюнше. Остальные двое, подумал Хольт, окидывая их подозрительным взглядом, могли быть близнецами, так они походили друг на друга. Цише, ни слова не говоря, повернул влево и, как ни в чем не бывало, пошел дальше. Хольт и Вольцов остановились.

— Эй, ты, новичок! — обратился к ним Гюнше на северонемецком диалекте. Он был только чуть ниже Вольцова.

— Какой я тебе новичок? Меня зовут Вольцов, заруби себе на носу!

Вот это я понимаю! — подумал Хольт. Чем наглее, тем лучше! Только не позволить себя запугать. Гюнше высоко поднял брови, глаза его сверкали. Близнецы, стоявшие позади, напыжились и вынули руки из карманов.

— Ты бы поменьше задирался, а то узнаешь, что такое самовоспитание! — предупредил Гюнше грозно.

Увидев, что Вольцов пригнулся, словно для прыжка, Хольт сказал:

— Оставьте нас в покое, гамбуржцы!

— А ты закрой пасть, затычка несчастная! Не то и тебе…

— Ты что… — взвился Вольцов, и пошло… Хольт получил затрещину, но не растерялся и в мгновение ока послал долговязого Гюнше на решетчатый настил; он успел еще увидеть, как Вольцов бросился на близнецов, но тут вокруг них с оглушительным лаем запрыгал сеттер, а следом появился и его хозяин. Громовый голос зарычал:

— Что тут случилось, приятель, что это они себе позволяют?

Хольт выпустил оторопевшего Гюнше, который с трудом поднялся на ноги и стал руки по швам. Вольцов тоже вытянулся в струнку. У одного из близнецов бежала из носу густая темно-красная кровь, прямо на подбородок и френч. Второй корчился от боли, лежа на вспаханном поле и хватая ртом воздух. Видно, Гильберт заехал ему под ложечку, подумал Хольт.

— Привязать к дереву и отхлестать плетью! — загремел Кутшера. — Неслыханное дело — новички расправляются со старшими! — Симпатии его были явно на стороне гамбуржцев.

Но тут, откуда ни возьмись, появился Готтескнехт, он стал рядом с капитаном, и тот неохотно повернулся к нему. Если еще и он нанесет нам удар в спину, значит, Гильберт прав и Готтескнехт подлец и зверь. Но вахмистр сказал, как обычно, не повышая голоса:

— Простите, господин капитан, я наблюдал за ними с командирского пункта. На этот раз новички меньше виноваты. Гюнше ударил первым.

— Та-ак… — недовольно протянул Кутшера; казалось, он собирается оборвать вахмистра. Но, передумав, он заявил: — В таком случае мое дело сторона. Слыхали, Гюнше? — И, обращаясь к близнецам: — Пингели, сукины дети! Если вы такие болваны, значит, так вам и надо, чтобы вас колотила всякая мелюзга! — И, величественно повернувшись, мастодонт зашагал дальше в сопровождении своей собаки.

— А теперь умерьте свой пыл, господа! — сказал Готтескнехт, — а не то я займусь вами: накажу всех скопом!

Когда и Готтескнехт удалился, Гюнше прошипел:

— Вы за это поплатитесь!

— Кончай звонить! — огрызнулся Вольцов. И вдруг закричал, весь перегнувшись вперед и стиснув кулаки, Хольт еще не видел его в такой ярости: — Вы меня еще узнаете! Я вам такое устрою — в больницу на карачках поползете!

— Хватит! — вмешался Хольт и утащил его прочь.

В казарме Хольт п Вольцов занялись уборкой своих шкафчиков.

— Если нас не оставят в покое, я и один с ними разделаюсь, — грозился Вольцов.

— А не много ли берешь на себя? — иронически заметил Цише. — Среди гамбуржцев есть ребята хоть куда!

— Ты что, того же захотел? — огрызнулся Вольцов, вызывающе оглядывая его с головы до ног.

— А ты, Цише, попросту сбежал! — укоризненно заметил Хольт. — Разве мы с тобой не в одном расчете служим, не под одной крышей живем?

— Я старший курсант. Не стану я из-за вас ссориться с товарищами!

— Старшим становится всякий, прослуживший полгода, — возразил ему Хольт.

Вольцов с треском захлопнул шкафчик.

— Мне житья не дает вахмистр, уж и не знаю почему, а теперь, возможно, за меня возьмется и капитан. Но я на это плюю! Пойду один против всей батареи! Пусть выходят твои старшие курсанты все на одного! Ты что? — накинулся он на Цише. — Думаешь, я испугаюсь, если кто-нибудь набьет мне морду! Да меня хоть до смерти исколоти, но уж потом так и знай: око за око, зуб за зуб, пока я в силах хоть пальцем шевельнуть!

— Прикажешь передать им?.. — спросил Цише.

— Если не возьмешь нашу сторону… — пригрозил Хольт.

— Ты еще хорохоришься, гад паршивый! Хочешь, чтобы из тебя фарш сделали? — отозвался откуда-то сзади Феттер.

— Воздержитесь, юноши! — сказал Готтескнехт, внезапно появляясь в открытых дверях. — Матушка старшего курсанта будет в отчаянии…

Он, конечно, давно уже подслушивал, подумал Хольт… Плохо жить так, на отшибе. Хоть устанавливай караульный пост!

Готтескнехт огляделся. Растерявшийся Цише с запозданием крикнул «Смирно!» и доложил. Готтескнехт принюхивался, подняв вверх нос.

— Никак, господа курили? Ай-ай, как не стыдно! Разве вы не знаете, что это запрещено? — Подойдя к открытому шкафчику, принадлежащему Цише, он вытащил двумя пальцами книгу и взглянул на корешок.

— Флекс, — прочел он, — «Путешественник между двумя мирами» Эге! Кто же из вас читает такие истинно немецкие книги?

— Я, господин вахмистр!

— Так, так! У меня тоже найдется для вас кое-что почитать, из библиотеки моей жены, она всегда умывается миндальными отрубями, познакомьтесь с проспектом, может, у вас очистится кожа. — Юноши рассмеялись, а Цише неудержимо покраснел. — Вольцов и Хольт, за мной! — позвал Готтескнехт. Он шел впереди обоих курсантов. — Та-ак, а теперь начнем… Ну-ка, по направлению к северу — бегом, марш!

Секунда недоуменного колебания — и Хольт с Вольцовом сбежали вниз с крутого косогора.

— Внимание! — скомандовал Готтескнехт. Оба вытянулись в струнку, лицом к Готтескнехту, который стоял, словно в землю врос, широко расставив ноги. — Ложись! — Они бросились ничком на вспаханную землю. — А теперь ползите вверх ко мне, да повеселей! — Они ползком взобрались на крутой косогор. — Встать! — приказал Готтескнехт.

Вахмистр заглянул им в глаза, видно было, что он нисколько не сердится.

— А Вольцов все еще зол как черт? Жаль! — И почти участливо: — Скажите, Вольцов, ведь я прав? Вы в самом деле злитесь?

— Так точно, господин вахмистр!

— Вот видите! Я угадал по вашим глазам. Это, знаете, целая наука, мне ее преподал один пастух: ему достаточно было взглянуть человеку в зрачки, чтобы определить беременность, колики в животе или паховую грыжу… Давайте же продолжим наши занятия, пока Вольцов немножечко не поостынет, в этом состоянии я не рискую с ним беседовать. А вы, Хольт, составьте ему компанию, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Ведь вы рады составить ему компанию, не так ли? — спросил он, и в голосе его опять зазвучало неподдельное участие.

— Так точно, господин вахмистр!

— Чудесно! Видите, Вольцов, вот истинная дружба! А теперь бегите вниз с откоса до самого шоссе, это сто двадцать метров по совершенно точному измерению. Потом присядьте па корточки и вверх подымитесь вприпрыжку, ну, вы же знаете, как это делается: зайчиком, прыг-скок…

— Так точно, господин вахмистр!

— Роскошно! Но только присесть надо как следует, руки вытянуть перед собой и хорошенько согнуть ножки в коленях… Ведь на здоровье вы не жалуетесь?

— Никак нет, господин вахмистр!

— Вот и отлично! Боюсь, Вольцов, как бы вам не пришлось проделывать это весь остаток дня. Я вижу, вы все еще гневаетесь! А теперь рысью!

Они спустились с откоса беглым шагом.

— Гильберт, что-то ему от нас нужно! Брось дурить!

— Пошел он… — огрызнулся Вольцов.

Потом они запрыгали вверх по откосу. У Хольта отчаянно заболели ноги, мускулы напряглись, колени дрожали. Вольцоп оставил его далеко позади. Косогор становился все круче. Хольт задыхался. А все проклятое курение, подумал он. Его так и тянуло броситься на траву и перевести дух. С онемевшими икрами и мучительной болью в спине, отдуваясь, в полном изнеможении добрался он до вахмистра.

— Ну, понравилось? — спросил Готтескнехт. Сдвинув фуражку на затылок, он курил и, казалось, был в прекрасном настроении. — Не правда ли, Вольцов, какое скотское обращение!

— Это дает приятную усталость, — заметил Хольт. — Нам, я вижу, не хватает тренировки.

— Что ж, давайте тренироваться почаще, за мной дело не станет! — Готтескнехт обернулся к Вольцову: — Ну как, отлегло у вас? — Тот промолчал. Вахмистр довольно ухмылялся.

— Господин вахмистр, — сказал Вольцов, — осмелюсь доложить, мне ваши «прыг-скок» вконец обрыдли!

— Обрыдли, говорите? — переспросил Готтескнехт. — Слышали, Хольт? Вот за это хвалю, Волъцов, вы нашли прекрасное выражение, за это вам полагается «отлично», вы мне доставили большую радость! — Он вытащил записную книжку.

— Господин вахмистр, ваше «отлично» мне ни к чему. Я все еще лишен права на увольнение!

— Были лишены! — возразил Готтескнехт. — С сегодняшнего дня это отменяется, ведь вы доставили мне огромнейшую радость. Что вам сегодня впервые обрыдла военная муштра — это, я считаю, надо отпраздновать; приглашаю вас в субботу в нашу столовую, разопьем бутылочку пивца, и вас тоже, Поллукс, ведь вы такой верный друг нашему Кастору! Знаете что, Вольцов? Сегодня мы с вами заключим мир, вы у меня будете ходить в любимчиках. А знаете, почему я вам до сих пор спуску не давал?

— Догадываюсь, — совсем не по-военному буркнул Вольцов. — Из-за дяди Ганса!

— Офицерские сынки — моя давнишняя слабость, — пояснил Готтескнехт. — Был у меня один такой, папенька у него майор, ну и хлебнул я с ним лиха! Я еще унтер-офицером служил. Сынок только и знал, что клепать на меня папаше, старик вечно бегал начальству жаловаться, а я из-за него подзатыльники получал. С тех пор не лежит у меня душа к этой публике, сами понимаете! Что до Вольцова, я только и ждал, что он натравит на меня все главное командование Воздушных сил! Так нет же! И не подумал доносить! Не так он глуп, решил я, чтобы науськать на меня весь генералитет в письме, которое проходит через мои руки! И вот с неделю назад я на машине погнался за нашей судомойкой, которой вы поручили опустить письмо с наклеенной маркой. Ну, думаю, теперь я его застукал, и заранее торжествовал. Так нет же, дудки! «Мы здесь живем на большой!» — пишете вы в письме. Я, понятно, страшно огорчился. — Хольт и Вольцов рассмеялись. — Чего ради понадобилось вам посылать это письмо не полевой почтой?

— У меня вышел табак, — пояснил Вольцов, — а в канцелярии письма у вас валяются и по три дня!

— С вашими этого больше не будет, — заверил его Готтескнехт. — Я буду отправлять их с нарочным! Да и ваши тоже, Хольт! — Он усмехнулся. — Занятная, должно быть, девица, ваша Ута!

— Господин вахмистр! — Хольт почувствовал, как краска заливает ему лицо… — Прошу вас… Эта переписка действительно никого не касается!

— Кстати, у меня для вас письмишко, — продолжал Готтескнехт. Он полез в карман и протянул Хольту знакомый ему узкий плотный конверт. — Ну, сами скажите, плохо ли я с вами обращаюсь? Найдите мне другого начальника, который согласился бы исполнять обязанности вашего postilion d'amour .

Внезапно он перешел на серьезный тон.

— Шмидлинг просит за вас, Вольцов, чтобы вам разрешили заряжать орудие боевыми патронами, и шеф дал согласие при условии, что он при следующей же тревоге сам посмотрит, как вы справляетесь. Примите к сведению!

— Слушаюсь, господин вахмистр!

— А теперь к делу! — продолжал Готтескнехт с озабоченным видом. — С вами не оберешься хлопот, Вольцов! Вы восстановили против себя «старичков», и теперь вам несдобровать, они на вас живого места не оставят! Капитан это обожает! У него это называется самовоспитанием!

— Господин вахмистр, — возразил Вольцов надменно, — я не хочу хвалиться, но я никого из них не боюсь.

— А если придется иметь дело с целой дюжиной?

— И у меня есть друзья. Хольт знает джиу-джитсу, а Гомулка тоже не промах; если его расшевелить, он кого угодно взгреет за мое почтение.

— Это-то меня и беспокоит! — сказал вахмистр. — Не то чтобы я боялся, что вам накладут по филейной части, поверьте, это было бы для меня неописуемой радостью! Но партийные разногласия, побоища, словно в древнем Риме! Драки в трактирах, да еще, возможно, раненые и увечные!.. Вы еще кого-нибудь убьете, Вольцов! И это за счет нашей боевой готовности! До сих пор все у нас было тихо-мирно! А ведь здесь, случается, и бомбы падают. Батарея должна работать слаженно, без задоринки!

— Господин вахмистр, это не от нас исходит! — сказал Хольт.

— Да знаю я…

— Пусть они отвяжутся! — воскликнул Вольцов. — Мы стреляем не хуже их. Я против них ничего не имею, но пусть отвяжутся и относятся к нам как к равным.

— Я уже побывал на «Берте» и говорил с гамбуржцами, — сказал Готтескнехт. — Все они твердят одно: Вольцову поставим горчичник, а за компанию и Хольту. Я запретил им, но это не поможет. Начальство-то ведь не против!

— А раз так, пусть все идет своим ходом, господин вахмистр!

— Есть одна возможность, — задумчиво сказал Готтескнехт, глядя в упор на Вольцова. — Надо, чтобы гамбуржцам запретил сам шеф, тогда от всех наших неприятностей останется одно воспоминание. Шефа должен надоумить кто-то сверху — вы меня понимаете? Хотите, Вольцов, я оставлю вас в канцелярии одного, свяжитесь по телефону с вашим дядей!

— У генерала достаточно забот, господин вахмистр!

— Жаль! — Готтескнехт оправил на себе ремень. — Передайте же своим: на сегодня тактические ученья отменяются. Только чистка орудия — потом будете свободны. Пока!

Друзья сообщили об этом разговоре Гомулке и из осторожности вечером отправились на проверку телефонной линии втроем. Они выдрали несколько палок из старой деревянной решетки и припрятали их в бараке. Цише молча следил за этими приготовлениями.

— Если ты шпионишь для гамбуржцев, — сказал Хольт, — мы с тебя…

У Феттера мелькнула идея:

— Мы тебя каждый вечер будем окунать в пожарную бочку!

Цише молчал.

Хольт забежал в канцелярию взять свой личный знак и прихватил лежавшее там письмо для Вольцова. Наконец у него нашлось время прочитать письмо Уты.

— Вот так так! Дядю произвели в генерал-лейтенанты, — ликовал Вольцов. — Это я понимаю — офицерская карьера!

— Генерал? — удивился Цише. — То-то, я гляжу, ты так заносишься!

— Прошу без зависти! — снисходительно буркнул Вольцов. Хольт лежал на своей койке. Ута писала, что чувствует себя одинокой. Она только изредка навещает соседей. Визе — это единственный дом, куда она еще заходит. Ей очень интересно все, что он пишет о своей службе в зенитной артиллерии. Что за бездушный тон! — подумал Хольт. Почему она никогда не даст себе волю? И только в самом конце она добавила несколько сердечных слов: письмо от него всегда для нее большая радость, пусть он остается таким, как есть, ее жизнь томительно однообразна, он вносит в нее немного света… Хольт лежал неподвижно и грезил… Когда он проснулся, было уже девять вечера. Гомулка подметал пол. В десять — вечерняя поверка. Феттер и Вольцов играли в скат. Вольцов бросил ему через плечо:

— Эх, ты, соня! Твой сухой паек в шкафчике.

Существовало правило — шкафчики запирать, чтобы «не вводить товарищей в соблазн». Но здесь с этим предписанием не считались.

Хольт только собрался ответить Уте, как объявили тревогу.

В ночное время у орудия находилось всего шесть курсантов — Кирш, Бранцнер, Каттнер и Вебер на ночь направлялись к «Берте». Взамен им присылали пятерых дружинников подносить боеприпасы. Измотанные дневным трудом, валившиеся с ног люди отправились в блиндаж покурить.

Хольт в качестве второго номера сел за маховик поворотного механизма. Цише занял место командира орудия. Шмидлинг потянулся было за рукавицей заряжающего, но Вольцов предъявил на нее свои права. В ту же минуту раздался сигнал воздушной тревоги, и в окрестных городах завыли сирены… Цише принял первые сведения о воздушной обстановке: «Крупные силы авиации противника над Голландией, направление — район Кельн-Эссен…» Здесь, случается, падают бомбы, подумал Хольт словами Готтескнехта. Он плотнее запахнулся в свой грубый плащ.

— Самолеты противника повернули на восток, — передал Цише. На батарейном командирском пункте уже залаял сеттер, и забористая ругань капитана спугнула ночную тишину. А спустя несколько секунд снова зловещее мурлыканье моторов. — Стрелять по данным радиолокатора! — скомандовал Цише, но данные для установки взрывателя были за пределами досягаемости.

Целых полчаса по северному небосклону волна за волной проходили бомбардировщики. На горизонте прожекторы прокалывали небо снопами лучей. Где-то в отдалении громыхали тяжелые зенитки.

— Это Мюнстер, — пояснил Цише. — Там стоят батареи войсковой зенитной артиллерии, а также 128— и 150-миллиметровые железнодорожные установки.

Без четверти одиннадцать был объявлен отбой. В городах сирены возвестили окончание воздушной тревоги.

Хольт поверх бруствера глядел в ночь. Над командирским пунктом разлилось бледное сияние. Мимо орудия призрачной тенью промелькнул силуэт капитана. Прожекторы обшаривали небо, зажигая в облаках пожар.

— Самолеты противника бомбят район Ганновер-Брауншвейг, — доложил Цише.

— Пошел вон, ротозей! — ругался Вольцов. — Рутшер, будешь работать седьмым номером: проклятый дружинник спит на ходу!

Хольт взглянул на свои часы. Циферблат слабо отсвечивал в темноте. Скоро полночь. В постель бы! — мелькнула мысль, но тут Цише выкрикнул: «Антон понял! Тревога!» — Хольт лишний раз проверил исправность крохотной лампочки, освещающей его угломерный круг. Сирены снова завыли, возвещая воздушную тревогу.

— Основное направление — три! — скомандовал Цише.

— Вольцов, рукавица у вас? — спросил Шмидлинг.

— Самолеты противника, не выполнив своей задачи в Центральной Германии, повернули назад и подходят с востока к району Кельн-Эссен, — объявил Цише. Он прикрикнул на дружинников: — Веселей подносить снаряды! Потише там! Принимаю обстановку!

Цише напряженно слушал. Кругом стояла темная ночь, тишину нарушало только стрекотание мотора: работала станция питания радиолокатора. «Антон понял»… Скоростные самолеты идут к Дортмунду, за ними следуют бомбардировщики.

— Скоростные самолеты, — пустился в объяснения Шмидлинг, — это «лайтнинги» и «москито», мы еще зовем их «следопыты», они летят впереди и засекают цель «рождественскими елками».

В это мгновение небо на западе занялось багровым пожаром. Пламя взвилось до самых облаков. — На сталелитейном выпускают плавку! — выкрикнул Цише. Ничего себе, подумал Хольт, выпускают плавку, когда бомбардировщики на подходе!

Вольцов между тем выговаривал Рутшеру:

— Смотри у меня, если я не найду в раструбе снаряда! Цише, следи, чтобы подавали бесперебойно!

— Скоростные самолеты миновали Дортмунд! — объявил Цише. — Бомбардировщики идут на запасные цели!

— Дортмундские батареи, — объяснил им Шмидлинг, — не стреляют по «следопытам». Это Кутшера стреляет во что ни попадя… Глядите, — продолжал он, — они так и не отбомбились и летят со своим дерьмом прямехонько на нас.

Цише между тем объявил:

— Командир батареи жертвует две бутылки водки расчету, который будет стрелять бесперебойно!

— Вольцов! — заволновался Шмидлинг. — Дали бы лучше рукавицу мне.

В наушниках у Хольта что-то защелкало и затрещало.

— Самолет — три! — заорал Цише. — Стрелять по данным радиолокатора.

Чей-то голос в наушниках Хольта отчетливо и спокойно произнес: «Пятнадцать ноль-ноль, пятнадцать ноль-ноль, пятнадцать…»

Небольшой поворот маховичка — и Хольт доложил: «Угол горизонтальной наводки установлен». Он еще услышал выкрик Цише: «Антон к бою готов!», а затем: «Беглый…» и «Огонь!» Грянул выстрел, темную ночь прорезала яркая вспышка огня. Хольта сперва подбросило вверх, а потом с такой же силой швырнуло вниз на сиденье…

— Огонь! — Раздался выстрел, и в наушниках опять зазвучал ясный, отчетливый голос: «Угол наводки пятнадцать — десять!»

— Перемена курса! — выкрикнул Цише. Хольт повернул орудие на сто восемьдесят градусов.

— Угол наводки сорок семьдесят…

— По удаляющейся цели… Беглый… Огонь! — Снова загремел «Антон», а за ним прокатился рев остальных пяти орудий.

Наступила мертвая тишина. Грохот других батарей не шел в счет по сравнению с грохочущим адом их собственных залпов.

— Перерыв огня!

— Что за дичь — стрелять по «москитам»! Разве за ними угонишься? — ворчал Цише.

Вольцов выходил из себя.

— Да подноси же быстрей снаряды, или я тебе так наподдам, забудешь как садиться!

— Молчать! — крикнул Цише. — Вот оно!

Хольт оцепенел.

На западе ночь дрожала от вспышек тяжелого зенитного огня. Темнота отступила. Гряда туч на западном небосклоне отливала серебром. Яркий свет залил все вокруг… Это было захватывающее зрелище, от него спирало дыхание, и в душу закрадывался безумный страх…

— Осветительные ракеты! Ну, теперь пошло!

Голос Феттера из-за установщика взрывателя жалобно воззвал:

— Вернер, Гильберт, о боже!

— Иисус-Мария, апостолы и все святые, смилуйтесь над бедными людьми! — охнул Шмидлинг.

— Это в Обергаузене! — крикнул Цише.

Обергаузен всего в пятнадцати километрах… — с внезапной отчетливостью вспомнил Хольт.

В этом причудливом освещении, как всегда без фуражки и в автомобильном плаще, перед ними внезапно вынырнул капитан. Он ткнул Вольцова кулаком под ребро, и на лице Вольцова гримасой расползлась ухмылка.

— Сейчас начнется! — пролаял капитан. — Шмидлинг, приготовьтесь заменить Вольцова, если он скиснет! — Сказав это, он исчез.

— Ну, Вольцов, кажись, дело в шляпе! Две бутылки наши! — крикнул Шмидлинг.

Грохот зениток на западе неожиданно оборвался. Теперь заговорили пушки где-то поблизости, на востоке.

Это стреляет Бохум! Бомбардировщики уже здесь! Все небо содрогалось от гудения моторов. «Самолет — три! Стрелять по данным радиолокатора! Прямое приближение!» И снова успокаивающий ясный голос в наушниках Хольта:

— Угол наводки — шестнадцать восемьдесят!

Хольт доложил. Теперь отозвался и голос Гомулки. Хольт вспомнил, что давно его не слышал. И снова: — Беглый!.. Хольт ждал уже команды: «Огонь!» — и заранее открыл рот, но вместо этого голос в наушниках сказал с сожалением: «На экране индикатора помехи! Импульс цели утерян! Значит, пошабашим!»

— Радиолокатор вышел из строя! — заорал Цише. — Неподвижный заградительный огонь! Угол вертикальной наводки — шестнадцать восемьдесят, высота пятьдесят пять, взрыватель двести десять.

— Есть! — послышалось отовсюду, а потом уже совсем незнакомый голос Цише:

— Заградительный …огонь!

В глаза ударила ослепительная молния, громовые раскаты, казалось, никогда не замолкнут, а между отдельными выстрелами слышался натужный рев Вольцова: — Гони боеприпасы!

— Заградительный… стоп! По горизонтали сорок восемь шестьдесят!

Хольт снова рванул орудие на сто восемьдесят градусов.

— Заградительный…

В наушниках послышался треск: — А теперь продолжаем: угол горизонтальной наводки сорок восемь — двадцать!

— Данные приняты — угол горизонтальной наводки установлен!

Неужели это мой голос? Стрелять по данным радиолокатора…

«Огонь!»… Рот открыт до отказа, и снова оглушающие выстрелы, прошитые рявканием Вольцова: — Гони боеприпасы!

Сколько это могло продолжаться? Перенос огня, перемена цели на курсовом параметре и вперемежку заградительный огонь, когда сверху дождем сыплются ленты фольги, и радиолокатор снова и снова выходит из строя… Часы, годы, вечность? Но вот воцарилась мертвая тишина. На западной стороне неба, где недавно переливалось сказочно волшебное сияние ракет, только багрово-красные языки пожаров взвивались к покрытому тучами небу.

— Кончилось! — сказал кто-то. И уже совсем безголосый Цише:

— А Обергаузен… так все и горит!

С командирского пункта в ночной темноте донесся возглас: «Отбой!» Хольт, пошатываясь, встал со своего сиденья. Он пошел, спотыкаясь о валяющиеся кругом стреляные гильзы. Он почти оглох. Наконец-то можно было сорвать с головы опротивевшие наушники и вытащить из ушей звукоглушители. Лицо у него было мокрое. Плакал я, что ли? Чудовищный, все разгорающийся на западе пожар освещал орудийный окоп. Хольт уставился на это отдаленное море огня. Там люди, спи погибают в огне, подумал он. Но с этой мыслью у него ничего не связалось… Лицо Гомулки изменилось и словно постарело.

— Расход боеприпасов! — потребовал Цише.

— В такую темень считать стреляные гильзы! — запротестовал Вольцов.

— Сосчитайте пустые корзины в блиндажах! — нетерпеливо приказал Цише.

Шмидлинг преспокойно курил, прикорнув на станине лафета, и, казалось, ни о чем не тревожился.

— Мне повезло, — сказал он Хольту. — С таким расчетом не пропадешь!

— Ну как расход боеприпасов? — торопил Цише.

— Лодыря гоняют ваши дружинники! — ворчал Вольцов. Наконец поступило донесение: «Тридцать четыре пустых корзины!» Это означало: сто два выстрела.

Цише последний раз доложил .обстановку: «Самолеты противника уходят через Голландию. Отбой!»

Курсантам можно было наконец ложиться спать, тогда как дружинникам предстояло еще перетащить к орудиям корзины с боеприпасами, а также исправить повреждения в орудийных окопах и бараках, причиненные при стрельбе.

Хольт с Гомулкой возвращались освещенной заревом пожара ночью.

— Скажи по-честному, Зепп… ты боялся?

Гомулка не сразу ответил:

— Да, боялся.

— Ну что ж, в этом нет ничего позорного, — сказал Хольт. — Важно преодолеть страх!

— Слушать всем! Такого неслыханного безобразия, как этой ночью на «Фриде», вполне достаточно, чтобы весь расчет предать военному суду! — Кутшера стоял перед построившейся батареей, как всегда руки в карманы. — Махт, какого черта вы называетесь орудийным мастером, когда клистир у вас, постреляв самую малость, рассыпается на части! — Он и всегда-то рычал, но теперь голос его казался чудовищным трубным гласом. — Если не приведете орудие в порядок, я весь расчет упеку в тюрьму! — Собака, привстав на задние лапы, угрожающе заворчала. Кутшера пнул ее сапогом. — Цыц, приятель, и чтобы я ни звука не слышал!.. Другие орудия стреляли исправно. «Антон» ни минуты не зевал, там, видно, собрался сердитый народ! — В рядах старших раздался ропот. — А уж Вольцов у них отчаянный малый! — продолжал греметь Кутшера. И, обращаясь к Готтескнехту: — Предоставьте ему лишний день отпуска. — Несколько минут он стоял в нерешительности, словно собираясь что-то добавить. «А, ерунда!» — махнул рукой, повернулся и исчез в поглотившем его утреннем тумане.

На подъездной дороге дожидались грузовики с боеприпасами. До самого обеда молодежь перетаскивала корзины со снарядами в блиндажи второй очереди. Зато от обеда до ужина все спали мертвым сном.

Днем и ночью собирались они по тревоге у орудия. И к этому — на долгое, долгое время — свелась вся их жизнь.

 

5

Ноябрьские ночи уже дышали первыми морозами. По утрам над позицией висел густой туман и не рассеивался до полудня. Бомбардировщики ежедневно бороздили небо. Постепенно воздушные тревоги, ночные дежурства у орудий и стрельба стали для двадцати восьми курсантов каждодневной рутиной. В полдень пятого ноября Эссен, Гельзенкирхен и Мюнстер подверглись тяжелой бомбежке; бомбы, предназначенные для окрестных промышленных объектов, падали уже совсем близко.

Как-то неделю спустя Хольт лежал на своей койке. Вольцов углубился в какое-то военное руководство, остальные играли в скат. Цише вслух читал газету:

— «В Германии разве только считанные преступники ждут для себя какой-то выгоды от победы союзников, но мы этим предателям потачки не дадим!..» Что такое? — отозвался он на вопрос Гомулки. — Да ты спишь, что ли? Это речь фюрера от девятого ноября. По поводу воздушной войны!.. — Он продолжал читать: — «Этим господам вольно не верить, но час расплаты уже не за горами!.. — Солдаты повскакали с мест и, приветственно подняв руки, вновь и вновь восклицали со слезами на глазах „хайль“ и снова „хайль“ нашему возлюбленному фюреру…»

— Почитай-ка лучше сводку, — невозмутимо сказал Гомулка. — Там насчет потери Киева — тоже нельзя слушать без слез…

Цише метнул на него сердитый взгляд и продолжал читать своим сиповатым, срывающимся на визг голосом:

— «Солнечный свет каждому мил, но лишь когда гремит гром и ревет буря, проявляют себя стойкие характеры и познаются трусы и маловеры…»

Хольт так устал, что до него доходили только обрывки фраз: «…уверенность в конечной победе… не терять мужества при неудаче… выйдем отсюда с фанатической убежденностью… с фанатической верой… что победа нам обеспечена!»

Но тут раздался сигнал тревоги. Феттер с проклятиями бросился открывать окна.

К вечеру, как обычно, к ним в барак «Дора» заглянул Земцкий. Его очень скоро произвели в младшие писари при командном пункте, и поскольку он ночью обслуживал телефонные линии, соединяющие все батареи подгруппы, то был хорошо осведомлен о местных событиях.

— Только что передавали из подгруппы, — сообщил он: — «Хэндли-Пэйдж-Галифакс», которого подбили во вторник ночью, присужден истребителям.

— Как истребителям? — возмутился Феттер. — Вот подлость!

За последнее время в окрестности были подбиты три четырехмоторных бомбардировщика. И каждый раз между батареями возникали жестокие споры, причем Кутшера не отстаивал прав своей батареи.

— А это потому, что наш командир, майор Белинг, они нашего капитана терпеть не могут, — комментировал Шмидлинг. Нескончаемые споры между батареями приводили, как правило, к тому, что стоявшие по соседству соединения истребителей предъявляли свои претензии и сбитые самолеты относили на их счет.

На этот раз заволновался и Вольцов. Он, как и все, мечтал о значке зенитчика, которым награждались батареи за шесть сбитых самолетов.

— Черт знает, что такое! — пищал Земцкий. Он откашлялся и продолжал, стараясь говорить басом, — Готтескнехт как-то поставил ему «плохо» за «неподобающий военному жидкий голосок»: — Я во вторник нес службу воздушного наблюдения. Истребители уже с час как убрались, когда упал «Галифакс».

— Сволота! — не утерпел Вольцов. Он разделся и лег в постель. Утренний подъем полагался по расписанию в половине седьмого, но им разрешалось спать и дольше — в зависимости от продолжительности ночной тревоги. Обычно дежурный старший курсант, помогавший унтер-офицеру, будил их в половине восьмого. В восемь начинались уроки по школьной программе. До этого времени надо было убрать постель и навести порядок в помещении, иначе их ожидала проборка дежурного.

Школьные занятия были чистейшей проформой. Почти ежедневно их прерывала тревога. Пять раз в неделю являлись на батарею учителя одной из гельзенкирхенских гимназий, и каждый день в течение трех часов преподавался какой-нибудь другой предмет. Вторник считался «школьным днем»: все курсанты отправлялись в Гельзенкирхен на уроки химии и физики. В эти дни батарея была небоеспособна.

Уроки в бараках отбывали через силу, и все три часа прилежные ученики только и ждали боевой тревоги.

Свой первый «школьный день» Хольт и его одноклассники честно провели в гельзенкирхенской гимназии, но лишь по незнанию порядков. Старшие курсанты тоже ездили в город, но школу посещало всего несколько человек. Проведав об этом, и класс Хольта стал смотреть на вторник как на выходной день. С девяти до часу молодежь просиживала в кафе, потягивала лимонад и заводила знакомства с девушками, ученицами окрестных женских гимназий. Кутшера завел для школьных дней список посещаемости и время от времени его просматривал, но Бранцнер, аккуратно посещавший уроки, находил для Хольта и его приятелей сотню отговорок вроде «заболел» или «не мог отлучиться от орудия».

В особенном фаворе были нелепые отговорки вроде: «Хольту на сегодня велено постирать чехол для ствола» или: «Гомулка и Хольт отсутствовали по случаю слишком высокой суммы метеорологических и баллистических поправок».

Молодежь облюбовала в Гельзенкирхене небольшое кафе под вывеской «Италия» на Ротхаузенском шоссе, по дороге в Эссен. Кругом были сплошные развалины. Маленькое кафе случайно уцелело от бомбежек. К радости Вольцова, здесь имелся даже бильярд. Вскоре у них завязались знакомства с местными школьницами. Среди семнадцатилетних девушек — остальные возрасты были эвакуированы — признаком хорошего тона считалось водить дружбу с курсантами. Даже Феттер нашел себе пару и с примерным терпением сносил сыпавшиеся на него нескромные шутки — его избранница была худа, как жердь. Да и Вольцов как-то познакомился с некой пышной блондинкой и вечером довел до сведения всего барака, что на завтра у него назначено свидание, от которого он ждет многого… Однако он рано торжествовал. Как вскоре сам же он сообщил Хольту. отношения у них с блондинкой порваны окончательно и бесповоротно. Он только хотел заглянуть ей за вырез блузки, а она подняла из-за этого целый тарарам. Подумаешь, герцогиня! И он обратился за утешением к своим стратегическим руководствам. В следующий вторник он даже отправился в школу и только подвел Бранцнера, который пометил его отсутствующим по особо важной причине: Вольцову якобы «поручили наблюдать за откатом ствола».

Доктор Кляге, преподаватель математики из Эссена, серьезный, добросовестный человек лет тридцати пяти, всячески старался приохотить учеников к своему предмету, невзирая на неблагоприятные обстоятельства. Тактичным обращением, одновременно внушительным и изысканно вежливым, он сумел завоевать уважение класса и заставил его с собой считаться; единственный из учителей, он не относился к своему еженедельному уроку на батарее как к пустой формальности. Хольт втайне удивлялся, как у Кляге хватает терпения возиться с отстающими и строптивыми учениками, вроде Вольцова и Феттера. В программе этого года была тригонометрия, и доктор Кляге умудрился заинтересовать этим предметом даже Хольта, давно уже не знавшего подобных увлечений.

У одного лишь Вольцова не находилось ничего, кроме оскорбительной брани для этого преждевременно поседевшего человека, страдающего каким-то серьезным недугом, о характере которого ученики могли только догадываться. Говорили, что у него камни в почках. Случалось, на уроках он сидел осунувшийся и бледный, с выражением страдания на лице, и со лба у него катились блестящие капельки пота.

— Пустая комедия, чистейшая симуляция! — говорил в таких случаях Вольцов. — Просто малый увиливает от фронта!

Он с первого дня возненавидел Кляге, так как сразу же с ним поругался. Вольцову надо было выйти к доске и решать задачу, а он сидел с таким видом, словно все это его не касается. Доктор Кляге, еще незнакомый с замашками своего ученика, стоял над самой его партой и настойчиво повторял:

— Пожалуйста, Вольцов, прошу вас…

— Отвяжитесь! — выкрикнул Вольцов и так стремительно вскочил со своего сиденья, что учитель испуганно отпрянул, инстинктивно приготовившись защищаться; при этом он невольно толкнул Вольцова в грудь.

— Вы что же, бить меня собираетесь? — заорал Вольцов. — Попробуйте только тронуть!

Хольт, сидевший сзади, схватил его за ремень:

— Брось, Гильберт, опомнись!

— Это что еще за мода — драться! — крикнул и Феттер из своего угла.

Вольцов, немного отрезвленный вмешательством Хольта, выбежал из барака со словами:

— Меня, лучшего заряжающего на всей батарее, вздумал бить какой-то учителишка!

Доктор Кляге пожаловался капитану. Но Кутшера отделывался в таких случаях своей любимой поговоркой: «Стрелять — важнее, чем зубрить латынь!» На сей раз он, правда, допросил для проформы свидетеля, но выбрал для этой роли не кого иного, как Феттера. На вечерней поверке он обратился к батарее со следующей речью:

— Слушать всем! Вольцов подрался с учителем — неслыханное безобразие! Я допросил одного свидетеля, тот все описывает по-своему и явно врет! Доктор Кляге описывает по-своему и тоже врет! Но когда обе стороны врут, правды не доищешься. Я вмешиваться не стану! — Сказав это, он посвистал собаку и удалился к себе.

Вольцов торжествовал:

— Наш шеф раскусил этого симулянта!

В начале декабря доктор Кляге явился на батарею в составе дружины ПВО. Была холодная ясная ночь, в небе высыпали звезды. Цише уволился на ночь, Рутшер лежал на медпункте с ангиной. Так как многие курсанты заболели, укомплектовано было только пять орудий. И вот к орудию «Антон» пожаловал доктор Кляге и учтиво поклонился: «Добрый вечер!» Все остолбенели. На Кляге лица не было — по-видимому, его опять схватили колики.

Вольцов быстро оправился от замешательства и, сняв рукавицу заряжающего, многозначительно протянул:

— Что ж, приступим! — Повернувшись к Шмидлингу, он сказал: — Сегодня я сильно зашиб себе локоть! — На этот раз он взял на себя обязанности командира орудия.

Батарея дала несколько залпов по эскадрилье скоростных бомбардировщиков. Во время перерыва огня Феттер шепнул Вольцову: «Кляге филонит: залез в блиндаж и там отсиживается».

— Превосходно! — обрадовался Вольцов. И сразу же крикнул: — А где у нас дружинник Кляге?

Кляге вышел из блиндажа, держась за живот.

— Вы, оказывается, прятались! Ну-ка, убрать стреляные гильзы!

— Вольцов, — сказал учитель, — я…

— Слушаться! — заорал на него Феттер. — Перед вами командир орудия!

— Десять раз вокруг орудия! — взревел Вольцов. — Шагом марш! — Хольт не успел вмешаться, как Кляге пробормотал что-то невразумительное и бросился на командирский пункт.

Но Кутшера не внял страдальцу. Капитан только что сам получил нагоняй от майора — какого дьявола его сто седьмая позволяет себе стрелять во время перерыва огня! «Противника — черт бы вас побрал! — атакуют наши истребители!» Кутшера пришел в дурное настроение, и тут под горячую руку ему подвернулся учитель:

— Да вы с ума сошли! — налетел он на него. — Невыполнение приказа… Неслыханное безобразие! Жаловаться будете завтра… по инстанции!

На радиолокаторе засекли приближение самолетов противника.

— Земцкий, — заорал Кутшера, — свяжитесь с подгруппой, доложите, что мы ничего не поняли! Готтескнехт, а теперь валяйте — огонь!

Вернувшись в орудийный окоп, Кляге сослепу оказался под стволом в момент первого выстрела. Несчастного ударило взрывной волной и отбросило в угол.

— Опять он прячется! — возмутился Вольцов. В опьянении властью он снова погнал бедного математика вокруг орудия. Хольт и Гомулка подносили патроны. Когда они увидели, что происходит, вмешаться, было уже поздно.

На следующий день доктор Кляге отправился к начальству с жалобой и добился перевода на другую батарею.

На Хольта этот случай произвел тяжелое впечатление, ему вспомнился Петер Визе…

— В сущности нашим учителям полагалось бы показывать нам пример, — заметил он как-то Гомулке.

Гомулка промолчал. А потом буркнул:

— Ну, знаешь, этот Вольцов… — Но тут же осекся и решительно стиснул губы.

Отношения Вольцова со старшими курсантами тем временем оставались напряженными. Впрочем, дело пока ограничивалось угрозами, и Вольцов посмеивался: «Они никак не решатся!»

Но тут произошло новое столкновение. Раз в году каждый курсант имел право на двухнедельный, так называемый большой отпуск. Кроме того, регулярно давались увольнения на день, а также на ночь — для тех, у кого поблизости жили родные. В дневной отпуск уходили с двух часов пополудни, в ночной — с шести вечера до семи утра. Новичкам полагалось увольнение с вечера или с полудня до двенадцати ночи.

Из-за увольнительных вечно спорили. Списки вел некий Вильде, из числа гамбуржцев, близкий нриятель Гюнше. Хольт вскоре обнаружил, что гамбуржцы выдают увольнительные главным образом себе. Вольцов решил навести порядок. Как-то, когда Цише освободился на ночь, в бараке держали совет. Феттер сказал:

— Насчет увольнительных поменьше трепитесь. Скоро сами станем старшими и тоже попользуемся!

Но Гомулка смотрел иначе.

— Если мне придется ведать списками, у меня не будет плутней! — сказал он.

И Хольт поддержал его. Решено было вывести Вильде на чистую воду. Три недели вели они учет, накапливая обвинительный материал. За это время Гюнше трижды получал увольнение, Хольт — раз, Пингель Отто — четыре раза, Кирш — два раза. Как-то вечером все курсанты расчета «Антон» написали жалобы. Коллективные претензии считались бунтом, запрещалось даже собирать индивидуальные жалобы и подавать их вместе. Поэтому каждый писал от себя, а потом они в течение полутора часов являлись в канцелярию и подавали заявления остолбеневшему дежурному. Текст заявлений почти совпадал, доказательства совпадали полностью. Жалобы поступили по инстанции к Готтескнехту, и этим же вечером он зашел к ним в барак. Сперва он для виду устроил проверку шкафчиков, перевернул все вверх дном и наложил на Вольцова и Феттера взыскание «за недозволенный смех при проверке личных шкафов» — двадцать пять приседаний. После чего поставил всем отлично «за догадливость».

Капитан не торопился с ответом. «Боится огорчить своих любимчиков», — комментировал его молчание Вольцов. Только на третий день на утренней поверке Кутшера объявил:

— Старший курсант Вильде, выйти из строя! Эти прощелыги из расчета «Антон», эти бандиты жалуются, что вы неправильно ведете увольнительные списки. Я это дело расследовал. Правильно они жалуются. — И Готтескнехту: — Оставить Вильде на две недели без увольнения! Болван! — прорычал он, снова обращаясь к оторопевшему Вильде. — Уж если вы плутуете, делайте это так, чтобы я ничего не знал!

Цише в тот вечер побывал у гамбуржцев и по возвращении довел до общего сведения: «Ну и заварили вы кашу! Они там рвут и мечут!» Хольт, Вольцов и Гомулка, проходя через огневую, старались теперь держаться вместе.

Хольт эту субботу был выходной. Он отправился на трамвае в Эссен. Хорошо бы встретить знакомую девушку, мечтал он, бесцельно бродя по Кайзерштрассе, повесив на руку каску. Встречные пешеходы все куда-то торопились. Это из-за вечных воздушных тревог, думал Хольт. Он постарался не заметить двух-трех попавшихся ему руководителей гитлерюгенда, но зато лихо откозырял майору танковых войск с золотым Германским крестом на груди. Постоял перед кинотеатром. Афиша возвещала «Великого короля» в постановке Вейта Гарлана с Густавом Фрелихом и Кристиной Зедербаум в главных ролях. Обычная дребедень, подумал Хольт.

Мимо него прошел юноша в форме курсанта, ведя под руку изящную девушку. Да это же Цише! — удивился Хольт. Прибавив шагу, он обогнал парочку и поклонился.

Но тут он увидел, что не с молоденькой девушкой прогуливается одутловатый блондин Цише, заботливо поддерживая ее под руку, а с черноволосой дамой лет двадцати пяти. Она повернула к Хольту узкое девичье лицо и вопросительно глянула на него темными глазами, прежде чем кивком ответить на его поклон. Цише и его дама стояли посреди тротуара, людской поток обтекал их с обеих сторон. Цише откашлялся и представил Хольта:

— Мой сослуживец Вернер Хольт. Моя мать!

— Я была бы тебе крайне обязана, — недовольно отозвалась молодая женщина, говорившая с заметным южнонемецким акцентом, — если бы ты хоть намекнул, что я тебе не родная мать, а мачеха. А то вы еще вообразите, — обратилась она к Хольту, — что это парнокопытное, — и она толкнула Цише локтем, — мой родной сын!

Цише принужденно рассмеялся.

— Допустим, мачеха! — сказал он.

Только теперь, отставив локоток, она подала Хольту руку. Ее взгляд смутил его. В ту единственную секунду, когда он наклонил голову, все смешалось в его сознании: мать Цише — нет, мачеха. Она совсем как девушка, нежная, хрупкая. Он поднял голову. Зачем я так на нее смотрю? Он вконец растерялся.

Они пошли втроем. Но, пройдя несколько шагов, Цише недовольно заметил:

— Ведь мы собирались в кино!

— А я передумала, — заявила она капризно, тоном своенравного ребенка. — Мне расхотелось в кино.

— Тогда незачем было сюда тащиться, сидели бы спокойно дома! — в раздражении выкрикнул Цише.

— Знаешь что, — ответила фрау Цише с готовностью — к ней, видимо, вернулось хорошее настроение. — Пойдем домой! Я приготовлю чай, и мы поболтаем.

— Нет уж, с меня хватит! — Цише резко остановился. — Я пойду в кино, а ты как знаешь. Хайль Гитлер! — Весь побагровев, он сердито повернулся и исчез в толпе.

Хольта неприятно поразила эта сцена. Он не знал, как себя вести. А она шла с ним рядом и непринужденно болтала:

— Мой пасынок доставляет мне одни огорчения! Его матушка была этакая сверхблондинка в арийском духе… и я ему не импонирую! — Она остановилась. — А вы? Тоже бросите меня на улице одну? — Она была много ниже Хольта и смотрела на него своими темными глазами робко и беспомощно.

Ее откровенная игра все больше его смущала.

— Если позволите, я провожу вас, — сказал он неловко. Она улыбнулась. Узкое лицо фрау Цише казалось ему знакомым, словно он давным-давно ее знает и видел много раз.

— Но куда же мы пойдем? — спросил он.

— Ко мне домой! — Он с трудом приноравливался к ее шагу. — Вы ведь за городом стоите? А как проводите свободные дни?

Он сказал, что они бывают в кино, сидят в кафе, играют на бильярде…

— Ну а девушки? — допытывалась она. — Все больше гимназистки?

— Что ж, для некоторых это единственная возможность рассеяться, набраться новых впечатлений. И это вполне понятно.

— Для некоторых? Но не для вас же?

— Нет, не для меня. — сказал он, внутренне поеживаясь. Этот допрос был ему крайне неприятен.

— В шестнадцать лет — на зенитной батарее, какой ужас! Ведь вы же еще дети! — негодовала она. Он напрасно искал ответа, язвительного, меткого… И думал с тоской: зачем я позволяю над собой издеваться?.. Но когда они подошли к подъезду большого многоквартирного дома и она спросила: «Не зайдете ли выпить чашку чаю?» — Хольт мгновенно растаял. «Охотно», — сказал он и последовал за ней.

Он помог ей снять черную меховую шубку; тоненькая, стройная, она в своем коричневом шерстяном платье походила на узкобедрого мальчика. Фрау Цише ввела его в комнату, и он растерянно остановился посреди пестрого ковра, озираясь по сторонам. На столике для кабинетной лампы, вставленный в рамку, стоял портрет пятидесятилетнего мужчины в эсэсовском мундире и форменной фуражке с изображением мертвой головы; его топорные черты и вся его одутловатая физиономия походила на лицо Гюнтера Цише… Отец, конечно! Хольт повернул карточку и на оборотной стороне прочел: «Моей горичо любимой Герти ( „горячо“ в самом деле через „и“, да и почерк, неуклюжий, корявый, показался ему отвратительным) к двадцать шестому дню рождения от ее Эрвина». Дата: Краков, 1942 г. Значит, ей скоро двадцать восемь…

Взволнованный, уставился Хольт на одутловатую зверскую физиономию. Все его существо до краев преисполнилось ненависти к этому человеку в крикливой форме, писавшему с грубыми орфографическими ошибками, что не мешало ему быть мужем неотразимой женщины-девушки…

Позади хлопнула дверь. Быстрыми, легкими движениями фрау Цише расставляла чайную посуду. Она ласково улыбалась ему и доверчиво болтала.

— У нас неуютно, как видите. Мы почти все вывезли за город. В один прекрасный день и в этот дом ударит бомба.

Он сидел против нее угрюмый, молчаливый.

— Что с вами? — участливо спросила она.

— Ничего. У меня неспокойно на душе. Должно быть, перед тревогой.

Она наклонилась к радиоприемнику. Хольт против воли следил за движениями ее тонких рук.

«…В воздушном пространстве рейха не обнаружено вражеских самолетов».

Фрау Цише включила музыку.

— Ну что, успокоились? — Она удобно откинулась на спинку кресла.

Бежать! — думал Хольт. Лучше бы я пошел в кино! Взгляд одутловатого блондина, казалось, сверлил ему спину. Нельзя же было все время сидеть, опустив глаза в чашку, и он нет-нет и поглядывал на нее, как она уютно прикорнула в кресле, поджав под себя ноги. Нежный профиль, длинные темные волосы собраны на затылке в небрежный узел…

— Пожалуй, я пойду. — Он встал со стула. — У меня неспокойно на душе.

Она удивленно на него посмотрела.

— Что ж, как хотите, — сказала она с подчеркнутой любезностью. — Я вас не задерживаю!

В коридоре он быстро надел шинель. Она протянула ему руку.

— Пожалуйста, не сердитесь! — пролепетал он, сам того не ожидая.

Она высоко вздернула брови. Он не осмеливался поднять на нее глаза.

— Можно мне будет еще прийти?

— Почему же нет? — сказала она равнодушно. — У меня есть телефон. Попросите Гюнтера, он вам даст.

Он опрометью сбежал по лестнице и потом долго бродил по улицам, прежде чем вернуться на батарею.

В тот вечер он долго не мог заснуть. Рядом похрапывал Феттер. Хольт уставился в темноту.

Он видел миндалевидные глаза и темные волосы, собранные на затылке в небрежный узел.

А Ута?

Хольт решил, что ноги его больше не будет у фрау Цише.

 

6

В воскресенье Кутшера был в скверном настроении: придравшись к тому, что кто-то недостаточно четко ему откозьн ряд, он заставил всю батарею полтора часа прошагать в строю. Только сигнал тревоги освободил юношей.

После воскресного обеда — неизменного тушеного мяса с подливкой, именуемой «баланда по-армейски», кислой капусты и картофеля в мундире — на батарею устремился воскресный поток посетителей, родные и знакомые курсантов из окрестных городов.

Феттер, Кирш и Рутшер, как всегда в воскресенье после обеда, резались в скат. Феттер не мог нахвалиться здешним, как он выражался, «райским житьем». «Попробовали бы теперь мои родичи сунуться ко мне с плеткой!» Вольцов читал Клаузевица. Гомулка подремывал на своей койке.

Хольт писал Уте письмо. Но тут кто-то просунул голову в дверь и крикнул: «Цише, в столовую, к тебе пришли!» Цише исчез. Это может быть только она, подумал Хольт. Ута была мгновенно забыта. Посмотреть — она или не она.

В комнату вошел Земцкий. Феттер подсчитывал взятки:

— Пятьдесят восемь, шестьдесят два — за глаза хватит!

— Гильберт, — прощебетал Земцкий, — тебя зовут к орудию «Цезарь». Старшие ефрейторы испытывают гидравлический зарядный лоток!

Вольцов закрыл книгу.

— Что ж, посмотреть стоит! — сказал он и ушел, хлопнув дверью.

Не могу же я пойти в столовую, убеждал себя Хольт. Я покажусь ей смешным.

— Что такое зарядный лоток? — спросил кто-то.

— Для 128— и 150-миллиметровок, — пустился в объяснения Феттер, — требуются такие тяжелые снаряды, что вручную не справишься. 88-миллиметровки обходятся меньшими.

Да, 88-миллиметровки обходятся меньшими, машинально подумал Хольт. Зарядный лоток — что за ерунда!..

— Зепп! — вскричал он вдруг и принялся трясти Гомулку. — Зепп, что-то тут неладно. Бежим скорей! — И он сломя голову бросился бежать по решетчатому настилу.

Орудие «Цезарь» стояло в западном направлении, на склоне возвышенности, пониже БКП. Подбегая, Хольт видел окоп как на ладони. Брезентовую покрышку с орудия сняли. Повсюду сновали фигуры в курсантских шапках. Хольт побежал напрямик полем и вскоре был у цели. Орудийный окоп кишел старшими курсантами.

На Вольцова напали гурьбой, его перекинули через станину лафета и все туловище до пояса обернули брезентом. Четверо или пятеро стояли на коленях на этом бесформенном Свертке и не давали двигаться. На каждую ногу Вольцова навалилось по трое, а Гюнше стоял рядом и многохвостой ременной плеткой хлестал его по обнаженной спине. Хольт, не задумываясь, бросился на них, а следом Гомулка — он успел-таки прихватить решетину и дубасил ею наотмашь, не разбирая кого и что. Хольт вырвался было из железного кольца рук, но его тут же зажали намертво. Зато освободился Вольцов.

Он сорвал с себя брезент. Лицо его посинело, глаза выкатились из орбит; раза два он судорожно заглотнул воздух и кинулся на толпу, молотя вокруг своими кулачищами. Прежде всего он отбил у противника своего друга Хольта, которому досталось не на шутку, а потом бросился на Гюнше, поднял его и со всей силы швырнул куда-то в угол. Все дрались молча, и только у Вольцова вырывалось из груди яростное рычание.

И тут подоспел Готтескнехт. То, что он увидел, являло неутешительную картину. Из носа у Хольта хлестала кровь. Вольцов долго не мог опомниться, он стоял перед вахмистром с искаженным яростью лицом, устремив на него бессмысленный, мутный взгляд.

Несколько старших курсантов валялись на земле. Гюнше лежал замертво, не открывая глаз. Один из близнецов стонал, сидя на усыпанной шлаком земле и закрыв лицо руками. Сквозь его растопыренные пальцы ручьем бежала кровь — он стукнулся головой об орудие. Еще двое катались по земле, не в силах вздохнуть. Впрочем, эти еще дешево отделались. У всех были разбиты носы и губы. Один Гомулка не пострадал. Он разбил свою решетину вдребезги, уцелел только жалкий обломок, он так и не выпускал его из рук.

— Гомулка, — распорядился Готтескнехт, — бегите за санитаром! — Сам он занялся Гюнше, который по-прежнему лежал без чувств. Только когда старший ефрейтор санитарной службы поднес ему к носу пузырек с нашатырем, Гюнше раскрыл глаза. Его тут же стошнило; без помощи стоять на ногах он не мог. Сотрясение мозга! У одного из близнецов от лба к скуле зияла глубокая ссадина и левый глаз затек.

— Господин вахмистр, — доложил санитар. — Гюнше и Пингеля придется сдать на медпункт.

— Валяйте! — односложно ответил Готтескнехт.

В этому времени окоп опустел, оставались только Хольт, Вольцов и Гомулка. Они натянули на пушку брезент. Готтескнехт смотрел на них с немым укором.

— Господин вахмистр, — не выдержал Вольцов, — у меня не было выхода, это была вынужденная оборона. — Готтескнехт по-прежнему молчал. — Их было одиннадцать человек, они заманили меня и все вместе напали на безоружного.

— Придержите язык, Вольцов, — устало отмахнулся Готтескнехт, — меня это ни капли не интересует. Меня интересует только то, что на ближайшие дни у нас выбыло из строя два прибориста.

— Не беда, — с раздражением заметил Хольт, — все устроится; разве только остальные господа прибористы останутся на время без увольнения!

Но вахмистр озабоченно качал головой:

— Сколько у меня из-за вас неприятностей! Как я об этом доложу шефу?

На следующий день в столовой состоялось очередное выступление капитана. В качестве представителя национал-социалистской партии при штабе он руководил так называемой «военно-политической учебой». Он снял свой автомобильный плащ и, бросив его на руки Готтескнехту, грозно подбоченился.

— Слушать всем! — начал он. — Вчера у вас была потасовка. Двоих пришлось сдать на медпункт. Неслыханное безобразие! Кто виноват — меня не касается! В наказание приказываю: всю батарею на неделю лишить увольнений в город. Благодарите за это негодяев, которые вас так подвели!

После этого предисловия он перешел к уроку: положение на фронтах, политический обзор, танковый бой под Житомиром, недавний невиданно тяжелый массированный налет на Берлин. Весь народ призывается к фанатическому.сопротивлению… Хольт не слушал. Это мы, думал он, мы подвели всю батарею!

Вечером Вольцов сказал:

— Надоело! Сейчас же отправлюсь в «Берту», поговорю со старшими.

— Это значит лезть в когти ко льву, — сказал Гомулка. — Ничего у тебя не выйдет!

— По крайней мере сделаю попытку! — стоял на своем Вольцов.

— Одного мы тебя не пустим! — решил Хольт. — Зепп, Христиан, пошли с ним!

Приход четырех друзей застал старших курсантов врасплох. Большинство уже лежало по своим койкам, остальные сидели за столом. «Уютно устроились черти!» — подумал Хольт.

Все шкафчики стояли в ряд, стеной, за которой не видно было коек. Перед окном красовался большой аквариум с золотыми рыбками, на подоконниках цвели в горшках азалии и альпийские фиалки.

Вольцов остановился посреди комнаты. Кто-то съязвил:

— Высокие гости пожаловали!

Но Вольцов и бровью не повел:

— Давайте жить в мире, — предложил он спокойно.

— Жить в мире? — отозвался один из близнецов, вскочив в постели. — И это после того, как моего брата изуродовали на вечные времена!

— Напал-то не я, — возразил Вольцов. Но тут поднялся старший курсант Вильде.

— В армии существует неписаный закон, — сказал он. — Мир будет заключен не раньше, чем мы сделаем вам обтирание!

Услышав это, Вольцов взвыл от ярости и шагнул к Вильде, а тот, не теряя времени, отгородился столом.

— Еще одно такое подлое нападение, — предупредил Вольцов, — и пусть над вами смилуется господь бог!

В ответ раздалось насмешливое гоготание противника, но в нем не чувствовалось обычной уверенности.

— Ничего у нас не выйдет, — заявил позднее Хояьт. — Тоже мне, товарищи! Один готов другому горло перегрызть. Раньше я себе иначе представлял армию. Думал, это — братское содружество.

— Болтовня! — огрызнулся Вольцов.

А Феттер:

— Братское содружество — но сперва получай свои полсотни горячих ременной плеткой!

Хольт и его друзья чувствовали себя одинокими. Их одноклассники, работавшие на приборах, подлаживались теперь к старшим курсантам.

В декабре заметно участились массированные налеты на окрестные города. Хольт время от времени получал письма от матери; гамбургский дядюшка регулярно снабжал его сигаретами, да и сам Хольт иногда просил присылать ему деньги: он не укладывался в солдатское жалованье — пятьдесят пфеннигов в день. Он выхлопотал себе на рождество краткосрочный отпуск и долго раздумывал, как лучше его провести. Прежде всего мелькнула мысль об Уте, но Ута писала ему еще в ноябре, что они всей семьей проведут святки в Шварцвальде. Ехать к матери не хотелось. Спасаясь от одиночества, он позвонил фрау Цише.

Готтескнехт упорно торчал в канцелярии, по-видимому увлеченный беседой с пухленькой связисткой, о которой говорили, что она любовница капитана. Хольт недоверчиво покосился на вахмистра. Прошла целая вечность, пока не освободился провод. Наконец в трубке послышался искаженный до неузнаваемости, дребезжащий голос фрау Цише:

— Разумеется, приходите, — у меня как раз гости, это будет очень кстати!

Исполненный щемящих предчувствий, он тут же отправился в путь.

Перед подъездом стояли две обшарпанные машины. Дверь открыла горничная, взявшая у него шинель. Он поставил на пол каску. На военной шинели, висевшей на вешалке, не было офицерских погонов — Хольт установил это с чувством облегчения. Из гостиной доносилась танцевальная музыка и смех.

Хольт узнал гостиную. Через раздвижную дверь видны были соседние комнаты. Фрау Цише, покинув гостей — человек двадцать мужчин и женщин, — подошла к нему торжественная и недоступная, разыгрывая хозяйку салона, и протянула ему кончики пальцев. Владелец шинели, высокий, бледный, белокурый унтер-офицер, судя по нашивке на рукаве мундира, служил в гренадерском танковом полку «Великая Германия», и все здесь называли его «Великой Германией». Когда горничная подошла к нему с подносом, уставленным рюмками, и он взял себе ликеру, кто-то из гостей крикнул: «Нашей Великой Германии все мало», чем вызвал общий смех.

Хольт сидел, не двигаясь, скованный смущением. Фрау Цише любезно занимала его беседой, в которой чувствовалась даже какая-то нотка интимности.

— Все это мои старинные коллеги, актеры оперетты. Как, разве вы не знаете, что я танцовщица по профессии? Я несколько лет считалась здесь прима-балериной… Меня, право же, стоило посмотреть. Я даже выезжала за границу на гастроли. Если вам интересно, я как-нибудь покажу вам свои снимки. — Она засмеялась. — Вот было времечко!

Хольт слушал ее, польщенный этой интимной доверчивостью. Ее близость волновала его, кружила голову.

— Желаю вам хорошенько повеселиться, — сказала она, поднимаясь, — но поосторожнее с девушками. Все это простые хористки, я бы их и не пригласила, но мужчинам нужно с кем-то танцевать. — И Хольт остался один.

Он неотступно провожал ее взглядом. Она была одета шн домашнему, в коричневую шелковую пижаму — широкие и длинные штаны-юбка и блуза свободного покроя с развевающимися рукавами, открывавшими ее белые стройные руки до самых плеч. Волосы ее были собраны на затылке в изящный античный узел. Единственным украшением ей служили сверкающие камешки в ушах. В душе Хольта зашевелилась ревность ко всем этим окружающим ее мужчинам. Он завидовал каждой подаренной ею улыбке, каждому брошенному мимоходом слову.

— Дернем по стаканчику, камрад! — И бледный унтер-офицер протянул ему рюмку коньяку. Кругом танцевали под проигрыватель. — В отпуску? — спросил унтер-офицер, еле ворочая языком. — Или здесь служите? А я… в отпуску, прямехонько с фронта! И знаете, что я вам скажу… — Он опрокинул рюмку. — Эх, приятель, камрад… дело дрянь… — Он вытер рукавом лоб. — Мне через три дня снова шуровать на Восточной… Прозит! — Он опять наполнил рюмки. — Верно говорю, камрад, дело дрянь… Да и что вы хотите? Весь мир до того оевреился, что нам обязательно накладут!

Но тут перед ними выросла фрау Цише и сказала повелительно и даже с оттенком раздражения:

— Разве я тебе не запретила говорить о войне? Поди-ка лучше потанцуй!

Унтер-офицер покорно встал и нетвердым шагом поплелся на другой конец гостиной.

Фрау Цише подсела к Хольту и сказала с наигранной обидой:

— Вам, молодой человек, решительно не хватает воспитания! Что же вы не пригласите хозяйку дома танцевать?

— Я не умею танцевать, — признался Хольт.

— Поставьте фокстрот! — крикнула фрау Цише девушке, сидевшей у проигрывателя, и, взяв Хольта за руку, показала ему несложный шаг. Хольт оказался понятливым учеником. — У вас получается бесподобно! — уверяла она его. С трепетным сердцем держал он ее в объятиях, осторожно и бережно, словно хрупкую вазу. Его правая ладонь ощущала сквозь тонкий шелк упругость ее спины. Пластинка кончилась. Но Хольт горячо взмолился: — Пожалуйста, еще раз!.. — Мерные движения танца погружали его в какое-то сладостное опьянение, он испытывал беспричинный восторг, все его чувства были напряжены. Он легко, а потом чуть крепче прижал ее к себе и сам испугался своей смелости.

Но когда и этот танец кончился — увы, слишком скоро, — она показалась ему еще более недоступной, чем когда-либо. Ревниво следил он, как она танцует с другими.

Подносы с бутербродами передавали из рук в руки. Сардинки в масле! Но он отказался от еды, хоть и был голоден. Наконец он подсел к хористкам, попросил себе коньяку — рюмку, другую, — но болтовня этих девушек и их размалеванные лица вызывали в нем отвращение.

Он собрался с духом и снова пригласил фрау Цише. Коньяк придал ему смелости, и он бесцеремонно толкнул актера, грозившего его опередить. Она засмеялась.

— Как видишь, Фриц, наши храбрые воины требуют, чтобы их обслуживали вне очереди!

Он смотрел на нее сверху вниз. Выпитое вино кружило голову. Были бы мы с ней вдвоем — я поцеловал бы ее. Вдруг послышался грохот, звон разбитых стаканов, истерический визг хористок. Унтер-офицер во весь свой рост растянулся на паркете. Двое актеров подняли его, фрау Цише и не глянула в ту сторону.

— Отведите его в ванную!.. Он пьян, — пояснила она Хольту. — Он так боится возвращения на фронт, что пьет без просыпу! — Она посмотрела на часы. — Через десять минут я выгоню всю эту братию!

По радиосети послышались позывные. Голос диктора объявил: «Крупные силы авиации противника приближаются к территории рейха…» «Приготовиться к ведению огня!» — подумал Хольт. Бежать! Если попадется такси, успею еще доехать! Он увидел испуг в глазах фрау Цише. Нет, останусь! Так уж у них повелось, хоть это никому и не вменялось в обязанность, чтобы отпускники при сигнале воздушной тревоги возвращались в часть. Останусь, решил Хольт.

Гости с шумом спускались по лестнице, упившегося унтер-офицера погрузили в машину. Фрау Цише покрикивала на девушку, отбывавшую у нее в доме годичную повинность.

— Нашли время возиться с посудой! Отнесите чемоданы в убежище, да поскорее. — Надев шубку, она в изнеможении упала в кресло. Сирены провыли первое предупреждение. Хольт открыл в темных комнатах все окна. В накуренной гостиной повеяло свежестью. Слышно было, как жильцы по всему дому спешат вниз, в убежище.

Фрау Цише трепетала, словно робкий, беспомощный ребенок.

— Это же никаких нервов не хватит. Вечные тревоги! С ума можно сойти!

— Что же заставляет вас сидеть в Эссене? — спросил Хольт.

— Муж считает, что мне нельзя уезжать: это может кое-кому не понравиться.

— Что за чепуха! Кому может понравиться, чтобы вы сидели здесь, пока вас самих не накроет! — Белобрысый толстяк по-прежнему вызывал в нем острую неостывающую ненависть.

Снова то усиливающийся, то замирающий вой сирен.

— Скорее в убежище!

— Не торопитесь, — сказал он и с видом превосходства направился к радиоприемнику. — Они только подошли к стопятидесятикилометровой зоне. Скажите, ваш приемник берет волну зенитного передатчика?

— Да, но это же китайская грамота!

— Ничего, я в ней разбираюсь.

Она опустилась рядом с ним на колени, шкала радиоприемника освещала ее лицо. Земцкий научил Хольта ориентироваться по большой карте с топографическими квадратами. «Скоростная эскадрилья от Марты — Генриха 64 движется по направлению Северный полюс — Ида 17».

— Это «следопыты»!.. Они в районе Динслакена… Если не изменят направление, должны пролететь южнее.

Позывные прекратились, голос диктора объявил: «Скоростная эскадрилья от …»

— Летят мимо, — сказал Хольт.

— А как скажут, если они летят на нас?

— Это я расскажу вам при случае. — Он прислушался к голосу диктора. — Бомбардировщики идут следом, мы остаемся в стороне!

— Мой пасынок мог бы мне давно это объяснить! — пожаловалась она. Где-то заговорили тяжелые зенитки, их грохот врывался в открытые окна; казалось, стреляют рядом.

Хольт прислушался.

— Бьют по «следопытам», — сказал он.

— Как только вы можете быть так спокойны? Отведите меня в убежище, я боюсь. — Она повисла у него на руке, и он спустился с лей по лестнице.

В подъезде маячила хмурая фигура коменданта бомбоубежища. Он с любопытством уставился на Хольта. «Долго же вы собирались! Вам давно пора быть внизу». Подвал был глубокий, стены укреплены балками. В проходах кучками толпились люди. Фрау Цише открыла дверцу где-то в глубине. «Я не хочу быть на народе». Стены опрятного чуланчика тоже были укреплены балками. Черта с два они помогут, думал Хольт с досадой. Он предпочел бы оказаться в орудийном окопе, под открытым небом.

Они уселись. Она все еще цеплялась за него, ее бил озноб, и она тесно к нему прижималась. В проходе горела слабая лампочка. Грохот зениток звучал здесь приглушенно.

Они сидели рядом и молчали. Наконец она сказала:

— Все эти люди действуют мне на нервы. А с вами я спокойна.

— Да и я, пожалуй, в такой дыре натерпелся бы страху. И все же я ужасно рад, что могу побыть с вами. — Он скорее почувствовал, чем увидел, что она бегло на него взглянула, а потом опять уставилась в пространство.

Из соседнего прохода доносились голоса и детский плач. Хольт ни на "что не обращал внимания. Он видел рядом эту женщину-девушку, кутающуюся в мех, из которого выглядывало только ее тонкое и теперь такое бледное лицо. Тяжелый узел ее волос распустился, их пышные с матовым блеском пряди ниспадали на шею, смешиваясь с пушистым мехом. Она откинула голову и прислонилась к стене.

— Почему вы тогда убежали? — спросила она беззвучно.

— Я и сегодня еле усидел.

— Но почему же!

— Мне… мне тяжело, когда вы танцуете с другими, я этого не могу вынести! — Она улыбнулась. — Это от меня не зависит, — продолжал он, — я знаю, что это глупо. — Она не отвечала.

Комендант пролаял в проходе: «Отбой!»

Хольт посмотрел на свои часы. Был двенадцатый час.

— Мне пора! — Как и в тот раз, он стоял перед ней, низко склонив голову, и, не выпуская ее руки, спрашивал: — Можно мне снова прийти?

Она ответила медленно, словно цедя слова:

— В сущности вы достаточно взрослый, чтобы самому судить, что вам можно, а чего нельзя. — Никогда он еще не видел такого непроницаемого лица.

Это странное знакомство не выходило у него из головы. Во время долгих часов у орудия или классных уроков он только и думал, что об этой темноглазой женщине. Сперва его останавливала мысль об Уте. Но старая привязанность вскоре капитулировала перед новым, более жарким чувством, хотя он немало мучился и упрекал себя.

За день до очередного свободного дня он позвонил фрау Цише и осведомился, можно ли ее навестить.

— Разумеется, если у вас нет в виду чего-нибудь более интересного.

Она сама ему открыла, она была одна в квартире. И опять она предстала перед Хольтом какой-то новой, еще не знакомой ему гранью. На этот раз она говорила с ним до странности деловито. Она опустилась на тахту в гостиной. Он придвинул себе кресло. Оба курили.

— Почему вы сказали: если у вас нет в виду чего-нибудь более интересного? — спросил он. — Мне больше всего хочется увидеть вас.

— В самом деле? — протянула она и удобнее расположилась на тахте. — А может быть — писать письма некоей фрейлейн Барним?

Он так смешался, что от растерянности ляпнул бестактность:

— Вы, кажется, шпионите за мной?

— Немножко, — ответила она и решительным движением бросила в пепельницу сигарету. — Во всяком случае, мне удалось вытянуть из моего пасынка нечто существенно важное.

— И это…

— Что вы не из тех, кто хвастает своими победами, — сказала она, глядя на него твердо и даже с вызовом, — словом, что вы умеете держать язык за зубами.

Он сидел, словно пораженный столбняком, пока взгляд его не упал на большую фотографию в безвкусной рамке. И тут возбуждение, лихорадочно гнавшее кровь по его жилам, на секунду вылилось в слепую ярость. Он швырнул портрет на пол с такой силой, что стекло разлетелось вдребезги. Она испуганно вскрикнула, и он кинулся к ней. Она потянула его к себе, вниз. Он принял ее похоть за страсть.

Он пробыл у нее до позднего вечера. Они лежали в спальне на широком супружеском ложе. Он, не отрываясь, глядел на ее расслабленное лицо, словно стараясь разгадать, что кроется за этим холодным лбом.

— Любишь меня? — спросил он наивно.

Она изумленно открыла глаза. Ее взгляд заставил его забыть, как неуместен этот вопрос. Но она уже снова закрыла глаза и выдохнула чуть слышное «да». А потом улыбнулась с закрытыми глазами.

Она лжет!

— Неправда, ты меня не любишь!

Она повернула к нему голову.

— Любовь… — сказала она презрительно. — Что такое любовь? Ведь я же не девочка-подросток. Я отдалась тебе — чего еще ты хочешь?

— А… сердце? — беспомощно пролепетал он. Она притянула его голову к своей груди.

— Молчи!

Перед его уходом она сказала:

— Ты бы лучше попросил себе отпуск на ночь, как все.

 

7

— Смотри, чтобы мой пасынок ничего не пронюхал, — предупреждала фрау Цише. И так как Хольт порой только на заре возвращался к себе на позицию, пришлось выдумать «подругу» — служаночку в Гельзенкирхене.

— Беда, если Цише что-нибудь заподозрит, — напоминала она, — это будет кастастрофа… Он ненавидит меня, берегись!

Одно время Хольт пытался ближе сойтись с Цише. Как-то он спросил его:

— Чем занимается твой отец?

— Он уполномоченный рейха по укреплению германского начала в генерал-губернаторстве, — ответствовал тот.

Хольт понятия не имел, что это значит.

— Что же он, собственно, делает?

Цише снизошел до объяснений.

— Ты, конечно, знаешь, что поляки — неполноценная нация. Однако и тут имеются градации, существуют ведь белокурые славяне, у которых исстари сохранился значительный процент германской крови. Мой отец отбирает таких детей по концлагерям, да и вообще по всей стране. Их отдают в немецкие семьи или отсылают в Германию для воспитания в немецком духе. Впоследствии их приобщат к нордической расе; таким образом при дальнейшем регулировании воспроизводства можно будет добиться значительного улучшения расы.

— А как же их родители? — спросил Хольт. Цише пожал плечами.

На этом и кончились попытки к сближению. А вскоре случайно сделанное Хольтом открытие и вовсе привело к ссоре и даже к взаимной вражде между несостоявшимися приятелями. У Цише имелся на батарее дружок, маленький белокурый блондин с шелковистыми волосами и мечтательным взглядом, по фамилии Финк. Как-то вечером Хольт нечаянно подглядел их тайное свидание в блиндаже «Антона». Те его не заметили, да и Хольт никому не рассказал о своем наблюдении.

Когда он несколько дней спустя часам к шести утра вернулся в барак, валясь с ног от усталости, Цише только покачал головой. Но во время послеобеденного перерыва он в присутствии Вольцова, Феттера и Гомулки отчитал Хольта:

— Тебе семнадцать лет, а ты уже вовсю с бабами путаешься.

Хольт смущенно молчал. Вольцов фыркнул.

— Никого это не касается! — огрызнулся Хольт. На что Цише:

— Мне просто дико, что человек может валяться в грязи, не испытывая к ней отвращения. — Он стоял, прислонясь к шкафчику, и смотрел на Хольта сверху вниз: — Лично я держусь прекрасных слов, которые Флекс предпослал своему «Путешественнику»: «Остаться чистым, созревая, — вот самое высокое и прекрасное искусство жизни!»

Но тут Хольта взорвало.

— И ты, лицемерный скот, толкуешь о чистоте! А твои гнусные проделки с Финном?..

Услышав это, Феттер заржал от восторга, а Цише ринулся на Хольта, но он был слишком неуклюж, чтобы с ним справиться. С тех пор они стали смертельными врагами.

Хольт описал фрау Цише эту сцену. Она внимательно его выслушала.

— Ты поступил недальновидно, — сказала она. — Ты нажил в нем заклятого врага.

— Что значит — дальновидно или недальновидно?.. Ты так… расчетлива! Он мне нахамил, я ответил ему тем же, мы квиты!

Они сидели в гостиной. Она положила свои маленькие детские пальчики на его руку и сказала со вздохом:

— В тебе говорит твой строптивый возраст… Ты и сам станешь расчетливым, когда лучше узнаешь жизнь, а иначе…

— Что иначе?

— А иначе ничего не добьешься в жизни.

Во время обычных воздушных тревог они проводили вечера дома, у радиоприемника. Пусть грохочут зенитки, какое им дело!

— Опасно прицельное бомбометание, — пояснял Хольт. — А так разве только случайно где-нибудь упадут одна-две бомбы.

Комендант бомбоубежища напрасно бил тревогу. Они не подавали признаков жизни, квартира была хорошо затемнена. Приходящая служанка являлась через день.

Хольт любил эти часы воздушной тревоги. В доме все затихало, а отдаленный лай зенитных батарей заглушал все прочие шумы. Хольт стоял плечом к плечу с фрау Цише на коленях перед радиоприемником. Передатчик таинственно тикал, слабый свет, исходивший от шкалы радиоприемника, падал ей на лицо. Он обнимал ее плечи и смотрел на нее, не сводя глаз, и чем больше смотрел, тем больше ею пленялся. Она прислонялась к нему. Каждое его прикосновение приводило ее в трепет. А после отбоя они уходили в спальню и ложились на большую кровать.

— «Об этом можно говорить вслух!» — не раз повторяла она, цитируя название популярной книжки. Вначале его приводил в ужас ее цинизм. Но однажды в ответ на упреки в бесстыдстве она высмеяла его сентиментальность.

— Я лишаю тебя иллюзий? — говорила она. — Но к чему тебе иллюзии? Это лишний груз. Когда-нибудь ты будешь мне благодарен.

— Благодарен? — Это не умещалось у него в сознании.

— Большинство людей во всем, что касается любви, примитивны, как животные, — уверяла она.

— …Это — если сердце молчит, — возражал он, — и нет настоящего чувства…

Но она называла это детским лепетом… — К чему тебе пустая болтовня! Животное не знает наслаждения — вот в чем все различие. Да и не каждому оно доступно. Это искусство, которому надо учиться, а ведь вы, мужчины, ужасно эгоистичны…

— А как же любовь? — допытывался он.

— Одни разговоры, — уверяла она. — Никакой любви нет, есть только жажда наслаждений.

Порой она внушала ему страх. — Любовь, преклонение, почитание — все это очень мило, но скоро приедается. Женщине не нужно, чтобы ей поклонялись, она хочет, чтобы ее поработили и дарили ей наслаждение. Быть может, сначала она и сама этого не понимает, но если ее партнер чего-то стоит, она быстро входит во вкус. Запомни же! Мужчина не должен увиваться за женщиной, не должен ее уговаривать, женщину надо покорить, и не столько уговорами, как силой. Любовь? Ни одна женщина не будет верна мужу, если он ее только любит, но не удовлетворяет.

— Как же вас после этого уважать? — спрашивал Хольт.

— Уважать? — протянула она. — Кому нужно ваше уважение? Почитай Вейнингера. Его книга, правда, у нас запрещена, но познакомиться с ней стоит! Вот кто знал женщин! Почитай, что он о нас пишет, и все твое уважение как рукой снимет.

Эти рассуждения и отталкивали Хольта и одновременно притягивали к ней, так же как ее необузданная чувственность. Иногда пересиливало отвращение, как оно и было в данном случае. Но она гасила эту начинающуюся холодность, осыпая его ласками. Когда же он снова подпадал под ее власть, в нем разгоралась ревность.

Занималось утро, когда он спросил ее со злобой:

— Что заставило тебя выйти за этого человека?

Она смотрела на него с удивлением, подперев голову рукой.

— Ты, кажется, его ненавидишь? Как странно! Ведь ты его даже не знаешь! — Она взяла с ночного столика сигарету и спички. Он следил за каждым движением ее обнаженной руки. Она закурила сигарету и сунула ему в зубы. — Он и в самом деле заслуживает презрения, в этом смысле я просто не знаю ему равного!

Ему показалось, что он ослышался.

— Ты хочешь сказать, что он — сильная личность, а таких либо почитают, либо ненавидят?

— Вздор! Он просто-напросто свинья, отъявленный подлец со всеми задатками уголовного преступника. Если бы нацисты не сделали его большой шишкой, бог знает, до чего бы он докатился!

Свинья, отъявленный подлец, нацисты! Вот так характеристика! Слово «нацист» он и слышал всего два раза в жизни! До тысяча девятьсот тридцать третьего оно, кажется, считалось бранным. Куда я попал? — думал Хольт. Однако он и виду не подал и, затянувшись сигаретой, сказал:

— Тем более я не понимаю, как ты за него вышла.

— С каждым бывает в жизни, что он ставит все на карту, — возразила она. — Надо только, чтобы это была верная карта.

— И ты поставила на человека, к которому питаешь одно презренье?

— Тогда я, разумеется, не догадывалась, какую омерзительно гнусную работу он ведет. В то время все представлялось в другом свете. Я сказала себе: с этого человека есть что взять, ну и, естественно, за него ухватилась.

— И это при твоей… наружности! На что он тебе сдался?

Она улыбнулась.

— Я всего лишь обыкновенная провинциальная танцовщица! Надо же позаботиться о своем будущем!

Она продалась, думал он, продалась этому человеку!

— Какая же у него работа?

— Он отбирает детей по концлагерям. Потом их будут скрещивать с арийцами, как скрещивают скот. Где бы какая гнусность ни творилась — он обязательно там. Это он решает, направить ребенка в Германию или удушить газом.

Страшное предчувствие подкралось к Хольту, сердце у него сжалось. Ему почудилось, что какие-то глухие подземные толчки колеблют под ним почву.

— Смотри только помалкивай, — слышал он как сквозь сон се слова. — В генерал-губернаторстве евреев и поляков истребляют сотнями тысяч. Это поручено СС. Цише это называет «ослаблением неполноценной расы». Евреев, говорят, уже истребили начисто.

Неполноценные нации. Нордическая раса господ. Евреи и арийцы — вот, стало быть, как это изображают, думал он, холодея.

— Но ведь с расовой теорией это все не так, — попытался он протестовать. — У меня отец профессор, я слышал, как он кому-то объяснял, что расовая теория все равно, что религия…

— С религией сравнение удачное, — сказала она. — Римляне убивали христиан, инквизиция сжигала еретиков, а мы истребляем газом евреев и поляков. Но я-то, конечно, ничего этого не знала, когда выходила за Цише. Он был крейслейтером и в то время очень выдвинулся. Это и привлекло меня. Хочется ведь быть среди тех, кто стоит наверху. — Она понизила голос. — Правда, теперь мы катимся с горки вниз. Как знать, может, в один прекрасный день все это дутое великолепие взлетит на воздух.

Незадолго до утренней поверки Хольт возвращался в барак окольными тропками. Когда он попросил Готтескнехта отпустить его в город на ночь, тот сказал ему:

— Не будьте дураком и не лишайте себя рождественского отпуска. — И добавил, понизив голос: — Берите по-прежнему увольнительную на день. А если вздумаете немного задержаться, предупредите меня. — Так Хольт и делал. Но сегодня он столкнулся с Готтескнехтом носом к носу.

— Чтобы этого больше не было! — приказал Готтескнехт. — Я вам категорически запрещаю.

— Господин вахмистр, да я же ни в одном глазу, бодр душой и телом.

— Вот и хорошо! Видите? Вон до того дерева восемьдесят пять метров по самому точному измерению. Ну-ка, зайчиком прыг-скок! Восемьдесят скачков! Если не собьетесь со счету, я позволю вам обратно приползти на брюхе.

От Готтескнехта Хольт узнал, что ему разрешен рождественский отпуск. Хольт собирался ехать с Вольцовом. И вдруг, поддавшись внезапному побуждению, выправил бумаги на город, где жил его отец. Они уже четыре года не виделись. Матери он ничего не сообщил, да и отца не уведомил о своем посещении.

Отъезд был назначен на двадцать второе декабря. За несколько дней до этого Шмидлинг вечером в орудийном окопе отвел в сторону Вольцова и Хольта.

— Вот что, — сказал он. — Ребята, которые с Гамбурга, да и другие, с «Берты», грозятся вам ребра пересчитать. Они нападут на вас ночью в бараке.

На следующий день, когда Цише отправился в соседний барак на занятия, друзья стали держать военный совет.

— Негодяй Гюнше не унимается, — бушевал Вольцов. — Мне надоела эта канитель. Я — за внезапное нападение. Мы разнесем их берлогу вдребезги!

— Если мы начнем первыми, вина падет на нас, — пытался возразить Гомулка.

— Глупости! — сказал Вольцов и достал из заднего кармана свой неразлучный справочник. Полистав его, он прочитал: «Когда в 1629 году Густав-Адольф решил предпринять поход в Германию, он произнес перед шведским риксдагом следующие исторические слова: „Мое мнение таково, что во имя нашей безопасности, нашей чести и конечного мира нам надлежит первыми напасть на врага“.

Началась подготовка. Вольцов и Хольт, сбежав с немецкого, занялись тем, что изрезали на ремни добротный портфель Вольцова, а потом прибили их гвоздями к крепким кнутовищам. Прежде чем спрятать это оружие в свой шкафчик, Вольцов смазал ременные плети жиром.

Уже много дней валил снег. Скоростные эскадрильи, летавшие на Берлин, все последние ночи поворачивали назад еще в Голландии. В тот вечер тоже не ждали тревоги, так как с обеда пошла крутить вьюга.

На этот раз в карательной операции участвовали также Феттер и Рутшер. Рутшеру на медпункте удалили миндалины, и он почти не заикался. «Нечего откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня!» — заявил Вольцов. И сразу же после вечернего обхода друзья повскакали с коек и начали одеваться. Маленький Кирш, живший в «Берте» и шпионивший для Вольцова, прибежал с донесением, что там все легли спать.

— Надеть каски, — приказал Вольцов. Цише растерянно наблюдал эти сборы.

— Либо твои друзья дадут священную клятву оставить нас в покое, либо мы разнесем их логово, — грозился Вольцов. — Лежи и не рыпайся, — приказал он грубо. — Кирш, ты отвечаешь за то, что Цише шагу не сделает из барака.

Крадучись, обошли они кругом барак «Цезарь» и с северной стороны приблизились к «Берте». На цыпочках прошли по коридору и ворвались в просторную спальню. Вольцов включил свет, Рутшер и Феттер тяжелым, столом забаррикадировали дверь, открывавшуюся наружу.

Гамбуржцы в испуге присели на своих койках.

— Добрый вечер! — приветствовал их Вольцов. — Вы господа, говорят, собираетесь напасть на нас превосходящими силами?

— Пошли вы к черту! — крикнул кто-то со сна.

— Молчать! — заорал на него Вольцов. — Клянитесь честью, что нам не грозит ночное нападение. Да нельзя ли поживее?

Гюнше испуганно таращился снизу вверх на Вольцова, стоявшего в угрожающей близости от его ложа.

— Это что? Шантаж? Мы не позволим над собой издеваться!

— Ладно, дело ваше! — прорычал Вольцов. — Как сказал Шлаффен, лучшей обороной является нападение. Вперед, храбрецы!.. — И в то время как Хольт и остальные избивали плетьми застигнутых врасплох гамбуржцев, Вольцов взял в руки аквариум, весивший добрый центнер, поднял его над головой и под общий крик ужаса швырнул его по направлению к койке Гюнше. Тот только успел поджать ноги. Тяжелый стеклянный ящик, расплескивая воду, со звоном ударился о стойку, так что кровать заходила ходуном. Пятьдесят литров воды вылилось на постель и на пол, повсюду звенело разбитое стекло, в лужах на полу прыгали и трепыхались рыбки… На гамбуржцев словно столбняк нашел. Хольт успел трижды занести кнут над спиной Вильде, прежде чем тот сделал попытку защититься. Тем временем Вольцов расшвырял шкафы, об стену полетели горшки с цветами, а за ними вазы, настольные лампы и пепельницы, какая-то картина проплыла через всю комнату, как метательный диск, и раскололась на части. Друзья Вольцова ожесточенно орудовали кнутами.

Кое-кто из гамбуржцев, придя в себя, соскочил с койки, но удары сыпались градом, к тому же им мешали защищаться длинные ночные рубахи; Они были босиком, а кругом валялись осколки стекла.

Снаружи распахнули дверь. Из соседних спален сбежались старшие курсанты, тоже в ночных рубахах, но им мешал войти стол, а Феттер и Гомулка самоотверженно защищали вход. Наконец Вольцов завершил свою разрушительную работу. Он раздавил ногами столик, на котором стоял аквариум приговаривая: «Вот вам на растопку!», разорвал и клочья календарь и швырнул радиоприемник в своего главного врага — Гюнше, который ошалело сидел на койке, окруженный трепыхающимися рыбками, и только одеялом успел заслониться от этого снаряда.

— Баста! — крикнул Вольцов. — А теперь приятных сновидений!

Комната выглядела как после прямого попадания. Друзья проложили себе путь через коридор, где сгрудились старшие курсанты, и кинулись бежать к бараку «Дора».

На утренней поверке атмосфера была накалена. Хольт чувствовал, что среди гамбуржцев и их закадычных приятелей нет прежнего согласия. Может, они хоть теперь оставят нас в покое, думал он. О ночном нападении, по-видимому, не было доложено по инстанции, существовал неписаный закон — не посвящать начальство в методы так называемого самовоспитания.

Однако капитан был в курсе дела.

— Слушать всем! — заорал он на построении. — Пятеро бандитов из расчета «Антон» этой ночью, как вандалы, разгромили «Берту»… Неслыханное безобразие — швыряться аквариумами! — И перед тем, как удалиться, прибавил с досадой: — Трое из этих пятерых собираются в отпуск. Я им покажу отпуск!..

И все же два дня спустя Хольта и его друзей вызвали в канцелярию для получения отпускных документов.

— Вы, стало быть, к папаше едете? — спросил Готтескнехт. — Я сам из тех мест.

Хольт, Вольцов и Гомулка остановили в Эссене тягач, который довез их до Касселя. Машина кое-как тащилась сквозь снежный буран по заметенным сугробами дорогам. Из Касселя поезд доставил их в Эрфурт, где им подвернулся старый грузовичок. Автострада была очищена от льда, но грузовичок утомительно медленно полз по зимнему ландшафту. Под натянутый брезент задувал ветер. Вольцов сидел впереди, в кабине водителя. Гомулка, прикорнув под хлопающим на ветру брезентом, заметил с удовлетворением:

— Оказывается, жизнь может быть прекрасна и без пушек!

Погруженный в свои .мысли Хольт утвердительно кивнул. Он ехал к почти незнакомому человеку. Четыре года — немалый срок! Над его далеким детством витали образы отца и матери, но даже и сейчас воспоминания о родительском доме леденили душу. Мать: «Ты хоронишь себя в лаборатории. Для этого тебе не нужна такая жена, как я…» — и все в таком же духе, свары и раздоры… »Зачем ты так много работаешь, папа?» — «У каждого должна быть своя жизненная задача, сынок! Без жизненной задачи человек прозябает, как животное».

Прозябает, как животное, охотится на оленей, палит из пушки, дерется с товарищами… А у меня какая задача? — спрашивал себя Хольт. И отвечал: Война. Мы воюем за Германию. С детства читал он в хрестоматиях: Шлагетер, Лангемарк и так далее… Умереть за отечество!

Грузовичок остановился.

— Кто-то хотел здесь слезть?

Хольт простился с друзьями. Он долго брел по шоссе. Kpyгом лежал снег, небо нависло, серое и хмурое.

Город показался ему бесконечно чужим — нетронутый бом-бежками гигант, давящая, сбивающая с толку громада. Следуя по адресу, Хольт свернул в цереулок. По обе стороны тянулись ряды высоких домов. Гореть будут на славу, подумал Хольт. Грязный, облезлый дом, третий этаж, замызганная дверь в квартиру. Хольту вспомнилась их леверкузенская вилла, дом его матери в Бамберге, высокий, светлый, современной архитектуры, окруженный зеленью, южный фасад весь из стекла. Здесь, в этой грязной лачуге, он увидел надпись «Хольт» на картонной табличке — ни докторской степени, ни профессорского звания. Он позвонил. Угрюмая хозяйка дала ему адрес какого-то городского учреждения.

— Хольт? — отозвался привратник. — Он все еще у себя. День и ночь копается, ступайте наверх! — Коридоры, лаборатории, маленький, слабо освещенный закуток. Человек, склонившийся над микроскопом.

Так вот он каков, его отец! Волосы на массивном черепе белы как снег. Старший Хольт выпрямился, долго тер себе глаза и наконец узнал сына.

— Вернер! В самом деле Вернер! — повторял он с удивлением.

Хольт застыл в проеме двери. Им овладело острое разочарование, он не отдавал себе отчета почему. Угнетала теснота бедного рабочего помещения, худосочный свет настольной лампы, поношенный отцовский пиджак… Вспомнились вечные припевы матери: «чудак, не от мира сего… у него только работа на уме.»

— Я думал обрадовать тебя своим приездом… после долгой разлуки, — сказал Хольт. — И, кажется, помешал!

Профессор Хольт собирал свои банки и склянки.

— Напротив! Ты очень меня обрадовал! И нисколько не помешал. Я тут после работы расположился испробовать кое-какие способы крашения — раньше до этих вещей не доходили руки!

А ведь верно, думал Хольт со все возрастающим разочарованием. Ничего ему не нужно, кроме его работы…

Неподвижно, прислонясь к дверному косяку, наблюдал он, как отец убирает в шкафчик пузырьки, пробирки и колбы, как заботливо укладывает в полированный деревянный ящик свой микроскоп.

— Ну вот, мой мальчик, а теперь пойдем!

Улицы были погружены в темноту. Две-три машины с затемненными фарами пронеслись по влажному от тающего снега асфальту. Хольт молча шагал рядом с профессором, который был значительно выше его ростом. Рассказывать? Разве его что-нибудь интересует? Ведь он затворник, не от мира сего. Неохотно и скупо Хольт рассказал о себе.

В скудно обставленной комнатушке у самого окна стоял стол, а на нем в беспорядке валялись бумаги, книги, таблицы. В коридоре громко ворчала хозяйка, проклиная непредвиденные расходы, непрошеных гостей и дополнительную работу, когда у добрых людей канун праздников. Эта хмурая комната, весь этот чуждый, утлый мир леденили Хольту душу, и он почти с враждебным интересом следил за отцом, набивающим трубку. Чужой старик, отживший свой век, человек с характером, взвалил на себя обузу — жить в этой гнусной дыре, ходить в каких-то обносках, покорно выслушивать брань неряхи хозяйки, между тем как его, Хольта, мать живет в своей бамбергской вилле… Человек с характером — а вернее, упрямец, чудак, ненавидящий все живое… Что он там бормочет?.. Я после четырех лет разыскал его, и что я нахожу?..

— О себе, — сказал он вслух, — я главное рассказал. А ты, отец, как жилось тебе эти годы? «Меня это в самом деле интересует? — спрашивал он себя. — Или я говорю это так, для отвода глаз? Из всех чужаков самый мне чужой!» И все же в нем шевельнулось какое-то любопытство, желание заглянуть наконец за кулисы этой непростой судьбы.

— Как видишь, — сказал профессор, не выпуская из зубов короткой трубки, — живу, работаю. Стало на очередь то, для чего раньше не хватало времени, и я занимаюсь этим основательно, без спешки.

— Ладно, ладно, — не выдержал Хольт, — твоя работа… Я же в ней ни черта не смыслю. Ну а все прочее?.. — И он сказал напрямик: — Ты, я вижу, живешь в нужде… А ведь если вспомнить… У меня к тебе миллион вопросов. Как-никак, становишься взрослым… Почему ты, собственно…

Он замолчал. Не трогай этого, говорил ему внутренний голос.

— Почему, — спросил он, — ты ушел из семьи?

Профессор удивленно на него воззрился. Он все еще покуривал трубку. Настольная лампа освещала его лицо, в резких складках от крыльев носа к углам рта залегли глубокие тени.

— Твоя мать, — начал он раздумчиво, — и по сей день кажется мне достойнейшей в своем роде женщиной… Но именно поэтому мы не подходили друг другу.

— Ладно, ладно, — снова сказал Хольт, — но что послужило поводом? Ведь был же какой-то повод! Почему ты тогда в Леверкузене подал в отставку? — И снова что-то подсказало ему: не спрашивай, этого нельзя трогать!

— Меня не удовлетворяла моя работа, — сказал отец. Но чувствовалось, что он уклоняется от прямого ответа.

— Позволь, — подхватил Хольт, — ведь ты оставил Гамбург, чтобы заняться работой в промышленности, не так ли? Ты мечтая о деятельности большого масштаба! И вдруг эта работа перестала тебя удовлетворять?

— Вот именно, она перестала меня удовлетворять, — сказал профессор, испытующе и оценивающе глядя на сына.

— Ну а здесь, — продолжал Хольт с вызовом, — в этой дыре, работа рядовым химиком на более чем скромном участке тебя удовлетворяет?

— Вот именно, — сказал профессор, — она меня удовлетворяет.

Лицо его тонуло в полумраке комнаты. Выразительный профиль заслонял лампу. Белые, пронизанные светом волосы отливали серебром. Как зачарованный, смотрел Хольт на отца: склонив голову и уставив глаза в темноту, тот, видимо, размышлял о чем-то своем.

— Так случилось, что во второй половине моей жизни, — неторопливо начал профессор, — я похоронил множество иллюзий. Ты стал старше — хорошо! Одной из этих иллюзий было убеждение, будто можно, сторонясь злобы дня, спокойно работать на пользу людям… Сюда же я причисляю мою женитьбу, сюда отношу и мое желание… иметь сына… чтобы воспитать его, как мне хочется… Когда человек свободен от иллюзий, он может ждать. А для этой цели эта моя комната… и эта моя работа подходят как нельзя лучше.

Хольт, не отрываясь, смотрел на старого профессора. Непонятные речи отца поразили его своей серьезностью; как он ни старался подавить в себе впечатление от этих слов, они вызвали в нем далекие воспоминания детства. В то время, когда между родителями не пролегла еще трещина, когда язвительные речи матери еще не заронили ему в душу тлетворный яд, отец был для него воплощением всего хорошего на земле — всеведущий, всемогущий, добрый и мудрый учитель и друг. В то время постепенно лед таял.

— Папа, — сказал он и сам удивился, как неожиданно тепло вдруг прозвучал его голос, — ты говорил мне когда-то: у каждого человека должна быть своя задача, иначе он прозябает как животное… В Леверкузене у тебя была задача, что же ты бросил ее на полдороге?

Старый Хольт вместе со стулом повернулся к свету, в этом движении было что-то обещающее. Теперь отец и сын сидели рядом, освещенные лампой.

— Верно, — сказал он, — я это говорил. Но есть нечто и выше: совесть, чувство ответственности, верность себе… Кое-кому кажется, а особенно в наши дни, будто это пустые слова. Но за словами стоят далеко не пустые понятия. Я не мог нарушить присягу врача, а у меня требовали именно этого. По мнению моих сотрудников и коллег… да и твоей матери… я не только легкомысленно разрушил свое житейское благополучие, но якобы повел себя как предатель и изменник. Зато совесть моя будет чиста, когда все это пойдет прахом.

— Когда… что пойдет прахом? — переспросил Хольт. Профессор устремил на него такой взгляд, что у Хольта мороз пробежал по коже.

— Так называемый Третий рейх, — сказал он.

В сознании Хольта вспыхнули сотни раз напетые слова — «измена… разложение», но они тут же растворились в пустоте, не найдя опоры. И снова им овладел страх.

— Ты хочешь сказать…

Он так и не кончил, зачарованный истовой и серьезной речью, которая доносилась к нему словно издалека.

— Ты носишь их форму, носишь на рукаве эту… свастику, и ты пришел ко мне требовать, чтобы я сказал тебе всю правду. Под тем самым знаком, какой ты носишь на рукаве, национал-социалисты подготовили и развязали самую страшную из грабительских и завоевательных войн, известных мировой истории, и теперь они проигрывают ее окончательно и бесповоротно. Мне предложили тогда от концерна «ИГ-Фарбен» работать над созданием особого рода химических средств, которые в конечном счете должны были способствовать массовому уничтожению людей, и я отклонил это предложение. Мало того, я заклеймил как преступные их попытки испробовать на крупных млекопитающих действие различных ядов, которые обычно служат для уничтожения вредителей; я понимал, куда метят эти опыты, проводимые в грандиозных масштабах, и оказался прав: в настоящее время эсэсовцы убивают в концлагерях сотни тысяч людей смесью синильной кислоты и метилового эфира хлоругольной кислоты… Этот препарат поставляет им концерн ИГ.

Хольт сделал рукой движение, выражавшее беспомощность, одну только беспомощность и страх. Профессор, видимо, понял. Он замолчал. Настольная лампа изливала мутный свет, отбрасывая исполинские тени на выбеленные стены. Хольт долгие секунды боролся со снедавшим его страхом и подавил его в себе, но заодно погасил искорку тепла, едва затеплившуюся в его душе. Вернулось чувство, что он здесь чужой, и отчужденность снова легла между отцом и сыном, ширясь и разливаясь, точно дыхание мороза. Хольта охватил озноб. Он смотрел на отца, озаренного мутным светом лампы, и снова видел перед собой старого чудака, человеконенавистника… Швыряет мне свою правду, словно собаке кость, думал он, толкает меня в пропасть: туда, мол, тебе и дорога.Одно стало ему ясно: надо бежать отсюда… Свихнувшийся старик, думал он… Сосет свою трубку и пялится в пространство… Здесь сердце замерзнет, превратится в ледышку. На что он мне сдался? — думал Хольт. Что привело меня сюда и зачем я стал его пытать?.

Вон отсюда! Но куда же? К Герти! — решил он. Там ждет меня тепло, чувство безопасности, утешение…

— Хорошо было повидаться с тобой после стольких лет, — сказал он как можно более непринужденно. — К сожалению, — и он голосам выразил это сожаление, — завтра утром мне катить обратно. При нынешнем напряженном положении в воздушной войне…

Но профессор уже понял. Наступил его черед сделать беспомощный жест рукой, и рука бессильно упала на стол.

— А раз так — давай ложиться спать. Будем надеяться, что эта ночь пройдет без тревоги.

Наступило утро, ясное, морозное. Профессор, высокий, статный, шагал к себе в лабораторию. Сын настороженно смотрел ему вслед. Отчужденность, разочарование, страх вылились в ожесточение. Шагай себе! — думал он со злобой. Шагай! Ты мне не нужен, ты, со своей… правдой!

Он устремился на вокзал. Скорый поезд для отпускников помчал его на запад. Все отделения были забиты солдатами всевозможных родов войск. Повсюду небритые лица, разомлевшие со сна или изможденные долгим бдением-Сегодня сочельник!

Магдебург. Стоп!.. Ни шагу дальше на север. В Ганновере пришлось застрять на ночь. Ни поезда, ни попутной машины. Бесцельно слонялся он по улицам. Спускались сумерки. Он вернулся на вокзал и сел ждать в зале для пассажиров. Наступил вечер.

Внезапно громко заговорило радио. Чья-то приветственная речь. Только бы ничего не слышать!.. А потом — тихая ночь, святая ночь!.. Сочельник. Праздничный благовест немецких соборов… Хольт уронил голову на руки.

В Гельзенкирхен он прибыл утром, на трамвае добрался до Эссена и сразу позвонил. Фрау Цише крайне удивилась.

— Можно к тебе? — спросил он.

— — Ни в коем случае. Я с минуты на минуту жду Гюнтера Цише. Он отпросился на весь день.

— Мне очень тяжело, — пожаловался он. — Я сжег за собой корабли… Не оставляй меня одного!

Он услышал в трубке ее голос: «Подожди минутку!» Но ждать пришлось долго. И наконец: «Поезжай в Боркен, это за Везелем, на другом берегу. Как-нибудь разыщешь. Оттуда пойдешь по шоссе и свернешь у развилки вправо. Дойдешь до соседней деревни, это примерно в двух километрах. Увидишь гостиницу „У источника“. Там мы и встретимся. К черту Цише! Меня подвезет знакомый на машине».

Хольт чувствовал себя на седьмом небе.

— Пока, — сказала она, — я тоже страшно рада.

Только во второй половине дня добрался Хольт до цели. Он попал в приветливую деревенскую гостиницу. Фрау Цише забилась в уголок, юная, неприметная. Он схватил ее за руку. Она медленно повернула руку, над которой он склонился, и теплой ладошкой зажала ему рот.

Они шли по открытой, занесенной снегом местности. Широкая равнина тонула в надвигающихся сумерках — тихий, поэтический ландшафт. На луга, на заросли лозняка и ольшаника медленно ложились хлопья снега. Здесь уж, верно, рукой подать до голландской границы. Мороз крепчал. К вечеру разъяснилось. В темноте над их головами то и дело слышалось гудение. Где-то вдалеке стреляли зенитки. Но все это их уже не касалось. Здесь не объявляли тревогу, У них было в запасе два долгих дня. Они топали по глубокому снегу.

— Не правда ли, чудесный зимний пейзаж, — говорила она. — Тебе здесь нравится? — И это было в ней чем-то новым. Позднее он рассказал ей об отце.

— Уж очень он мрачно смотрит, — сказала она, — хотя в основном он прав. — И она заговорила о бессилии человека и о всемогуществе судьбы. — Мы только пешки в большой игре. — Ему было отрадно эта слышать в его нынешнем подавлением настроении. — Забудь все это, — потребовала она. То же самое говорила ему Ута: забудь все это.

— Но я не в силах ничего забыть!

— Это только кажется. Увидишь: вернешься на батарею — и все эти печальные мысли вылетят у тебя из головы.

В полупустом зальце горело на елке несколько свечек. Печка дышала благодатным теплом. Гостиница была битком набита пострадавшими от бомбежек, но для фрау Цише здесь всегда находилась комната. Когда-то, по ее рассказам, они останавливались здесь во время загородных экскурсий.

Они сидели после ужина у изразцовой печки, тесно прижавшись друг к другу. По радио снова звучало «Тихая ночь, святая ночь»… но только слова были другие: «Приветствую тебя Бальдур, светодавец!..» Хольт ничего не слышал. Теперь, когда стемнело и за окнами притаилась грозная ночь, он был бессилен бороться с обступившими его воспоминаниями — воспоминаниями о .седовласом старике и его словах. Потом они поднялись к себе. Хольт искал у нее прибежища, и она, видимо угадывая, что в нем происходит, отдалась ему покорно и безвольно. Но он еще долго лежал без сна и боролся со страхом, который только постепенно отступал. Не поддаваться, думал он. Я и тогда с этим справился, когда услышал впервые от Уты и… болтовню Герти с себя стряхнул… Не надо поддаваться! Одно наслаивается на другое, думал он, это… как постепенно увеличивающаяся нагрузка, словно судьба хочет меня испытать… Судьба!.. — думал он.

Утро встало в белесом холодном тумане, но потом норд-ост рассеял густые облака. В ясном морозном небе сверкало зимнее солнце, отбрасывая синие тени от каждого ивового кустика. Часами блуждали они по засыпанной снегом равнине. Он шел с ней бок о бок, но мысли его витали далеко. Судьба… — думал он вновь и вновь. То исполинское, темное, неведомое, что распоряжается нами, людьми… Она рассказала ему о своей жизни. Ребенком она училась танцевать, шестнадцати лет объездила с балетной труппой всю Европу — Францию, Англию, Россию…

Он насторожился.

— Ты и в России была?

— Эта страна так же беспредельна, как раскинувшееся над ней небо, в ее бесконечных просторах теряешься и утопаешь… Почитай Достоевского, — говорила она. Глаза его устремились к далекому горизонту, туда, где мерцающий снег без всякого перехода сливался с небесной синевой. Простор, бесконечность, думал он, а разве наша жизнь не бесконечная дорога — дорога в никуда, над которой нависло грозовое небо? — Прочти, что пишет Рильке о русской душе, — услышал он ее голос. И только тут паутина его мыслей рассеялась. Он остановился.

— Русская душа? Но ведь это же недочеловеки? — спросил он, уже ничему не удивляясь.

— Надо же было что-то придумать, чтобы безнаказанно их истреблять, — усмехнулась она.

Как странно! Это новое противоречие уже не причинило ему боли… Жизнь продолжается, думал он, возвращаясь на батарею. Ей дела нет до нас, до наших разочарований и страхов, она парит на, недосягаемой высоте, вынуждая нас следовать по предуказанному пути, и мы бессильны ей противиться.

 

8

Зима шла своим чередом, принося вперемежку со снегами и морозами согретые солнцем дни, все более и более теплые. Но. в январе ударили лютые морозы. Ночью ртуть в термометре опускалась до двадцати двух, а случалось, что и до двадцати шести ниже нуля. Невзирая на жестокие холода, английские бомбардировщики ночь за ночью перелетали границу.

Курсанты, коченея от холода, дежурили у пушки.

Кто-то сказал:

— Пятую зиму воюем!

— Дома нечем топить, — рассказывал Гомулка, — да и с едой день от дня все хуже.

— Как у них там, наверху, задница не отмерзнет! — удивлялся Феттер.

— Сказал тоже! — возразил ему Вольцов. — Они-то не страдают от холода. Четырехмоторные машины закрываются герметически, и пилоты, должно быть, обливаются потом в своих согретых электричеством комбинезонах.

— Так мы тебе и поверили! — сказал Хольт. — Обливаются потом… Глупости! — И он плотнее подоткнул шерстяной плед, прикрывавший ему ноги; но холод пронизывал до костей, забираясь все выше, зуб на зуб не попадал от бившей его дрожи.

— Говорят, в подбитом «стерлинге» нашли шоколад и первосортные сигареты, — со смаком рассказывал Феттер. — Они и кофе пьют настоящий!

— Ну, хватит болтать! — оборвал его Цише. — Это уже пахнет изменой!

— Я — изменник?! — вознегодовал Феттер. — Идиот ты — вот и все.

— Молчать! Принимаю воздушную обстановку.

Все замолкли и стали готовиться к стрельбе.

В эти студеные ночи Кутшера только в самую последнюю минуту появлялся на командирском пункте, чтобы при первой же возможности исчезнуть. «Позовите меня, если что важное», — говорил он Готтескнехту, уходя. Он заглядывал на минуту к прибористам, ни за что ни про что выгонял двух-трех курсантов в открытое морозное поле, бросал напоследок что-нибудь вроде «Плевать я на вас хотел…» — и исчезал. Он провел к себе в барак телефон с пункта управления.

Пока все было спокойно. Готтескнехт, нахлобучив на голову меховую шапку отнюдь не военного образца, ходил от орудия к орудию и раздавал таблетки Виберта.

— Возьмите, Хольт, это помогает от простуды и от кашля, по крайней мере так значится на коробке.

Как-то ночью, когда они окончательно закоченели, Вольцов сварил в блиндаже грог.

— Ишь чего выдумали, — распекал их Шмидлинг. — Обязаны были, как положено, спросить у меня разрешения. Какое вы имели полное право самовольничать?

Спирт для горелки пожертвовал им орудийный мастер, но Вольцов так и не выдал, у кого он разжился араком. Они прихлебывали крепкий напиток из крышек от котелков и угостили Готтескнехта. Тот так раздобрился, что поставил Вольцову «отлично». Но алкоголь ударил юношам в голову, и потом наводчики путали координаты и допускали ошибки в установках: бомбардировщики летели в северном секторе неба, а «Антон» стрелял на юг. А тут еще утром выяснилось, что расчет извел все патроны ближнего действия. Скрыть это не удалось. И Готтескнехт переправил Волъцову «отлично» на «неуд».

Одиннадцатого января Хольту минуло семнадцать. Гамбургские родственники прислали ему сигарет, а мать — открытку с наспех нацарапанными словами: «Сердечно поздравляю с новым годом жизни!» Хольт презрительно хмыкнул.

— Вот они, родственнички! — пожаловался он Гомулке. — На большее их не хватает: ровно полторы строчки! — Он закурил сигарету — это была «Дели» — и с сокрушением оглядел зеленую коробку. — Да, Зепп! Так называемые кровные узы так истончились, что того гляди оборвутся. Совершенно чужие люди тебе ближе своих!

Сигареты пришли уже десятого, а точно одиннадцатого полевая почта доставила Хольту посылочку от Уты. Это была полная неожиданность. Насколько Хольт помнил, он ни разу не говорил Уте, когда его день рождения. Развернув бумагу, он увидел, что это небольшая книжка в шелковом переплете, как оказалось — стихи Фридриха Гельдерлина. Он бегло прочел приложенное письмо. Ута писала, что ее подруга Хельга Визе назвала эту посылку «незавидной»; копченый окорок, по ее словам, больше сказал бы сердцу солдата, чем томик стихов. Но она лучше знает его поэтическую натуру, склонную к духовным наслаждениям. Хольт засмеялся. Но когда он стал читать дальше, у него прошла охота смеяться. Кое-что в этой книжке, писала Ута, принадлежит к ее любимым стихам. К тому же она выбрала этот томик не без задней мысли. «Может быть, иные строки напомнят тебе обо мне». Он принялся листать страницы, читая наугад одно, другое… »Разве сердце мое не стало священным, преисполнившись новой жизни, с тех пор как я полюбил?»

Гомулка, сидевший напротив, глаз не сводил с Хольта. Наконец он поднялся и ушел. Из дверной щели потянуло ледяным холодом. Хольта пробрала дрожь.

Однако, когда во второй половине дня позвонила фрау Цише, поздравила и спросила, придет ли он, как обещал, — они бы провели вдвоем чудесный вечерок, — он, не раздумывая, бросился в канцелярию. Готтескнехт разрешил ему вечером отправиться в город. Но сразу же, как стемнело, просигналили тревогу, и Хольт всю ночь торчал у орудия.

Бомбардировщики снова искали запасные цели. Около сотни четырехмоторных машин отбомбились над Боттропом, а потом бомбы, преимущественно воздушные мины и зажигалки, полетели и на северную часть Эссена. Багровое пламя столбом взвилось в холодное синее ночное небо. Вольцов взобрался на бруствер и смотрел на пылающее море домов. «Вот уж где никто не пожалуется на холод!» Эта острота вызвала смех, короткий и гневный. Но один из дружинников оторвался от работы и сказал:

— Что ты скалишься, сопляк? Сразу видно, что там, в огне, у тебя нет близких!

Вольцов мигом соскочил в окоп, но Хольт схватия его за руку:

— Опомнись, что ты делаешь!

Три дня спустя фрау Цише праздновала день рождения. Хольт, к великому своему разочарованию, застал у нее целую ораву актеров и танцовщиц. Он места себе не находил от злости. Увидев это, фрау Цише подсела к нему и несколько минут уговаривала его:

— Пойми, ведь это не от меня зависит. Не могу же я их выгнать! Потерпи, может, что-нибудь удастся придумать и мы снова проведем вместе несколько дней.

С досады он налег на французские вина, которых у фрау Цише были, по-видимому, неисчерпаемые запасы. Он умышленно не приглашал ее танцевать и вертелся с подвыпившими хористками, проклиная в душе все и всех, и себя в первую очередь. Он чувствовал себя чужим среди этих людей, да и ее ощущал чужой и далекой. Было еще рано, когда он собрался уходить и небрежно, на ходу с ней попрощался. Она укоризненно шепнула:

— Не уходи. При первом же сигнале тревоги я отправлю их по домам.

— Мне пора на позицию, — сказал он с вызовом. Она высоко подняла брови. Сознание, что он ее огорчил, доставило Хольту удовольствие.

В темном коридоре он нечаянно спугнул парочку: какой-то усач в штатском тискал хористку. Хольт надел шинель.

— Уходите, камрад? — спросил его усач с добродушной общительностью подвыпившего человека.

— Никакой я вам не камрад! — отрезал Хольт. Но усач в штатском и не подумал обидеться.

— Сегодня смеемся, а завтра загнемся, — превесело затянул он. — Наш Великая Германия — ведь вы его знаете, гренадер, — пал смертью храбрых.

Хольт хлопнул дверью. Около Двух недель он не имел вестей от фрау Цише, а потом все же ей позвонил.

Морозы затянулись до последних чисел февраля. Не хватало топлива, курсанты мерзли и в бараках. Вольцов, украдкой забравшись в рабочий дачный поселок, сорвал там крышу и набил печку тесом и толем.

— Экие бандиты! — раскричался капитан, когда к нему пришли жаловаться. — Переводить на топливо сторожки, где ютятся погорельцы из разбомбленных домов! Конечно, Вольцов! Следующий раз, как у кого потечет крыша, я засажу вас в тюрьму! — Но никто не принял всерьез эту угрозу — между Кутшерой и Вольцовом давно установилось полное взаимопонимание.

В конце февраля снег стал бурно таять, и территория, где расположилась батарея, превратилась в непролазное болото. А потом наступила солнечная, по-весеннему теплая погода. Курсанты день и ночь проводили у орудия. Ночами налетали англичане, они вели неприцельное бомбометание, разрушая крупные города, а днем голубое небо бороздили сотни американских бомбардировщиков. Под прикрытием полчищ истребителей они нападали на промышленные объекты, железнодорожные и шоссейные узлы. В сорок третьем году преобладали ночные полеты, теперь соотношение изменилось.

Батарея раза четыре в день собиралась по тревоге. Объектом для нападения все чаще становился Рур. Расход боеприпасов значительно повысился, и молодежь, вместо школьной учебы, была занята подтаскиванием снарядов. Днем по всему пространству от голландской границы и далеко на восток шли воздушные бои. Ежедневно сыпались с неба подбитые самолеты — «мустанги», «фокке-вульфы» и «мессершмитты». И только бомбардировщики невозбранно следовали своим курсом.

Хольт лежал у себя на койке, у него сильно болела грудь, утром им опять что-то прививали — то ли тиф, то ли дифтерит. Вольцов читал, Феттер, Кирш и Земцкий играли в скат.

— Снова сбито семь самолетов, — щебетал Земцкий, — когда-нибудь на это должны обратить внимание! — Он слушал передачи подгруппы. В иные дни в их секторе удавалось сбить за сутки от десяти до двенадцати самолетов.

— Наша противовоздушная оборона из сотни самолетов противника сбивает примерно пять — в сущности ничтожная цифра, — заметил Гомулка трезво.

— У вашего Гомулки все счеты и расчеты, — подал голос Цише со своей койки. — Знаем мы эти еврейские штучки! Они бьют на то, чтобы подорвать нашу обороноспособность!

— Как бы мы не подорвали твою обороноспособность палкой, — пригрозил ему Феттер.

Сигнал тревоги снова выгнал их из помещения. Стоя у орудия и надвигая на лоб каску, Хольт думал: откуда у Зеппа эти цифры?

Вольцов рассказывал им о положении на фронтах:

— Вы не представляете, что творится на Востоке. Я тут кое-что раскумекал из наших военных обзоров — ведь в оперативных сводках ни черта не пишут! Между южным и центральным участками фронта русские вклинились на пространстве в триста километров. Мы потеряли Житомир, потеряли Кировоград и Кривой Рог.

Но тут вскинулся Цише, как всегда возмущенный трезвой обстоятельностью Вольцова:

— Ведь фюрер в своем выступлении от девятого ноября сказал: «Не беда, если под давлением необходимости мы иной раз вынуждены отойти на несколько сот километров…»

— Под давлением военной необходимости! — передразнил его Вольцов. — Скажи уж прямо: под давлением русских… Все тех же русских! Лучше помолчи, дубина! Понятно, для таких сопливцев, как ты, фюрер старается позолотить пилюлю. Настоящая военная правда — для людей с крепкими, нервами, вроде меня!

Он достал себе карты всех театров войны и подолгу, склоняясь над столом, изучал изменения на фронтах. Цише следил за ним с затаенным недоверием.

Старшим курсантам двадцать шестого года рождения, приехавшим из Гамбурга и соседних городов Рура, предстояло отбывать трудовую повинность. Уже в середине февраля унтер-офицер Энгель вместе с тремя старшими ефрейторами укатил куда-то на восток за свежим пополнением из школьников рождения 1928 года.

После карательной операции Вольцова вражда между ним и гамбуржцами, казалось, утихла. Но верный Шмидлинг опять забил тревогу.

— Эти гамбуржцы, слышь, до того, как ехать на повинность, хотят вам всыпать, — предупредил он.

Вольцов только посмеялся в ответ.

Пятнадцатого марта увольнялись старшие курсанты, а двадцатого ждали новое пополнение. По приказу из подгруппы 107 батарея с двенадцатого марта на неделю выбыла из строя. Четыре орудия уходили в ремонт, в том числе и «Антон». Орудийный окоп срыли, и тяжелый тягач, зацепив пушку, потащил ее по рытвинам пашни. Вольцов, Хольт и Феттер сопровождали орудие в ремонтную мастерскую. Феттер за эти полгода заметно похудел и выровнялся. Юношей выматывали бессонные ночи.

В орудийной мастерской внимание Вольцова привлекла какая-то пушка.

— Глядите, — обрадовался он. — Это 8,8/41… С приспособлением для поражения наземных целей. — И он стал объяснять Хольту и Феттеру устройство оптических приборов. Сопровождавший орудие солдат-зенитчик нет-нет да и вставлял свои замечания. Хольт слушал и недоумевал: какие еще там наземные цели…

В предстоящие свободные дни курсанты мечтали отоспаться. Но не тут-то было. Кутшера спохватился, что на батарее расшаталась дисциплина, и назначил тактико-строевые занятия. Вернувшись в барак в первый вечер, курсанты затопили печку и смертельно усталые завалились спать.

Но тут к ним ворвался Земцкий.

— К вам сейчас нагрянут гамбуржцы. А с ними и другие. Человек тридцать.

— Вот сучье отродье! — выругался Вольцов. — Выходите все наружу! — Приняв на себя командование, он прежде всего взялся за Цише. — Клянись, что будешь соблюдать нейтралитет, а не то я запру тебя в шкаф. — Цише скрепя сердце обещал не вмешиваться, но тоже встал и оделся.

Вольцов занялся организацией обороны. Его предложение напасть на врага в открытом поле не встретило поддержки, несмотря на то что он, вооружась справочником, сослался на десяток классических примеров. Величайшие опасения вызывала печка. Она так пылала, что погасить ее не было никакой возможности. Хольт только что вывалил в нее целое ведро угля. Пламя бушевало. Труба раскалилась до самого потолка.

Они стащили у орудийного мастера снаряды со слезоточивым газом, — рассказывал Земцкий. Вольцов велел всем иметь при себе каски и противогазы.

Гомулка привез из рождественской побывки духовое ружье. Скатав шарик из хлебного мякиша, он в виде пробы выстрелил им в руку Вольцова.

— Здорово бьет, — одобрил Вольцов. — Целься, Зепп, прямо им в хари! — На сей раз он отказался от плетей. — Сегодня нам потребуется оружие посолидней.

Они поспешно разобрали на части решетку, лежавшую перед бараком. Кто-то приволок ящик фанты. Гомулка поставил стол на ребро узкой стороной и укрылся за ним с духовым ружьем.

Вольцов и Хольт караулили у дверей барака. Вечер был холодный.

— Мы стоим на страже, как Гаген и Фолькер в «Песне о Нибелунгах», — сказал Хольт.

— Увидишь, я измолочу всю их братию, — грозился Вольцов.

Наконец около одиннадцати показались нападающие. Они шли гуськом по решетчатому настилу. Хольт поднял тревогу, Вольцов остался ждать в темном коридоре. Едва гамбуржцы открыли дверь, он ударил первого ногой пониже пояса с такой силой, что тот, падая, увлек за собой еще двоих. Увидев, что их ждут и что внезапное нападение провалилось, никто не решался первым схватиться с Вольцовом. Однако под градом посыпавшихся на него камней и комьев глины он вынужден был отступить в комнату. Здесь он койкой заклинил дверную ручку. В коридор набились люди. За окнами слышались приглушенные голоса. Цише тревожно озирался, сидя на своей койке.

Некоторое время стояла тишина. А потом гамбуржцы киркой взломали верхнюю филенку двери. Открылась щель, достаточно широкая, чтобы Гомулка просунул ствол и спустил курок. «А-а-а! — раздалось за дверью, и щель закрыли.

— Молодчина Зепп! — крикнул Вольцов. Снаружи послышался голос разъяренного Гюнше:

— Посмейте еще раз выстрелить — мы вас так отделаем, что костей не соберете!

— Погоди хвалиться! — отозвался Вольцов. А Хольт подумал: их слишком много, нам не справиться!

— Слышишь, Гильберт, — зашептал Земцкий на ухо Вольцову. — Они говорят, ты трус! Ведь надо же вообразить такое: ты — и трус! — продолжал он подзуживать с хитрой своей улыбкой.

Снаружи опять приоткрыли щель. На этот раз Гомулка промахнулся, и в спальню влетел снаряд со слезоточивым газом, один, потом другой. Осажденные надели противогазы. При этой новой неудаче гамбуржцы стали опять совещаться.

Но Вольцов уже пришел в ярость. Разломав ногой табурет, он взял в обе руки по ножке.

Вдруг по крыше загремели шаги. «Проклятая печка!» — крикнул Гомулка. Гамбуржцы вылили в трубу всю воду из пожарной бочки и заложили доской дымоход. Из печки повалил дым. Спальня наполнилась уваром. Некоторое время они держались благодаря противогазам, но вскоре стало не хватать кислорода. У Хольта стоял звон в ушах. Чья-то неясная фигура шаталась в клубах дыма, готовая вот-вот упасть. Но тут Хольт и Вольцов распахнули окна и сорвали с себя противогазы и каски. В комнату ворвался свежий воздух. Нападающие принялись штурмовать окна, но их легко было защищать. Вольцов и Феттер били наотмашь решетинами, а вперемежку щелкало духовое ружье в руках Гомулки. Слишком поздно осажденные догадались, что нападение на окна было лишь отвлекающим маневром. За спиной у них затрещал взломанный замок, и толпа нападающих хлынула в помещение.

Несколько человек впереди сразу же рухнули как подкошенные и, охая, поползли обратно в коридор. Зажав в каждой руке по увесистой ножке, Вольцов крушил направо и налево.

Но вот он упал, и на него кучей навалилось несколько человек. Хольта нещадно били по голове и лицу, он уже почти ничего не сознавал. Он видел, что Гомулка отбивается прикладом, видел, что удар дубинкой свалил его наземь. И тут перед ним всплыла широкая физиономия Цише. Ненавистная харя, сволочь проклятая, насильник, бандит! Сквозь общую свалку Хольт устремился к Цише. Он увидел, что Вольцов, лежа на полу, отражает нападение четырех-пяти противников, которые тузят его, не разбирая куда, и только мешают друг другу; увидел, что залитый кровью Феттер швыряет через всю комнату бутылки фанты, — и снова рванулся к Цише, но, споткнувшись о ноги Вольцова, опрокинул стол, все еще стоявший на ребре, и массивная крышка накрыла катающийся по полу клубок тел. Вольцову сразу удалось выбраться. Хольт видел все это как в тумане. Он кинулся на Цише, забившегося в угол койки, и вцепился ему в горло. Наконец-то! Оба они покатились на пол. Цише захрипел. Гад, насильник! Но кто-то сверху стукнул Хольта по голове. Он разжал пальцы.

— Эти бандиты убивают друг друга! — услышал он громовой голое капитана. — Неслыханное безобразие!

Хольт ощупал распухшую голову. В дверях стоял Кутшера без фуражки, в одно из распахнутых окон заглядывал Готтескнехт. Кругом на полу, держась за голову, лежали и сидели на корточках какие-то фигуры. Санитар перевязывал кому-то залитый кровью глаз. Вольцов, почти не пострадавший, стоял перед капитаном, все еще сжимая в руке ножку от табурета.

— Они напали на нас превосходящими силами, — бормотал он.

— А тот, кто все это натворил, оказывается, жив-здоров, ничего ему не делается! — o> рычал Кутшера. — Вы что же, думаете, что можете себе все позволить, а я буду терпеть?

Семерым курсантам так досталось, что их пришлось отправить на медпункт. Это были: Феттер, Гомулка и пятеро старших курсантов. Да нечаянно попал в перепалку дружинник из большой комнаты. Феттеру сломали переносицу, Гомулке выбили передний зуб. Он стонал и что-то шамкал распухшим ртом, беспомощно улыбаясь, а лицо его напоминало уродливую маску. Вся голова у него была в запекшейся крови, за ухом зияла большая ссадина.

Кутшера с проклятиями удалился. Готтескнехт сказал негромко:

— Я это предвидел.

Хольт, неудержимо всхлипывая, бормотал:

— Какое безумие! Какое идиотское безумие!

— И это вместо того, чтобы быть образцовым, братским содружеством! — отозвался со своей койки Цише.

Хольт не утерпел и снова рванулся к нему:

— Еще одно слово, дрянь фальшивая, и я тебя…

— Довольно! — сказал Вольцов. — Оставь Цише в покое. Если он не замолчит, я сам угощу его плюхой.

Неудержимая смешливость напала вдруг на Хольта. Плюха, повторял он про себя, плюха…

Кутшера закатил им внеочередную четырехчасовую маршировку, и этим эпизод был для него исчерпан. Старших курсантов распустили за два дня до срока — на этом настоял Готтескнехт из опасения, как бы Вольцов не вздумал взять реванш.

Хольт навестил Гомулку на медпункте; голова бедняги, забинтованная вдоль и поперек, бессильно лежала на подушке. Ссадину ему зашили без наркоза.

— Черт знает что, какая-то бойня! — пожаловался он. — Что у нас слышно на батарее? Я тут лежу и в толк не возьму, из-за чего началась эта идиотская драка. Бред какой-то!

— Тут дело в принципе, — сказал Хольт. — Исключительно в принципе. Почитай Фонтане. У него герой не хочет драться на дуэли, он понимает, что это дикий пережиток, и все же стреляется с другом своей жены и — из принципа — его убивает.

Гомулка слегка повернул к нему голову на подушке.

— Но если мы из принципа совершаем бессмысленные поступки, значит, принципы ложные.

— Не стоит об этом думать, — сказал Хольт. — Так уж повелось на свете, не мы первые, не мы последние.

Гомулка, видимо, устал; он ничего не ответил. Из больницы Хольт отправился к фрау Цише. Она встретила его восклицанием:

— Господи, на кого ты похож!

Он рассказал ей о вчерашнем побоище.

— Я чуть не удавил твоего Цише.

Она ласково провела рукой по его волосам.

— Успокойся! Хочешь чаю?

Прикосновение ее руки успокоило Хольта, оно словно лишило его воли. С ней все легко, даже самое тяжелое, подумал он. Она налила ему чаю и заговорила о каких-то пустяках. У нее было так тепло и уютно, не хотелось и думать о возвращении на батарею. Он решил провести у нее ночь, хоть и знал, что Готтескнехт его выгораживать не станет. Но и это было ему теперь безразлично.

— Меня отпустили до утра, — соврал он. Но она отвечала решительно:

— Нет, Вернер, сегодня нельзя. — И в ответ на его удивленный взгляд продолжала просящим голосом: — Пойми, приезжает в отпуск Цише, я жду его со дня на день.

Он не сразу понял, что она имеет в виду не молодого Цише, а его отца, эту зверскую образину.

— Что такое? — пробормотал он, как оглушенный. — А как же я?

— Не дури! Его отпустили всего на несколько дней.

На несколько дней… Вот так оно и бывает: когда возвращается муж, любовника гонят за порог… И тут он подумал, что гнусный старик предъявит жене законные требования… От ревности и отвращения голова у него пошла кругом. Вне себя от ярости, он грубо схватил ее за кисть руки.

— Если ты его к себе подпустишь…

Она вздрогнула, но от его властного прикосновения лицо ее смягчилось, веки полузакрылись. Опомнившись, она сказала:

— Ты слишком много себе позволяешь!

Ах, вот как! Хольт отпустил ее, голова снова заболела, он почувствовал смертельную усталость. Он сорвал шинель со спинки стула и нахлобучил шапку. Она смотрела на него безучастно. Его силы уже иссякли. Он ждал только ее слова. Но она молчала. Когда он спустился вниз, им овладело глубокое отчаяние. Опять я один на белом свете! Вспышки гордости как не бывало. Он повернул обратно и позвонил. Она заставила его долго прождать у дверей. Он стоял у порога поникший, с шапкой в руке, она втянула его в переднюю, смахнула со лба непокорную прядь и улыбнулась ему.

— Глупый мальчик, позвони мне в первый же свободный день.

Он стоял, не двигаясь.

— Ты не должна…

— Дурачок, за кого ты меня принимаешь? У женщины всегда найдется отговорка…

Орудия вернули из ремонта, работы было выше головы. «Антону» поставили новый ствол. Вместо старых патронов прислали новые, с какими-то особенными гранатами. Через день вернулся с медпункта Гомулка. Особым приказом подгруппы Хольт и его одноклассники были произведены в старшие курсанты. Гомулка, с нашлепкой за ухом, сострил:

— Теперь мы не просто курсанты, а оберкурсанты.

После обеда прибыло новое пополнение — ученики рождения двадцать восьмого года из Силезии. Хольт, Вольцов, Феттер и Гомулка стояли у канцелярии и наблюдали, как новички высаживались и как их потом погнали на вещевой склад.

— Так и мы тогда приехали, — сказал Гомулка. Хольт кивнул. Бог весть когда это было!

— Братцы, наша взяла! — ликовал Феттер. — Наконец-то мы старшие!

Вся батарея построилась на подъездной дороге, и началась перетасовка. Новоиспеченные старшие из огневых взводов были распределены по всем шести орудиям на правах командиров и наводчиков. Шмидлингу с трудом удалось сохранить Вольцова, Хольта, Гомулку и Феттера за «Антоном». Кутшера, как всегда без головного убора и как всегда с собакой, выступил перед строем.

— Слушать всем!.. — На этот раз он ни словом не упомянул о самовоспитании.

— Он уже и сам не рад, — заметил Гомулка, когда они вернулись к себе в барак. — Но как отступить от своего принципа!

— Это можно назвать «самовоспитанием одного капитана», — сострил Хольт.

Батарея была снова приведена в боевую готовность. Около полуночи Вольцов в последний раз прочистил банником ствол. То ли новенькие еще не освоились с радиоприборами, то ли они пугались стрельбы или их сбивали с толку обычные помехи, только в эту ночь стрельба не ладилась. Батарея палила в южном направлении, тогда как бомбардировщики, бормоча, со спокойной уверенностью уходили на север. Вольцов отчаянно ругался, из нового ствола вытекало кипящее масло и прожигало ему рукавицу. Во время перерывов огня они слышали, как у радиолокатора рвет и мечет Кутшера.

Батарея теперь на две трети состояла из новичков. Кроме двадцати шести одноклассников Хольта, из старых осталось только пятеро: Дузенбекер и Гершельман — двое дальномерщиков из Гамбурга и Цише с двумя школьными товарищами из Эссена. Оба гамбуржца явились вечером в барак к Вольцову. Они принесли сигарет и вина и некоторое время с похвальным терпением, выслушивали язвительные насмешки Вольцова. А потом все вместе отпраздновали мировую. Это Гюнше был виновником всех передряг!

 

9

Спустя несколько недель Кутшера ввел в дневной распорядок боевое учение для всей батареи. Школьных учителей он прогнал. «Латынь? Пусть лучше научатся стрелять как следует!» Каждую ночь налетали английские, каждый день — американские самолеты. В апреле воздушные атаки еще усилились и уже не ослабевали. Боевые учения не оставляли молодежи ни минуты свободной.

— Это неспроста — значит, ожидают инспекцию, — высказал предположение Шмидлинг. И действительно, в конце апреля стало известно о предстоящем посещении командующего подгруппой. Однако приезд его все откладывался, и только в мае на батарею прикатила целая автоколонна.

Майор, волоча за собой свиту капитанов и лейтенантов точно хвост кометы, начал с того, что скрылся в начальническом бараке, заставив всю построившуюся батарею дожидаться.

— Они там попивают первоклассный шнапс по случаю радостной встречи, — объявил во всеуслышание Феттер, даже не понизив голоса.

— Эй вы там, потише! — гаркнул кто-то.

Но тут показался майор Белинг со своей свитой, и только начались рапорты, как на батарею прибыла вторая автоколонна. «Ого! В честь чего бы это?» — пробормотал Гомулка, стоя в строю руки по швам. Из просторного лимузина вышел генерал зенитной артиллерии Бергман в сопровождении полковника и многочисленных подполковников и майоров. Лошадиная физиономия Кутшеры от радости расползлась в ширину. Если командующий подгруппой терпеть его не мог, то генерал, напротив, жаловал. Кутшера стал на правом фланге батареи.

Генерал не счел за труд потребовать у курсантов предъявления личных знаков; он даже осмотрел подошвы их сапог. После чего изъявил желание присутствовать на боевом учении. День стоял теплый, погожий. В небе в качестве воздушной цели курсировал «хейнкель». На командирском пункте собралось столько офицеров, что операторам трудно было управляться с приборами. Генерал хотел проверить, насколько Кутшера тактически, а вахмистр технически подготовлены к стрельбе. Но еще прежде, чем приказы проходили винтовую лестницу всех инстанций — от генерала до капитана, операторы успевали их выполнить.

— Я вижу, — сказал генерал, не скрывая своего удовлетворения, — ваша батарея работает как часы.

Однако не прошло и десяти минут, как в самом деле была объявлена тревога. Готтескнехт приказал разложить на земле сигнальное полотнище — черный крест на белом поле, — предписывающее самолетам идти на посадку, и «хейнкель», перелетев через расположение батареи, направился к ближайшему аэродрому.

Генерал быстро попрощался. На батарее остался майор. Он принял командование подгруппой и послал своего адъютанта на кольцевой провод. Десять минут спустя станция воздушного наблюдения сообщила о большой группе бомбардировщиков, летящих под прикрытием истребителей через Голландию к границе рейха. Одновременно сообщалось, что в районе Кельн — Эссен курсируют отдельные транспортные и учебные немецкие самолеты. Как только дана была команда «К бою!», Кутшера снял каску, сбросил шинель и мундир и велел принести себе из барака автомобильный плащ. Он не терял времени и поспевал всюду.

— — Убрать полотнище! — скомандовал он.

— Но ведь в воздухе наши самолеты, как же вы убираете полотнище, капитан? — запротестовал майор.

Кутшера повернулся к майору и прищурил глаза.

— Таково предписание, господин майор! Мы дали команду готовиться к бою. Через несколько минут здесь будут бомбардировщики.

На командирском пункте царило смятение, никто не знал, выполнять или не выполнять приказ Кутшеры. Рассерженный неповиновением, майор кричал:

— Не убирайте полотнище. Надо же немного думать о том, что вы делаете!

Кутшера с сомнением почесал в затылке, словно здесь и не было никакого майора, однако возражать больше не стал.

— Нельзя же безоговорочно выполнять все предписания, — выговаривал ему майор.

Итак, полотнище продолжало лежать — сверкающий белизной квадрат десять на десять метров — заметная с высоты десяти-двенадцати тысяч метров глазастая мишень на огневой позиции. Прошло несколько минут, и все думать о нем забыли.

На северо-западном крае неба, в зоне обстрела, появился первый эшелон бомбардировщиков, они летели на высоте пять тысяч метров, и команда Кутшеры «Огонь!» не вызвала у майора возражений. Батарея ответила залпом из четырех орудий, она стреляла так метко, что майор, следивший в бинокль, не удержался от восклицания: «Превосходно!» Звено за звеном проходили мимо в юго-восточном направлении. Батарея стреляла равномерно, без малейшей нервозности. Но тут группа из шестнадцати летающих крепостей «боинг-П», летевших за первой авиагруппой, изменила направление.

— Они взяли новый курс! — доложил Готтескнехт и тут же следом: — Прямое приближение! — Только тогда все вспомнили о полотнище, но было уже поздно.

Грохотали выстрелы. Прибористы сутулились у приборов управления и дальномеров, вычитывая с перекошенными от страха лицами данные для стрельбы, пока сами в свои оптические приборы не увидели, как неприятельские бомбардировщики сбрасывают смертоносный груз. И тогда все — от майора до младших курсантов — бросились в укрытие, и только Гот тескиехт, сгорбившись, нажимал и нажимал кнопку сигнального колокола, а Кутшера с непокрытой головой стоял посреди огневой позиции и орал во все горло: «Бандиты! Уберете вы когда-нибудь полотнище?» Стрельба прекратилась, и только два орудия беспорядочно и часто палили в небо.

Как вдруг, откуда ни возьмись, — Земцкий, малыш Земцкий! Он, должно быть, сидел в блиндаже, лицо его раскраснелось, и он совсем как в школе тыкал в воздух указательным пальцем: «Я… я… господин капитан, позвольте мне…» И юркой ласочкой побежал в поле и стал собирать холсты. Но тут хватающее за душу гудение моторов растворилось в пронзительном вое, вой постепенно нарастал и креп, переходя в оглушительный свист. Земля дрогнула, орудия закачались на своих лафетах, натягивая крепления, громовой удар на какую-то секунду расколол ясный день, грибовидное облако дыма и фонтаны земли взлетели в воздух, сгущаясь в сплошную пелену, погасившую солнце. Над орудийными окопами и командирским пунктом с визгом пронеслись осколки. А затем наступила тишина. И в тишине один за другим прокатились два выстрела, остальные пушки присоединились, снова заработал радиолокатор, и яростная, беспорядочная канонада еще долго провожала улетающие бомбардировщики.

Ни одно орудие не пострадало. Командирский пункт был изрядно помят, но и там ничего непоправимого не случилось. И только Земцкий, Фриц Земцкий лежал на земле мертвый.

Вечером Хольт обошел позиции, изрытые кратерами бомб. В бараках были разбиты все окна, повреждены крыши, повсюду возводили леса, пилили, стучали молотками. Рота солдат-зенитчиков, присланная из подгруппы, меняла телефонные провода.

Хольт стоял в бараке орудийного мастера. Среди инструментов и запасных частей лежал на полу Земцкий, старший курсант Фриц Земцкий, прикрытый одеялом. У Хольта жгло глаза. Ужасы бомбового ковра еще держали его в своей власти. Долго смотрел он на серый комочек. Со смешанным чувством страха и любопытства откинул одеяло. Вот он, Фриц Земцкий! Лицо ничуть не изменилось, оно такое же мальчишески задорное, как всегда. Но половина грудной клетки вырвана… Сердце больше не бьется… Когда оно еще билось, до чего же этот Земцкий, теперь такой неподвижный, забавно разыгрывал старика Грубера! «Позвольте мне! Позвольте! Хольта нельзя наказывать, он заговаривается, у него скарлатина мозга!» Вместе с Хольтом он скрывался в пещере и как-то воткнул себе за ремешок шляпы свиной хвостик. Его голубые глаза светились невинным лукавством и задором — задорным и невинным он прожил свой недолгий век. А теперь он мертв…

Скрипнула дверь. Это Гомулка искал Хольта. Он шагнул через порог, и лицо его искривилось, словно в гримасе отвращения. Выбитый зуб изменил его до неузнаваемости, и теперь даже самое легкое движение его губ напоминало гримасу. Хольт наклонился и прикрыл мертвеца одеялом.

— Первого июня ему исполнилось бы семнадцать, — сказал Гомулка.

— Да, — сказал Хольт, — исполнилось бы…

В орудийном окопе Хольт присел на станину. Гомулка остановился у входа в блиндаж. Оба закурили.

— Возможно, следующим буду я, — сказал Гомулка.

— Или я, — сказал Хольт.

Гомулка из-за выбитого зуба заметно шепелявил.

— Я просто понять не могу, как это они еще до нас не добрались, — продолжал он. — Мой двоюродный брат служит в Дармштадте. Там к началу года стояло четырнадцать тяжелых батарей — десять из состава ПВО и четыре войсковых. В окрестностях города у них танковый завод, американцы давно за ним охотились, но четырнадцать батарей так метко вели огонь по данным радиолокатора, что бомбардировщики все время били мимо цели. Тогда американцы начали бомбить батареи и бомбили две недели кряду. Они сбросили на каждую огневую позицию сотни бомб. Они разнесли вдребезги все радиолокаторы, и от четырнадцати батарей осталось только двадцать орудий. Треть курсантов выкосило, половину тяжело ранило. Завод они, конечно, тоже раздолбали. Им все нипочем. В Касселе им мешал полутораметровый прожектор, с помощью которого батареи вели ночную стрельбу без приборов, и, чтобы уничтожить этот единственный прожектор, они не пожалели трехсот центнеров фугасных бомб. Увидишь, придет и наш черед.

— От нас только мокрое место останется, — сказал Хольт.

— От всей Германии только мокрое место останется, — сказал Гомулка. Они долго молчали. И опять заговорил Гомулка:

— Русских пока не удалось остановить. Мы сдали Одессу. Если так будет продолжаться…

— Что-то должно произойти, и в самое ближайшее время, — сказал Хольт.

— Да, но что же?

— Не знаю, — ответил Хольт.

С командирского пункта кто-то закричал: «Проверка линии!» Гомулка надел наушники командира орудия. Больше они к этой теме не возвращались.

Зато в бараке чуть не весь вечер спорили, виновен майор в смерти Земцкого или не виновен.

— Учение о фюрере не допускает разлагающей критики, — кипятился Цише. — Где же ваша беззаветная преданность! Такие замечания по адресу командира подрывают нашу обороноспособность!

На этот раз на Гомулку обрушился и Вольцов.

— Хватит разговоров! — рявкнул он. — Это война! На войне каждого может стукнуть! — И он разложил на столе свои карты.

На следующий день, после тяжелой ночной стрельбы, батарею ждал сюрприз. Кутшера явился на утреннюю поверку одетый по всей форме.

— Хайль Гитлер, батарея! — гаркнул он. — Майор остался вами доволен. А также и господин генерал. А тут, кстати, дивизия, изучив представленные данные, установила, что из тридцати четырех сбитых в нашей зоне самолетов за время от сентября, четыре падают на нашу долю. Тише! Сохранять спокойствие! Эти четыре сбитых самолета нам официально присуждены. Если у вас есть белая краска, можете нарисовать на пушечных стволах четыре кольца.

Волнение в рядах не утихало. Кутшера с минуту наблюдал этот беспорядок, а потом рявкнул:

— Батарея смир-рно! Почтим память камрада Земцкого, павшего за фюрера и отечество!.. Вольно! Внимание! Наша батарея уже в Гамбурге понесла тяжелые потери. Смерть на войне — обычное дело. Земцкий совершил геройский поступок, и в признание его заслуг майор наградил его Железным крестом второй степени… Сохранять спокойствие! А теперь предупреждаю: если в бараках не прекратится болтовня насчет сигнального полотнища и так далее, я сам займусь бунтовщиками и засажу их в военную тюрьму! Где это слыхано, чтобы на войне не было жертв!

Четыре сбитых самолета! О Земцком уже не вспоминали. Особенно радовался Вольцов.

— Еще две сбитые машины, — и нам выдадут значки зенитчиков.

Хольт с Гомулкой в глубоком унынии возвращались в барак.

— Зепп! Четыре сбитых самолета — это просто нечистая совесть майора.

— Замечаешь? — сказал Гомулка. — Вчера все нос повесили, а смотри, что делается сегодня!

На уроке Хольт не мог сосредоточиться и ничего не понимал. Наконец он выскользнул в соседнюю комнату и бросился на койку. Если меня убьют, думал он, завтра ни одна душа обо мне не вспомнит!

Дверь распахнулась и на пороге показался Готтескнехт.

— И вам не стыдно, опять вы прогуливаете! — заворчал он. — Ступайте вызовите мне Гомулку. — Хольт пошел. — Пойдемте со мной оба! Вы ближе всех знали Земцкого, поможете мне составить письмо его матери. — В канцелярии он сказал Хольту: — Тут, кстати, одна дама звонила, спрашивала о вас. В городе стало известно, что нам крепко всыпали. Я сказал ей, что вы живы и здоровы — и Цише тоже.

Она тревожится обо мне, обрадовался Хольт. И тут же испугался. Что значит — и Цише тоже?.. Неужели Готтескнехт догадывается? Хольт искоса поглядел на вахмистра, но тот усердно скрипел пером и, казалось, ни о чем постороннем не думал; зато Гомулка как-то странно посмотрел на него.

— Он был единственный сын, — сказал Гомулка. На столе лежал Железный крест на красной орденской ленте. Земцкому он уже не нужен, подумал Хольт. Мне бы Железный крест… У курсанта он привлекал бы внимание.

— «…при выполнении воинского долга…» — читал вслух Готтескнехт.

Разве это был его долг, подумал Хольт, выбежать в поле под бомбы? Что же с ним случилось? Захотел отличиться?

— Что вы так на меня смотрите? — спросил Готтескнехт. — Вы, может быть, ждали, что я опишу его родным всю историю с полотнищем?

— Все равно они узнают! — сказал Хольт.

— Хватит нюни распускать! — прикрикнул на него вахмистр. — То, что вы нытик и маловер, Хольт, у вас прямо на лице написано! В этой войне погибли миллионы — солдаты, женщины, дети, — и вам это хорошо известно! Еще вчера это вас не беспокоило!

— Но, господин вахмистр, — сказал Гомулка, — отсюда не следует, что…

— Молчать! — заорал на него вахмистр. — Уж не думаете ли вы, что я, сидя здесь, в канцелярии, стану пререкаться с вами обо всякой чепухе, насчет которой вам уже вчера вправляли мозги?

Хольт с удивлением посмотрел на Готтескнехта. Что это за новая загадка? Но Готтескнехт низко наклонился над столом. Он сказал шепотом:

— Цише ведет дневник. Он записывает каждое ваше слово, сказанное в его присутствии. «Откуда это у Г точка цифровые данные о потерянных врагом бомбардировщиках… вопросительный знак!» Ага, краснеете, Гомулка! Листовка маршала Гарриса «Обращение к немецкому народу», не так ли? Отныне прекратить эти разговоры! Не доставляйте мне новых неприятностей, мне и без того трудно все время выгораживать вас перед шефом. Вы меня поняли? '

Оба промолчали.

Стало быть, Цише все записывает, в испуге думал Хояьт. Он лихорадочно припоминал, не случилось ли ему сказать что-нибудь крамольное…

Гомулка произнес чуть слышно:

— Я вас понял, господин вахмистр!

В канцелярию вошла связистка. Готтескнехт заметил как ни в чем не бывало:

— А теперь довольно! Возвращайтесь на урок.

Они откозыряли и вышли из канцелярии. Хольт не знал, что думать. «В этой войне погибли миллионы… еще вчера это вас не беспокоило…» Что это, упрек?

— Зепп, ты понял, о чем говорил Готтескнехт? Какое-то обращение к немецкому народу!

— Я сам не знаю, что думать, — сказал Гомулка.

— Раньше я так или иначе во всем разбирался, — продолжал Хольт. — Но с тех пор, как я здесь, мне кажется, что почва уходит у меня из-под ног — медленно, но верно.

— А раньше разбирался? — спросил Гомулка. — В самом деле разбирался?

— Знаешь старое изречение: в каждом из нас сидит тайный изменник, — ответил Хольт. — Никаких виляний! Солдату не положено вилять!

Однако эта мысль не принесла ему спокойствия. Так, значит, смиряйся, покорись судьбе, поступай как заповедано, верь всему, что скажут! Неужто мы безвольные орудия, пешки в большой игре? Брось! Все эти размышления и сомнения ни к чему не приведут; внушал он себе. Надо быть твердым! Верить! Фанатически отдаться общему делу! Не терять равновесия из-за какой-то несчастной бомбы!

Что со мной? — думал он.

Готтескнехт отпустил его до вечера в город — «к зубному врачу», как занес в постовую ведомость дежурный унтер-офицер. Хольт зашел на четверть часа в кафе на Ротхаузенском шоссе, где уволившаяся в отпуск молодежь с зенитных батарей посиживала с девушками. Он встретил здесь знакомых. Все говорили о налете на 107-ю батарею. Исхудавшие юнцы с воспаленными от бессонных ночей глазами наперебой ругали майора.

— Небось первым залег!

— Что это за разговоры! — резко сказал Хольт. — Распространять такие слухи значит подрывать нашу обороноспособность!

И тут же его кольнула мысль, что он повторяет слова Цише. Нашел с кого обезьянничать! — досадовал на себя Хольт.

Он попробовал вызвать по телефону фрау Цише, но последние бомбежки повредили телефонную сеть. Наконец с почтамта ему удалось с ней соединиться.

— Почему ты не зашел ко мне? Я места себе не нахожу от беспокойства!

Он сразу повеселел. Когда они потом сидели вместе и слушали последние известия, оперативная сводка страшно расстроила его. Бод в Южной Италии, наступление крупными силами на Вальмонтоне… Мы потеряли Севастополь. «Североамериканские истребители вчера совершили ряд налетов на населенные пункты Северной и Центральной Германии… Крупные потери… Ночные массированные налеты на Киль и Дортмунд… Отдельные пункты в Рейнско-Вестфальском районе…»

— Это о нас, — сказал Хольт. — Бомбардировщики все наглеют.

Фрау Цише, безучастно слушавшая эти сообщения, стала его упрекать, зачем он повесил нос, сегодня он просто невыносим! Хольт попытался излить перед ней душу, рассказал о бессмысленной гибели Земцкого.

Но и она посоветовала ему:

— Не распускайся. Вспомни, что приходится переносить нашим солдатам на Востоке. По сравнению с ними тебе с твоей батареей живется как на даче! — Когда же он угрюмо стал прощаться, она примирительно сказала: — Постарайся хоть раз выспаться как следует. И не принимай все так близко к сердцу!

Рано на заре в безоблачном небе показались два «москито», они летели очень быстро на высоте десяти тысяч метров, две еле заметные точечки, волоча за собой короткий белый шлейф. Неприятельские разведчики сделали три-четыре широких круга над соседними городами Рурской области. Вдали грохотала 128-миллиметровая батарея. Вольцов ругался, глядя вверх на небо.

— Они фотографируют местность. Не удивительно, что бомбардировщики знают потом, куда лететь.

Наснимав вволю, оба «москито» улетели в северном направлении.

На огневую пригнали сотню пленных под конвоем безусых эсэсовцев.

— Русские? — удивился Вольцов, выходя из орудийного окопа. — Зачем они здесь?

Непролазные дебри латинской грамматики, в которых Хольт давно уже запутался окончательно и бесповоротно, сегодня особенно его тяготили; он крадучись ушел к себе и растянулся на своей койке. За окном десятка полтора военнопленных засыпали воронки. Он закурил сигарету и вышел во двор поглядеть на них поближе.

Эти землисто-серые фигуры, с величайшим трудом орудовавшие заступами и лопатами, сбрасывая в ямы тяжелые комья земли, сейчас, на расстоянии нескольких метров, показались Хольту не похожими на людей. Он с ужасом разглядывал их кажущиеся огромными черепа, их впалые пергаментные щеки, такие же серые, как одежда, болтавшаяся на костлявых, иссохших телах. Не подумав, что делает, Хольт протянул ближайшему пленному свою дымящуюся сигарету, и тот, осторожно оглядевшись и обратив на Хольта вопрошающий темный взгляд, глубоко затянулся и передал ее дальше по рукам.

У Хольта болезненно сжалось сердце. «Жалость обличает малодушие», — сказал он себе и все же достал из кармана початую коробку. Он хотел бросить ее пленным, но одумался и, подойдя ближе, сунул ее в первую попавшуюся корявую руку. Но пока он стоял против пленного, он, к ужасу своему, увидел: то нечеловеческое, что поразило его в этих жалких тенях, есть не что иное, как последняя степень истощения. Растерявшись, он протянул пленному и спичечную коробку, но тот, с трудом, словно каждый звук причинял ему боль, пробормотал: «Хлеба!»

Хольт бросился в барак и рывком распахнул дверцу своего шкафчика. Их морят голодом! — гвоздило у него в мозгу. В отделении для провизии было много всякой снеди. Уже несколько недель в дни тяжелых боев им выдавали кекс и леденцы, и все это накапливалось в шкафчиках. Он рассовал по карманам все свои запасы и накинул шинель: выносить съестное из барака строго воспрещалось. Но ведь то, что он собирается сделать, — мелькнула мысль, — запрещено и подлежит суровому наказанию. Минуту он помедлил в нерешительности. Но потом спрятал хлеб под шинель, говоря себе: пусть меня накажут, пусть это недочеловеки, я и собаку накормлю, если увижу, что она голодна! Тут он вспомнил, что там не один голодный, а человек десять-двенадцать. Он открыл и шкафчик Гомулки, зная, что Зепп не стал бы возражать. Полкруга копченой колбасы, краюха хлеба, кубик искусственного меда, пригоршня печенья… Все это он собрал в охапку. Потом увидел полбутылки водки. Зепп берег ее ко дню своего рождения. Водку он сунул за пазуху.

Спокойно вышел он из барака с твердым решением не попасться. Осторожно огляделся. Кроме работающих военнопленных, никого не было видно. Часовой куда-то скрылся. Окна большой комнаты, где шел урок, глядели на противоположную сторону,

Хольт бегом бросился в поле. Пленные расхватали хлеб и спрятали его на себе. Они продолжали работать и только один за другим крадучись спускались в воронку и там прикладывались к бутылке. Хольт поспешил назад и с сильно бьющимся сердцем кинулся на койку. Он даже попытался заснуть.

Позднее он встретился в коридоре с Гомулкой и позвал его во двор. Слушая торопливый рассказ Хольта, Гомулка невольно оглядывался по сторонам. Потом сказал:

— Ладно, я, конечно, за…

— Да, но правильно ли я поступил? Ведь это же наши враги?

— Начали-то не они! — возразил Гомулка.

Вольцов сидел на табурете и кинжалом срезал себе ногти на ногах. Феттер и Рутшер присели на своих койках. На этот раз они с интересом прислушивались к тому, о чем с пафосом толковал им Цише.

— Посмотрите на них как следует, — говорил Цише, когда к компании присоединились Хольт и Гомулка. — Это поучительное зрелище! Вы сразу же увидите, что перед вами расово неполноценные существа. Более наглядного доказательства и быть не может!

— Это кто же, русские? — спросил Гомулка.

— Конечно, русские. Достаточно на них поглядеть…

— Но ведь русские те же славяне, а это, как известно, арийцы, — снова прервал Гомулка его ораторские излияния.

— То есть как это арийцы? — озадаченно спросил Цише.

— Ну конечно, арийцы, — пожал плечами Гомулка. — И тебе это должно быть известно.

— Нет, позволь, позволь, — возразил Цише, стараясь привести в порядок свои мысли. — Ведь и среди арийских рас, если на то пошло, большущая разница. Ведь их же нельзя и сравнивать, не правда ли? В России — это уже установлено — только германцы вносили элементы организации, славяне тут ни при чем. Среди арийских рас германцы неизмеримо выше всех, это наиболее чистые представители нордической расы.-

Только теперь Хольт заметил, как под наскоком Гомулки Цише путается в собственных доводах.

— Ты и сам бы должен это знать, — продолжал Цише злобно, — но когда у человека чисто славянская фамилия, он поневоле вечно ноет и брюзжит.

Занятый своими ногами, Вольцов до сих пор безучастно слушал их препирательства. Но тут он поднял голову.

— Это еще что за выдумки? Ты что же, воображаешь, что ты единственный здесь настоящий национал-социалист?

— Твоя фамилия, Цише, тоже не очень-то арийская, — — поддал жару Хольт.

Феттер загоготал. Цише побагровел и решительно затряс головой.

— Врешь, врешь! Моя фамилия произошла от усечения чисто германского корня. Но дело даже не в фамилии, тут важно…

— Ладно, ладно, — прервал его Гомулка. — Одно мне все-таки неясно: пусть славяне и не такая полноценная раса, как нордическая, а все же они арийцы! Какое же у тебя основание называть их недочеловеками?

Но Цише уже обрел твердую почву под ногами.

— Пожалуй, твой довод был бы справедлив в прошлом, когда в России еще заправляла германская верхушка, возложившая на себя все бремя государственности. Это изменилось с приходом к власти большевиков. Еврейский большевизм разрушил, дотла расистско-народную основу славянства. Но теперь большевизм уже на грани гибели, ведь еврейское начало несет в себе миазмы разложения…

— Что-о-о? — протянул Феттер.

— Я только повторяю слова фюрера. Как разлагающая сила… оно неспособно сохранить единство такого мощного государства, и конец еврейского господства станет также концом России как государства. Фюрер, кажется, ясно сказал, что нам предназначено судьбой стать свидетелями невиданной катастрофы…

«Стать свидетелями невиданной катастрофы…» — мысленно повторил Хольт. Эти слова крепко засели у него в мозгу.

— …которая явится неопровержимым подтверждением нашей расистской теории.

На это Гомулка:

— Положим… Но посмотри, что творится на Восточном фронте!

— То, что нам противостоит на Фронте, — захлебнулся Цише, — всего лишь фанатичный сброд! Они бросают в бой своа последние резервы — — стариков и больных.

Тут Вольцов, кончивший шнуровать башмаки, не выдержал

— А теперь выслушай и заруби себе на носу, что я тебе скажу, ты, усеченный германец! Уж что-что, а на армию нашу я клепать не позволю. Не хочешь ли ты сказать, что нас бьют старики и больные?

— То есть как это бьют? — запротестовал Цише, но Вольцова уже нельзя было остановить:

— Скажешь — не бьют? Что, в Сталинграде нас не расколошматили? У Радомышля и Брусилова не разбили наголову? Под Кировоградом не стерли в порошок? Под Шуйском и Острополем не намяли нам бока? У Каменец-Подольска и Скалы не накостыляли нам шею? И кто же это сделал — старики и больные? Ты это хочешь сказать?

Хольт обрадовался было поражению Цише, но теперь душу его охватил леденящий страх… А Цише уже собрался с силами для ответа:

— Это подавляющее превосходство в людях носит чисто временный характер.

— Превосходство в людях… — язвительно отпарировал Гомулка. — Сколько же у них должно быть здоровых молодых солдат при такой прорве стариков и больных!

Вольцов в раздражении всадил в стол свой кинжал.

— Господи боже ты мой, ну и осел же ты, Цише, самый распоследний осел! От таких дураков плакать хочется! И этакое дерьмо корчит из себя национал-социалиста! Что ты мелешь, балда, о разгроме и о последних резервах? Хочешь, я на карте тебе покажу, что за эту зиму произошло на Восточном фронте?

Но и Цише дошел до белого каления.

— Ах, ты вот как!.. Ты, значит, считаешь… Ты хочешь сказать… То есть я хочу сказать… Вернее, фюрер сказал… — лепетал он бессвязно.

Но тут все вздрогнули. Прозвучал сигнал тревоги. Страсти мгновенно улеглись. Не забыть каску и противогаз, мелькнуло в голове у Хольта, и он вместе с остальными побежал к орудию.

 

10

В первых числах июня активность англо-американской авиации заметно пошла на убыль. Только ночные самолеты радиопротиводействия и группы скоростных «москито» по-прежнему пересекали границу, а днем над страной на большой высоте кружили разведчики. Этот спад воздушной войны после непрерывных дневных и ночных налетов на города и отдельные объекты, ознаменовавших первую половину года, стал темой бесконечных обсуждений в бараках и орудийных окопах. Размышляя над картой военных действий, Вольцов предполагал за этим какую-то новую «дьявольскую каверзу». Зато Цише торжествовал:

— Вот вам и результат нашей ожесточенной обороны! Выдохлись они!

Готтескнехт, с тревогой следивший за все возрастающей нервозностью своих питомцев, добился у Кутшеры разрешения в тех случаях, когда не сообщали о приближении самолетов, звонить побудку только при команде «к бою». Юношам, недосыпавшим в течение долгих месяцев, впервые перепало несколько ночей спокойного сна, и это оказало свое действие: споры угомонились, улеглась нервозность, и на батарее изменилось настроение: повеяло духом бодрости и оптимизма. Вольцов и Цише снова поладили, да и Кутшера не орал истошным голосом на всю батарею, он даже время от времени отваживался на казарменную остроту, а отдав команду «к бою», с увлечением играл со своей собакой Блицем. Шмидлинг снова стал разговорчив, как в пору их учения, и радовался предстоящему отпуску. Хольт отдыхал душой, читая ежедневные оперативные сводки. На востоке, как показал ему на карте Вольцов, установился прочный фронт от Нарвы до Карпат. Отступление, продолжавшееся долгие месяцы, видимо, прекратилось. Теперь и Вольцов допускал, что силы русских на исходе. Он соглашался с Цише и в том, что продвижение американцев в Италии уже не играет большой роли, и даже потеря Рима не поколебала общего оптимизма.

— Италия, — пояснял им Цише, — второстепенный театр войны. Судьба рейха, как неоднократно подчеркивал фюрер, решится на востоке.

Вольцов, вечно корпевший над учебниками стратегии, а за последнее время взявшийся, по совету Цише, за «Майн кампф», воспользовался передышкой, чтобы в порядке пресловутого «самовоспитания» заняться новичками. В поисках жертвы, он нацелился на Фойгта, подносчика снарядов из расчета «Антон».

— Фойгт, — говорил он, — единственный из новичков не явился добровольно. Надо развить в нем боевой дух.

Хольт и Гомулка отказались участвовать в этой операции. И как-то Вольцов, прихватив с собой вконец одичавшего Феттера, отправился в барак «Антон», где Фойгт в числе двадцати трех младших курсантов спал в большой комнате. При таком перевесе сил новички могли бы оказать старшим успешное сопротивление. Но товарищи не поддержали Фойгта, никто и пальцем не шевельнул, когда Вольцов ворвался к ним в спальню. Фойгт пытался оказать сопротивление, но силы были слишком неравны. Вытащив беднягу из барака, старшие окунули его с головой в пожарную бочку. На следующую ночь Вольцов окатил его в постели ведром протухшей воды из бочки. К счастью, слухи об этом дошли до Готтескнехта и он под угрозой наказания запретил Вольцову издеваться над новичками.

Стоял ясный, знойный день. Класс Хольта томился на уроке истории. Хольт тоскливо глядел в открытое окно барака. Лежать бы сейчас на берегу реки и греться на солнышке, мечтал он. Весь класс клевал носом, и только Вольцов, как всегда увлекавшийся уроками истории, рассказывал о битве при Каинах. Просигналили тревогу. Раздетые до пояса юноши благодушествовали у орудий, принимая солнечные ванны.

Наблюдатели сообщали только об отдельных разведчиках. На командном пункте послышался обычный возглас: «Шум мотора — направление девять!» Кутшера подошел поближе со своей собакой. Орудийные стволы повернулись на запад. «Самолет — девять!» — доложил наблюдатель у зенитной оптической трубы.

— Спроси, какого типа самолет? — заорал с поля капитан. Это был «Локхид Р-38 Ф Лайтнинг», летевший на высоте десяти тысяч метров.

Хольт смотрел в сверкающее небо, где двигался невидимый самолет, оставляя за собой короткую белую ленту. Вольцов, закрывшись рукавицей от ослепительных солнечных лучей, присел на станину, досадуя, что ни о какой стрельбе не может быть и речи. Тем не менее с командирского пункта .передали все данные, а наводчики доложили о совмещении. Однако данные для установщика были больше предельных. Постепенно белая полоса рассеялась в голубой дали.

На командирском пункте снова началась суматоха. Операторы у дальномера, Эберт и Надлер, следили за самолетом и видели, как он повернул на восток. Когда же дальномерщик Дузенбекер оторвался от прибора, в поле зрения еле заметной точечкой вынырнула еще одна машина.

— Господин вахмистр! — крикнул Надлер. — «Лайтнинг» падает, он сбит! — Дузенбекер снова припал глазом к окуляру.

— Вздор! — возмутился Кутшера.

Но Дузенбекер подтвердил наблюдение своего оператора:

— Он прав!

Никто не знал, что и думать. Кутшера оттолкнул Надлера и сам нагнулся к окуляру, потом протер глаза: «Вы что, все ополоумели что ли?» Волнение на командирском пункте снова улеглось.

— Кто же это мог подбить «лайтнинг» на высоте десять тысяч метров? — недоумевал Вольцов.

Осмотрительный Готтескнехт приказал запросить подгруппу, но и там ничего не знали.

Сигнал отбоя. Кутшера, как всегда в тех случаях, когда стрельба срывалась, стал отводить душу на курсантах. Он кричал, что дисциплина ослабела, наблюдатели ворон считают. Надлер жрет на посту конфеты! Он уже выгнал первую партию на пробежку — десять раз вокруг командирского пункта.

— А этим мерзавцам у орудий я покажу, как…

Но тут опять всполошился наблюдатель у зенитной оптической трубы: «Самолет — три!» — крикнул он. Он показывал наверх: «Вон там!» Однако мотора не было слышно. Все озадаченно смотрели в небо.

— Запросите тип самолета! — заорал Кутшера.

Но вот дальномер и зенитная оптическая труба повернула кругом.

— Запросите тип! — продолжал орать Кутшера. Наблюдатель не отвечал. Прибористы доложили:

— Цель поймана!

Кутшера, вне себя, орал:

— Запросите тип, дьявол вас побери, да нельзя ли поскорее?

Дузенбекер оторвался от дальномера:

— Ничего не понимаю, господин капитан.

Наблюдатель бормотал:

— А… ч-ч… — И словно проснувшись: — Первые данные — моноплан, без мотора, без горизонтального оперения и шасси…

— Вы что, пьяны? — взревел Кутшера. — Что вы сегодня все белены, что ли, объелись?

Готтескнехт протянул ему бинокль.

— Машина неизвестной марки!

— В таком случае, — загремел Кутшера, — огонь! — Маленький, отливающий серебром самолет беззвучно чертил круги в небе.

— Тревога! Самолет — шесть! — загремела команда у орудий. — Стрелять по данным прибора управления… Беглый… огонь!

Пушки загремели, над командирским пунктом стлался дым, и ветерок относил его в сторону. Вдруг кто-то закричал снизу:

— Приказ подгруппы — прекратить огонь! Наш истребитель в погоне за противником!

— Черт знает что! — ругался Кутшера, между тем как разрывы облачками рассыпались в небе.

И тут раздался голос Дузенбекера:

— — Господин капитан, у неизвестного самолета эмблема германских военно-воздушных сил!

Теперь на батарее не было человека, который не стоял бы, запрокинув голову, и не следил за диковинной машиной, чей беззвучный полет был для всех загадкой.

— Еще один залп, и мы бы его сбили! — сказал Вольцов. Самолет, сделав последний круг, стал уходить к югу.

— Этот истребитель и сбил «лайтнинг»! — Цише первый заговорил о «новом оружии». После обеда Вольцов из канцелярии побежал в барак надеть выходную форму. По телефону сообщили, что все наблюдатели и прибористы батареи приглашаются в подгруппу для получения информации. Вольцов, разумеется, к ним присоединился. Вечером, когда он вернулся, от него разило пивом.

В бараке уже спали.

— Вставайте, лежебоки! — Он сел на стол и начал рассказывать. — Мы ездили на авиабазу, а потом всей компанией пе-реноче… пере… кочевали в кафе «Италия», и хозяйка начала… почала для нас бочку крепкого пива.

— Что же это был за самолет? — не выдержал Хольт.

— Чудо из чудес! — И Вольцов рассказал им, что самолет совершенно новой конструкции — ракетный истребитель. Называется «Ме-163». Быстрота полета прямо фантастическая. Больше тысячи километров в час. — Тише! — крикнул он, так как поднялся невообразимый шум. — Истребитель этот западнее Дортмунда действительно сбил «лайтнинга». Ракетное топливо действует только короткое время, по истечении которого машина должна приземлиться. Пилот ругался на чем свет стоит. У него не было при себе даже опознавательного знака. Говорят, проходят испытание и другие типы машин. Так, например, «Ме-262» — реактивный самолет: никто не знает, как он действует.

Вот он, перелом в воздушной войне! — обрадовался Хольт. Засыпая, он видел косяки новых истребителей — они словно метлами очищали небо от бомбардировщиков… А я-то, укорял он себя, как часто я падаю духом…

Назавтра в кафе «Италия» собрались курсанты со всех окрестных батарей. Под влиянием вчерашнего события воображение их разыгралось. Рассказывали самые невероятные вещи — будто самолет нового типа может уничтожить целые эскадры бомбардировщиков. Эти истребители будто положат конец воздушной войне.

Хольт блаженствовал, развалясь на старом плюшевом диване, и сквозь полудрему слушал рассказы девушек о курсах медсестер, где они проходили подготовку. Впрочем, он не столько слушал, сколько думал о том, застанет ли дома фрау Цише. Ускользнув от девушек, он побежал по разрушенным улицам. С завода Крупна густым потоком хлынули рабочие — уходила ночная смена. Хольт подумал: нашу промышленность никакими силами не задавишь.

Фрау Цише, видно, обрадовалась ему и терпеливо выслушала его рассказ о загадочном истребителе.

— Однако Рим твоему ракетному истребителю не удалось спасти! — съязвила она, чем очень его расстроила. Они отправились вместе в кино. Старый детективный фильм оставил его равнодушным, зато он с интересом смотрел хронику. На экране показывали битву танков с самоходными орудиями.

На улице ждал их ясный, тихий вечер. Легкий ветерок смягчал жару. Медленно шли они по улицам предместья мимо опустевших вилл. Нигде ни зеленой травинки, повсюду пыль и копоть, в воздухе носятся дым и гарь… Хольту вспомнились безбрежные леса и горы с заветной каменоломней.

— Уехать бы куда-нибудь, пока стоит лето, — сказал он. Она искоса поглядела на него и некоторое время шла молча рядом.

— Ты последнее время вел себя более чем странно, капризничал, дерзил, — сказала она с укором.

— Неужели ты не можешь меня понять? — ответил Хольт. — В апреле и мае на нас столько всего свалилось… Нервы не выдерживали… А к тому же…

— Что к тому же?

— Я пережил тяжелый кризис. Только теперь, когда все позади, мне ясно, до чего я был издерган. Я сомневался решительно во всем. В нашей конечно