Приключения Вернера Хольта

Нолль Дитер

Часть первая

 

 

1

Город показался им угрюмым, неприветливым. Вместо горной гряды только цепи холмов тянулись на горизонте. Хмурые, подавленные, смущенные, собрались недавние школьники перед вокзалом — унылым кирпичным зданием, над плоской крышей которого пылало полуденное солнце.

В приказе значилось: «107-я батарея 3-го тяжелого зенитного артиллерийского полка ПВО, Большая арена». Это звучало таинственно. Вольцов осведомился у прохожего. Большая арена? Это далеко за городом, стадион.

— Вот те на! — разочарованно сказал Хольт Гомулке. — А я думал бог весь что. Обыкновенное футбольное поле.

И никому до нас дела нет, думал он. После прощания с Утой он особенно остро ощущал свою неприкаянность.

— Что же они никого не прислали? — возмутился Вольцов. — Ведь им известно о нашем приезде!

Вокруг него собрались Хольт, Гомулка, Феттер и Земцкий, а также Рутшер, Вебер, Бранцнер, Кирш, Глазер, Гутше, Каттнер, Мэбиус, Шахнер и Тиле. Остальные — Шенке, Шенфельдт, Шульц, Гэце, Груберт, Хампель, Кибак, Клейн, Кульман, Эберт, Кунерт и Шлем, составлявшие свиту Надлера, заявили, как по уговору, что разумнее всего идти походным строем. Надлер в форме гитлерюгенда, украшенной зеленым шнуром фюрера, приказал строиться, и маленькая колонна исчезла за углом.

— Пусть их топают, подхалимы несчастные! — сказал Вольцов с пренебрежительным жестом. Он подумал и решительно направился к телефонной будке.

Хольт потягивал пиво и, погруженный в себя, не слышал разговоров. Он все еще был под впечатлением прощанья. Кто знает, что ждет нас впереди… Вот и раскол намечается. До сих пор только железный кулак Вольцова поддерживал единство в классе. Вся эта сидящая за столиками мелюзга еще не разуверилась в могуществе Вольцова, но каждый из них переметнется на сторону сильнейшего, как только это окажется выгодным. На Гомулку можно положиться, думал Хольт, он не отступится от меня и Вольцова. Феттер тоже, он ходит за Вольцовом, как верный пес. А Земцкий — кто его знает! Вольцов подсел к Хольту.

— Все в порядке, — сказал он, — через полчаса за нами приедет грузовик. — Он рассказал, что у провода оказалась какая-то девица. Он напустил на себя важность, заявил, что «сопровождает транспорт» и т. п. — Она называла меня не иначе, как «господин лейтенант!»

Лейтенант? Ну, авось обойдется.

— Представляю, как те будут нам завидовать, — позлорадствовал Феттер.

Гомулка задумчиво играл подставкой для кружки.

— Нам надо быть осторожнее, — сказал он, — а то наломаем дров. Дома мы еще могли бы сказать отвяжитесь, через месяц нас все равно ушлют… А здесь…

Вольцов стукнул кружкой об стол.

— Уж я-то буду образцовым солдатом. Можешь не сомневаться!

Солнце отбрасывало длинные тени на привокзальную «лошадь. Из-за угла с грохотом вывернулся окрашенный в серый цвет грузовик. Из кабины водителя выпрыгнул солдат с красными петличками зенитных войск и ефрейторской нашивкой на рукаве.

— Мне велено доставить лейтенанта Вольцова и двадцать семь человек.

Вольцов сделал удивленное лицо:

— Телефонистка, должно быть, ослышалась!

Ефрейтор недоверчиво покосился на него.

— На посадку — марш! — скомандовал он.

Все побросали вещи в кузов грузовика. Вольцов и Хольт сели вперед, к водителю.

Они ехали извилистыми узкими улочками по тряской мостовой, пока грузовик не выбрался на широкое шоссе, окаймленное садовыми участками и огородами. Ефрейтор хмуро и молчаливо сидел за рулем. Вольцов достал из кармана пригоршню сигар. Ефрейтор с равнодушным видом сунул их в боковой карман. Однако он стал разговорчивее.

— Ну, как у вас дела? — спросил Вольцов.

— Живем тихо, — ответил ефрейтор; ему было не больше девятнадцати. — Тоска зелечная.

Грузовик поднялся на возвышенность. Отсюда было видно далеко кругом. Надлер и его отряд понуро шагали по шоссе.

— Езжай дальше! — приказал Вольцов, и ефрейтор дал полный газ. Позади раздались крики разочарования. — Прокатиться захотели! — сказал Вольцов. Ефрейтор промолчал.

Далеко впреди, на холме среди лугов и пашен, показался овал стадиона и высокое многоэтажное сооружение — трибуны для зрителей.

На плоской крыше маленькие серые фигурки сновали вокруг большого, накрытого брезентом прибора.

— Похоже на дальномер, верно? — сказал Хольт.

— Дальномер? Ерунда! — фыркнул Вольцов. — Звукоулавливатель, хочешь ты сказать, — это первое, а второе — эти штуки давно уже не котируются. Это радиолокатор.

— У нас называется локатор или радар, — пояснил ефрейтор.

Грузовик свернул с шоссе на широкую подъездную дорогу, усыпанную шлаком. Они приближались к стадиону.

Здесь, на холме, еще ослепительно сияло солнце. Хольт зажмурился. Так же щедро заливали его лучи землю, когда они с Утой гуляли по лесу… Каких-нибудь двадцать четыре часа назад!

— Приехали! — сказал ефрейтор.

Хояьт увидел несколько бараков. По ту сторону стадиона в открытом поле, вокруг высокой земляной насыпи, шесть серых овалов образовали правильный круг. Ефрейтор остановятся у одного из бараков. «Слезай!» Они посмотрели вслед грохочущему грузовику. Никому решительно до них дела нет.

— Все уладится! — сказал Вольцов. Он первым вошел в барак. Из узкого коридора две расположенные по обе стороны двери вели в спальни с койками в два этажа и шкафчиками — эти запущенные, грязные комнаты производили впечатление покинутых, нежилых.

— На худой конец потом переедем. Но стоять без дела тоже не годится. Это подрывает боевой дух. — Вольцов захватил помещение окнами на юг.

Хольт приглядел себе верхнюю койку у окна, подальше от двери, укрытую двумя шкафчиками от непрошеных глаз. Вольцов устроился рядом, а Гомулка удовольствовался нижней койкой. Вся эта грязь вокруг и мусор, лежавший по углам кучами, действовали на Хольта угнетающе. Но Вольцов взял дело в свои руки:

— Прежде всего мы покончим с этим свинством! Посмотрим, нельзя ли здесь раздобыть метлу!

Никто не проронил ни звука, и Вольцов не заметил в дверях коренастую фигуру человека лет тридцати пяти. Он стоял на пороге, расставив ноги, со сдвинутой на затылок фуражкой, в синем мундире, расшитом серебром. Остальные смотрели на него во все глаза. Хольт пытался предупредить Вольцова знаком, но безуспешно — из-за шкафчиков донеслось все то же недовольное рычание:

— Какой-то свинарник! Здесь, должно быть, жили готтентоты! — Только тут Вольцов заметил, что кто-то шагнул в комнату.

— Неплохо сказано! — произнес незнакомец. — Готтентоты — неплохо сказано. — Он вошел в проход между шкафчиками, и взгляд его, обойдя всех, остановился на Кирше. — Фамилия?

Кирш чуть не подавился хлебом, который тайком дожевывал. Силясь разгадать значение звездочки на серебряных погонах незнакомца, он отрапортовал:

— Кирш, господин фельдфебель!

— Сожалею. У нас фельдфебеля зовут вахмистром. Итак, еще раз: фамилия?

— Кирш, господин вахмистр!

— Крайне сожалею! Кто же вы — водолаз, врач-гинеколог или тюремный служитель?

Вольцов отважился на ухмылку прямо в лицо начальнику. Тот слегка поднял брови. Кирш отрапортовал в третий раз:

— Курсант Кирш, господин вахмистр!

— Вот это хорошо! — просиял начальник. Хольт смотрел на него не отрываясь. — Хвалю! Я вас запомню! Но единицы вы не получите, вы только на третий раз ответили как нужно. Удовлетворимся двойкой! — Он достал из-за борта мундира записную книжку и занес в нее отметку. После чего повернулся к Вольцову.

— Фамилия?

— Курсант Вольцов, господин вахмистр!

— Занятие отца, Вольцов?

— Полковник, господин вахмистр! Он пал…

— Ай-ай-ай, — замотал головой вахмистр. — Об этом вас никто не спрашивает, я этого не слышал! Скажите же скорее, чем занимается хотя бы ваш дядя, может, это больше подойдет.

— Генерал-майор, господин вахмистр!

— Час от часу не легче!

Хольт едва успел спросить себя, что же тут ужасного, как вахмистр с огорчением сказал:

— Вот видите, придется вам поставить плохо, а знаете, почему?

— Никак нет, господин вахмистр!

— Ваши товарищи, — он указал на стоявших вокруг юношей, — еще подумают, что я с вами церемонюсь, потому что дядя у вас генерал. — И он что-то снова записал себе в книжку. — Мне вас жаль, Вольцов! Вам у меня придется несладко. — Сказав это, он сунул книжку за борт мундира и обвел взглядом остальных юношей. — Моя фамилия Готтескнехт. Вахмистр Готтескнехт. Начальник учебной части… — Он сказал это с самым серьезным видом. — Те, кто меня знает, — продолжал он, — говорят, что я и в самом деле слуга господень , но тот, кто вздумает здесь важничать и задаваться, пожалуй, скажет, что я чертов слуга.

Он прошелся по комнате.

— Я никогда не ругаюсь, но зато так и сыплю отметками — от единицы до шестерки, как в школе. У кого наберется пять единиц кряду, тот получает увольнительную вне очереди. Впрочем, это случается редко.

Он остановился против Холлта, смерил его глазами и спросил:

— Фамилия?

— Курсант Хольт, господин вахмистр!

Готтескнехт достал книжку и записал.

— Занятие отца?

— Инспектор продовольственных товаров, господин вахмистр! — осторожно ответил Хольт.

— Вот это здорово! Пошлите ему здешнего сыра, так называемого гарцского, говорят, в него кладут гипс и… еще какую-то дрянь, чтобы больше вонял.

Хольт так и прыснул, за ним Гомулка и Вольцов, остальные смущенно переглядывались. Вахмистр расцвел.

— Вас в самом деле насмешила моя шутка? Получайте за это отлично! — Он осведомился у Гомулки, как его фамилия, и записал. — У меня полагается смеяться. Но кто смеется невпопад, тому я ставлю плохо. Кто совсем не смеется, получает очень плохо — за трусость! Гомулка, занятие отца?

Гомулка нерешительно помедлил:

— Непременный член суда, господин вахмистр!

— Судья? — насторожился Готтескнехт.

— Никак нет, господин вахмистр, адвокат!

— Ну, это вам повезло! Сыновьям высокопоставленных лиц у меня не до смеху. — Он направился к двери. — Два человека за мной! Получите веники и одеяла. Приведете в порядок казарму, потом можно и пошабашить.

Рутшер и Бранцнер пошли за ним.

— Что ты о нем скажешь? — спросил Хольт Гомулку.

— Комедия, чистейший балаган, — сказал Вольцов. — Разве ты не видишь, что он представляется? А в душе он зверь!

К тому времени как Надлер со своими людьми ввалился в коридор, уборка помещения была полностью закончена. У Надлера было кислое, обиженное лицо, зеленый шнур фюрера исчез с его мундира. Вольцов указал ему помещение напротив.

— Вы поступили не по-товарищески, — накинулся на него Надлер. — Почему нас не взяли?

— Кто откалывается от главных сил, должен нести все последствия, — пояснил ему Вольцов. А белобрысый Каттнер захлопнул дверь перед самым его носом.

— Наши растяпы, — рассказывал потом Рутшер, — сразу же налетели на Готтескнехта. Он всем им поставил плохо за то, что они явились после нас. Наддеру влепил очень плохо, з-з-з-зачем он нацепил на себя шнур фюрера, курсанту это не положено.

Хольт знаком вызвал Гомулку на улицу. Осторожно огляделся. Солнце уже садилось, и его багровый, подернутый дымкой диск повис над холмами. Широкая, посыпанная шлаком дорога проходила перед самым бараком и мимо еще четырех-пяти бараков, за которыми возвышался стадион. Правее, к северу, находилась огневая позиция.

От дороги решетчатые настилы вели к орудийным окопам. Друзья остановились перед одним из серых валов. Земля была насыпана на высоту в два метра; аккуратно обшитый досками ход сообщения вел зигзагом через укрепление.

Хольт вошел первым. Стены орудийного окопа были укреплены подпорами, пол посыпан шлаком. Вход в блиндаж зиял чернотой. Пушка была укрыта брезентовым чехлом, виден был только узкий ствол и станина лафета.

У пушки стоял плечистый худой малый в скромной серо-голубой форме без петлиц и нашивок, почти ровесник Хольта. На правом ухе у него сидел большой наушник, плотно прижатый резиновым кольцом, на шее висел ларингофон, выключатель которого был укреплен на груди зажимом. Он делал что-то непонятное. Приподняв брезент, он включил какой-то провод, поднес к свободному уху второй наушник, послушал внимательно, отложил второй наушник и, включив ларингофон, сказал: «Антон… взрыватель… порядок». Затем перелез через станину, приподнял брезент в другом месте, и непонятная игра снова повторилась. «Антон… азимут… порядок». Закончив эти манипуляции, он сорвал с себя синюю лыжную шапку, снял наушники и ларингофон и отнес то и другое в блиндаж. А потом сказал, глядя на Хольта и Гомулку:

— Ну?

— Мы только сегодня прибыли. Моя фамилия Хольт.

— Старший курсант Бергер, — незнакомый юноша слегка поклонился.

— Давно здесь? — спросил Хольт.

— Полгода.

Хольт вытащил из кармана сигареты. Они закурили.

— Что это ты сейчас делал? — поинтересовался Гомулка.

— Да все то же: проверка телефонной линии. Вечно одно и то же дерьмо. Три раза в день — утром, днем и вечером.

— Ну а вообще? Вообще у вас как?

— У нас здесь тишь да гладь, — сказал Бергер. — Живем день за день. Утром школьные занятия, после обеда служба.

— Ну а стрельба? Случается вам вести огонь?

— Какое там! Разве изредка залетит шальной разведчик. Стреляли мы, только пока обучались. По воздушному мешку.

— Да, невеселая перспективочка, — сказал Хольт. Бергер скорчил гримасу.

— Вы еще хлебнете горя — сами не рады будете. Вас здесь не оставят.

Хольт и Гомулка переглянулись.

— Объясни толком, куда это нас пошлют?

— Вы пройдете тут боевую подготовку, потому что в этой местности спокойно. Вы приписаны к 107-й батарее 3-го полка, мы к 329-й батарее 12-го полка. Вы к нам никакого отношения не имеете. Ваша подгруппа стоит в другом месте.

— Где же? — спросили одновременно Хольт и Гомулка.

— До сих пор стояла в Гамбурге. Но понесла там большие потери. Одиннадцать убитых, шестнадцать тяжелораненых.

Убитые? Тяжелораненые?

— А может, все это пустые слухи? — усомнился Хольт.

— Здесь есть люди, которых прислали, чтобы вас обучать, вахмистр и три ефрейтора. Спросите у них!

Хольт все еще не сдавался.

— Гамбург — пройденный этап. Там вряд ли еще предстоит что-то серьезное.

— То-то и оно, — согласился Бергер. Он затянулся сигаретой и с насмешкой посмотрел на Хольта. — Потому-то батареи и пополняются, а затем их пошлют в Рурскую область.

Хольт заметил, что его собственная рука, держащая сигарету, дрожит.

— Там вам дадут жизни, скучать не придется. Кельн и Эссен — первые города, увидевшие ночные налеты тысяч бомбардировщиков… Так что мирная жизнь имеет свои преимущества, — добавил Бергер.

— Зря ты людей пугаешь, — возразил Хольт. — Поживем — увидим. Никто не знает, что с ним будет завтра!

Бергер только улыбнулся.

— Как может батарея нести такие потери? — поинтересовался Гомулка.

— А вот накроет ее бомбовым ковром — от тебя мокрое место останется.

— Это что же, ночью было? Чистая случайность?

— Какая там случайность! Прицельное бомбометание! Ты думаешь, они там слепые? Когда наши клистиры начнут палить, на луне видно! — Он затоптал ногой окурок.

— Погоди уходить, — сказал Хольт. — Как ты думаешь, нас поставят к орудию или кого-нибудь возьмут на… на радиолокационную станцию?

— Радиолокатор, командирский прибор управления, дальномер, зенитная оптическая труба, телефон, — стал перечислять Бергер. — Самых здоровых возьмут в огневые взводы, а в прибористы — лучших математиков; вас распределят, как им нужно. Везде одно и то же. Я уж предпочитаю орудие. — Он указал на насыпь посреди огневой позиции, с виду напоминающую форт. — На батарейном командирском пункте — по-нашему БКП — постоянно торчит шеф, а у него чуть что — прыгай по-лягушачьи! Там, правда, больше увидишь, зато у орудия чувствуешь себя уютнее, тут ты по крайней мере среди своих. Командира орудия мы не очень распускаем.

Вечерело. Над ними пролетел самолет с яркими бортогнями. Бергер оставил обоих друзей у бараков. Хольт и Гомулка направились к себе.

В зыбких сумерках-циднелась какая-то фигура — это был Готтескнехт. Запрокинув голову, он следил за самолетом, кружившим над городом. Обойти вахмистра было невозможно.

— Ну-ка сюда!

— Влепит он нам плохо, — прошептал Гомулка. — Господин вахмистр?

— Совершали вечерний променад?

— Решили немного осмотреться, господин вахмистр!

— Что ж, узнали что-нибудь новенькое? Насчет вашего… назначения и тому подобное?

— Кое-что узнали, господин вахмистр! — Зачем я стану врать, подумал Хольт.

— Ну, расскажите и мне. Любопытно, чего вы тут наслушались.

— Да вот насчет Гамбурга, господин вахмистр, там, говорят, был полный разгром… И насчет Рурской области…

— Да вы, оказывается, все разнюхали! Разгром — это, пожалуй, неплохо сказано… С вами я уже знаком, — обратился он к Хольту. — Ваша фамилия — Хольт, а ваша… погодите-ка… Отец у вас адвокат, это я запомнил, а вот фамилия…

— Курсант Гомулка, господин вахмистр!

— Что это вы раскричались? Или вам нехорошо? Охота вам орать в такой чудный вечер! — Готтескнехт достал из кармана сигарету, и Хольт после некоторого колебания дал ему закурить.

— Послушайте, что я вам скажу, — доверительно начал Готтескнехт. — Я хочу подать вам добрый совет. Научитесь разбираться в людях. На прусской службе это самое важное! Перед строем я тоже требую, чтобы все у меня было по струнке — ать, два! — служба есть служба, а иначе будет у тебя не боевое подразделение, а орда папуасов… — Хольт и Гомулка рассмеялись. — Вот видите! Ну а вечерком, когда я с вами беседую частным образом и поблизости нет генерала, покажите, что вы ребята воспитанные, из порядочных семейств, сами знаете — светский лоск и приятные манеры.

— Мы это учтем, господин вахмистр, — обещал Хольт.

— Роскошно! Ставлю вам единицу за то, что вы такие понятливые молодые люди! — И Готтескнехт вытащил записную книжку. Но тут произошло нечто необычайное, на что Хольт смотрел со все возрастающим удивлением. Готтескнехт с минуту подержал книжку, словно о чем-то размышляя, а потом снова воткнул ее за борт мундира. Он уставился в пространство неподвижным взглядом, повел плечами, будто мундир ему тесен, покрутил головой, будто воротник жмет, и лицо у него как-то странно изменилось: другое выражение, другая осанка и даже голос другой, точно он снял маску. Он подошел ближе к обоим друзьям, и стало видно, что это уже немолодой, вконец усталый человек с морщинистым лицом и тревожным взглядом.

— То, что вы узнали, — сказал он тихо, — вам знать не положено. Обещайте же: никому ни слова! Если пойдут разговоры… ни в коем случае не поддерживайте. Вы должны меня понять. Я прикажу, чтобы никто с той батареи не смел с вами разговаривать. Вы еще слишком молоды. Нехорошо, чтобы у вас заранее подрывали боевой дух, — еще до того, как в дело попадете. Вы меня поняли?

— Мы никому не расскажем… Это точно!.. Можете на нас положиться!

— Порядок! — сказал Готтескнехт. — А теперь ступайте спать. Здесь вам нелегко придется. Мне приказано обучить вас в кратчайший срок. Томми времени не теряют. Ночи нет, чтобы не бомбили. Батарея должна быть укомплектована как можно скорее. А пока что берегите силы, они вам еще понадобятся! Спокойной ночи! Или вам что-нибудь от меня нужно?

— Пожалуй, неудобно вас просить… Обоим нам хотелось бы в огневой взвод!

— Не возражаю! — Готтескнехт повернулся и зашагал неторопливо прочь, заложив руки за спину и опустив голову.

 

2

Хольт смотрел ему вслед. Темнота вокруг стала непроницаемой. Он услышал голос Уты: «Все жертвы напрасны»… Его знобило,

Хольт, уже одетый, вышел на двор. Он любил этот ранний час, короткий промежуток между бледным мерцанием зари и пробуждением дня, когда щелкают первые дрозды и капельки сверкающей росы висят на травинках. Он думал об Уте.

Он еще накануне вечером собирался ей написать, но смертельно устал и не помня себя повалился на соломенный тюфяк. Поднялся Хольт вместе с солнцем. Как обычно, сделал десять приседаний, умылся под краном на дворе, оделся и растолкал Вольцова и Гомулку. В бараке только еще затрещал звонок, а Гомулка уже вышел к Хольту.

— Чудесно встать спозаранку. А у них там свалка из-за тазов.

Хольт стал насвистывать песенку «Раннее утро — любимая наша пора». Но вспомнив следующий стих, он осекся.

— Что же ты замолчал? — спросил Гомулка. — Продолжай! — и процитировал: — «Мы земли новые, да, новые добудем…» Кстати, я уже три дня как не слышал сводки…

— Русские очистили от наших войск весь Донецкий бассейн…

— И Сицилию мы окончательно потеряли, — буркнул Гомулка.

— Итальянцы предали…

Гомулка ничего не ответил, носком башмака он ковырял черную землю. Хольта неприятно поразило его молчание, и это чувство еще усилилось, когда Гомулка сказал:

— А ведь как подумаешь… капитуляция Италии — тревожный симптом.

— Надо с честью сносить неудачи, — возразил Хольт. — Фюрер сказал, что без Италии мы только сильнее.

Гомулка неопределенно кивнул.

Хольт подумал: Не следует поддаваться пессимистическим настроениям, надо держать себя в руках!

Ровно в семь просунулась в дверь голова старшего ефрейтора.

— Выходите. Да поживее! Прошу!

Когда все высыпали на улицу, он скомандовал:

— А ну, по росту становись, черти-турки! Я старший ефрейтор Шмидлинг, и как я теперь ваш инструктор, обязаны обращаться не иначе, как «господин». И нечего ржать! Эй, ты, третий во второй шеренге, чего глаза вылупил?

— Я и не думал смеяться, — обиженно отозвался Надлер.

— Я требую, чтобы соблюдать дис-чип-лину! — выкрикнул Шмидлинг. Видно было, что со словом «дисциплина» он не в ладах. — Внимание! Сейчас я вам назову фамилии, которые обязаны присутствовать, и как прочту, — который должен быть здесь, обязан сказать «Здесь!» Поняли?

— Так точно, господин старший ефрейтор! — проорал вместе с другими Хольт.

Старший ефрейтор прочитал все фамилии — от Бранцнера до Эберта.

— Так, значит, все налицо. Все в полном порядке. А теперь вас перво-наперво нужно одеть.

В кладовой какой-то мрачно настроенный унтер-офицер окинул Хольта небрежным взглядом и швырнул ему в руки трое длинных серых кальсон, нижние рубахи из плотной шершавой ткани, тренировочные брюки и три пары шерстяных носков. «Размер обуви!» В ту же секунду в него полетели высокие черные башмаки на шнурках и парусиновые обмотки.

— Вон!

В следующем помещении каждому выдали комбинезон, серо-голубую форму военно-воздушных сил, но только без погон и петлиц, двубортный плащ, лыжную шапку, каску, пояс с крючком, котелок, масленку из желтой пластмассы и смену постельного белья в голубую шашечку.

— Вон! Чего вам еще надо?

Выйдя во двор, Вольцов заворчал:

— А как же выходная форма?

— Ишь чего захотел! Какое тебе еще увольнение во время при прохождении боевой подготовки! — Шмидлинг не совсем складно строил свои фразы. — Ну, чего ждете? Комбинезоны надеть, — крикнул он им вслед, — на ученье полагается в комбинезонах.

— Тоже мне начальник! — буркнул Вольцов. — В германской армии старший ефрейтор — ноль без палочки. А этот еще над нами куражится.

— По-моему, он добродушный малый, — возразил Хольт. Но тут опять раздался окрик:

— Выходи!

Два других ефрейтора стали на правом фланге. Когда у бараков показался Готтескнехт, Шмидлинг удвоил старания, его изборожденное морщинами лицо даже перекосило от усердия.

— Учебная команда… смирно! Для приветствия господина вахмистра… направо равняйсь! — Он отдал честь и отрапортовал по всей форме.

— Благодарю. Вольно! — Готтескнехт держался с достоинством генерала. — Ваша боевая подготовка начинается в знаменательный момент. А потому долго мы с вами канителиться не будем — месяц, ну полтора! Служба вам предстоит нелегкая — будете вкалывать с семи утра до восьми вечера за вычетом часа на обед. Ночной отдых от десяти до шести соблюдать железно, иначе придется иметь дело со мной. Никаких карт и тому подобных развлечений, понятно?.. Да, кстати, вы этого еще не знаете. Когда я говорю «понятно» — это у меня такое выражение. У каждого начальника могут быть свои словечки. Но если я скажу: «Вы меня поняли?» — это значит, я жду ответа! Вы меня поняли?

— Так точно, господин вахмистр!

— Ладно, продолжим беседу. Два раза в неделю у вас будут ночные занятия по три часа кряду. Ваша боевая подготовка почти полностью сведется к занятиям у орудий и с приборами управления огнем в условиях боевой обстановки со всеми причиндалами. Кроме того, мне вменено в обязанность поднатаскать вас в теории зенитной стрельбы. Вот где вы можете доказать, что вы люди с соображением. Все остальное — а именно чем отличается начальник от прочих смертных, и всю муру с газами, и меры против шпионажа, и прочий вздор мы с вами пройдем галопом. На строевые учения уделим сегодня и завтра по два часа — я думаю, за глаза хватит. Если с построением будут неполадки, мы это наверстаем в воскресенье на дополнительных послеобеденных занятиях. Немного движенья вам не помешает! Ну-ка, вы, толстяк со свиными глазками, как вас звать?

— Курсант Феттер, господин вахмистр!

— Прелестно! — воскликнул Готтескнехт. — Чудно! Можно сказать, незаменимо! Откормлен, как свинка из Эпикурова стада, и даже зовут Феттер . Ставлю вам за это отлично. — Он достал записную книжку и, занося в нее отметку, продолжал: — Надеюсь, вы на этом остановитесь, Феттер, иначе вас, при вашей солидности, не станут терпеть в зенитных войсках. — Кивком головы он прекратил общий смех. — Дальше! Если захотите писать домой, адрес отправителя: название населенного пункта, Большая арена, почтовых марок не требуется, мы пользуемся правами полевой почты. Ничего не сообщайте о службе, мне дано полномочие вскрывать ваши письма, и я их читаю на выборку. Сухой паек вам будут отпускать на кухне, после занятий. Обед в полдень, в столовой. — Он знаком подозвал старших ефрейторов. — Нам нужны восемнадцать человек для орудийных расчетов, остальных ставьте на приборы.

Ряды пришли в движение.

— Прекратить базар!.. — заорал Шмидлинг.

— Шмидлинг! — остановил его Готтескнехт. Он говорил вполголоса, но в рядах его отлично слышали. — Перед вами не рекруты, а курсанты, сколько раз вам повторять? — Тут Хольт подтолкнул Гомулку, и Гомулка незаметно кивнул ему в ответ.

Вахмистр отделил самых слабых и низкорослых — среди них оказался и Земцкий — и посмотрел на часы.

— До двенадцати огневая служба и боевая работа на приборах, после обеда два часа строевых занятий — это чтобы желудок у вас лучше варил. — Он сделал знак юношам, отобранным для работы на приборах управления, и вместе с одним из старших ефрейторов увел их на занятия. Вольцов, Хольт, Гомулка и Феттер старались держаться вместе. К ним присоединились Рутшер, Вебер, Бранцнер, Кирш и Каттнер. Двумя отделениями по девять человек они направились на огневую позицию.

Орудийный расчет состоял из девяти человек и старшего ефрейтора. Шмидлинг привел свой взвод в орудийный окоп, приказал снять с пушки чехол и приступил к занятиям.

Чем этот человек занимался до войны? — думал Хольт. Люди вроде Шмидлинга были ему чужды. Может, у него свой хутор в горах? Крестьянину-горцу не с кем словом перемолвиться за пахотой или севом, а тут изволь вести урок. Он, конечно, предпочел бы сидеть на хуторе, вон как его трясет от волнения. Ничего не попишешь, война — делай, что прикажут.

Шмидлинг велел открыть один из блиндажей для боеприпасов, и это вызвало общий интерес. Все здесь было так ново, так увлекательно! Пушка, настоящая пушка, это тебе не школа с неправильными глаголами, математическими формулами и прочей галиматьей!

— Эти патроны боевые? — спросил Феттер, почтительно посматривая на блестящие шляпки гильз в ладонь величиной, выглядывающие из корзин. Шмидлинг пропустил этот вопрос мимо ушей. Он показал своим ученикам блиндаж для расчета и деревянные таблички с цифрами — от единицы до двенадцати, — висевшие по стенкам орудийного окопа и указывавшие направление; цифра двенадцать указывала на север, шесть — на юг, три — на восток, девять — на запад. По команде «Воздух, направление девять — самолет!» ствол пушки надо направить на цифру девять» Шмидлинг почесал в затылке, снял фуражку, утер ливший с него градом пот и объявил пятиминутный перерыв; юноши направились в блиндаж для расчета.

Блиндаж, куда Хольт, наклонившись, втиснулся через узкий проход, шел во всю ширину орудийного окопа. Вдоль стен стояли деревянные лавки. Хольт увидел ящик с перевязочным материалом, слуховые приборы наводчиков и командира орудия, висевшие на крюке, ящик с инструментами и ветошью, а также лежавшую в углу тяжелую стальную кувалду. Вольцов, Хольт и Гомулка закурили.

— Давайте не доводить Шмидлинга, — сказал Хольт. — Он в сущности малый неплохой.

— Возможно, но если он и дальше будет так тянуть за душу, придется мне взять урок на себя, — сказал Вольцов.

Тут как раз Шмидлинг заглянул в блиндаж и крикнул:

— Вашему брату курить не положено!

Хольт молча протянул ему свою коробку, и Шмидлинга не пришлось уговаривать…

Вскоре опять начались его мучения.

— А теперь — ох, и тяжкое дело! Это, стало быть, зенитное орудие, верно? Но это орудие никакое не орудие, ясно? — Тут вмешался Вольцов и разгрыз для Шмидлинга этот твердый орешек. — А раз вы так хорошо все знаете, валяйте дальше! Мне и то языком трепать надоело.

Орудие — собирательное понятие для разных видов тяжелого огнестрельного оружия, — примерно так повел объяснение Вольцов; артиллерийское орудие в обычном смысле слова — это тяжелое огнестрельное оружие для стрельбы непрямой наводкой с большим углом возвышения. Тогда как зенитная пушка — орудие с отлогой траекторией, с длинным стволом и большой скоростью снаряда. Только дурак, судя по большому углу возвышения, может вообразить, будто в зенитной артиллерии речь идет о навесном огне, ведь цель-то находится в воздухе!

Шмидлинг довольно закивал и стал объяснять дальше.

Это орудие носит название зенитной пушки восемьдесят пять — восемьдесят восемь. В двадцатых годах ее построили на заводе Крупна и продали России. (Вот так так! — подумал Хольт. Большевики — заведомо наши заклятые враги, а Крупп им поставляет пушки!..) Калибр ее в то время составлял 76,2 мм, но русские приделали к этим пушкам новый ствол калибра 85 мм, и, поскольку .этот калибр оказался немного велик для лафета, ствол снабдили дульным тормозом. «А что это такое, потом узнаете». В 1941 году пушки были захвачены нами, стволы рассверлили и калибр увеличили до 88 мм. Отсюда и название — 85/88, по-солдатски — «русский клистир»… »А когда будет у нас смотр, называйте ее настоящим именем!»

Для этого объяснения Шмидлингу понадобилось добрых полчаса.

— Когда будет смотр, вам надо рассказать это без запинки, ясно? — О предстоящем смотре он вспоминал часто и с сокрушением.

Дальше урок повел Вольцов — медлительность Шмидлинга действовала ему на нервы.

— Если я что не так скажу, вы меня поправите, — успокоил он Шмидлинга. Но у того почти не нашлось никаких поправок, пока Вольцов рассказывал о лафете с крестовидным основанием, о шасси, о верхнем и нижнем станке лафета, о домкратах и цоколе.

— Ишь какой шустрый малый! — похвалил его Шмидлинг, когда Вольцов стал объяснять, как орудие закрепляется на грунте, а также действие домкратов.

Вольцов перешел к описанию механизма наводки. Он сел на стальное сиденье механизма горизонтальной наводки, прикрепленное к правой стороне верхнего станка лафета, уперся ногами в педали, повернул рулевой маховик и поехал вместе с пушкой кругом, словно на карусели. Остальным тоже захотелось это проделать, но Шмидлинг погнал их от орудия.

Вольцов рассказал о действии тормоза отката, на котором покоился ствол, и воздушного накатника, приводящего ствол после выстрела в нормальное положение и заполненного «коричневой тормозной жидкостью». Все это он объяснял так, словно в жизни ничего другого не делал. Затем, перейдя налево, к подъемному механизму, он повернул ствол круто вверх, а потом опять вниз и наконец обратился к прибору для установки дистанционного взрывателя. Он несся вперед на всех парах. Шмидлингу взятый им темп внушал панический ужас, и он то и дело требовал повторения.

— Ну, а уж этого вы, поди, не знаете — как действует дульный тормоз? — спросил Шмидлинг.

— Чего тут не знать? Это же совсем просто!

Но тут, откуда ни возьмись, в орудийном окопе появился Готтескнехт; он уже, конечно, давно наблюдал эту сцену.

— Внимание! — заорал Шмидлинг.

Но Готтескнехт движением руки унял его рвение.

— Так, так, Вольцов! Для вас это совсем просто? Что ж, расскажите! Но если запутаетесь — предупреждаю: я поставлю вам плохо.

Вольцов смотрел на вахмистра, сощурив глаза и склонив голову набок.

— Разрешите мне, господин вахмистр, сначала оговорить один пункт.

— Ну, ну, слушаю с интересом, — сказал Готтескнехт. Вольцов часто заморгал и вытянул вперед шею.

— Я этого никогда не учил и не знаю принятых у вас терминов. Вам придется судить о моем объяснении по существу дела.

На лбу у Шмидлинга выступили капли пота.

— Вам придется… по существу дела… — повторил Готтескнехт с мечтательным выражением лица. И добавил: — Что ж, приступим!

— Дульный тормоз, — начал Вольцов таким тоном и с таким видом, как будто ему предстояло произнести стихотворение, — дульный тормоз навинчен на дульную часть орудийного ствола. При выстреле снаряд проходит через него, и когда дно снаряда на мгновение закрывает переднее отверстие дульного тормоза, рвущиеся вслед за снарядом пороховые газы в своем стремлении расшириться…

Сейчас он собьется, подумал Хольт.

— …проходят через отверстия в дульном тормозе, проделанные сбоку и выходящие в сторону, противоположную направлению выстрела. А это означает, — продолжал Вольцов, уже уверенный в победе, — что пороховые газы вырываются из дульного тормоза назад и этим сообщают стволу направленный вперед толчок, частично уменьшающий силу отката.

Шмидлинг издал глубокий вздох облегчения. Готтескнехт пристально посмотрел на Вольцова, и Вольцов спокойно выдержал его взгляд.

— Все в точности верно, — сказал Готтескнехт. Он вытащил записную книжку. — Получайте заслуженную единицу… Однако вы воззвали к моему чувству справедливости, Вольцов, и я не могу закрыть глаза на такой возмутительный факт, когда курсант берет на себя смелость назваться лейтенантом, чтобы вызвать на станцию машину,

Вольцов побледнел.

— А потому вот вам наряд вне очереди. Извольте ежедневно, ровно в двадцать один ноль-ноль, являться ко мне для чистки моих сапог. Согласитесь, что это заслуженное взыскание!

Наступило молчание. Вольцов не сразу собрался с духом для ответа. А затем:

— Господин вахмистр, — сказал он, — согласитесь, что вы не полномочны требовать от подчиненного личных услуг в качестве меры взыскания. Прошу наложить на меня взыскание, более отвечающее уставным нормам!

Дело дрянь, подумал Хольт.

— Вольцов, — ответил Готтескнехт, — я бы с удовольствием поставил вам единицу за проявленное мужество. Но это не мужество! Это наивность! Вы просто не знаете, чем это вам грозит! — И уже обычным деловым тоном: — Значит, по окончании занятий, явитесь ко мне для отбытия наказания.

— Слушаюсь, господин вахмистр.

Бросив еще на прощанье снисходительное «Продолжайте!», Готтескнехт удалился. Как только он исчез, Шмидлинг так шумно перевел дыхание, что Хольт подумал: чего ему бояться? Ведь он только инструктор!

— Эх, Вольцов, натворили вы делов, без ножа себя зарезали!

— А мне на… — отмахнулся Вольцов.

Унитарный патрон с гранатой, дистанционный взрыватель с максимальной продолжительностью действия в тридцать секунд, трубчатый бездымный порох в патронах… — вот что еще входило в программу их первого урока.

По окончании занятий все новички сошлись в столовой, бывшем буфете стадиона, где еще обедали старшие курсанты с другой батареи. На грубых деревянных подносах кучами лежала картофельная шелуха вперемешку с окурками и обглоданными костями. Вольцов размашистым движением руки смел со стола весь мусор — прямо на колени нескольким старшим курсантам. Их негодующие возгласы он подавил угрозой:

— Молчать, а не то нарветесь!

На обед был картофель в мундире и водянистый соус, в котором плавало несколько кусочков мяса. «Скверно, дальше некуда», — ворчал Феттер.

Земцкий, Шенке и Груберт, учившиеся на приборах управления огнем, сидели неподалеку и перебрасывались непонятными терминами, вроде «упреждение по высоте», «поправка на износ канала», «сумма метеорологических и баллистических поправок»… Они ужасно важничали. Земцкий рассказывал:

— Я обслуживаю дальномер… Он увеличивает в двадцать четыре раза!

— Заткнись! Никого это не интересует! — оборвал его Вольцов. — Всякий уважающий себя человек старается попасть к орудию.

За соседним столом все еще толковали об итальянском «путче», о телефонном разговоре Гитлера и Муссолини и, наконец, о новых воздушных налетах.

— Эссен опять бомбили. Оттуда сообщают о значительных потерях и разрушениях.

Хольт машинально уминал картошку. Мысль о разрушениях, об Эссене и Рурской области не покинула его и тогда, когда он лежал на своей койке, а Гомулка, склонившись над столом, усиленно строчил что-то в блокноте.

Сегодня непременно напишу Уте, говорил себе Хольт. Но мысль об Уте не гасила тайного страха. Напротив. «Все жертвы напрасны…» — звучало в его ушах. А что будет с Германией?

Он обрадовался, когда к ним в барак снова донесся голос Шмидлинга: «Выходи!» После двух часов строевой подготовки началось бесконечное заучивание утреннего урока; от постоянного повторения Хольт уже слышать не мог слов «лафет», «дульный тормоз», «дистанционный взрыватель». Это надо так вызубрить, чтобы помнить и спросонок, внушал им Шмидлинг. Да и Вольцов, чуть ли не в одно слово с ним, поучал их вечером, что память и сознание тут ни при чем, надо, чтобы вся эта премудрость въелась в плоть и кровь.

— Память может вам изменить, рассудок — угаснуть, но эта наука должна сидеть в вас, как условный рефлекс.

Вольцов отправился к Готтескнехту отбывать наряд, но предварительно догадливый малый обратился за советом к Шмидлингу.

— Это считается как рапорт, — пояснил ему тот. — Положено, чтобы в полной форме, на голове каска.

О столкновении между Готтескнехтом и Вольцовом много говорили в бараках. Надлер некоторое время наблюдал, как Вольцов усердно начищает вахмистру башмаки и ремень, а потом сказал с усмешкой:

— Когда Готтескнехт приказывает, Вольцов повинуется.

Феттер запустил в него шнурованным башмаком пониже спины, и Надлер счел своевременным обратиться в бегство.

Хольт сел за письмо, но дальше обращения так и не пошел, да и оно далось ему не без муки. Вскоре вернулся Вольцов, как всегда внешне спокойный, но его грызла ярость.

— На три месяца лишил меня увольнения, сукин сын!

Поостыв, он рассказал подробнее:

— Готтескнехт страшно разозлился, увидав меня в предписанной форме. Поставил мне единицу, лицемер поганый, за знание устава — и на три месяца лишил увольнения!

Гомулка рассмеялся.

— А потом еще полез смотреть, подлюга, соответствует ли взыскание уставу, — добавил Вольцов.

Хольта то и дело отвлекали от письма.

— Я бы согласился чистить ему сапоги, глядишь, недельки через две он бы и утихомирился, — сказал Бранцнер, высокий, худой брюнет с кривым носом и выступающим вперед кадыком, который судорожно прыгал у него при каждом слове.

— По-моему, с Готтескнехтом можно ладить, — подхватил Гомулка. — Когда нас пошлют в дело…

Опять «пошлют в дело»! Хольта от этих слов бросало в дрожь. Он поймал себя на том, что в глубине души тоскует по тишине и безопасности маленького городка, и тут же обругал себя за малодушие. На листке бумаги по-прежнему сиротливо стояло «Дорогая Ута». Тогда я сказал ей, что рвусь на войну, а теперь теряю всякое мужество…

Наконец он написал ей трезво и немногословно, описал этот первый день их лагерной жизни, насколько считал возможным после предупреждения Готтескнехта.

Ему вспомнилось их прощание. Неужели это было только вчера? А ведь кажется — так давно. Все кончено. И навсегда! Остальное — пустые мечтанья. Она чуть не на три года старше и обручена. Но сейчас, беседуя с ней в письме, он опять искал прибежища в самообмане. Нет, нет. Не кончено! «Не покидай меня! — писал он. — Нам, возможно, предстоит пережить много тяжелого! Не оставляй меня одного!»

— На угломерном круге, — поучал их Шмидлинг, — шесть тысяч четыреста делений.

Гомулка и Бранцнер, считавшиеся в школе лихими математиками, переводили деления угломерного круга в градусы, отдыхая на этом от одуряющей зубрежки. Каждый придумывал что-то свое, кто во что горазд.

— На подъемном механизме устанавливаем градусы: на каждый градус приходится по четыре риски.

На установщике взрывателя тридцать секунд действия дистанционного устройства соответствовали 360 градусам (полный оборот). Гомулка пытался высчитать, какое расстояние пролетит цель за тридцать секунд.

— Эх, досада! Тут, пожалуй, не обойтись без дифференциального исчисления!

Шмидлингу впервые попались такие понятливые рекруты.

— Начальная скорость гранаты, — поучал он, — самая большая. У нашего с вами клистира начальная скорость восемьсот шестьдесят…

— …метров в секунду, — подсказал Вольцов.

Но Шмидлинг уже не склонен был терпеть такие посягательства на свои права. Он заставлял весь расчет вытягиваться в струнку и повторять: угломерный круг, наибольший угол возвышения, установщик дистанционного взрывателя и так далее. Прошло немало времени, прежде чем их допустили к орудию.

Курсанты не раз обсуждали между собой этот странный метод обучения.

— Бывают положения, — говорил Вольцов, — когда мозг отказывается варить. Нужно добиться, чтобы человек действовал автоматически, к тому же эти методы рассчитаны на всякий сброд, на ассенизаторов и дворников… Это такой тупой народ, что трудно полагаться на их понимание, вот им и вдалбливают все до одурения. — Он сослался на своего отца — полковника. — Я не раз слышал от него, что армейская муштра рассчитана на то, чтобы и последний дубина все знал на зубок.

Курсанты, обучавшиеся работе на приборах, хвалились:

— Мы с вахмистром целый день проходим теорию зенитной стрельбы. Страшно интересно!

Как-то Хольт и Гомулка стояли вдвоем у входа в барак, и Гомулка сказал:

— Тут есть еще одно обстоятельство: нас так изведут долбежкой, что мы рады будем дорваться до настоящего дела.

— Ты прав. Когда я раньше думал о том, что нас ждет, мне становилось здорово не по себе… Но сегодня, когда Шмидлинг в сотый раз пожелал узнать, какому значению азимута соответствует «семь», я решил: что бы нас ни ждало в Рурской области, мы по крайней мере избавимся от этой волынки!..

— На то они и бьют. — Гомулка тряхнул головой. — А в общем грех жаловаться, — продолжал он. — Я удивляюсь, до чего прилично с нами обходятся. Новобранцев в казармах так шугают, что фронт представляется им раем… До поры до времени, конечно. Кто там побывал, предпочтет любую муштру!

Хольт рассмеялся.

— Да, но великий поворот не за горами!

— Спрашивается только — куда?

— И тебе не стыдно, Зепп! — сказал Хольт с упреком. — Как ты можешь так рассуждать!

— Это я только с тобой, — заверил его Гомулка. — Я иной раз думаю: а не прячем ли мы голову под крыло, как страусы, во всем, что касается войны?

— Кончай, Зепп! — сказал Хольт. — Такие разговоры и мысли только подрывают боевой дух.

Солдаты орудийного расчета различаются по номерам — от первого до девятого. Все они подчинены командиру орудия. У каждого номера свое место у пушки и свои обязанности. Командир орудия связан по телефону с постом управления и оттуда получает все приказания, вплоть до команды открыть огонь. Команда «Огонь!» дает третьему номеру, заряжающему, сигнал заряжать и стрелять. Это значит стрелять «беглым огнем», пояснил Шмидлинг и в сотый раз повторил, что командиру орудия надо повиноваться безоговорочно и безусловно. Бывает, что обязанности командира орудия исполняет один из номеров, в этих случаях ему оказывают должное повиновение.

Каждому номеру для первого знакомства полагалось вызубрить правило, в котором перечислялись его обязанности. Первый номер корректировал вертикальную, второй — горизонтальную наводку. Шестой номер обслуживал установщик взрывателя. Третий номер — заряжающий — был вторым по значению лицом в расчете. Номера четвертый, пятый, седьмой, восьмой и девятый, так называемые подносчики, стояли на последнем месте.

Все это, внушал им Шмидлинг, надо помнить и спросонок.

— Знаешь что? — сказал как-то вечером Вольцов Хольту. — Давай проверим, как действует заклятие «Помнить и спросонок».

Гомулка, проснувшийся в половине второго, поднял Хольта, и они вместе растолкали Вольцова. — С кого начнем?

— Давайте с Бранцнера. Дубина первостатейная! — предложил Вольцов.

Втроем они подошли к койке Бранцнера. Электрический фонарик в руках Вольцова, вспыхнув, осветил всю тройку в коротких до колен ночных рубахах, расползающихся от многих стирок, с десятками заплат. Хольт посмотрел на Вольцова. Рубаха на его мощной груди была натянута до отказа, из-под нее выглядывали волосатые ноги.

— Ну, взяли!

Гомулка и Хольт справа и слева подхватили Бранцнера под мышки и рывком посадили на постели, меж тем как Вольцов направил ему в лицо свет карманного фонаря.

— Ну-ка, отвечай! Второй номер!

— Второй номер устанавливает… устанавливает… — испуганно забормотал Бранцнер, еще не придя в себя, и сразу же, словно от толчка, проснулся и без запинки отбарабанил: — Второй номер с помощью поворотного механизма непрерывно устанавливает на боковом угломерном круге передаваемые с прибора управления углы горизонтальной наводки и наблюдает за тахометром. — Ответив так, что не придерешься, Бранцнер окрысился на них: — Вы что, сдурели — будить человека среди ночи!

— Ладно! Помалкивай. А теперь — шестой номер!

Но Бранцнер решительно отказался от дальнейших ответов, и они стали озираться в поисках новой жертвы, которую еще но успел разбудить грубый окрик Вольцова.

— Давайте спросим Рутшера! Он так мило заикается!

Игра при поощрении заинтересованных зрителей продолжалась. Сонный Рутшер мешком обвис на руках у своих мучителей. Вольцов ткнул его под ребро и заорал:

— Ну-ка, ты, мурло, — шестой номер да поживее!

— Шестой номер непрерывно отмечает на установщике… д… дистанционных взрывателей переда-даваемое с ко-ко-коман-дирского прибора управления время действия дистанционного устройства и ва… ва… вра-вращает ма-ма-маховичок.

— Блеск! — торжествовал Вольцов. — Действует и спросонок!

Но тут дверь с шумом распахнулась, кто-то включил свет, и на пороге показался Готтескнехт в красном купальном халате и ночных туфлях.

— Ага, попались! — злобно выкрикнул он. — Вас, кажется, ясно предупреждали — ночной покой соблюдать железно! А вы что делаете? Бесчинствуете во втором часу ночи!

Гомулка первым пришел в себя и хотел уже доложить, но Готтескнехт напустился на него:

— Этого еще не хватало! Докладывать в рубахе! Вы еще вздумаете в сортире рапортовать! — Кто-то засмеялся, но Готтескнехт рявкнул: — Молчать! Он повернулся к Хольту:

— Что тут случилось? Сознавайтесь, но честно! Кого вы собирались избить и за что?

— Господин вахмистр! — стал оправдываться Хольт. — Никого мы не собирались избивать! Мы только хотели проверить, отвечают ли курсанты спросонок насчет обязанностей номеров расчета, как этого хочет старший ефрейтор Шмидлинг.

Готтескнехт с минуту смотрел на Хольта, лицо его разгладилось.

— Ну и как они отвечают?

— Слово в слово, господин вахмистр! Бранцнер, и глазом не моргнув, ответил за второго номера, а Рутшер — за шестого. Никто из них на секунду не задумался.

— Однако вы и шутники же, — сказал Готтескнехт. — А теперь марш спать! — Но тут взгляд его остановился на Вольцове. — Ну-ка вы, подойдите ко мне! Хольт и Гомулка — те хоть башмаки надели, их я могу отправить в постель, а вы стоите босиком на загаженном полу…

— Господин вахмистр, — отвечал Вольцов, — вам можно сделать такое же замечание!

У Готтескнехта над переносицей собрались морщины.

— Вольцов, мое долготерпение наконец иссякло. — Он подбоченился, голос его снова звучал спокойно. — Я собирался приказать вам вымыть ноги и лечь в постель. Но теперь вы этим не отделаетесь! Ну-ка, наденьте комбинезон и выходите. Да пошевеливайтесь! Я вам покажу, как делать мне замечание!

Хольт и Гомулка послушно полезли в постель. Готтескнехт выключил свет. Вольцов в темноте оделся, ворча сквозь зубы. Засыпая, Хольт слышал, как он с проклятиями вернулся и стал укладываться спать.

Весть о ночном происшествии дошла на следующий день и до Шмидлинга.

— Этого я еще про нашего вахмистра не слыхивал, чтобы он так с кого стружку снимал, а тем более ночью! — Шмидлинг проявлял неподдельное участие.

В перерывы между занятиями он все больше делился с курсантами, рассказывал им о себе. Так Хольт узнал, что до войны Шмидлинг работал батраком в большом имении и что дома его ждут жена и четверо детей. Он единственный из всех солдат на батарее считается годным к фронтовой службе, его место давно уже там. До сих пор ему удавалось отсидеться на родине — «спасибо майору, ведь он и есть наш главный!» Но это может в любую минуту измениться, «на барскую милость плоха надежда». А потому его расчет должен быть образцовым, не попадать под замечание на смотрах и добиваться наилучших результатов стрельбы. Хольт задумчиво слушал рассказы Шмидлинга.

— Кто вздумает бузить, — пообещал он Шмидлингу, — тот будет иметь дело с нами. — Шмидлинг признательно кивнул; все-таки на родине, пусть даже в Рурской области!

Хольт и Гомулка переглянулись. До сих пор упорно говорили, что их отправят в Берлин, и только Хольт с Гомулкой знали правду. И вот Шмидлинг все выболтал. Новость не замедлила оказать действие. Курсанты приуныли.

— Эх, и дал же я маху! — огорчался Шмидлинг. — Это у меня просто так вырвалось. Вам про это и знать нельзя!

В обеденный перерыв новость облетела весь стадион.

 

3

Хольт с нетерпением ждал письма от Уты. Ей до меня дела нет, думал он, она меня просто забыла. Когда при раздаче почты назвали, наконец, его имя, это оказалась только посылочка от матери — заказанные им сигареты. Почему же Ута не пишет?

О матери он не тосковал, зато все чаще думал об отце, которого не видел почти четыре года. Слова Уты «он, должно быть, человек с характером» произвели на него впечатление. А может быть, таким отцом надо гордиться… Однако чувство отчужденности не проходило.

За обедом вахмистр снова раздал почту, Хольту он последнему вручил конверт. Тот едва решился его распечатать. Только по возвращении в барак, лежа на своей койке, он наконец прочел письмо. В тихом городке жизнь текла по-прежнему, словно покинувших его семиклассников никогда и не было. Слова, которые Хольт пробегал на лету, были увертливы и насмешливы, как всегда. И только к концу они зазвучали серьезно. «Не думай, — писала Ута, — что события этого лета прошли для меня бесследно, но лучше к этому не возвращаться. Пропасть, разделяющая нас, королевских детей, слишком глубока. Но, пока это тебе доставляет радость, рассчитывай на мою привязанность. Насколько я тебя знаю, она вдохновит тебя на великие патриотические подвиги». Он в тот же вечер ответил ей многословно и влюбленно.

Теперь они регулярно переписывались. На его влюбленные излияния она отвечала иронической шуткой. Ни разу не написала она больше двух страничек, но и меньше не писала. Он заботливо хранил ее письма; ее крестик он всегда носил при себе в нагрудном кармане.

Вольцов постоянно твердил: «Главное — научиться заряжать!» Но заряжать пушку боевыми патронами курсантам воспрещалось. «Это работа тяжелая, не для таких сопляков», — говорил Шмидлинг. Каждый патрон весил около тридцати фунтов, и даже при угле возвышения в семьдесят — восемьдесят градусов на то, чтобы зарядить пушку и выстрелить, давалось три секунды.

Однако Вольцов добился своего: надев на правую руку огромную рукавицу заряжающего, сшитую из кожи чуть ли не в палец толщиной, он выполнил все приемы, которые Хольт, стоявший тут же, называл вслух, быть может в сотый раз декламируя заданное на этот случай правило. «По команде „огонь!“ третий номер, удерживая правой рукой снаряженный дистанционным взрывателем патрон за дно гильзы, а левой — ее корпус, досылает его правой в канал ствола. Одновременно, повернувшись влево, он правой рукой нажимает спусковой рычаг».

На тактических занятиях установки для стрельбы давал им теперь прибор управления огнем, а старенький учебный самолет «Клемм», круживший над городом, служил им целью.

Они уже считали себя опытными зенитчиками. Вольцов все чаще ввертывал в свою речь: «Мы, старые вояки». Новые знания, приобретенные у орудия, вошли в плоть и кровь. Каждый день приносил что-то новое. Так они узнали, что бывает неподвижный и подвижный заградительный огонь. Огонь с ближней дистанции ведется особого рода снарядами, их можно узнать по желтым кольцам на дульцах гильз. Во время боевых стрельб им приходилось разбирать затвор якобы потому, что сломался ударник, хотя на практике этого почти не бывает. Шмидлингу вечно мерещились сломанные ударники, потому что их обожали на смотрах. Он стоял рядом с часами в руках и засекал время. Такое же пристрастие он питал и к «неразорвавшимся снарядам»; их относили за сотню метров от позиции, а расчет тем временем сидел в укрытии и ждал.

Чистка орудия и боеприпасов была не утомительным занятием. Шмидлинг обычно подсаживался к молодежи и что-нибудь рассказывал. Он вытаскивал из кармана карточки жены и своей четверки и пускал по рукам. Все хвалили детей, называли их «крепышами». Определение исходило от самого Шмидлинга и было в его устах величайшей похвалой. Показывая Хольту фотокарточку жены — помятый, захватанный от вечных разглядываний кусочек картона, он говорил: «Посмотрите, крепкая баба, а? Такую еще поискать!» Почему ему нравится, что она крепкая? — думал Хольт. Ведь для женщины не это главное.

— Понимаете, она работает старшей батрачкой в имении, где я служил скотником, — хвалился Шмидлинг. — Счастье, когда женщина может так вкалывать! У нее все горит в руках! — Он не раз повторял: — У нее все горит в руках… Да и двое старших при деле, выгоняют скотину в горы на пастбище.

Хольт долго и внимательно вглядывался в старшего ефрейтора.

Однако эти мирные часы у орудий, когда все сидели рядком и, смазывая патроны «голубым самолетным маслом», непринужденно разговаривали, выпадали на их долю редко. Усталые, разбитые, валились курсанты вечером на свои койки, а уже спустя два-три часа звонок опять поднимал их на ночные учения, причем Готтескнехт устраивал эти неурочные занятия без всякого предупреждения.

Шмидлинг проявлял на уроках стрельбы неистощимую изобретательность.

Невозможно, чтобы он все это выдумывал, — говорил Гомулка, — очевидно, так бывает на самом деле. Во время ночных занятий у него вдруг выходил из строя радиолокатор: «Радиопомехи. Это, когда сверху рассыпают серебряные бумажки, а по правде станиоль, — пояснял он. — Локатор против них не может». В таких случаях они вели особого вида заградительный огонь, так называемый баррикадный огонь. Команда гласила: «Огонь, баррикада!» Стрельба велась непрерывно при определенных неизменных координатах — заряжающие только и делали, что заряжали и стреляли… »Боеприпасы кончились! — орал Шмидлинг, — давай патроны из запасного боекомплекта, да поживее!» И они бежали в ночной темноте, каждый с учебным снарядом под мышкой, от огневой позиции к отдаленным блиндажам второго боекомплекта битый час туда и обратно, пока от напряжения не перехватывало дыхание и не подгибались ноги. Шмидлинг то и дело свистел, приходилось падать наземь, потому что каждый свисток означал разрыв бомбы, но только боже сохрани, чтобы патрон ударился о землю!

Как-то на таком учении Феттер заработал кличку «Труп». Шмидлинг приказал им отразить огнем с ближней дистанции воображаемую атаку противника на бреющем полете. В этих условиях наводчик сам определяет направление на цель — на глаз, поверх орудийного ствола. ( «При каждом выстреле промазывает на добрый километр», — вставил от себя Вольцов). Они уже сотни раз это проделывали, не удивительно, что все шло как по маслу; но тут старый «Клемм» вдруг спустился вниз и, направляясь с южной стороны стадиона, протрещал у них над головой. Шмидлинг крикнул: «Атака на бреющем полете, направление шесть! Взвод, в укрытие!» И это проделывали уже не раз. Но сегодня с Феттером вышла незадача. Вместо того чтобы броситься навстречу летящему самолету и поискать укрытия под высоким бруствером, он некоторое время метался по орудийному окопу, а потом бросился назад, ища укрытия на противоположной стороне. Между тем «Клемм» жужжа пронесся у них над головой. Шмидлинг рассвирепел. Остальных он погнал к орудию, а Феттеру приказал не двигаться.

— Вы мертвец! — кричал он. — Понимаете, мертвец! Ни с места, труп несчастный!

— От такого прозвища жуть берет, — сказал потом Хольт Гомулке. Но так оно и пристало, и даже Готтескнехт иной раз кричал: «Пошевеливайтесь, Феттер, труп несчастный! Или вам окончательно надоела жизнь?»

Да и вообще Готтескнехт все решительно знал, все видел и слышал и всегда появлялся в самый неподходящий момент. В так называемые «газовые дни», когда курсанты с утра до вечера бегали в противогазах, он не знал пощады. Им выдали трофейные французские маски с большим тяжелым фильтром, который приходилось таскать с собой в сумке, надетой через плечо. С маской он соединялся резиновым шлангом. Чтобы легче было дышать, юноши слегка отвинчивали клапан.

Но тут появлялся Готтескнехт, хватал сумку, и на провинившихся сыпались неуды.

Во время этой нелегкой службы курсанты с особенным интересом следили за сообщениями о налетах вражеской авиации. Днем и ночью перелетали через границу тяжелые бомбардировщики, а если не они, то так называемые «самолеты радиопротиводействия», летающие ночью, — никто здесь представления не имел, что это такое. Все чаще целью налетов называли Рейнско-Вестфальскую область. «Это уже мы», — сказал Хольт Гомулке. На дворе стоял октябрь.

— Ты слышал? Вчера опять называли ряд городов, особенно пострадал Бохум.

Вольцов прочел в газете, что крупный воздушный бой над Бременом не помешал отдельным бомбардировщикам сбросить над городом свой смертоносный груз.

Хольт подумал о своей бременской родне. Сводный брат его матери был генеральным директором одной из верфей. Гамбургские его родственники от бомбежек не пострадали.

Спустя несколько дней стало известно о победоносном воздушном сражении над Швейнфуртом. «Четырнадцатого октября наша противовоздушная оборона дала новое убедительное свидетельство своей неуклонно растущей мощи, доказав противнику, что она способна положить предел его яростному стремлению ко всеуничтожению», — прочел Вольцов. Это известие всех окрылило. «Мы трезво отмечаем знаменательную веху в развитии великой воздушной войны». И дальше: «Пилоты подбитых самолетов с ужасом говорят о „кромешном аде“ зенитного огня». Рядом с этой новостью бледнели фронтовые сводки. Кого теперь интересовали сообщения об «усиливающемся нажиме противника на Востоке»!

— Мне думается, мы поспеем как раз к великому повороту в воздушной войне, — сказал Хольт. — Скорее бы кончалась учеба!

Шмидлинг ежедневно пугал их приближающимся инспекторским смотром. Что будет, если он пройдет неблагополучно! Программа обучения была выполнена. Им уже не предстояло узнать ничего нового.

Батарея, где они проходили обучение, еще до их приезда пережила несколько воздушных тревог. Однако за все эти пять недель им в боевой стрельбе участвовать не приходилось. До сих пор тревога на 329-й батарее их не касалась.

Как-то вечером они по обыкновению собрались в столовой, где Готтескнехт проводил урок своей излюбленной теории зенитной стрельбы. Нерасторопный Хампель успел уже заработать третий неуд, когда раздался сигнал воздушной тревоги. Готтескнехт сунул в карман боевой устав и сказал:

— Ну вот, сегодня и мы постреляем! — Всех даже в жар бросило от этих слов.

В течение дня на их батарее только четыре орудия были в полной боевой готовности. Однако ночью приходило подкрепление — рабочие и служащие, члены местной противовоздушной обороны, — так что заняты были все шесть орудий. Сегодня к двум орудиям стали курсанты. Готтескнехт и его восьмерка заняли пост управления.

Расчет Шмидлинга был крайне взволнован, но больше всех волновался сам Шмидлинг. Он раз десять повторил, обращаясь к своим ученикам: «Не осрамите меня, христом богом прошу! Стрелять не страшно, для вас это дело привычное». Так как у них не было звукоглушителей, он всем роздал вату.

В качестве заряжающего им был придан старший ефрейтор, он же полковой писарь или «канцелярский жеребец». Вольцов первым делом отнял у него рукавицу заряжающего, но Шмидлинг, стоявший у провода командира орудия, одернул самоуправца: «Отставить! До получения особого разрешения, а еще будет ли подано такое ходатайство, вас нельзя допущать к стрельбе боевыми патронами».

Но тут с командирского пункта поступило сообщение об отмене воздушной тревоги.

На следующий день Готтескнехт сказал курсантам на утренней проверке:

— У меня для вас сюрприз. Наш учебный план предусматривает четыре часа тренировочной боевой стрельбы, мы приступим к ней сегодня в десять ноль-ноль с обозначением мишени. К нам залетел шальной бомбардировщик; вот вам случай показать, чему вы научились. Не смейтесь, Хольт! Что вас так рассмешило?

— Господин вахмистр! Ваш шальной бомбардировщик — верно, все тот же старый «Клемм». Когда-нибудь он и в самом деле свалится нам на голову!

— Плохо! — бросил ему Готтескнехт. — Сегодня к нам в самом деле прилетит Ю-88 — должно быть, по тому случаю, что у нас с вами последнее занятие.

Начинается! — подумал Хольт. Вот мы и у цели! Он посмотрел на Вольцова, лицо которого сохраняло полную невозмутимость.

Готтескнехт продолжал:

— Я понаблюдаю вас на этом учении со всем подобающим пристрастием. Если все у вас сойдет как следует, — тут он запнулся, а потом закончил все тем же деловым тоном, — вы сразу же отнесете на вещевой склад все ваши казенные пожитки. Наша батарея расположилась на позиции в окрестности Эссена, Ваттеншейда и Гельзенкирхена, место, можно сказать, идеальное! Выезжаем сегодня же ночью.

Все ждали этого известия, но то, что его сообщил сам Готтескнехт, ударило юношей словно обухом.

— Святой Антоний, — воскликнул Готтескнехт, — что я вижу! Кругом одни недовольные лица! Обещаю, что вы будете жить как на даче, разве только придется малость пострелять, или вам назначат тактические занятия, — потому что ваша муштра будет продолжаться и там, — или вас пошлют разгружать боеприпасы, или засыпать воронки, или подвернется еще какое-нибудь важное дело. Прошу без паники! Помалкивайте, Вольцов! И вы еще выдаете себя за сына офицера! Вы — наше позорное пятно, вы позорите всю батарею!

— Господин вахмистр, — взвился Вольцов. — Я этого не потерплю — насчет «позорного пятна!»

— Вольцов, выйти из строя! Налево кругом, марш… Лечь! Встать! Лечь! — Готтескнехт повернулся к правому флангу. — Шмидлинг, остальное вы берете на себя! Поучите вашего любимца, он первостатейный нахал и крайне в этом нуждается. Займитесь им минут десять, но только как следует, по всем правилам! — И, обратившись к Вольцову, который лежал неподвижно, уткнувшись носом в землю, вдруг заорал: — Га-а-а-азы! Вот-вот, так ему и надо, к остальным это не относится, пусть запомнит окончание учебы! — Вольцов надел противогаз. — Шмидлинг, проверьте, правильно ли надета маска? Вольцов продувная бестия! Да что вы копаетесь, Шмидлинг? Вам надо только покрепче зажать шланг. Если Вольцов через пять минут будет еще жив, значит, маска надета неправильно. — В рядах засмеялись. — Вот и хорошо, — сказал вахмистр, — у всех, оказывается, замечательное настроение. Хольт, почему вы не смеетесь с нами?

— Вольцов мой друг, господин вахмистр! Вы не можете требовать, чтобы я смеялся, когда мой друг в беде!

— Умилительно видеть такую преданную дружбу! — воскликнул Готтескнехт. — Как вы сказали? Я не могу требовать!.. Да вы понятия не имеете, чего только я могу от вас требовать! Хольт! Вон из строя, марш! Га-а-а-азы!..

Хольт вытащил из сумки противогаз и надел.

— Шмидлинг, захватите с Кастором и нашего Поллукса! Что?! Не понимаете? Захватите и Хольта, ему тоже не помешает хорошая разминка. Вам повезло, Вольцов, разделенные страдания переносятся вдвое легче. Вы не можете жаловаться на дурное обращение!

Хольт и Вольцов, задыхаясь, гоняли по полю. Спустя минут пятнадцать Шмидлинг разрешил им вернуться в барак. «На черта вам это сдалось? Сами себя подводите!»

В бараках только и говорили, что о предстоящем введении в дело. В возбуждении юношей чувствовался затаенный страх перед неизвестным.

— Будет с тобой что или нет, — говорил Вольцов, — одно ясно: от тебя это не зависит! Своей судьбы не минуешь… что в Руре, что на Восточном фронте.

— Велик аллах, — вторил ему Гомулка. — Все предначертано в книге судеб. Твой фатализм, Гильберт, вполне резонен.

— Отец рассказал бы тебе немало историй из хроники последних двух войн о людях, которые надеялись обмануть судьбу.

Будь что будет! — думал Хольт.

Незадолго до десяти Шмидлинг созвал всех у орудия. Готтескнехт с полчаса пробыл у них в гостях, но так и не нашел, к чему придраться. Расчет еще раз повторил всю программу. Хольт — как у них сложилось — был вторым номером, Гомулка ставил высоту, а Феттер обслуживал установщик взрывателя. Вольцов работал третьим номером. Поглядев, как Вольцов играючи досылает тяжелый патрон в канал ствола даже при наибольшем угле возвышения, Готтескнехт смягчился: «Шмидлинг, вы сколотили недурной расчет!»

Шмидлинг передал эту похвалу дальше:

— Вы у меня молодцы! Надо нам и вперед держаться вместе!

Вновь облачившись в форму членов гитлерюгенда, в которой они прибыли сюда, юноши лежали на голых матрасах и усердно писали письма. Вечером все отправились за сухим пайком, а когда они вернулись, Готтескнехт уже ждал у дверей барака.

— Господа, милости просим!.. Карета подана! Миг расставанья настал, оросите его слезами!

Большой трехосный грузовик мчал их сквозь ночь. Жаркое сухое лето сменилось хмурым прохладным октябрем с частыми дождями. Долгие часы проводили они у орудия в дождь и слякоть, но потом снова наступали ясные осенние дни, теплые и безоблачные. Эта же ночь выдалась темная и холодная, без единой звезды. С потушенными фарами спешил грузовик на запад.

 

4

В тусклом свете зари грузовик остановился на какой-то возвышенности. Был пятый час утра. Насыщенный белесым туманом воздух отдавал дымом и гарью. В набрякшей одежде, окоченев от холода, стояло новое пополнение вокруг грузовика. Хольт различал в тумане смутные очертания густо расположенных бараков. Его бил озноб, на душе было муторно и тоскливо.

Из тумана вынырнул старший ефрейтор с желтым шнуром дежурного унтер-офицера через левое плечо.

— Здорово, Фриц, — обрадовался Шмидлинг. — Ребята, это наш орудийный мастер, старший ефрейтор Махт.

— Тише! — остановил его Махт, коренастый блондин лет тридцати пяти, — там у нас отдыхает шеф. — Он повернулся к юношам. — Вам надо получить обмундирование.

— Ну, как ночь прошла? — спросил Шмидлинг.

— У нас спокойно, а вот подальше к северу устроили они баню!

— Ну, а вообще как?

— Каждую ночь бомбят — да и, пожалуй, что каждый день. — И обращаясь к приезжим: — За мной!

Вещевой склад помещался в одном из бараков. Сквозь щели закрытых ставен просачивался жидкий свет. Где-то поблизости гулко залаяла собака.

Зычный голос крикнул:

— Тише, приятель!

— Это шеф, — прошептал Махт. — Смотрите, чтобы никто из вас дыхнуть не смел!

Новичкам выдали однобортную шинель и форменную одежду, выходной мундир, а также жестяные коробки со звукоглушителями. Каптенармус — старший ефрейтор Шницлер, был худой, юркий человечек, бойкий на язык.

— Не вякать! — сразу же предупредил он возможные жалобы. — Если что не так, обменяете потом!

Нагруженные обмундированием юноши ушли со склада, и Шмидлинг отвел их в пустой барак переодеться.

Жилой барак под названием «Антон» стоял в пятидесяти метрах от вещевого склада. Хольт оделся одним из первых. Он прошел несколько шагов по дороге, остановился и посмотрел вокруг.

Светало. Вскоре должно было взойти солнце. Утренний ветер развеял в клочья густую пелену тумана, и вся позиция стала видна как на ладони. Хольт старался разобраться в расположении батареи. Он увидел обнаженную возвышенность, серую, обглоданную землю, тощие каменистые поля. К востоку стоял лес, его сухие голые стволы разве что по контрасту напомнили Хольту роскошные девственные леса знакомых гор. Четыре далеко отстоящих друг от друга жилых барака образовали большой прямоугольник; с запада на восток он насчитывал примерно сто пятьдесят метров и не больше семидесяти пяти с юга на север. В свете занимающегося дня Хольт увидел слева от себя барак «Антон», справа «Берту», а рядом небольшой каменный домик с вывеской «Столовая».

Между «Антоном» и «Бертой» сгрудились другие бараки, здесь разместились вещевой склад, канцелярия, кухня и квартиры начальствующих лиц. Налево, к «Антону», вел решетчатый настил, направо, к «Берте» и столовой, — широкая подъездная дорога, она сворачивала на юг, пересекала железнодорожное полотно и выходила на шоссе. По ту сторону шоссе, с востока на запад, тянулся канал; над ним еще висела густая пелена белесого тумана. К северу от «Берты», на западном склоне возвышенности, Хольт увидел барак «Цезарь», а к северу от «Антона» — «Дору» и перед ней большое одинокое дерево. Посреди четырехугольника лежала огневая позиция; высокая земляная насыпь, где помещался батарейный командирский пункт, была окружена шестью орудийными окопами. Позади в окопе находился радиолокатор. Западнее огневой позиции, с севера на юг, тянулись четыре больших блиндажа для резервных боеприпасов.

Кругом, в долине открывалась гигантская индустриальная панорама. Повсюду торчали исполинские заводские трубы, выбрасывавшие густые облака дыма, — и так, куда ни глянь, трубы, трубы и высокие домны, извергающие в небо протуберанцы горящего колошникового газа, кауперы, коксовые батареи, обжиговые печи; на горизонте высились огромные корпуса сталелитейных заводов, а среди них рудоподъемные башни с вращающимися канатными шкивами и гигантские бессемеровские конверторы, горами вздымались к небу штабеля отвалов и угля, и все это было окутано дымом и чадом и облаками пара, медленно относимого ветром, все было соединено бесконечной сетью железнодорожных путей и окружено кипящим прибоем жилых домов; к юго-западу Эссен, к северу и северо-востоку Гельзенкирхен, к востоку Ваттеншейд. Города смыкались друг с другом, переходили друг в друга, и дома, заводы, трубы, корпуса и железнодорожные рельсы тянулись до самого горизонта, насколько хватал глаз.

Все это теперь доверено и мне, думал Хольт с возрастающей гордостью. И вдруг за его спиной раздался грубый окрик:

— Эй, чего тут раззевался? — К нему подошел унтер-офицер, малый лет тридцати в нахлобученной на лоб фуражке.

— Фамилия? — И, когда Хольт назвал себя: — Чего ты тут шатаешься, Хольт? Проваливай, да поживее, растяпа! Через десять минут утренняя поверка!

Батарея выстраивалась на широкой дороге, которая от канцелярии, огибая огневую позицию, вела к столовой. На правом фланге стоял командный состав — унтер-офицер и десять старших ефрейторов. Двадцать восемь «новичков», как их здесь называли, усталые и невыспавшиеся, стояли, сомкнув строй. Хольт смотрел на старших курсантов, давно служивших на батарее, и с уважением думал: им пришлось пережить гамбургские бомбежки.

При построении не обошлось без неприятностей. Вольцов сцепился с одним из «старичков», который бесцеремонно его толкнул.

— Нельзя ли повежливее? — окрысился на него Вольцов.

— Утри рыло, теленок!

— А ты не прыгай, а то облицовку попорчу!

— Молчать! — заорал на них унтер-офицер, его звали Энгель. — Что распушили хвосты, петухи?

В задних рядах шептали:

— Плюнь, Гюнше, он нам еще ответит!

Запахло дракой, подумал Хольт. Вольцов скорчил презрительную гримасу.

Кто-то сзади сказал вполголоса:

— Ужо почистим новичку умывальник!

Энгель доложил вахмистру. Готтескнехт, стоя перед фронтом, молча оглядывал построившихся юнцов. Но тут из командирского барака рядом с канцелярией с яростным лаем выскочил рыжий сеттер, стремительно понесся к выстроившейся батарее, глухо ворча, обежал кругом и затрусил назад к канцелярии, откуда в эту минуту выходил командир батареи капитан Кутшера.

— Батарея, смир-рно! — гаркнул Готтескнехт. Так, значит, и он умеет кричать, подумал Хольт. — Для приветствия господина капитана — равнение направо! — Откозыряв, он доложил: — Батарея в составе унтер-офицера, десяти старших ефрейторов и восьмидесяти восьми курсантов построена!

Капитан небрежным жестом приложил руку к козырьку, подошел ближе и рявкнул оглушительным басом:

— Здравствуйте!

— Здрас-сте, господин капитан! — дружно прозвучало в ответ.

— Вольно! — сказал Кутшера. Даже когда он говорил спокойно, голос его гремел на всю площадь.

— Батарея, вольно! — скомандовал Готтескнехт. Он занял место слева от командира. Кутшера некоторое время равнодушно оглядывал ряды.

Хольт с удивлением воззрился на грозного начальника. Весь облик этого огромного, в два метра ростом, пятидесятилетнего великана внушал ужас. Широкий серый автомобильный плащ, доходивший ему до щиколоток, был лишен знаков отличия, и только на фуражке выделялся серебряный офицерский кант. Фуражка сидела набекрень на продолговатом черепе, словно выраставшем прямо из плаща, и ее козырек отбрасывал тень на лошадиное лицо, узкое и бледное, с резкими чертами. Все в этом лице казалось вытянутым в длину — мясистый нос и толстые губы. Глаза холодно и грозно глядели из-под козырька. Сеттер разлегся у ног своего господина, уткнув голову в передние лапы.

— Слушать всем! — начал капитан. Он едва приоткрывал рот, но голос его оглушал и, казалось, отдавался во всем теле. Руки он засунул в карман плаща. — Сейчас вас разобьют повзводно. Если это займет больше получаса, будете иметь дело со мной! Ровно в восемь, — он вытащил руку из кармана и поглядел на часы, — я объявлю батарею готовой к бою. Да н давно пора, здесь у нас, надо вам сказать, пошаливают. А меня прямо за душу берет, когда эти сволочи позволяют себе кружить у нас над головами, а я не могу им всыпать. — Он объяснил им боевую задачу: «Оборона окружающих промышленных объектов и населенных пунктов». На этом он и оборвал свою речь и уже хотел уходить; собака, почуяв это, вскочила на ноги. Но Кутшера раздумал и снова загремел: — Два слова новичкам! Если кто из вас в первом бою наложит в штаны, меня не касается. Но с трусами и паникерами у меня разговор короткий! В случае, если ваш брат будет плохо справляться с делом, старшие курсанты за этим присмотрят. Что может быть лучше самовоспитания!

Это он объявил нас вне закона, подумал Хольт и искоса огляделся. Он увидел, как «старички» перемигиваются и ухмыляются… Но голос капитана пресек его размышления.

— Да вот еще что! Сегодня после обеда состоится учение батареи с обозначением противника мишенями. Тут-то я и понаблюдаю новичков. А может, на ваше счастье подоспеет парочка ами. Так оно будет солиднее… Ну чего тебе? — осекся он вдруг и отвернулся. Собака с лаем прыгала вокруг него, выражая нетерпение. — Не балуй, приятель! — и капитан удалился по направлению к канцелярии.

Готтескнехт приступил к разбивке на взводы.

— Вольцов, Хольт, Гомулка! Ну и все мои, сюда, ко мне! — позвал Шмидлинг. Таким образом друзья снова оказались вместе и стали кадровым расчетом орудия «Антон». К ним были причислены также Вебер, Кирш, Бранцнер и Каттнер, на ночь они получали назначение наводчиками при орудии «Берта». — Вот и хорошо! — радовался Шмидлинг, сохранивший свой расчет. Готтескнехт откомандировал к нему одного из «старичков» в качестве заместителя командира орудия. Его звали Гюнтер Цише; это был коренастый блондин лет семнадцати, склонный к полноте, с бабьим лицом, нечистой кожей и большой бородавкой на левом виске.

Расквартировали их соответственно со службой, и друзья снова оказались вместе, только Цише перебрался к ним на положении старшего по группе. Вшестером они устроились в одной из двух маленьких каморок барака «Дора»: Цише, Вольцов, Хольт, Гомулка, Феттер и Рутшер. Каморку напротив занял расчет орудия «Цезарь». Третье, более просторное помещение в конце коридора было оставлено для дружинников.

— Барак «Дора» самый удобный по расположению, — сказал Вольцов, — он на отшибе, сюда лишний раз не заглянет дежурный унтер-офицер!

Цише пояснил, что к ним попало лишь немного старших курсантов, переживших гамбургскую бомбежку, это двенадцать человек прибористов с радиолокационной станции и двое дальномерщиков, с которыми капитан Кутшера не пожелал разлучаться. Все прочие остались в Гамбурге. Около пятидесяти старших прибыло к ним из окружающих городов. Их взяли с других батарей и с неделю назад передали на 107-ю. Ведь батарея всего лишь неделя как расположилась здесь.

— Ну и поиздевались же над нами, — рассказывал Цише, — пока мы устраивались в новом жилье. Пришлось оборудовать новую огневую позицию, целый день работали плотниками и землекопами, выгружали боеприпасы. Правда, основную работу проделали русские военнопленные, эти-то вкалывали почем зря, часовые подгоняли их дубинками.

— Дубинками? — переспросил Хольт. — Разве это полагается?

— Ты что, с луны свалился! — вскинулся на него Цише. — А почему бы и нет?

— А ты никогда не слышал о международном праве? — в свою очередь спросил Гомулка.

— Что за чушь ты мелешь! В войне, где решается вопрос — быть или не быть, какие уж тут правовые нормы! Да и о ком тут говорить? Ведь эти русские просто звери.

Для Хольта такие рассуждения не были новостью, он слышал их сотни раз.

Затрещал звонок — раз, другой, третий…

— Тревога, к бою! — крикнул Цише. — Разобрать каски, противогазы и звукоглушители! Окна настежь, а не то здесь целого стекла не останется!.. Время у вас есть: при команде «Приготовиться к ведению огня!» сигнал дают дважды.

И вот они бегут по решетчатому настилу. Когда Хольт вошел в орудийный окоп, он увидел, что двое курсантов выкладывают среди огневой сигнальное полотнище — исполинский квадрат из белого холста с крестом посередине, знак, приказывающий немецким летчикам, находящимся в воздухе, приземлиться. В орудийном окопе Шмидлинг высвободил брезент, а молодежь сорвала его с орудия и сложила. Шмидлинг повесил ларингофон на шею и надел наушники телефона. Коротышка Вебер занял место у механизма горизонтальной наводки, Гомулка — в качестве первого номера — начищал блестящую дугу вертикальной наводки, а заметно побледневший Феттер сел за установщик взрывателя.

Шмидлинг включал и переключал свой ларингофон. — Антон… Слышимость хорошая… — Он снова переключил его. — Это проверяют связь с радиолокатором. Вебер доложил:

— Угол горизонтальной наводки — порядок!

За ним, как полагается, Гомулка:

— Угол вертикальной наводки — порядок!

И Феттер, согласно предписанию:

— Взрыватель в порядке!

Вольцов улыбнулся и хлопнул его по плечу:

— Ну, ну, Трупик, не робей! — И натянул на руку рукавицу заряжающего.

Хольт стоял в стороне и наблюдал. Ладно, раз так, будем таскать патроны. У подносчика свои преимущества. Он больше видит. Ну как, боюсь я или не боюсь? — спросил он себя.

Он глянул вверх. На западе нависла тяжелая туча, но над головой ярко сияло лазоревое небо. Еще пятнадцать минут, подумал он, и все небо затянет тучами.

Шмидлинг послушал в телефон и объявил:

— Опять проверка связи с прибором управления. Наводчики снова доложили.

Вдруг с командирского пункта послышался голос унтер-офицера Энгеля: «Приготовиться к бою!», и в ту же минуту в ближайших городах завыли сирены: истошные вопли, то нарастая, то ниспадая, сжимали сердце и наводили тоску. Цише сидел на станине лафета.

— Сразу же полная тревога? Ну, значит, дело будет!

Хольт увидел капитана: с непокрытой головой, держа в руке каску и кутаясь в автомобильный плащ, он направлялся к командирскому пункту в сопровождении собаки.

— Что же вы не убираете полотнище, бандиты? — загремел он.

Несколько курсантов побежали убирать белое полотнище.

— Открыть блиндажи с боеприпасами! — приказал Шмидлинг.

Хольт приподнял один из тяжелых деревянных щитов, положил его на пол и немного выдвинул из корзины два патрона, чтобы легче было ухватить. Его била лихорадка возбуждения, но он старался держать себя в руках.

— Тише! — заорал вдруг Шмидлинг. — Принимаю воздушную обстановку! — Он слушал так напряженно, что все лицо у него перекосилось. — Две крупные группы вражеских бомбардировщиков над южной Голландией. Направление — наша граница!

— Над южной Голландией? Значит, скоро увидим их здесь, — сказал Цише.

К орудию подошел старший ефрейтор Махт с желтым шнуром дежурного унтер-офицера; он курил трубку, на руке у него болталась каска.

— Ты не к нам ли заместо третьего номера? — обрадовался Шмидлинг. И Вольцову: — Отдайте ему рукавицу!

— Вы сказали, что я буду заряжать, — заартачился Вольцов.

Щмидлинг побагровел:

— Выполнять приказ! — заорал он.

Вольцов, ворча что-то себе под нос, снял рукавицу и перебросил ее дежурному унтер-офицеру; тот поймал ее с недоуменным видом.

Шмидлинг страшно волновался. С тех пор как была подана команда «К бою!», он неустанно повторял:

— Только не осрамите меня, ребята… Христом богом прошу. — И вдруг: — Душа у меня не на месте, как бы чего не было. — Снова и снова он повторял: — Стрелять не опасно! Только что шуму многовато… Не становитесь под ствол, там взрывная волна всего сильней!

Беспокойство Шмидлинга передалось Хольту. Он стоял на ребре толстой доски, закрывавшей блиндаж с боеприпасами, и из этого положения над насыпью окопа видел командирский пункт. Капитан, все еще без каски, всей своей огромной фигурой громоздясь над бруствером, обследовал в бинокль небо.

— Воздушная обстановка, — выкрикнул Шмидлинг. — Самолеты противника направляются к Рурской области. Сейчас начнется! — На командирском пункте звонко залаяла собака, вызвав в расчете прибористов немалый переполох.

— Капитанов Блиц чует стрельбу, — сказал Махт, сидевший рядом с Цише на станине. Он натянул рукавицу заряжающего.

На командирском пункте Кутшера опустил бинокль и пригрозил собаке: «Цыц, приятель, а не то прикажу убраться».

И лай затих.

Внезапно откуда-то из невероятной дали донесся мерный гул. Хольт почувствовал, что сердце у него бьется где-то у самых висков. На западной стороне горизонта все еще стояла гряда туч. С командирского пункта по всей позиции прокатился рев капитана: «Стволы — направление девять!» — Орудие повернулось на запад. Хольт, не спуская глаз, наблюдал за постом управления. Оттуда донесся звонкий юношеский голос:

«Шум моторов — направление девять!»

— Дьявол! — ругнулся Кутшера. — А что делает пост воздушного наблюдения? Заснули эти мерзавцы, что ли?

— Данные для взрывателя приняты! — доложил бледный как полотно Феттер. Маховик установщика взвизгнул, как сирена.

Хольт машинально нахлобучил на голову каску, выхватил из корзины патрон и отнес Вольцову, а тот вставил его в раструб установщика взрывателя и дружески кивнул Хольту… Как хорошо стало у него на душе от этого кивка!

— Стрелять по данным радиолокатора! — скомандовал Шмидлинг.

Вебер доложил:

— Угол горизонтальной наводки установлен! За ним Гомулка:

— Угол вертикальной наводки установлен!

— А что же взрыватель? — крикнул Шмидлинг. — Что там с взрывателем?

Хольт видел и воспринимал все словно издалека — его охватил страх. Страх перед первым выстрелом, страх перед бомбами, страх перед всем, что здесь творилось, пронизывал его до костей, словно утренний туман. Орудийный ствол медленно повернулся на север, Хольт с патроном в руках стоял позади Вольцова, гудение в небе становилось все явственнее, а теперь к нему присоединился оглушительный гром орудийной канонады, словно приближалась гроза. Дежурный унтер-офицер, стоявший, у орудия, широко расставив ноги, сказал:

— Это шпарят Мюльгеймские батареи.

И тут наконец донесся голос Феттера:

— Взрыватель в порядке, взрыватель установлен!

— «Антон» к бою готов! — крикнул Шмидлинг в ларингофон.

В конце концов все наладилось, как бывало на учениях, Хольт услышал команду Кутшеры:

— Огонь!

А за ним и Шмидлинг подал предварительную команду: «Беглый…» У Хольта остановилось сердце. «Огонь!» — хрипло выкрикнул Шмидлинг. Махт вырвал патрон из установщика и сунул его в канал ствола, затворный клин поднялся, рука в кожаном панцире схватила спусковой рычаг… Открыть рот! — успел еще подумать Хольт, и тут в глаза ему сверкнула молния, хлестнула взрывная волна — страшный оглушительный грохот, — пыль и чад заволокли все кругом, и будто во сне увидел Хольт, как ствол откатывается назад и выплевывает дымящуюся гильзу. Треск и грохот не ослабевали. Внезапно весь страх Хольта как рукой сняло. Он подумал: стреляют соседние батареи! Далеко в облачной гряде повисло гуденье моторов, смешиваясь с разрывами зенитных снарядов.

— Огонь! — скомандовал Шмидлинг. Хольт протянул Вольцову патрон. Вольцов взял его с дружеской ухмылкой, и, как только раздался выстрел, Шмидлинг бросил:

— Перерыв огня!

Хольт вытянул шею по направлению командирского пункта. Там царила суматоха. Кто-то крикнул: «Группа самолетов — девять!» Хольт взглянул на небо. Вот они! Целый рой крошечных точек, отливая на солнце серебром, вылетал из гряды туч в голубое небо, а вокруг них, словно занесенные туда волшебством, лепились облачка разрывов. Летят мимо, с чувством облегчения подумал Хольт. А потом все пошло быстро. «Цель поймана!» — пронзительно закричали на командирском пункте. «Огонь!» — загремел Кутшера. «Стрелять по приборам!» — скомандовал Шмидлинг, а Махт сказал: «Сейчас пойдет стрельба с оптическим прицелом, вот когда им зададут перцу!»

— Беглый! — скомандовал Шмидлинг. И тут же: — Огонь! — Открыть рот, подумал Хольт. Он видел, как Феттер, точно шарманщик, крутит ручку маховика, видел, как лицо дежурного унтер-офицера при выстреле исказилось, словно в припадке падучей, видел, как внезапно успокоилось и просветлело лицо Шмидлинга. «Беглый!..» Хольт бросился в блиндаж за снарядом. Шмидлинг боялся, как бы мы не сдрейфили, подумал он.

— Перерыв огня! Тем, что к северу от нас, сподручнее стрелять, — сказал Шмидлинг. И, просияв, добавил: — Ребята, да вы у меня молодцы, оказывается!.. Самолет — девять! — крикнул он тут же в испуге.

Вебер рванул ствол на запад. Пролетают мимо, думал Хольт, стрельба по приборам, как у нас во время учебы, разница только в том, что временами слышен грохот… Он сосчитал пустые гильзы: одиннадцать, двенадцать… Их отбрасывали ногами в угол окопа. И каждый раз все тот же возглас: «Огонь!» С северной стороны мимо них пролетело еще звено. Чего же я боялся? — думал Хольт. Он улыбнулся Вольцову, и Вольцов ответил ему улыбкой.

— Перерыв огня!

Ствол опять повернулся на север под углом в 45 градусов. Гудение моторов постепенно утихало. Теперь севернее загремела тяжелая орудийная канонада.

— Достанется Реклингхаузену, — сказал Махт.

Цише, который во время стрельбы праздно стоял рядом со Шмидлингом, заметил:

— Видно, все прошли, если только не будет новой волны.

Шмидлинг доложил на командирский пункт расход боеприпасов: двадцать один выстрел. Потом закурил.

— Ежели эти бродяги полетят назад тою же дорогой, надо их так же угостить!

Они выбросили из окопа стреляные гильзы. Шмидлинг насторожился. «Антон понял… Отбой!» — объявил он. Хольт увидел, как Кутшера, в сопровождении собаки, оставил командирский пункт и направился в канцелярию.

Курсанты, ругаясь на чем свет стоит, снова потащили к орудиям корзины с боеприпасами. Такая корзина весила чуть ли не центнер.

— Замечательная штука стрельба! — восхищался Вольцов. Потом они ждали у орудия. Шмидлинг принял обстановку.

— Эти самолеты, должно, полетели на Берлин, мы их, верно, больше не увидим.

— Из Берлина при летной погоде они обычно возвращаются в Англию через Кильскую бухту, — пояснил Цйше.

— А если еще прилетят, вы позволите мне заряжать? — спросил Вольцов.

— Как господин капитан скажут, я-то уж вижу — вы можете, — ответил Шмидлинг.

Бомбардировщики возвратились назад через северную Германию.

Несколько дней спустя Хольт, Вольцов и Цише проходили через огневую. И тут, словно их поджидали, с командирского пункта вышло трое старших курсантов, трое дюжих парней. Одного из них, как запомнил Хольт после недавнего столкновения, звали Гюнше. Остальные двое, подумал Хольт, окидывая их подозрительным взглядом, могли быть близнецами, так они походили друг на друга. Цише, ни слова не говоря, повернул влево и, как ни в чем не бывало, пошел дальше. Хольт и Вольцов остановились.

— Эй, ты, новичок! — обратился к ним Гюнше на северонемецком диалекте. Он был только чуть ниже Вольцова.

— Какой я тебе новичок? Меня зовут Вольцов, заруби себе на носу!

Вот это я понимаю! — подумал Хольт. Чем наглее, тем лучше! Только не позволить себя запугать. Гюнше высоко поднял брови, глаза его сверкали. Близнецы, стоявшие позади, напыжились и вынули руки из карманов.

— Ты бы поменьше задирался, а то узнаешь, что такое самовоспитание! — предупредил Гюнше грозно.

Увидев, что Вольцов пригнулся, словно для прыжка, Хольт сказал:

— Оставьте нас в покое, гамбуржцы!

— А ты закрой пасть, затычка несчастная! Не то и тебе…

— Ты что… — взвился Вольцов, и пошло… Хольт получил затрещину, но не растерялся и в мгновение ока послал долговязого Гюнше на решетчатый настил; он успел еще увидеть, как Вольцов бросился на близнецов, но тут вокруг них с оглушительным лаем запрыгал сеттер, а следом появился и его хозяин. Громовый голос зарычал:

— Что тут случилось, приятель, что это они себе позволяют?

Хольт выпустил оторопевшего Гюнше, который с трудом поднялся на ноги и стал руки по швам. Вольцов тоже вытянулся в струнку. У одного из близнецов бежала из носу густая темно-красная кровь, прямо на подбородок и френч. Второй корчился от боли, лежа на вспаханном поле и хватая ртом воздух. Видно, Гильберт заехал ему под ложечку, подумал Хольт.

— Привязать к дереву и отхлестать плетью! — загремел Кутшера. — Неслыханное дело — новички расправляются со старшими! — Симпатии его были явно на стороне гамбуржцев.

Но тут, откуда ни возьмись, появился Готтескнехт, он стал рядом с капитаном, и тот неохотно повернулся к нему. Если еще и он нанесет нам удар в спину, значит, Гильберт прав и Готтескнехт подлец и зверь. Но вахмистр сказал, как обычно, не повышая голоса:

— Простите, господин капитан, я наблюдал за ними с командирского пункта. На этот раз новички меньше виноваты. Гюнше ударил первым.

— Та-ак… — недовольно протянул Кутшера; казалось, он собирается оборвать вахмистра. Но, передумав, он заявил: — В таком случае мое дело сторона. Слыхали, Гюнше? — И, обращаясь к близнецам: — Пингели, сукины дети! Если вы такие болваны, значит, так вам и надо, чтобы вас колотила всякая мелюзга! — И, величественно повернувшись, мастодонт зашагал дальше в сопровождении своей собаки.

— А теперь умерьте свой пыл, господа! — сказал Готтескнехт, — а не то я займусь вами: накажу всех скопом!

Когда и Готтескнехт удалился, Гюнше прошипел:

— Вы за это поплатитесь!

— Кончай звонить! — огрызнулся Вольцов. И вдруг закричал, весь перегнувшись вперед и стиснув кулаки, Хольт еще не видел его в такой ярости: — Вы меня еще узнаете! Я вам такое устрою — в больницу на карачках поползете!

— Хватит! — вмешался Хольт и утащил его прочь.

В казарме Хольт п Вольцов занялись уборкой своих шкафчиков.

— Если нас не оставят в покое, я и один с ними разделаюсь, — грозился Вольцов.

— А не много ли берешь на себя? — иронически заметил Цише. — Среди гамбуржцев есть ребята хоть куда!

— Ты что, того же захотел? — огрызнулся Вольцов, вызывающе оглядывая его с головы до ног.

— А ты, Цише, попросту сбежал! — укоризненно заметил Хольт. — Разве мы с тобой не в одном расчете служим, не под одной крышей живем?

— Я старший курсант. Не стану я из-за вас ссориться с товарищами!

— Старшим становится всякий, прослуживший полгода, — возразил ему Хольт.

Вольцов с треском захлопнул шкафчик.

— Мне житья не дает вахмистр, уж и не знаю почему, а теперь, возможно, за меня возьмется и капитан. Но я на это плюю! Пойду один против всей батареи! Пусть выходят твои старшие курсанты все на одного! Ты что? — накинулся он на Цише. — Думаешь, я испугаюсь, если кто-нибудь набьет мне морду! Да меня хоть до смерти исколоти, но уж потом так и знай: око за око, зуб за зуб, пока я в силах хоть пальцем шевельнуть!

— Прикажешь передать им?.. — спросил Цише.

— Если не возьмешь нашу сторону… — пригрозил Хольт.

— Ты еще хорохоришься, гад паршивый! Хочешь, чтобы из тебя фарш сделали? — отозвался откуда-то сзади Феттер.

— Воздержитесь, юноши! — сказал Готтескнехт, внезапно появляясь в открытых дверях. — Матушка старшего курсанта будет в отчаянии…

Он, конечно, давно уже подслушивал, подумал Хольт… Плохо жить так, на отшибе. Хоть устанавливай караульный пост!

Готтескнехт огляделся. Растерявшийся Цише с запозданием крикнул «Смирно!» и доложил. Готтескнехт принюхивался, подняв вверх нос.

— Никак, господа курили? Ай-ай, как не стыдно! Разве вы не знаете, что это запрещено? — Подойдя к открытому шкафчику, принадлежащему Цише, он вытащил двумя пальцами книгу и взглянул на корешок.

— Флекс, — прочел он, — «Путешественник между двумя мирами» Эге! Кто же из вас читает такие истинно немецкие книги?

— Я, господин вахмистр!

— Так, так! У меня тоже найдется для вас кое-что почитать, из библиотеки моей жены, она всегда умывается миндальными отрубями, познакомьтесь с проспектом, может, у вас очистится кожа. — Юноши рассмеялись, а Цише неудержимо покраснел. — Вольцов и Хольт, за мной! — позвал Готтескнехт. Он шел впереди обоих курсантов. — Та-ак, а теперь начнем… Ну-ка, по направлению к северу — бегом, марш!

Секунда недоуменного колебания — и Хольт с Вольцовом сбежали вниз с крутого косогора.

— Внимание! — скомандовал Готтескнехт. Оба вытянулись в струнку, лицом к Готтескнехту, который стоял, словно в землю врос, широко расставив ноги. — Ложись! — Они бросились ничком на вспаханную землю. — А теперь ползите вверх ко мне, да повеселей! — Они ползком взобрались на крутой косогор. — Встать! — приказал Готтескнехт.

Вахмистр заглянул им в глаза, видно было, что он нисколько не сердится.

— А Вольцов все еще зол как черт? Жаль! — И почти участливо: — Скажите, Вольцов, ведь я прав? Вы в самом деле злитесь?

— Так точно, господин вахмистр!

— Вот видите! Я угадал по вашим глазам. Это, знаете, целая наука, мне ее преподал один пастух: ему достаточно было взглянуть человеку в зрачки, чтобы определить беременность, колики в животе или паховую грыжу… Давайте же продолжим наши занятия, пока Вольцов немножечко не поостынет, в этом состоянии я не рискую с ним беседовать. А вы, Хольт, составьте ему компанию, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Ведь вы рады составить ему компанию, не так ли? — спросил он, и в голосе его опять зазвучало неподдельное участие.

— Так точно, господин вахмистр!

— Чудесно! Видите, Вольцов, вот истинная дружба! А теперь бегите вниз с откоса до самого шоссе, это сто двадцать метров по совершенно точному измерению. Потом присядьте па корточки и вверх подымитесь вприпрыжку, ну, вы же знаете, как это делается: зайчиком, прыг-скок…

— Так точно, господин вахмистр!

— Роскошно! Но только присесть надо как следует, руки вытянуть перед собой и хорошенько согнуть ножки в коленях… Ведь на здоровье вы не жалуетесь?

— Никак нет, господин вахмистр!

— Вот и отлично! Боюсь, Вольцов, как бы вам не пришлось проделывать это весь остаток дня. Я вижу, вы все еще гневаетесь! А теперь рысью!

Они спустились с откоса беглым шагом.

— Гильберт, что-то ему от нас нужно! Брось дурить!

— Пошел он… — огрызнулся Вольцов.

Потом они запрыгали вверх по откосу. У Хольта отчаянно заболели ноги, мускулы напряглись, колени дрожали. Вольцоп оставил его далеко позади. Косогор становился все круче. Хольт задыхался. А все проклятое курение, подумал он. Его так и тянуло броситься на траву и перевести дух. С онемевшими икрами и мучительной болью в спине, отдуваясь, в полном изнеможении добрался он до вахмистра.

— Ну, понравилось? — спросил Готтескнехт. Сдвинув фуражку на затылок, он курил и, казалось, был в прекрасном настроении. — Не правда ли, Вольцов, какое скотское обращение!

— Это дает приятную усталость, — заметил Хольт. — Нам, я вижу, не хватает тренировки.

— Что ж, давайте тренироваться почаще, за мной дело не станет! — Готтескнехт обернулся к Вольцову: — Ну как, отлегло у вас? — Тот промолчал. Вахмистр довольно ухмылялся.

— Господин вахмистр, — сказал Вольцов, — осмелюсь доложить, мне ваши «прыг-скок» вконец обрыдли!

— Обрыдли, говорите? — переспросил Готтескнехт. — Слышали, Хольт? Вот за это хвалю, Волъцов, вы нашли прекрасное выражение, за это вам полагается «отлично», вы мне доставили большую радость! — Он вытащил записную книжку.

— Господин вахмистр, ваше «отлично» мне ни к чему. Я все еще лишен права на увольнение!

— Были лишены! — возразил Готтескнехт. — С сегодняшнего дня это отменяется, ведь вы доставили мне огромнейшую радость. Что вам сегодня впервые обрыдла военная муштра — это, я считаю, надо отпраздновать; приглашаю вас в субботу в нашу столовую, разопьем бутылочку пивца, и вас тоже, Поллукс, ведь вы такой верный друг нашему Кастору! Знаете что, Вольцов? Сегодня мы с вами заключим мир, вы у меня будете ходить в любимчиках. А знаете, почему я вам до сих пор спуску не давал?

— Догадываюсь, — совсем не по-военному буркнул Вольцов. — Из-за дяди Ганса!

— Офицерские сынки — моя давнишняя слабость, — пояснил Готтескнехт. — Был у меня один такой, папенька у него майор, ну и хлебнул я с ним лиха! Я еще унтер-офицером служил. Сынок только и знал, что клепать на меня папаше, старик вечно бегал начальству жаловаться, а я из-за него подзатыльники получал. С тех пор не лежит у меня душа к этой публике, сами понимаете! Что до Вольцова, я только и ждал, что он натравит на меня все главное командование Воздушных сил! Так нет же! И не подумал доносить! Не так он глуп, решил я, чтобы науськать на меня весь генералитет в письме, которое проходит через мои руки! И вот с неделю назад я на машине погнался за нашей судомойкой, которой вы поручили опустить письмо с наклеенной маркой. Ну, думаю, теперь я его застукал, и заранее торжествовал. Так нет же, дудки! «Мы здесь живем на большой!» — пишете вы в письме. Я, понятно, страшно огорчился. — Хольт и Вольцов рассмеялись. — Чего ради понадобилось вам посылать это письмо не полевой почтой?

— У меня вышел табак, — пояснил Вольцов, — а в канцелярии письма у вас валяются и по три дня!

— С вашими этого больше не будет, — заверил его Готтескнехт. — Я буду отправлять их с нарочным! Да и ваши тоже, Хольт! — Он усмехнулся. — Занятная, должно быть, девица, ваша Ута!

— Господин вахмистр! — Хольт почувствовал, как краска заливает ему лицо… — Прошу вас… Эта переписка действительно никого не касается!

— Кстати, у меня для вас письмишко, — продолжал Готтескнехт. Он полез в карман и протянул Хольту знакомый ему узкий плотный конверт. — Ну, сами скажите, плохо ли я с вами обращаюсь? Найдите мне другого начальника, который согласился бы исполнять обязанности вашего postilion d'amour .

Внезапно он перешел на серьезный тон.

— Шмидлинг просит за вас, Вольцов, чтобы вам разрешили заряжать орудие боевыми патронами, и шеф дал согласие при условии, что он при следующей же тревоге сам посмотрит, как вы справляетесь. Примите к сведению!

— Слушаюсь, господин вахмистр!

— А теперь к делу! — продолжал Готтескнехт с озабоченным видом. — С вами не оберешься хлопот, Вольцов! Вы восстановили против себя «старичков», и теперь вам несдобровать, они на вас живого места не оставят! Капитан это обожает! У него это называется самовоспитанием!

— Господин вахмистр, — возразил Вольцов надменно, — я не хочу хвалиться, но я никого из них не боюсь.

— А если придется иметь дело с целой дюжиной?

— И у меня есть друзья. Хольт знает джиу-джитсу, а Гомулка тоже не промах; если его расшевелить, он кого угодно взгреет за мое почтение.

— Это-то меня и беспокоит! — сказал вахмистр. — Не то чтобы я боялся, что вам накладут по филейной части, поверьте, это было бы для меня неописуемой радостью! Но партийные разногласия, побоища, словно в древнем Риме! Драки в трактирах, да еще, возможно, раненые и увечные!.. Вы еще кого-нибудь убьете, Вольцов! И это за счет нашей боевой готовности! До сих пор все у нас было тихо-мирно! А ведь здесь, случается, и бомбы падают. Батарея должна работать слаженно, без задоринки!

— Господин вахмистр, это не от нас исходит! — сказал Хольт.

— Да знаю я…

— Пусть они отвяжутся! — воскликнул Вольцов. — Мы стреляем не хуже их. Я против них ничего не имею, но пусть отвяжутся и относятся к нам как к равным.

— Я уже побывал на «Берте» и говорил с гамбуржцами, — сказал Готтескнехт. — Все они твердят одно: Вольцову поставим горчичник, а за компанию и Хольту. Я запретил им, но это не поможет. Начальство-то ведь не против!

— А раз так, пусть все идет своим ходом, господин вахмистр!

— Есть одна возможность, — задумчиво сказал Готтескнехт, глядя в упор на Вольцова. — Надо, чтобы гамбуржцам запретил сам шеф, тогда от всех наших неприятностей останется одно воспоминание. Шефа должен надоумить кто-то сверху — вы меня понимаете? Хотите, Вольцов, я оставлю вас в канцелярии одного, свяжитесь по телефону с вашим дядей!

— У генерала достаточно забот, господин вахмистр!

— Жаль! — Готтескнехт оправил на себе ремень. — Передайте же своим: на сегодня тактические ученья отменяются. Только чистка орудия — потом будете свободны. Пока!

Друзья сообщили об этом разговоре Гомулке и из осторожности вечером отправились на проверку телефонной линии втроем. Они выдрали несколько палок из старой деревянной решетки и припрятали их в бараке. Цише молча следил за этими приготовлениями.

— Если ты шпионишь для гамбуржцев, — сказал Хольт, — мы с тебя…

У Феттера мелькнула идея:

— Мы тебя каждый вечер будем окунать в пожарную бочку!

Цише молчал.

Хольт забежал в канцелярию взять свой личный знак и прихватил лежавшее там письмо для Вольцова. Наконец у него нашлось время прочитать письмо Уты.

— Вот так так! Дядю произвели в генерал-лейтенанты, — ликовал Вольцов. — Это я понимаю — офицерская карьера!

— Генерал? — удивился Цише. — То-то, я гляжу, ты так заносишься!

— Прошу без зависти! — снисходительно буркнул Вольцов. Хольт лежал на своей койке. Ута писала, что чувствует себя одинокой. Она только изредка навещает соседей. Визе — это единственный дом, куда она еще заходит. Ей очень интересно все, что он пишет о своей службе в зенитной артиллерии. Что за бездушный тон! — подумал Хольт. Почему она никогда не даст себе волю? И только в самом конце она добавила несколько сердечных слов: письмо от него всегда для нее большая радость, пусть он остается таким, как есть, ее жизнь томительно однообразна, он вносит в нее немного света… Хольт лежал неподвижно и грезил… Когда он проснулся, было уже девять вечера. Гомулка подметал пол. В десять — вечерняя поверка. Феттер и Вольцов играли в скат. Вольцов бросил ему через плечо:

— Эх, ты, соня! Твой сухой паек в шкафчике.

Существовало правило — шкафчики запирать, чтобы «не вводить товарищей в соблазн». Но здесь с этим предписанием не считались.

Хольт только собрался ответить Уте, как объявили тревогу.

В ночное время у орудия находилось всего шесть курсантов — Кирш, Бранцнер, Каттнер и Вебер на ночь направлялись к «Берте». Взамен им присылали пятерых дружинников подносить боеприпасы. Измотанные дневным трудом, валившиеся с ног люди отправились в блиндаж покурить.

Хольт в качестве второго номера сел за маховик поворотного механизма. Цише занял место командира орудия. Шмидлинг потянулся было за рукавицей заряжающего, но Вольцов предъявил на нее свои права. В ту же минуту раздался сигнал воздушной тревоги, и в окрестных городах завыли сирены… Цише принял первые сведения о воздушной обстановке: «Крупные силы авиации противника над Голландией, направление — район Кельн-Эссен…» Здесь, случается, падают бомбы, подумал Хольт словами Готтескнехта. Он плотнее запахнулся в свой грубый плащ.

— Самолеты противника повернули на восток, — передал Цише. На батарейном командирском пункте уже залаял сеттер, и забористая ругань капитана спугнула ночную тишину. А спустя несколько секунд снова зловещее мурлыканье моторов. — Стрелять по данным радиолокатора! — скомандовал Цише, но данные для установки взрывателя были за пределами досягаемости.

Целых полчаса по северному небосклону волна за волной проходили бомбардировщики. На горизонте прожекторы прокалывали небо снопами лучей. Где-то в отдалении громыхали тяжелые зенитки.

— Это Мюнстер, — пояснил Цише. — Там стоят батареи войсковой зенитной артиллерии, а также 128— и 150-миллиметровые железнодорожные установки.

Без четверти одиннадцать был объявлен отбой. В городах сирены возвестили окончание воздушной тревоги.

Хольт поверх бруствера глядел в ночь. Над командирским пунктом разлилось бледное сияние. Мимо орудия призрачной тенью промелькнул силуэт капитана. Прожекторы обшаривали небо, зажигая в облаках пожар.

— Самолеты противника бомбят район Ганновер-Брауншвейг, — доложил Цише.

— Пошел вон, ротозей! — ругался Вольцов. — Рутшер, будешь работать седьмым номером: проклятый дружинник спит на ходу!

Хольт взглянул на свои часы. Циферблат слабо отсвечивал в темноте. Скоро полночь. В постель бы! — мелькнула мысль, но тут Цише выкрикнул: «Антон понял! Тревога!» — Хольт лишний раз проверил исправность крохотной лампочки, освещающей его угломерный круг. Сирены снова завыли, возвещая воздушную тревогу.

— Основное направление — три! — скомандовал Цише.

— Вольцов, рукавица у вас? — спросил Шмидлинг.

— Самолеты противника, не выполнив своей задачи в Центральной Германии, повернули назад и подходят с востока к району Кельн-Эссен, — объявил Цише. Он прикрикнул на дружинников: — Веселей подносить снаряды! Потише там! Принимаю обстановку!

Цише напряженно слушал. Кругом стояла темная ночь, тишину нарушало только стрекотание мотора: работала станция питания радиолокатора. «Антон понял»… Скоростные самолеты идут к Дортмунду, за ними следуют бомбардировщики.

— Скоростные самолеты, — пустился в объяснения Шмидлинг, — это «лайтнинги» и «москито», мы еще зовем их «следопыты», они летят впереди и засекают цель «рождественскими елками».

В это мгновение небо на западе занялось багровым пожаром. Пламя взвилось до самых облаков. — На сталелитейном выпускают плавку! — выкрикнул Цише. Ничего себе, подумал Хольт, выпускают плавку, когда бомбардировщики на подходе!

Вольцов между тем выговаривал Рутшеру:

— Смотри у меня, если я не найду в раструбе снаряда! Цише, следи, чтобы подавали бесперебойно!

— Скоростные самолеты миновали Дортмунд! — объявил Цише. — Бомбардировщики идут на запасные цели!

— Дортмундские батареи, — объяснил им Шмидлинг, — не стреляют по «следопытам». Это Кутшера стреляет во что ни попадя… Глядите, — продолжал он, — они так и не отбомбились и летят со своим дерьмом прямехонько на нас.

Цише между тем объявил:

— Командир батареи жертвует две бутылки водки расчету, который будет стрелять бесперебойно!

— Вольцов! — заволновался Шмидлинг. — Дали бы лучше рукавицу мне.

В наушниках у Хольта что-то защелкало и затрещало.

— Самолет — три! — заорал Цише. — Стрелять по данным радиолокатора.

Чей-то голос в наушниках Хольта отчетливо и спокойно произнес: «Пятнадцать ноль-ноль, пятнадцать ноль-ноль, пятнадцать…»

Небольшой поворот маховичка — и Хольт доложил: «Угол горизонтальной наводки установлен». Он еще услышал выкрик Цише: «Антон к бою готов!», а затем: «Беглый…» и «Огонь!» Грянул выстрел, темную ночь прорезала яркая вспышка огня. Хольта сперва подбросило вверх, а потом с такой же силой швырнуло вниз на сиденье…

— Огонь! — Раздался выстрел, и в наушниках опять зазвучал ясный, отчетливый голос: «Угол наводки пятнадцать — десять!»

— Перемена курса! — выкрикнул Цише. Хольт повернул орудие на сто восемьдесят градусов.

— Угол наводки сорок семьдесят…

— По удаляющейся цели… Беглый… Огонь! — Снова загремел «Антон», а за ним прокатился рев остальных пяти орудий.

Наступила мертвая тишина. Грохот других батарей не шел в счет по сравнению с грохочущим адом их собственных залпов.

— Перерыв огня!

— Что за дичь — стрелять по «москитам»! Разве за ними угонишься? — ворчал Цише.

Вольцов выходил из себя.

— Да подноси же быстрей снаряды, или я тебе так наподдам, забудешь как садиться!

— Молчать! — крикнул Цише. — Вот оно!

Хольт оцепенел.

На западе ночь дрожала от вспышек тяжелого зенитного огня. Темнота отступила. Гряда туч на западном небосклоне отливала серебром. Яркий свет залил все вокруг… Это было захватывающее зрелище, от него спирало дыхание, и в душу закрадывался безумный страх…

— Осветительные ракеты! Ну, теперь пошло!

Голос Феттера из-за установщика взрывателя жалобно воззвал:

— Вернер, Гильберт, о боже!

— Иисус-Мария, апостолы и все святые, смилуйтесь над бедными людьми! — охнул Шмидлинг.

— Это в Обергаузене! — крикнул Цише.

Обергаузен всего в пятнадцати километрах… — с внезапной отчетливостью вспомнил Хольт.

В этом причудливом освещении, как всегда без фуражки и в автомобильном плаще, перед ними внезапно вынырнул капитан. Он ткнул Вольцова кулаком под ребро, и на лице Вольцова гримасой расползлась ухмылка.

— Сейчас начнется! — пролаял капитан. — Шмидлинг, приготовьтесь заменить Вольцова, если он скиснет! — Сказав это, он исчез.

— Ну, Вольцов, кажись, дело в шляпе! Две бутылки наши! — крикнул Шмидлинг.

Грохот зениток на западе неожиданно оборвался. Теперь заговорили пушки где-то поблизости, на востоке.

Это стреляет Бохум! Бомбардировщики уже здесь! Все небо содрогалось от гудения моторов. «Самолет — три! Стрелять по данным радиолокатора! Прямое приближение!» И снова успокаивающий ясный голос в наушниках Хольта:

— Угол наводки — шестнадцать восемьдесят!

Хольт доложил. Теперь отозвался и голос Гомулки. Хольт вспомнил, что давно его не слышал. И снова: — Беглый!.. Хольт ждал уже команды: «Огонь!» — и заранее открыл рот, но вместо этого голос в наушниках сказал с сожалением: «На экране индикатора помехи! Импульс цели утерян! Значит, пошабашим!»

— Радиолокатор вышел из строя! — заорал Цише. — Неподвижный заградительный огонь! Угол вертикальной наводки — шестнадцать восемьдесят, высота пятьдесят пять, взрыватель двести десять.

— Есть! — послышалось отовсюду, а потом уже совсем незнакомый голос Цише:

— Заградительный …огонь!

В глаза ударила ослепительная молния, громовые раскаты, казалось, никогда не замолкнут, а между отдельными выстрелами слышался натужный рев Вольцова: — Гони боеприпасы!

— Заградительный… стоп! По горизонтали сорок восемь шестьдесят!

Хольт снова рванул орудие на сто восемьдесят градусов.

— Заградительный…

В наушниках послышался треск: — А теперь продолжаем: угол горизонтальной наводки сорок восемь — двадцать!

— Данные приняты — угол горизонтальной наводки установлен!

Неужели это мой голос? Стрелять по данным радиолокатора…

«Огонь!»… Рот открыт до отказа, и снова оглушающие выстрелы, прошитые рявканием Вольцова: — Гони боеприпасы!

Сколько это могло продолжаться? Перенос огня, перемена цели на курсовом параметре и вперемежку заградительный огонь, когда сверху дождем сыплются ленты фольги, и радиолокатор снова и снова выходит из строя… Часы, годы, вечность? Но вот воцарилась мертвая тишина. На западной стороне неба, где недавно переливалось сказочно волшебное сияние ракет, только багрово-красные языки пожаров взвивались к покрытому тучами небу.

— Кончилось! — сказал кто-то. И уже совсем безголосый Цише:

— А Обергаузен… так все и горит!

С командирского пункта в ночной темноте донесся возглас: «Отбой!» Хольт, пошатываясь, встал со своего сиденья. Он пошел, спотыкаясь о валяющиеся кругом стреляные гильзы. Он почти оглох. Наконец-то можно было сорвать с головы опротивевшие наушники и вытащить из ушей звукоглушители. Лицо у него было мокрое. Плакал я, что ли? Чудовищный, все разгорающийся на западе пожар освещал орудийный окоп. Хольт уставился на это отдаленное море огня. Там люди, спи погибают в огне, подумал он. Но с этой мыслью у него ничего не связалось… Лицо Гомулки изменилось и словно постарело.

— Расход боеприпасов! — потребовал Цише.

— В такую темень считать стреляные гильзы! — запротестовал Вольцов.

— Сосчитайте пустые корзины в блиндажах! — нетерпеливо приказал Цише.

Шмидлинг преспокойно курил, прикорнув на станине лафета, и, казалось, ни о чем не тревожился.

— Мне повезло, — сказал он Хольту. — С таким расчетом не пропадешь!

— Ну как расход боеприпасов? — торопил Цише.

— Лодыря гоняют ваши дружинники! — ворчал Вольцов. Наконец поступило донесение: «Тридцать четыре пустых корзины!» Это означало: сто два выстрела.

Цише последний раз доложил .обстановку: «Самолеты противника уходят через Голландию. Отбой!»

Курсантам можно было наконец ложиться спать, тогда как дружинникам предстояло еще перетащить к орудиям корзины с боеприпасами, а также исправить повреждения в орудийных окопах и бараках, причиненные при стрельбе.

Хольт с Гомулкой возвращались освещенной заревом пожара ночью.

— Скажи по-честному, Зепп… ты боялся?

Гомулка не сразу ответил:

— Да, боялся.

— Ну что ж, в этом нет ничего позорного, — сказал Хольт. — Важно преодолеть страх!

— Слушать всем! Такого неслыханного безобразия, как этой ночью на «Фриде», вполне достаточно, чтобы весь расчет предать военному суду! — Кутшера стоял перед построившейся батареей, как всегда руки в карманы. — Махт, какого черта вы называетесь орудийным мастером, когда клистир у вас, постреляв самую малость, рассыпается на части! — Он и всегда-то рычал, но теперь голос его казался чудовищным трубным гласом. — Если не приведете орудие в порядок, я весь расчет упеку в тюрьму! — Собака, привстав на задние лапы, угрожающе заворчала. Кутшера пнул ее сапогом. — Цыц, приятель, и чтобы я ни звука не слышал!.. Другие орудия стреляли исправно. «Антон» ни минуты не зевал, там, видно, собрался сердитый народ! — В рядах старших раздался ропот. — А уж Вольцов у них отчаянный малый! — продолжал греметь Кутшера. И, обращаясь к Готтескнехту: — Предоставьте ему лишний день отпуска. — Несколько минут он стоял в нерешительности, словно собираясь что-то добавить. «А, ерунда!» — махнул рукой, повернулся и исчез в поглотившем его утреннем тумане.

На подъездной дороге дожидались грузовики с боеприпасами. До самого обеда молодежь перетаскивала корзины со снарядами в блиндажи второй очереди. Зато от обеда до ужина все спали мертвым сном.

Днем и ночью собирались они по тревоге у орудия. И к этому — на долгое, долгое время — свелась вся их жизнь.

 

5

Ноябрьские ночи уже дышали первыми морозами. По утрам над позицией висел густой туман и не рассеивался до полудня. Бомбардировщики ежедневно бороздили небо. Постепенно воздушные тревоги, ночные дежурства у орудий и стрельба стали для двадцати восьми курсантов каждодневной рутиной. В полдень пятого ноября Эссен, Гельзенкирхен и Мюнстер подверглись тяжелой бомбежке; бомбы, предназначенные для окрестных промышленных объектов, падали уже совсем близко.

Как-то неделю спустя Хольт лежал на своей койке. Вольцов углубился в какое-то военное руководство, остальные играли в скат. Цише вслух читал газету:

— «В Германии разве только считанные преступники ждут для себя какой-то выгоды от победы союзников, но мы этим предателям потачки не дадим!..» Что такое? — отозвался он на вопрос Гомулки. — Да ты спишь, что ли? Это речь фюрера от девятого ноября. По поводу воздушной войны!.. — Он продолжал читать: — «Этим господам вольно не верить, но час расплаты уже не за горами!.. — Солдаты повскакали с мест и, приветственно подняв руки, вновь и вновь восклицали со слезами на глазах „хайль“ и снова „хайль“ нашему возлюбленному фюреру…»

— Почитай-ка лучше сводку, — невозмутимо сказал Гомулка. — Там насчет потери Киева — тоже нельзя слушать без слез…

Цише метнул на него сердитый взгляд и продолжал читать своим сиповатым, срывающимся на визг голосом:

— «Солнечный свет каждому мил, но лишь когда гремит гром и ревет буря, проявляют себя стойкие характеры и познаются трусы и маловеры…»

Хольт так устал, что до него доходили только обрывки фраз: «…уверенность в конечной победе… не терять мужества при неудаче… выйдем отсюда с фанатической убежденностью… с фанатической верой… что победа нам обеспечена!»

Но тут раздался сигнал тревоги. Феттер с проклятиями бросился открывать окна.

К вечеру, как обычно, к ним в барак «Дора» заглянул Земцкий. Его очень скоро произвели в младшие писари при командном пункте, и поскольку он ночью обслуживал телефонные линии, соединяющие все батареи подгруппы, то был хорошо осведомлен о местных событиях.

— Только что передавали из подгруппы, — сообщил он: — «Хэндли-Пэйдж-Галифакс», которого подбили во вторник ночью, присужден истребителям.

— Как истребителям? — возмутился Феттер. — Вот подлость!

За последнее время в окрестности были подбиты три четырехмоторных бомбардировщика. И каждый раз между батареями возникали жестокие споры, причем Кутшера не отстаивал прав своей батареи.

— А это потому, что наш командир, майор Белинг, они нашего капитана терпеть не могут, — комментировал Шмидлинг. Нескончаемые споры между батареями приводили, как правило, к тому, что стоявшие по соседству соединения истребителей предъявляли свои претензии и сбитые самолеты относили на их счет.

На этот раз заволновался и Вольцов. Он, как и все, мечтал о значке зенитчика, которым награждались батареи за шесть сбитых самолетов.

— Черт знает, что такое! — пищал Земцкий. Он откашлялся и продолжал, стараясь говорить басом, — Готтескнехт как-то поставил ему «плохо» за «неподобающий военному жидкий голосок»: — Я во вторник нес службу воздушного наблюдения. Истребители уже с час как убрались, когда упал «Галифакс».

— Сволота! — не утерпел Вольцов. Он разделся и лег в постель. Утренний подъем полагался по расписанию в половине седьмого, но им разрешалось спать и дольше — в зависимости от продолжительности ночной тревоги. Обычно дежурный старший курсант, помогавший унтер-офицеру, будил их в половине восьмого. В восемь начинались уроки по школьной программе. До этого времени надо было убрать постель и навести порядок в помещении, иначе их ожидала проборка дежурного.

Школьные занятия были чистейшей проформой. Почти ежедневно их прерывала тревога. Пять раз в неделю являлись на батарею учителя одной из гельзенкирхенских гимназий, и каждый день в течение трех часов преподавался какой-нибудь другой предмет. Вторник считался «школьным днем»: все курсанты отправлялись в Гельзенкирхен на уроки химии и физики. В эти дни батарея была небоеспособна.

Уроки в бараках отбывали через силу, и все три часа прилежные ученики только и ждали боевой тревоги.

Свой первый «школьный день» Хольт и его одноклассники честно провели в гельзенкирхенской гимназии, но лишь по незнанию порядков. Старшие курсанты тоже ездили в город, но школу посещало всего несколько человек. Проведав об этом, и класс Хольта стал смотреть на вторник как на выходной день. С девяти до часу молодежь просиживала в кафе, потягивала лимонад и заводила знакомства с девушками, ученицами окрестных женских гимназий. Кутшера завел для школьных дней список посещаемости и время от времени его просматривал, но Бранцнер, аккуратно посещавший уроки, находил для Хольта и его приятелей сотню отговорок вроде «заболел» или «не мог отлучиться от орудия».

В особенном фаворе были нелепые отговорки вроде: «Хольту на сегодня велено постирать чехол для ствола» или: «Гомулка и Хольт отсутствовали по случаю слишком высокой суммы метеорологических и баллистических поправок».

Молодежь облюбовала в Гельзенкирхене небольшое кафе под вывеской «Италия» на Ротхаузенском шоссе, по дороге в Эссен. Кругом были сплошные развалины. Маленькое кафе случайно уцелело от бомбежек. К радости Вольцова, здесь имелся даже бильярд. Вскоре у них завязались знакомства с местными школьницами. Среди семнадцатилетних девушек — остальные возрасты были эвакуированы — признаком хорошего тона считалось водить дружбу с курсантами. Даже Феттер нашел себе пару и с примерным терпением сносил сыпавшиеся на него нескромные шутки — его избранница была худа, как жердь. Да и Вольцов как-то познакомился с некой пышной блондинкой и вечером довел до сведения всего барака, что на завтра у него назначено свидание, от которого он ждет многого… Однако он рано торжествовал. Как вскоре сам же он сообщил Хольту. отношения у них с блондинкой порваны окончательно и бесповоротно. Он только хотел заглянуть ей за вырез блузки, а она подняла из-за этого целый тарарам. Подумаешь, герцогиня! И он обратился за утешением к своим стратегическим руководствам. В следующий вторник он даже отправился в школу и только подвел Бранцнера, который пометил его отсутствующим по особо важной причине: Вольцову якобы «поручили наблюдать за откатом ствола».

Доктор Кляге, преподаватель математики из Эссена, серьезный, добросовестный человек лет тридцати пяти, всячески старался приохотить учеников к своему предмету, невзирая на неблагоприятные обстоятельства. Тактичным обращением, одновременно внушительным и изысканно вежливым, он сумел завоевать уважение класса и заставил его с собой считаться; единственный из учителей, он не относился к своему еженедельному уроку на батарее как к пустой формальности. Хольт втайне удивлялся, как у Кляге хватает терпения возиться с отстающими и строптивыми учениками, вроде Вольцова и Феттера. В программе этого года была тригонометрия, и доктор Кляге умудрился заинтересовать этим предметом даже Хольта, давно уже не знавшего подобных увлечений.

У одного лишь Вольцова не находилось ничего, кроме оскорбительной брани для этого преждевременно поседевшего человека, страдающего каким-то серьезным недугом, о характере которого ученики могли только догадываться. Говорили, что у него камни в почках. Случалось, на уроках он сидел осунувшийся и бледный, с выражением страдания на лице, и со лба у него катились блестящие капельки пота.

— Пустая комедия, чистейшая симуляция! — говорил в таких случаях Вольцов. — Просто малый увиливает от фронта!

Он с первого дня возненавидел Кляге, так как сразу же с ним поругался. Вольцову надо было выйти к доске и решать задачу, а он сидел с таким видом, словно все это его не касается. Доктор Кляге, еще незнакомый с замашками своего ученика, стоял над самой его партой и настойчиво повторял:

— Пожалуйста, Вольцов, прошу вас…

— Отвяжитесь! — выкрикнул Вольцов и так стремительно вскочил со своего сиденья, что учитель испуганно отпрянул, инстинктивно приготовившись защищаться; при этом он невольно толкнул Вольцова в грудь.

— Вы что же, бить меня собираетесь? — заорал Вольцов. — Попробуйте только тронуть!

Хольт, сидевший сзади, схватил его за ремень:

— Брось, Гильберт, опомнись!

— Это что еще за мода — драться! — крикнул и Феттер из своего угла.

Вольцов, немного отрезвленный вмешательством Хольта, выбежал из барака со словами:

— Меня, лучшего заряжающего на всей батарее, вздумал бить какой-то учителишка!

Доктор Кляге пожаловался капитану. Но Кутшера отделывался в таких случаях своей любимой поговоркой: «Стрелять — важнее, чем зубрить латынь!» На сей раз он, правда, допросил для проформы свидетеля, но выбрал для этой роли не кого иного, как Феттера. На вечерней поверке он обратился к батарее со следующей речью:

— Слушать всем! Вольцов подрался с учителем — неслыханное безобразие! Я допросил одного свидетеля, тот все описывает по-своему и явно врет! Доктор Кляге описывает по-своему и тоже врет! Но когда обе стороны врут, правды не доищешься. Я вмешиваться не стану! — Сказав это, он посвистал собаку и удалился к себе.

Вольцов торжествовал:

— Наш шеф раскусил этого симулянта!

В начале декабря доктор Кляге явился на батарею в составе дружины ПВО. Была холодная ясная ночь, в небе высыпали звезды. Цише уволился на ночь, Рутшер лежал на медпункте с ангиной. Так как многие курсанты заболели, укомплектовано было только пять орудий. И вот к орудию «Антон» пожаловал доктор Кляге и учтиво поклонился: «Добрый вечер!» Все остолбенели. На Кляге лица не было — по-видимому, его опять схватили колики.

Вольцов быстро оправился от замешательства и, сняв рукавицу заряжающего, многозначительно протянул:

— Что ж, приступим! — Повернувшись к Шмидлингу, он сказал: — Сегодня я сильно зашиб себе локоть! — На этот раз он взял на себя обязанности командира орудия.

Батарея дала несколько залпов по эскадрилье скоростных бомбардировщиков. Во время перерыва огня Феттер шепнул Вольцову: «Кляге филонит: залез в блиндаж и там отсиживается».

— Превосходно! — обрадовался Вольцов. И сразу же крикнул: — А где у нас дружинник Кляге?

Кляге вышел из блиндажа, держась за живот.

— Вы, оказывается, прятались! Ну-ка, убрать стреляные гильзы!

— Вольцов, — сказал учитель, — я…

— Слушаться! — заорал на него Феттер. — Перед вами командир орудия!

— Десять раз вокруг орудия! — взревел Вольцов. — Шагом марш! — Хольт не успел вмешаться, как Кляге пробормотал что-то невразумительное и бросился на командирский пункт.

Но Кутшера не внял страдальцу. Капитан только что сам получил нагоняй от майора — какого дьявола его сто седьмая позволяет себе стрелять во время перерыва огня! «Противника — черт бы вас побрал! — атакуют наши истребители!» Кутшера пришел в дурное настроение, и тут под горячую руку ему подвернулся учитель:

— Да вы с ума сошли! — налетел он на него. — Невыполнение приказа… Неслыханное безобразие! Жаловаться будете завтра… по инстанции!

На радиолокаторе засекли приближение самолетов противника.

— Земцкий, — заорал Кутшера, — свяжитесь с подгруппой, доложите, что мы ничего не поняли! Готтескнехт, а теперь валяйте — огонь!

Вернувшись в орудийный окоп, Кляге сослепу оказался под стволом в момент первого выстрела. Несчастного ударило взрывной волной и отбросило в угол.

— Опять он прячется! — возмутился Вольцов. В опьянении властью он снова погнал бедного математика вокруг орудия. Хольт и Гомулка подносили патроны. Когда они увидели, что происходит, вмешаться, было уже поздно.

На следующий день доктор Кляге отправился к начальству с жалобой и добился перевода на другую батарею.

На Хольта этот случай произвел тяжелое впечатление, ему вспомнился Петер Визе…

— В сущности нашим учителям полагалось бы показывать нам пример, — заметил он как-то Гомулке.

Гомулка промолчал. А потом буркнул:

— Ну, знаешь, этот Вольцов… — Но тут же осекся и решительно стиснул губы.

Отношения Вольцова со старшими курсантами тем временем оставались напряженными. Впрочем, дело пока ограничивалось угрозами, и Вольцов посмеивался: «Они никак не решатся!»

Но тут произошло новое столкновение. Раз в году каждый курсант имел право на двухнедельный, так называемый большой отпуск. Кроме того, регулярно давались увольнения на день, а также на ночь — для тех, у кого поблизости жили родные. В дневной отпуск уходили с двух часов пополудни, в ночной — с шести вечера до семи утра. Новичкам полагалось увольнение с вечера или с полудня до двенадцати ночи.

Из-за увольнительных вечно спорили. Списки вел некий Вильде, из числа гамбуржцев, близкий нриятель Гюнше. Хольт вскоре обнаружил, что гамбуржцы выдают увольнительные главным образом себе. Вольцов решил навести порядок. Как-то, когда Цише освободился на ночь, в бараке держали совет. Феттер сказал:

— Насчет увольнительных поменьше трепитесь. Скоро сами станем старшими и тоже попользуемся!

Но Гомулка смотрел иначе.

— Если мне придется ведать списками, у меня не будет плутней! — сказал он.

И Хольт поддержал его. Решено было вывести Вильде на чистую воду. Три недели вели они учет, накапливая обвинительный материал. За это время Гюнше трижды получал увольнение, Хольт — раз, Пингель Отто — четыре раза, Кирш — два раза. Как-то вечером все курсанты расчета «Антон» написали жалобы. Коллективные претензии считались бунтом, запрещалось даже собирать индивидуальные жалобы и подавать их вместе. Поэтому каждый писал от себя, а потом они в течение полутора часов являлись в канцелярию и подавали заявления остолбеневшему дежурному. Текст заявлений почти совпадал, доказательства совпадали полностью. Жалобы поступили по инстанции к Готтескнехту, и этим же вечером он зашел к ним в барак. Сперва он для виду устроил проверку шкафчиков, перевернул все вверх дном и наложил на Вольцова и Феттера взыскание «за недозволенный смех при проверке личных шкафов» — двадцать пять приседаний. После чего поставил всем отлично «за догадливость».

Капитан не торопился с ответом. «Боится огорчить своих любимчиков», — комментировал его молчание Вольцов. Только на третий день на утренней поверке Кутшера объявил:

— Старший курсант Вильде, выйти из строя! Эти прощелыги из расчета «Антон», эти бандиты жалуются, что вы неправильно ведете увольнительные списки. Я это дело расследовал. Правильно они жалуются. — И Готтескнехту: — Оставить Вильде на две недели без увольнения! Болван! — прорычал он, снова обращаясь к оторопевшему Вильде. — Уж если вы плутуете, делайте это так, чтобы я ничего не знал!

Цише в тот вечер побывал у гамбуржцев и по возвращении довел до общего сведения: «Ну и заварили вы кашу! Они там рвут и мечут!» Хольт, Вольцов и Гомулка, проходя через огневую, старались теперь держаться вместе.

Хольт эту субботу был выходной. Он отправился на трамвае в Эссен. Хорошо бы встретить знакомую девушку, мечтал он, бесцельно бродя по Кайзерштрассе, повесив на руку каску. Встречные пешеходы все куда-то торопились. Это из-за вечных воздушных тревог, думал Хольт. Он постарался не заметить двух-трех попавшихся ему руководителей гитлерюгенда, но зато лихо откозырял майору танковых войск с золотым Германским крестом на груди. Постоял перед кинотеатром. Афиша возвещала «Великого короля» в постановке Вейта Гарлана с Густавом Фрелихом и Кристиной Зедербаум в главных ролях. Обычная дребедень, подумал Хольт.

Мимо него прошел юноша в форме курсанта, ведя под руку изящную девушку. Да это же Цише! — удивился Хольт. Прибавив шагу, он обогнал парочку и поклонился.

Но тут он увидел, что не с молоденькой девушкой прогуливается одутловатый блондин Цише, заботливо поддерживая ее под руку, а с черноволосой дамой лет двадцати пяти. Она повернула к Хольту узкое девичье лицо и вопросительно глянула на него темными глазами, прежде чем кивком ответить на его поклон. Цише и его дама стояли посреди тротуара, людской поток обтекал их с обеих сторон. Цише откашлялся и представил Хольта:

— Мой сослуживец Вернер Хольт. Моя мать!

— Я была бы тебе крайне обязана, — недовольно отозвалась молодая женщина, говорившая с заметным южнонемецким акцентом, — если бы ты хоть намекнул, что я тебе не родная мать, а мачеха. А то вы еще вообразите, — обратилась она к Хольту, — что это парнокопытное, — и она толкнула Цише локтем, — мой родной сын!

Цише принужденно рассмеялся.

— Допустим, мачеха! — сказал он.

Только теперь, отставив локоток, она подала Хольту руку. Ее взгляд смутил его. В ту единственную секунду, когда он наклонил голову, все смешалось в его сознании: мать Цише — нет, мачеха. Она совсем как девушка, нежная, хрупкая. Он поднял голову. Зачем я так на нее смотрю? Он вконец растерялся.

Они пошли втроем. Но, пройдя несколько шагов, Цише недовольно заметил:

— Ведь мы собирались в кино!

— А я передумала, — заявила она капризно, тоном своенравного ребенка. — Мне расхотелось в кино.

— Тогда незачем было сюда тащиться, сидели бы спокойно дома! — в раздражении выкрикнул Цише.

— Знаешь что, — ответила фрау Цише с готовностью — к ней, видимо, вернулось хорошее настроение. — Пойдем домой! Я приготовлю чай, и мы поболтаем.

— Нет уж, с меня хватит! — Цише резко остановился. — Я пойду в кино, а ты как знаешь. Хайль Гитлер! — Весь побагровев, он сердито повернулся и исчез в толпе.

Хольта неприятно поразила эта сцена. Он не знал, как себя вести. А она шла с ним рядом и непринужденно болтала:

— Мой пасынок доставляет мне одни огорчения! Его матушка была этакая сверхблондинка в арийском духе… и я ему не импонирую! — Она остановилась. — А вы? Тоже бросите меня на улице одну? — Она была много ниже Хольта и смотрела на него своими темными глазами робко и беспомощно.

Ее откровенная игра все больше его смущала.

— Если позволите, я провожу вас, — сказал он неловко. Она улыбнулась. Узкое лицо фрау Цише казалось ему знакомым, словно он давным-давно ее знает и видел много раз.

— Но куда же мы пойдем? — спросил он.

— Ко мне домой! — Он с трудом приноравливался к ее шагу. — Вы ведь за городом стоите? А как проводите свободные дни?

Он сказал, что они бывают в кино, сидят в кафе, играют на бильярде…

— Ну а девушки? — допытывалась она. — Все больше гимназистки?

— Что ж, для некоторых это единственная возможность рассеяться, набраться новых впечатлений. И это вполне понятно.

— Для некоторых? Но не для вас же?

— Нет, не для меня. — сказал он, внутренне поеживаясь. Этот допрос был ему крайне неприятен.

— В шестнадцать лет — на зенитной батарее, какой ужас! Ведь вы же еще дети! — негодовала она. Он напрасно искал ответа, язвительного, меткого… И думал с тоской: зачем я позволяю над собой издеваться?.. Но когда они подошли к подъезду большого многоквартирного дома и она спросила: «Не зайдете ли выпить чашку чаю?» — Хольт мгновенно растаял. «Охотно», — сказал он и последовал за ней.

Он помог ей снять черную меховую шубку; тоненькая, стройная, она в своем коричневом шерстяном платье походила на узкобедрого мальчика. Фрау Цише ввела его в комнату, и он растерянно остановился посреди пестрого ковра, озираясь по сторонам. На столике для кабинетной лампы, вставленный в рамку, стоял портрет пятидесятилетнего мужчины в эсэсовском мундире и форменной фуражке с изображением мертвой головы; его топорные черты и вся его одутловатая физиономия походила на лицо Гюнтера Цише… Отец, конечно! Хольт повернул карточку и на оборотной стороне прочел: «Моей горичо любимой Герти ( „горячо“ в самом деле через „и“, да и почерк, неуклюжий, корявый, показался ему отвратительным) к двадцать шестому дню рождения от ее Эрвина». Дата: Краков, 1942 г. Значит, ей скоро двадцать восемь…

Взволнованный, уставился Хольт на одутловатую зверскую физиономию. Все его существо до краев преисполнилось ненависти к этому человеку в крикливой форме, писавшему с грубыми орфографическими ошибками, что не мешало ему быть мужем неотразимой женщины-девушки…

Позади хлопнула дверь. Быстрыми, легкими движениями фрау Цише расставляла чайную посуду. Она ласково улыбалась ему и доверчиво болтала.

— У нас неуютно, как видите. Мы почти все вывезли за город. В один прекрасный день и в этот дом ударит бомба.

Он сидел против нее угрюмый, молчаливый.

— Что с вами? — участливо спросила она.

— Ничего. У меня неспокойно на душе. Должно быть, перед тревогой.

Она наклонилась к радиоприемнику. Хольт против воли следил за движениями ее тонких рук.

«…В воздушном пространстве рейха не обнаружено вражеских самолетов».

Фрау Цише включила музыку.

— Ну что, успокоились? — Она удобно откинулась на спинку кресла.

Бежать! — думал Хольт. Лучше бы я пошел в кино! Взгляд одутловатого блондина, казалось, сверлил ему спину. Нельзя же было все время сидеть, опустив глаза в чашку, и он нет-нет и поглядывал на нее, как она уютно прикорнула в кресле, поджав под себя ноги. Нежный профиль, длинные темные волосы собраны на затылке в небрежный узел…

— Пожалуй, я пойду. — Он встал со стула. — У меня неспокойно на душе.

Она удивленно на него посмотрела.

— Что ж, как хотите, — сказала она с подчеркнутой любезностью. — Я вас не задерживаю!

В коридоре он быстро надел шинель. Она протянула ему руку.

— Пожалуйста, не сердитесь! — пролепетал он, сам того не ожидая.

Она высоко вздернула брови. Он не осмеливался поднять на нее глаза.

— Можно мне будет еще прийти?

— Почему же нет? — сказала она равнодушно. — У меня есть телефон. Попросите Гюнтера, он вам даст.

Он опрометью сбежал по лестнице и потом долго бродил по улицам, прежде чем вернуться на батарею.

В тот вечер он долго не мог заснуть. Рядом похрапывал Феттер. Хольт уставился в темноту.

Он видел миндалевидные глаза и темные волосы, собранные на затылке в небрежный узел.

А Ута?

Хольт решил, что ноги его больше не будет у фрау Цише.

 

6

В воскресенье Кутшера был в скверном настроении: придравшись к тому, что кто-то недостаточно четко ему откозьн ряд, он заставил всю батарею полтора часа прошагать в строю. Только сигнал тревоги освободил юношей.

После воскресного обеда — неизменного тушеного мяса с подливкой, именуемой «баланда по-армейски», кислой капусты и картофеля в мундире — на батарею устремился воскресный поток посетителей, родные и знакомые курсантов из окрестных городов.

Феттер, Кирш и Рутшер, как всегда в воскресенье после обеда, резались в скат. Феттер не мог нахвалиться здешним, как он выражался, «райским житьем». «Попробовали бы теперь мои родичи сунуться ко мне с плеткой!» Вольцов читал Клаузевица. Гомулка подремывал на своей койке.

Хольт писал Уте письмо. Но тут кто-то просунул голову в дверь и крикнул: «Цише, в столовую, к тебе пришли!» Цише исчез. Это может быть только она, подумал Хольт. Ута была мгновенно забыта. Посмотреть — она или не она.

В комнату вошел Земцкий. Феттер подсчитывал взятки:

— Пятьдесят восемь, шестьдесят два — за глаза хватит!

— Гильберт, — прощебетал Земцкий, — тебя зовут к орудию «Цезарь». Старшие ефрейторы испытывают гидравлический зарядный лоток!

Вольцов закрыл книгу.

— Что ж, посмотреть стоит! — сказал он и ушел, хлопнув дверью.

Не могу же я пойти в столовую, убеждал себя Хольт. Я покажусь ей смешным.

— Что такое зарядный лоток? — спросил кто-то.

— Для 128— и 150-миллиметровок, — пустился в объяснения Феттер, — требуются такие тяжелые снаряды, что вручную не справишься. 88-миллиметровки обходятся меньшими.

Да, 88-миллиметровки обходятся меньшими, машинально подумал Хольт. Зарядный лоток — что за ерунда!..

— Зепп! — вскричал он вдруг и принялся трясти Гомулку. — Зепп, что-то тут неладно. Бежим скорей! — И он сломя голову бросился бежать по решетчатому настилу.

Орудие «Цезарь» стояло в западном направлении, на склоне возвышенности, пониже БКП. Подбегая, Хольт видел окоп как на ладони. Брезентовую покрышку с орудия сняли. Повсюду сновали фигуры в курсантских шапках. Хольт побежал напрямик полем и вскоре был у цели. Орудийный окоп кишел старшими курсантами.

На Вольцова напали гурьбой, его перекинули через станину лафета и все туловище до пояса обернули брезентом. Четверо или пятеро стояли на коленях на этом бесформенном Свертке и не давали двигаться. На каждую ногу Вольцова навалилось по трое, а Гюнше стоял рядом и многохвостой ременной плеткой хлестал его по обнаженной спине. Хольт, не задумываясь, бросился на них, а следом Гомулка — он успел-таки прихватить решетину и дубасил ею наотмашь, не разбирая кого и что. Хольт вырвался было из железного кольца рук, но его тут же зажали намертво. Зато освободился Вольцов.

Он сорвал с себя брезент. Лицо его посинело, глаза выкатились из орбит; раза два он судорожно заглотнул воздух и кинулся на толпу, молотя вокруг своими кулачищами. Прежде всего он отбил у противника своего друга Хольта, которому досталось не на шутку, а потом бросился на Гюнше, поднял его и со всей силы швырнул куда-то в угол. Все дрались молча, и только у Вольцова вырывалось из груди яростное рычание.

И тут подоспел Готтескнехт. То, что он увидел, являло неутешительную картину. Из носа у Хольта хлестала кровь. Вольцов долго не мог опомниться, он стоял перед вахмистром с искаженным яростью лицом, устремив на него бессмысленный, мутный взгляд.

Несколько старших курсантов валялись на земле. Гюнше лежал замертво, не открывая глаз. Один из близнецов стонал, сидя на усыпанной шлаком земле и закрыв лицо руками. Сквозь его растопыренные пальцы ручьем бежала кровь — он стукнулся головой об орудие. Еще двое катались по земле, не в силах вздохнуть. Впрочем, эти еще дешево отделались. У всех были разбиты носы и губы. Один Гомулка не пострадал. Он разбил свою решетину вдребезги, уцелел только жалкий обломок, он так и не выпускал его из рук.

— Гомулка, — распорядился Готтескнехт, — бегите за санитаром! — Сам он занялся Гюнше, который по-прежнему лежал без чувств. Только когда старший ефрейтор санитарной службы поднес ему к носу пузырек с нашатырем, Гюнше раскрыл глаза. Его тут же стошнило; без помощи стоять на ногах он не мог. Сотрясение мозга! У одного из близнецов от лба к скуле зияла глубокая ссадина и левый глаз затек.

— Господин вахмистр, — доложил санитар. — Гюнше и Пингеля придется сдать на медпункт.

— Валяйте! — односложно ответил Готтескнехт.

В этому времени окоп опустел, оставались только Хольт, Вольцов и Гомулка. Они натянули на пушку брезент. Готтескнехт смотрел на них с немым укором.

— Господин вахмистр, — не выдержал Вольцов, — у меня не было выхода, это была вынужденная оборона. — Готтескнехт по-прежнему молчал. — Их было одиннадцать человек, они заманили меня и все вместе напали на безоружного.

— Придержите язык, Вольцов, — устало отмахнулся Готтескнехт, — меня это ни капли не интересует. Меня интересует только то, что на ближайшие дни у нас выбыло из строя два прибориста.

— Не беда, — с раздражением заметил Хольт, — все устроится; разве только остальные господа прибористы останутся на время без увольнения!

Но вахмистр озабоченно качал головой:

— Сколько у меня из-за вас неприятностей! Как я об этом доложу шефу?

На следующий день в столовой состоялось очередное выступление капитана. В качестве представителя национал-социалистской партии при штабе он руководил так называемой «военно-политической учебой». Он снял свой автомобильный плащ и, бросив его на руки Готтескнехту, грозно подбоченился.

— Слушать всем! — начал он. — Вчера у вас была потасовка. Двоих пришлось сдать на медпункт. Неслыханное безобразие! Кто виноват — меня не касается! В наказание приказываю: всю батарею на неделю лишить увольнений в город. Благодарите за это негодяев, которые вас так подвели!

После этого предисловия он перешел к уроку: положение на фронтах, политический обзор, танковый бой под Житомиром, недавний невиданно тяжелый массированный налет на Берлин. Весь народ призывается к фанатическому.сопротивлению… Хольт не слушал. Это мы, думал он, мы подвели всю батарею!

Вечером Вольцов сказал:

— Надоело! Сейчас же отправлюсь в «Берту», поговорю со старшими.

— Это значит лезть в когти ко льву, — сказал Гомулка. — Ничего у тебя не выйдет!

— По крайней мере сделаю попытку! — стоял на своем Вольцов.

— Одного мы тебя не пустим! — решил Хольт. — Зепп, Христиан, пошли с ним!

Приход четырех друзей застал старших курсантов врасплох. Большинство уже лежало по своим койкам, остальные сидели за столом. «Уютно устроились черти!» — подумал Хольт.

Все шкафчики стояли в ряд, стеной, за которой не видно было коек. Перед окном красовался большой аквариум с золотыми рыбками, на подоконниках цвели в горшках азалии и альпийские фиалки.

Вольцов остановился посреди комнаты. Кто-то съязвил:

— Высокие гости пожаловали!

Но Вольцов и бровью не повел:

— Давайте жить в мире, — предложил он спокойно.

— Жить в мире? — отозвался один из близнецов, вскочив в постели. — И это после того, как моего брата изуродовали на вечные времена!

— Напал-то не я, — возразил Вольцов. Но тут поднялся старший курсант Вильде.

— В армии существует неписаный закон, — сказал он. — Мир будет заключен не раньше, чем мы сделаем вам обтирание!

Услышав это, Вольцов взвыл от ярости и шагнул к Вильде, а тот, не теряя времени, отгородился столом.

— Еще одно такое подлое нападение, — предупредил Вольцов, — и пусть над вами смилуется господь бог!

В ответ раздалось насмешливое гоготание противника, но в нем не чувствовалось обычной уверенности.

— Ничего у нас не выйдет, — заявил позднее Хояьт. — Тоже мне, товарищи! Один готов другому горло перегрызть. Раньше я себе иначе представлял армию. Думал, это — братское содружество.

— Болтовня! — огрызнулся Вольцов.

А Феттер:

— Братское содружество — но сперва получай свои полсотни горячих ременной плеткой!

Хольт и его друзья чувствовали себя одинокими. Их одноклассники, работавшие на приборах, подлаживались теперь к старшим курсантам.

В декабре заметно участились массированные налеты на окрестные города. Хольт время от времени получал письма от матери; гамбургский дядюшка регулярно снабжал его сигаретами, да и сам Хольт иногда просил присылать ему деньги: он не укладывался в солдатское жалованье — пятьдесят пфеннигов в день. Он выхлопотал себе на рождество краткосрочный отпуск и долго раздумывал, как лучше его провести. Прежде всего мелькнула мысль об Уте, но Ута писала ему еще в ноябре, что они всей семьей проведут святки в Шварцвальде. Ехать к матери не хотелось. Спасаясь от одиночества, он позвонил фрау Цише.

Готтескнехт упорно торчал в канцелярии, по-видимому увлеченный беседой с пухленькой связисткой, о которой говорили, что она любовница капитана. Хольт недоверчиво покосился на вахмистра. Прошла целая вечность, пока не освободился провод. Наконец в трубке послышался искаженный до неузнаваемости, дребезжащий голос фрау Цише:

— Разумеется, приходите, — у меня как раз гости, это будет очень кстати!

Исполненный щемящих предчувствий, он тут же отправился в путь.

Перед подъездом стояли две обшарпанные машины. Дверь открыла горничная, взявшая у него шинель. Он поставил на пол каску. На военной шинели, висевшей на вешалке, не было офицерских погонов — Хольт установил это с чувством облегчения. Из гостиной доносилась танцевальная музыка и смех.

Хольт узнал гостиную. Через раздвижную дверь видны были соседние комнаты. Фрау Цише, покинув гостей — человек двадцать мужчин и женщин, — подошла к нему торжественная и недоступная, разыгрывая хозяйку салона, и протянула ему кончики пальцев. Владелец шинели, высокий, бледный, белокурый унтер-офицер, судя по нашивке на рукаве мундира, служил в гренадерском танковом полку «Великая Германия», и все здесь называли его «Великой Германией». Когда горничная подошла к нему с подносом, уставленным рюмками, и он взял себе ликеру, кто-то из гостей крикнул: «Нашей Великой Германии все мало», чем вызвал общий смех.

Хольт сидел, не двигаясь, скованный смущением. Фрау Цише любезно занимала его беседой, в которой чувствовалась даже какая-то нотка интимности.

— Все это мои старинные коллеги, актеры оперетты. Как, разве вы не знаете, что я танцовщица по профессии? Я несколько лет считалась здесь прима-балериной… Меня, право же, стоило посмотреть. Я даже выезжала за границу на гастроли. Если вам интересно, я как-нибудь покажу вам свои снимки. — Она засмеялась. — Вот было времечко!

Хольт слушал ее, польщенный этой интимной доверчивостью. Ее близость волновала его, кружила голову.

— Желаю вам хорошенько повеселиться, — сказала она, поднимаясь, — но поосторожнее с девушками. Все это простые хористки, я бы их и не пригласила, но мужчинам нужно с кем-то танцевать. — И Хольт остался один.

Он неотступно провожал ее взглядом. Она была одета шн домашнему, в коричневую шелковую пижаму — широкие и длинные штаны-юбка и блуза свободного покроя с развевающимися рукавами, открывавшими ее белые стройные руки до самых плеч. Волосы ее были собраны на затылке в изящный античный узел. Единственным украшением ей служили сверкающие камешки в ушах. В душе Хольта зашевелилась ревность ко всем этим окружающим ее мужчинам. Он завидовал каждой подаренной ею улыбке, каждому брошенному мимоходом слову.

— Дернем по стаканчику, камрад! — И бледный унтер-офицер протянул ему рюмку коньяку. Кругом танцевали под проигрыватель. — В отпуску? — спросил унтер-офицер, еле ворочая языком. — Или здесь служите? А я… в отпуску, прямехонько с фронта! И знаете, что я вам скажу… — Он опрокинул рюмку. — Эх, приятель, камрад… дело дрянь… — Он вытер рукавом лоб. — Мне через три дня снова шуровать на Восточной… Прозит! — Он опять наполнил рюмки. — Верно говорю, камрад, дело дрянь… Да и что вы хотите? Весь мир до того оевреился, что нам обязательно накладут!

Но тут перед ними выросла фрау Цише и сказала повелительно и даже с оттенком раздражения:

— Разве я тебе не запретила говорить о войне? Поди-ка лучше потанцуй!

Унтер-офицер покорно встал и нетвердым шагом поплелся на другой конец гостиной.

Фрау Цише подсела к Хольту и сказала с наигранной обидой:

— Вам, молодой человек, решительно не хватает воспитания! Что же вы не пригласите хозяйку дома танцевать?

— Я не умею танцевать, — признался Хольт.

— Поставьте фокстрот! — крикнула фрау Цише девушке, сидевшей у проигрывателя, и, взяв Хольта за руку, показала ему несложный шаг. Хольт оказался понятливым учеником. — У вас получается бесподобно! — уверяла она его. С трепетным сердцем держал он ее в объятиях, осторожно и бережно, словно хрупкую вазу. Его правая ладонь ощущала сквозь тонкий шелк упругость ее спины. Пластинка кончилась. Но Хольт горячо взмолился: — Пожалуйста, еще раз!.. — Мерные движения танца погружали его в какое-то сладостное опьянение, он испытывал беспричинный восторг, все его чувства были напряжены. Он легко, а потом чуть крепче прижал ее к себе и сам испугался своей смелости.

Но когда и этот танец кончился — увы, слишком скоро, — она показалась ему еще более недоступной, чем когда-либо. Ревниво следил он, как она танцует с другими.

Подносы с бутербродами передавали из рук в руки. Сардинки в масле! Но он отказался от еды, хоть и был голоден. Наконец он подсел к хористкам, попросил себе коньяку — рюмку, другую, — но болтовня этих девушек и их размалеванные лица вызывали в нем отвращение.

Он собрался с духом и снова пригласил фрау Цише. Коньяк придал ему смелости, и он бесцеремонно толкнул актера, грозившего его опередить. Она засмеялась.

— Как видишь, Фриц, наши храбрые воины требуют, чтобы их обслуживали вне очереди!

Он смотрел на нее сверху вниз. Выпитое вино кружило голову. Были бы мы с ней вдвоем — я поцеловал бы ее. Вдруг послышался грохот, звон разбитых стаканов, истерический визг хористок. Унтер-офицер во весь свой рост растянулся на паркете. Двое актеров подняли его, фрау Цише и не глянула в ту сторону.

— Отведите его в ванную!.. Он пьян, — пояснила она Хольту. — Он так боится возвращения на фронт, что пьет без просыпу! — Она посмотрела на часы. — Через десять минут я выгоню всю эту братию!

По радиосети послышались позывные. Голос диктора объявил: «Крупные силы авиации противника приближаются к территории рейха…» «Приготовиться к ведению огня!» — подумал Хольт. Бежать! Если попадется такси, успею еще доехать! Он увидел испуг в глазах фрау Цише. Нет, останусь! Так уж у них повелось, хоть это никому и не вменялось в обязанность, чтобы отпускники при сигнале воздушной тревоги возвращались в часть. Останусь, решил Хольт.

Гости с шумом спускались по лестнице, упившегося унтер-офицера погрузили в машину. Фрау Цише покрикивала на девушку, отбывавшую у нее в доме годичную повинность.

— Нашли время возиться с посудой! Отнесите чемоданы в убежище, да поскорее. — Надев шубку, она в изнеможении упала в кресло. Сирены провыли первое предупреждение. Хольт открыл в темных комнатах все окна. В накуренной гостиной повеяло свежестью. Слышно было, как жильцы по всему дому спешат вниз, в убежище.

Фрау Цише трепетала, словно робкий, беспомощный ребенок.

— Это же никаких нервов не хватит. Вечные тревоги! С ума можно сойти!

— Что же заставляет вас сидеть в Эссене? — спросил Хольт.

— Муж считает, что мне нельзя уезжать: это может кое-кому не понравиться.

— Что за чепуха! Кому может понравиться, чтобы вы сидели здесь, пока вас самих не накроет! — Белобрысый толстяк по-прежнему вызывал в нем острую неостывающую ненависть.

Снова то усиливающийся, то замирающий вой сирен.

— Скорее в убежище!

— Не торопитесь, — сказал он и с видом превосходства направился к радиоприемнику. — Они только подошли к стопятидесятикилометровой зоне. Скажите, ваш приемник берет волну зенитного передатчика?

— Да, но это же китайская грамота!

— Ничего, я в ней разбираюсь.

Она опустилась рядом с ним на колени, шкала радиоприемника освещала ее лицо. Земцкий научил Хольта ориентироваться по большой карте с топографическими квадратами. «Скоростная эскадрилья от Марты — Генриха 64 движется по направлению Северный полюс — Ида 17».

— Это «следопыты»!.. Они в районе Динслакена… Если не изменят направление, должны пролететь южнее.

Позывные прекратились, голос диктора объявил: «Скоростная эскадрилья от …»

— Летят мимо, — сказал Хольт.

— А как скажут, если они летят на нас?

— Это я расскажу вам при случае. — Он прислушался к голосу диктора. — Бомбардировщики идут следом, мы остаемся в стороне!

— Мой пасынок мог бы мне давно это объяснить! — пожаловалась она. Где-то заговорили тяжелые зенитки, их грохот врывался в открытые окна; казалось, стреляют рядом.

Хольт прислушался.

— Бьют по «следопытам», — сказал он.

— Как только вы можете быть так спокойны? Отведите меня в убежище, я боюсь. — Она повисла у него на руке, и он спустился с лей по лестнице.

В подъезде маячила хмурая фигура коменданта бомбоубежища. Он с любопытством уставился на Хольта. «Долго же вы собирались! Вам давно пора быть внизу». Подвал был глубокий, стены укреплены балками. В проходах кучками толпились люди. Фрау Цише открыла дверцу где-то в глубине. «Я не хочу быть на народе». Стены опрятного чуланчика тоже были укреплены балками. Черта с два они помогут, думал Хольт с досадой. Он предпочел бы оказаться в орудийном окопе, под открытым небом.

Они уселись. Она все еще цеплялась за него, ее бил озноб, и она тесно к нему прижималась. В проходе горела слабая лампочка. Грохот зениток звучал здесь приглушенно.

Они сидели рядом и молчали. Наконец она сказала:

— Все эти люди действуют мне на нервы. А с вами я спокойна.

— Да и я, пожалуй, в такой дыре натерпелся бы страху. И все же я ужасно рад, что могу побыть с вами. — Он скорее почувствовал, чем увидел, что она бегло на него взглянула, а потом опять уставилась в пространство.

Из соседнего прохода доносились голоса и детский плач. Хольт ни на "что не обращал внимания. Он видел рядом эту женщину-девушку, кутающуюся в мех, из которого выглядывало только ее тонкое и теперь такое бледное лицо. Тяжелый узел ее волос распустился, их пышные с матовым блеском пряди ниспадали на шею, смешиваясь с пушистым мехом. Она откинула голову и прислонилась к стене.

— Почему вы тогда убежали? — спросила она беззвучно.

— Я и сегодня еле усидел.

— Но почему же!

— Мне… мне тяжело, когда вы танцуете с другими, я этого не могу вынести! — Она улыбнулась. — Это от меня не зависит, — продолжал он, — я знаю, что это глупо. — Она не отвечала.

Комендант пролаял в проходе: «Отбой!»

Хольт посмотрел на свои часы. Был двенадцатый час.

— Мне пора! — Как и в тот раз, он стоял перед ней, низко склонив голову, и, не выпуская ее руки, спрашивал: — Можно мне снова прийти?

Она ответила медленно, словно цедя слова:

— В сущности вы достаточно взрослый, чтобы самому судить, что вам можно, а чего нельзя. — Никогда он еще не видел такого непроницаемого лица.

Это странное знакомство не выходило у него из головы. Во время долгих часов у орудия или классных уроков он только и думал, что об этой темноглазой женщине. Сперва его останавливала мысль об Уте. Но старая привязанность вскоре капитулировала перед новым, более жарким чувством, хотя он немало мучился и упрекал себя.

За день до очередного свободного дня он позвонил фрау Цише и осведомился, можно ли ее навестить.

— Разумеется, если у вас нет в виду чего-нибудь более интересного.

Она сама ему открыла, она была одна в квартире. И опять она предстала перед Хольтом какой-то новой, еще не знакомой ему гранью. На этот раз она говорила с ним до странности деловито. Она опустилась на тахту в гостиной. Он придвинул себе кресло. Оба курили.

— Почему вы сказали: если у вас нет в виду чего-нибудь более интересного? — спросил он. — Мне больше всего хочется увидеть вас.

— В самом деле? — протянула она и удобнее расположилась на тахте. — А может быть — писать письма некоей фрейлейн Барним?

Он так смешался, что от растерянности ляпнул бестактность:

— Вы, кажется, шпионите за мной?

— Немножко, — ответила она и решительным движением бросила в пепельницу сигарету. — Во всяком случае, мне удалось вытянуть из моего пасынка нечто существенно важное.

— И это…

— Что вы не из тех, кто хвастает своими победами, — сказала она, глядя на него твердо и даже с вызовом, — словом, что вы умеете держать язык за зубами.

Он сидел, словно пораженный столбняком, пока взгляд его не упал на большую фотографию в безвкусной рамке. И тут возбуждение, лихорадочно гнавшее кровь по его жилам, на секунду вылилось в слепую ярость. Он швырнул портрет на пол с такой силой, что стекло разлетелось вдребезги. Она испуганно вскрикнула, и он кинулся к ней. Она потянула его к себе, вниз. Он принял ее похоть за страсть.

Он пробыл у нее до позднего вечера. Они лежали в спальне на широком супружеском ложе. Он, не отрываясь, глядел на ее расслабленное лицо, словно стараясь разгадать, что кроется за этим холодным лбом.

— Любишь меня? — спросил он наивно.

Она изумленно открыла глаза. Ее взгляд заставил его забыть, как неуместен этот вопрос. Но она уже снова закрыла глаза и выдохнула чуть слышное «да». А потом улыбнулась с закрытыми глазами.

Она лжет!

— Неправда, ты меня не любишь!

Она повернула к нему голову.

— Любовь… — сказала она презрительно. — Что такое любовь? Ведь я же не девочка-подросток. Я отдалась тебе — чего еще ты хочешь?

— А… сердце? — беспомощно пролепетал он. Она притянула его голову к своей груди.

— Молчи!

Перед его уходом она сказала:

— Ты бы лучше попросил себе отпуск на ночь, как все.

 

7

— Смотри, чтобы мой пасынок ничего не пронюхал, — предупреждала фрау Цише. И так как Хольт порой только на заре возвращался к себе на позицию, пришлось выдумать «подругу» — служаночку в Гельзенкирхене.

— Беда, если Цише что-нибудь заподозрит, — напоминала она, — это будет кастастрофа… Он ненавидит меня, берегись!

Одно время Хольт пытался ближе сойтись с Цише. Как-то он спросил его:

— Чем занимается твой отец?

— Он уполномоченный рейха по укреплению германского начала в генерал-губернаторстве, — ответствовал тот.

Хольт понятия не имел, что это значит.

— Что же он, собственно, делает?

Цише снизошел до объяснений.

— Ты, конечно, знаешь, что поляки — неполноценная нация. Однако и тут имеются градации, существуют ведь белокурые славяне, у которых исстари сохранился значительный процент германской крови. Мой отец отбирает таких детей по концлагерям, да и вообще по всей стране. Их отдают в немецкие семьи или отсылают в Германию для воспитания в немецком духе. Впоследствии их приобщат к нордической расе; таким образом при дальнейшем регулировании воспроизводства можно будет добиться значительного улучшения расы.

— А как же их родители? — спросил Хольт. Цише пожал плечами.

На этом и кончились попытки к сближению. А вскоре случайно сделанное Хольтом открытие и вовсе привело к ссоре и даже к взаимной вражде между несостоявшимися приятелями. У Цише имелся на батарее дружок, маленький белокурый блондин с шелковистыми волосами и мечтательным взглядом, по фамилии Финк. Как-то вечером Хольт нечаянно подглядел их тайное свидание в блиндаже «Антона». Те его не заметили, да и Хольт никому не рассказал о своем наблюдении.

Когда он несколько дней спустя часам к шести утра вернулся в барак, валясь с ног от усталости, Цише только покачал головой. Но во время послеобеденного перерыва он в присутствии Вольцова, Феттера и Гомулки отчитал Хольта:

— Тебе семнадцать лет, а ты уже вовсю с бабами путаешься.

Хольт смущенно молчал. Вольцов фыркнул.

— Никого это не касается! — огрызнулся Хольт. На что Цише:

— Мне просто дико, что человек может валяться в грязи, не испытывая к ней отвращения. — Он стоял, прислонясь к шкафчику, и смотрел на Хольта сверху вниз: — Лично я держусь прекрасных слов, которые Флекс предпослал своему «Путешественнику»: «Остаться чистым, созревая, — вот самое высокое и прекрасное искусство жизни!»

Но тут Хольта взорвало.

— И ты, лицемерный скот, толкуешь о чистоте! А твои гнусные проделки с Финном?..

Услышав это, Феттер заржал от восторга, а Цише ринулся на Хольта, но он был слишком неуклюж, чтобы с ним справиться. С тех пор они стали смертельными врагами.

Хольт описал фрау Цише эту сцену. Она внимательно его выслушала.

— Ты поступил недальновидно, — сказала она. — Ты нажил в нем заклятого врага.

— Что значит — дальновидно или недальновидно?.. Ты так… расчетлива! Он мне нахамил, я ответил ему тем же, мы квиты!

Они сидели в гостиной. Она положила свои маленькие детские пальчики на его руку и сказала со вздохом:

— В тебе говорит твой строптивый возраст… Ты и сам станешь расчетливым, когда лучше узнаешь жизнь, а иначе…

— Что иначе?

— А иначе ничего не добьешься в жизни.

Во время обычных воздушных тревог они проводили вечера дома, у радиоприемника. Пусть грохочут зенитки, какое им дело!

— Опасно прицельное бомбометание, — пояснял Хольт. — А так разве только случайно где-нибудь упадут одна-две бомбы.

Комендант бомбоубежища напрасно бил тревогу. Они не подавали признаков жизни, квартира была хорошо затемнена. Приходящая служанка являлась через день.

Хольт любил эти часы воздушной тревоги. В доме все затихало, а отдаленный лай зенитных батарей заглушал все прочие шумы. Хольт стоял плечом к плечу с фрау Цише на коленях перед радиоприемником. Передатчик таинственно тикал, слабый свет, исходивший от шкалы радиоприемника, падал ей на лицо. Он обнимал ее плечи и смотрел на нее, не сводя глаз, и чем больше смотрел, тем больше ею пленялся. Она прислонялась к нему. Каждое его прикосновение приводило ее в трепет. А после отбоя они уходили в спальню и ложились на большую кровать.

— «Об этом можно говорить вслух!» — не раз повторяла она, цитируя название популярной книжки. Вначале его приводил в ужас ее цинизм. Но однажды в ответ на упреки в бесстыдстве она высмеяла его сентиментальность.

— Я лишаю тебя иллюзий? — говорила она. — Но к чему тебе иллюзии? Это лишний груз. Когда-нибудь ты будешь мне благодарен.

— Благодарен? — Это не умещалось у него в сознании.

— Большинство людей во всем, что касается любви, примитивны, как животные, — уверяла она.

— …Это — если сердце молчит, — возражал он, — и нет настоящего чувства…

Но она называла это детским лепетом… — К чему тебе пустая болтовня! Животное не знает наслаждения — вот в чем все различие. Да и не каждому оно доступно. Это искусство, которому надо учиться, а ведь вы, мужчины, ужасно эгоистичны…

— А как же любовь? — допытывался он.

— Одни разговоры, — уверяла она. — Никакой любви нет, есть только жажда наслаждений.

Порой она внушала ему страх. — Любовь, преклонение, почитание — все это очень мило, но скоро приедается. Женщине не нужно, чтобы ей поклонялись, она хочет, чтобы ее поработили и дарили ей наслаждение. Быть может, сначала она и сама этого не понимает, но если ее партнер чего-то стоит, она быстро входит во вкус. Запомни же! Мужчина не должен увиваться за женщиной, не должен ее уговаривать, женщину надо покорить, и не столько уговорами, как силой. Любовь? Ни одна женщина не будет верна мужу, если он ее только любит, но не удовлетворяет.

— Как же вас после этого уважать? — спрашивал Хольт.

— Уважать? — протянула она. — Кому нужно ваше уважение? Почитай Вейнингера. Его книга, правда, у нас запрещена, но познакомиться с ней стоит! Вот кто знал женщин! Почитай, что он о нас пишет, и все твое уважение как рукой снимет.

Эти рассуждения и отталкивали Хольта и одновременно притягивали к ней, так же как ее необузданная чувственность. Иногда пересиливало отвращение, как оно и было в данном случае. Но она гасила эту начинающуюся холодность, осыпая его ласками. Когда же он снова подпадал под ее власть, в нем разгоралась ревность.

Занималось утро, когда он спросил ее со злобой:

— Что заставило тебя выйти за этого человека?

Она смотрела на него с удивлением, подперев голову рукой.

— Ты, кажется, его ненавидишь? Как странно! Ведь ты его даже не знаешь! — Она взяла с ночного столика сигарету и спички. Он следил за каждым движением ее обнаженной руки. Она закурила сигарету и сунула ему в зубы. — Он и в самом деле заслуживает презрения, в этом смысле я просто не знаю ему равного!

Ему показалось, что он ослышался.

— Ты хочешь сказать, что он — сильная личность, а таких либо почитают, либо ненавидят?

— Вздор! Он просто-напросто свинья, отъявленный подлец со всеми задатками уголовного преступника. Если бы нацисты не сделали его большой шишкой, бог знает, до чего бы он докатился!

Свинья, отъявленный подлец, нацисты! Вот так характеристика! Слово «нацист» он и слышал всего два раза в жизни! До тысяча девятьсот тридцать третьего оно, кажется, считалось бранным. Куда я попал? — думал Хольт. Однако он и виду не подал и, затянувшись сигаретой, сказал:

— Тем более я не понимаю, как ты за него вышла.

— С каждым бывает в жизни, что он ставит все на карту, — возразила она. — Надо только, чтобы это была верная карта.

— И ты поставила на человека, к которому питаешь одно презренье?

— Тогда я, разумеется, не догадывалась, какую омерзительно гнусную работу он ведет. В то время все представлялось в другом свете. Я сказала себе: с этого человека есть что взять, ну и, естественно, за него ухватилась.

— И это при твоей… наружности! На что он тебе сдался?

Она улыбнулась.

— Я всего лишь обыкновенная провинциальная танцовщица! Надо же позаботиться о своем будущем!

Она продалась, думал он, продалась этому человеку!

— Какая же у него работа?

— Он отбирает детей по концлагерям. Потом их будут скрещивать с арийцами, как скрещивают скот. Где бы какая гнусность ни творилась — он обязательно там. Это он решает, направить ребенка в Германию или удушить газом.

Страшное предчувствие подкралось к Хольту, сердце у него сжалось. Ему почудилось, что какие-то глухие подземные толчки колеблют под ним почву.

— Смотри только помалкивай, — слышал он как сквозь сон се слова. — В генерал-губернаторстве евреев и поляков истребляют сотнями тысяч. Это поручено СС. Цише это называет «ослаблением неполноценной расы». Евреев, говорят, уже истребили начисто.

Неполноценные нации. Нордическая раса господ. Евреи и арийцы — вот, стало быть, как это изображают, думал он, холодея.

— Но ведь с расовой теорией это все не так, — попытался он протестовать. — У меня отец профессор, я слышал, как он кому-то объяснял, что расовая теория все равно, что религия…

— С религией сравнение удачное, — сказала она. — Римляне убивали христиан, инквизиция сжигала еретиков, а мы истребляем газом евреев и поляков. Но я-то, конечно, ничего этого не знала, когда выходила за Цише. Он был крейслейтером и в то время очень выдвинулся. Это и привлекло меня. Хочется ведь быть среди тех, кто стоит наверху. — Она понизила голос. — Правда, теперь мы катимся с горки вниз. Как знать, может, в один прекрасный день все это дутое великолепие взлетит на воздух.

Незадолго до утренней поверки Хольт возвращался в барак окольными тропками. Когда он попросил Готтескнехта отпустить его в город на ночь, тот сказал ему:

— Не будьте дураком и не лишайте себя рождественского отпуска. — И добавил, понизив голос: — Берите по-прежнему увольнительную на день. А если вздумаете немного задержаться, предупредите меня. — Так Хольт и делал. Но сегодня он столкнулся с Готтескнехтом носом к носу.

— Чтобы этого больше не было! — приказал Готтескнехт. — Я вам категорически запрещаю.

— Господин вахмистр, да я же ни в одном глазу, бодр душой и телом.

— Вот и хорошо! Видите? Вон до того дерева восемьдесят пять метров по самому точному измерению. Ну-ка, зайчиком прыг-скок! Восемьдесят скачков! Если не собьетесь со счету, я позволю вам обратно приползти на брюхе.

От Готтескнехта Хольт узнал, что ему разрешен рождественский отпуск. Хольт собирался ехать с Вольцовом. И вдруг, поддавшись внезапному побуждению, выправил бумаги на город, где жил его отец. Они уже четыре года не виделись. Матери он ничего не сообщил, да и отца не уведомил о своем посещении.

Отъезд был назначен на двадцать второе декабря. За несколько дней до этого Шмидлинг вечером в орудийном окопе отвел в сторону Вольцова и Хольта.

— Вот что, — сказал он. — Ребята, которые с Гамбурга, да и другие, с «Берты», грозятся вам ребра пересчитать. Они нападут на вас ночью в бараке.

На следующий день, когда Цише отправился в соседний барак на занятия, друзья стали держать военный совет.

— Негодяй Гюнше не унимается, — бушевал Вольцов. — Мне надоела эта канитель. Я — за внезапное нападение. Мы разнесем их берлогу вдребезги!

— Если мы начнем первыми, вина падет на нас, — пытался возразить Гомулка.

— Глупости! — сказал Вольцов и достал из заднего кармана свой неразлучный справочник. Полистав его, он прочитал: «Когда в 1629 году Густав-Адольф решил предпринять поход в Германию, он произнес перед шведским риксдагом следующие исторические слова: „Мое мнение таково, что во имя нашей безопасности, нашей чести и конечного мира нам надлежит первыми напасть на врага“.

Началась подготовка. Вольцов и Хольт, сбежав с немецкого, занялись тем, что изрезали на ремни добротный портфель Вольцова, а потом прибили их гвоздями к крепким кнутовищам. Прежде чем спрятать это оружие в свой шкафчик, Вольцов смазал ременные плети жиром.

Уже много дней валил снег. Скоростные эскадрильи, летавшие на Берлин, все последние ночи поворачивали назад еще в Голландии. В тот вечер тоже не ждали тревоги, так как с обеда пошла крутить вьюга.

На этот раз в карательной операции участвовали также Феттер и Рутшер. Рутшеру на медпункте удалили миндалины, и он почти не заикался. «Нечего откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня!» — заявил Вольцов. И сразу же после вечернего обхода друзья повскакали с коек и начали одеваться. Маленький Кирш, живший в «Берте» и шпионивший для Вольцова, прибежал с донесением, что там все легли спать.

— Надеть каски, — приказал Вольцов. Цише растерянно наблюдал эти сборы.

— Либо твои друзья дадут священную клятву оставить нас в покое, либо мы разнесем их логово, — грозился Вольцов. — Лежи и не рыпайся, — приказал он грубо. — Кирш, ты отвечаешь за то, что Цише шагу не сделает из барака.

Крадучись, обошли они кругом барак «Цезарь» и с северной стороны приблизились к «Берте». На цыпочках прошли по коридору и ворвались в просторную спальню. Вольцов включил свет, Рутшер и Феттер тяжелым, столом забаррикадировали дверь, открывавшуюся наружу.

Гамбуржцы в испуге присели на своих койках.

— Добрый вечер! — приветствовал их Вольцов. — Вы господа, говорят, собираетесь напасть на нас превосходящими силами?

— Пошли вы к черту! — крикнул кто-то со сна.

— Молчать! — заорал на него Вольцов. — Клянитесь честью, что нам не грозит ночное нападение. Да нельзя ли поживее?

Гюнше испуганно таращился снизу вверх на Вольцова, стоявшего в угрожающей близости от его ложа.

— Это что? Шантаж? Мы не позволим над собой издеваться!

— Ладно, дело ваше! — прорычал Вольцов. — Как сказал Шлаффен, лучшей обороной является нападение. Вперед, храбрецы!.. — И в то время как Хольт и остальные избивали плетьми застигнутых врасплох гамбуржцев, Вольцов взял в руки аквариум, весивший добрый центнер, поднял его над головой и под общий крик ужаса швырнул его по направлению к койке Гюнше. Тот только успел поджать ноги. Тяжелый стеклянный ящик, расплескивая воду, со звоном ударился о стойку, так что кровать заходила ходуном. Пятьдесят литров воды вылилось на постель и на пол, повсюду звенело разбитое стекло, в лужах на полу прыгали и трепыхались рыбки… На гамбуржцев словно столбняк нашел. Хольт успел трижды занести кнут над спиной Вильде, прежде чем тот сделал попытку защититься. Тем временем Вольцов расшвырял шкафы, об стену полетели горшки с цветами, а за ними вазы, настольные лампы и пепельницы, какая-то картина проплыла через всю комнату, как метательный диск, и раскололась на части. Друзья Вольцова ожесточенно орудовали кнутами.

Кое-кто из гамбуржцев, придя в себя, соскочил с койки, но удары сыпались градом, к тому же им мешали защищаться длинные ночные рубахи; Они были босиком, а кругом валялись осколки стекла.

Снаружи распахнули дверь. Из соседних спален сбежались старшие курсанты, тоже в ночных рубахах, но им мешал войти стол, а Феттер и Гомулка самоотверженно защищали вход. Наконец Вольцов завершил свою разрушительную работу. Он раздавил ногами столик, на котором стоял аквариум приговаривая: «Вот вам на растопку!», разорвал и клочья календарь и швырнул радиоприемник в своего главного врага — Гюнше, который ошалело сидел на койке, окруженный трепыхающимися рыбками, и только одеялом успел заслониться от этого снаряда.

— Баста! — крикнул Вольцов. — А теперь приятных сновидений!

Комната выглядела как после прямого попадания. Друзья проложили себе путь через коридор, где сгрудились старшие курсанты, и кинулись бежать к бараку «Дора».

На утренней поверке атмосфера была накалена. Хольт чувствовал, что среди гамбуржцев и их закадычных приятелей нет прежнего согласия. Может, они хоть теперь оставят нас в покое, думал он. О ночном нападении, по-видимому, не было доложено по инстанции, существовал неписаный закон — не посвящать начальство в методы так называемого самовоспитания.

Однако капитан был в курсе дела.

— Слушать всем! — заорал он на построении. — Пятеро бандитов из расчета «Антон» этой ночью, как вандалы, разгромили «Берту»… Неслыханное безобразие — швыряться аквариумами! — И перед тем, как удалиться, прибавил с досадой: — Трое из этих пятерых собираются в отпуск. Я им покажу отпуск!..

И все же два дня спустя Хольта и его друзей вызвали в канцелярию для получения отпускных документов.

— Вы, стало быть, к папаше едете? — спросил Готтескнехт. — Я сам из тех мест.

Хольт, Вольцов и Гомулка остановили в Эссене тягач, который довез их до Касселя. Машина кое-как тащилась сквозь снежный буран по заметенным сугробами дорогам. Из Касселя поезд доставил их в Эрфурт, где им подвернулся старый грузовичок. Автострада была очищена от льда, но грузовичок утомительно медленно полз по зимнему ландшафту. Под натянутый брезент задувал ветер. Вольцов сидел впереди, в кабине водителя. Гомулка, прикорнув под хлопающим на ветру брезентом, заметил с удовлетворением:

— Оказывается, жизнь может быть прекрасна и без пушек!

Погруженный в свои .мысли Хольт утвердительно кивнул. Он ехал к почти незнакомому человеку. Четыре года — немалый срок! Над его далеким детством витали образы отца и матери, но даже и сейчас воспоминания о родительском доме леденили душу. Мать: «Ты хоронишь себя в лаборатории. Для этого тебе не нужна такая жена, как я…» — и все в таком же духе, свары и раздоры… »Зачем ты так много работаешь, папа?» — «У каждого должна быть своя жизненная задача, сынок! Без жизненной задачи человек прозябает, как животное».

Прозябает, как животное, охотится на оленей, палит из пушки, дерется с товарищами… А у меня какая задача? — спрашивал себя Хольт. И отвечал: Война. Мы воюем за Германию. С детства читал он в хрестоматиях: Шлагетер, Лангемарк и так далее… Умереть за отечество!

Грузовичок остановился.

— Кто-то хотел здесь слезть?

Хольт простился с друзьями. Он долго брел по шоссе. Kpyгом лежал снег, небо нависло, серое и хмурое.

Город показался ему бесконечно чужим — нетронутый бом-бежками гигант, давящая, сбивающая с толку громада. Следуя по адресу, Хольт свернул в цереулок. По обе стороны тянулись ряды высоких домов. Гореть будут на славу, подумал Хольт. Грязный, облезлый дом, третий этаж, замызганная дверь в квартиру. Хольту вспомнилась их леверкузенская вилла, дом его матери в Бамберге, высокий, светлый, современной архитектуры, окруженный зеленью, южный фасад весь из стекла. Здесь, в этой грязной лачуге, он увидел надпись «Хольт» на картонной табличке — ни докторской степени, ни профессорского звания. Он позвонил. Угрюмая хозяйка дала ему адрес какого-то городского учреждения.

— Хольт? — отозвался привратник. — Он все еще у себя. День и ночь копается, ступайте наверх! — Коридоры, лаборатории, маленький, слабо освещенный закуток. Человек, склонившийся над микроскопом.

Так вот он каков, его отец! Волосы на массивном черепе белы как снег. Старший Хольт выпрямился, долго тер себе глаза и наконец узнал сына.

— Вернер! В самом деле Вернер! — повторял он с удивлением.

Хольт застыл в проеме двери. Им овладело острое разочарование, он не отдавал себе отчета почему. Угнетала теснота бедного рабочего помещения, худосочный свет настольной лампы, поношенный отцовский пиджак… Вспомнились вечные припевы матери: «чудак, не от мира сего… у него только работа на уме.»

— Я думал обрадовать тебя своим приездом… после долгой разлуки, — сказал Хольт. — И, кажется, помешал!

Профессор Хольт собирал свои банки и склянки.

— Напротив! Ты очень меня обрадовал! И нисколько не помешал. Я тут после работы расположился испробовать кое-какие способы крашения — раньше до этих вещей не доходили руки!

А ведь верно, думал Хольт со все возрастающим разочарованием. Ничего ему не нужно, кроме его работы…

Неподвижно, прислонясь к дверному косяку, наблюдал он, как отец убирает в шкафчик пузырьки, пробирки и колбы, как заботливо укладывает в полированный деревянный ящик свой микроскоп.

— Ну вот, мой мальчик, а теперь пойдем!

Улицы были погружены в темноту. Две-три машины с затемненными фарами пронеслись по влажному от тающего снега асфальту. Хольт молча шагал рядом с профессором, который был значительно выше его ростом. Рассказывать? Разве его что-нибудь интересует? Ведь он затворник, не от мира сего. Неохотно и скупо Хольт рассказал о себе.

В скудно обставленной комнатушке у самого окна стоял стол, а на нем в беспорядке валялись бумаги, книги, таблицы. В коридоре громко ворчала хозяйка, проклиная непредвиденные расходы, непрошеных гостей и дополнительную работу, когда у добрых людей канун праздников. Эта хмурая комната, весь этот чуждый, утлый мир леденили Хольту душу, и он почти с враждебным интересом следил за отцом, набивающим трубку. Чужой старик, отживший свой век, человек с характером, взвалил на себя обузу — жить в этой гнусной дыре, ходить в каких-то обносках, покорно выслушивать брань неряхи хозяйки, между тем как его, Хольта, мать живет в своей бамбергской вилле… Человек с характером — а вернее, упрямец, чудак, ненавидящий все живое… Что он там бормочет?.. Я после четырех лет разыскал его, и что я нахожу?..

— О себе, — сказал он вслух, — я главное рассказал. А ты, отец, как жилось тебе эти годы? «Меня это в самом деле интересует? — спрашивал он себя. — Или я говорю это так, для отвода глаз? Из всех чужаков самый мне чужой!» И все же в нем шевельнулось какое-то любопытство, желание заглянуть наконец за кулисы этой непростой судьбы.

— Как видишь, — сказал профессор, не выпуская из зубов короткой трубки, — живу, работаю. Стало на очередь то, для чего раньше не хватало времени, и я занимаюсь этим основательно, без спешки.

— Ладно, ладно, — не выдержал Хольт, — твоя работа… Я же в ней ни черта не смыслю. Ну а все прочее?.. — И он сказал напрямик: — Ты, я вижу, живешь в нужде… А ведь если вспомнить… У меня к тебе миллион вопросов. Как-никак, становишься взрослым… Почему ты, собственно…

Он замолчал. Не трогай этого, говорил ему внутренний голос.

— Почему, — спросил он, — ты ушел из семьи?

Профессор удивленно на него воззрился. Он все еще покуривал трубку. Настольная лампа освещала его лицо, в резких складках от крыльев носа к углам рта залегли глубокие тени.

— Твоя мать, — начал он раздумчиво, — и по сей день кажется мне достойнейшей в своем роде женщиной… Но именно поэтому мы не подходили друг другу.

— Ладно, ладно, — снова сказал Хольт, — но что послужило поводом? Ведь был же какой-то повод! Почему ты тогда в Леверкузене подал в отставку? — И снова что-то подсказало ему: не спрашивай, этого нельзя трогать!

— Меня не удовлетворяла моя работа, — сказал отец. Но чувствовалось, что он уклоняется от прямого ответа.

— Позволь, — подхватил Хольт, — ведь ты оставил Гамбург, чтобы заняться работой в промышленности, не так ли? Ты мечтая о деятельности большого масштаба! И вдруг эта работа перестала тебя удовлетворять?

— Вот именно, она перестала меня удовлетворять, — сказал профессор, испытующе и оценивающе глядя на сына.

— Ну а здесь, — продолжал Хольт с вызовом, — в этой дыре, работа рядовым химиком на более чем скромном участке тебя удовлетворяет?

— Вот именно, — сказал профессор, — она меня удовлетворяет.

Лицо его тонуло в полумраке комнаты. Выразительный профиль заслонял лампу. Белые, пронизанные светом волосы отливали серебром. Как зачарованный, смотрел Хольт на отца: склонив голову и уставив глаза в темноту, тот, видимо, размышлял о чем-то своем.

— Так случилось, что во второй половине моей жизни, — неторопливо начал профессор, — я похоронил множество иллюзий. Ты стал старше — хорошо! Одной из этих иллюзий было убеждение, будто можно, сторонясь злобы дня, спокойно работать на пользу людям… Сюда же я причисляю мою женитьбу, сюда отношу и мое желание… иметь сына… чтобы воспитать его, как мне хочется… Когда человек свободен от иллюзий, он может ждать. А для этой цели эта моя комната… и эта моя работа подходят как нельзя лучше.

Хольт, не отрываясь, смотрел на старого профессора. Непонятные речи отца поразили его своей серьезностью; как он ни старался подавить в себе впечатление от этих слов, они вызвали в нем далекие воспоминания детства. В то время, когда между родителями не пролегла еще трещина, когда язвительные речи матери еще не заронили ему в душу тлетворный яд, отец был для него воплощением всего хорошего на земле — всеведущий, всемогущий, добрый и мудрый учитель и друг. В то время постепенно лед таял.

— Папа, — сказал он и сам удивился, как неожиданно тепло вдруг прозвучал его голос, — ты говорил мне когда-то: у каждого человека должна быть своя задача, иначе он прозябает как животное… В Леверкузене у тебя была задача, что же ты бросил ее на полдороге?

Старый Хольт вместе со стулом повернулся к свету, в этом движении было что-то обещающее. Теперь отец и сын сидели рядом, освещенные лампой.

— Верно, — сказал он, — я это говорил. Но есть нечто и выше: совесть, чувство ответственности, верность себе… Кое-кому кажется, а особенно в наши дни, будто это пустые слова. Но за словами стоят далеко не пустые понятия. Я не мог нарушить присягу врача, а у меня требовали именно этого. По мнению моих сотрудников и коллег… да и твоей матери… я не только легкомысленно разрушил свое житейское благополучие, но якобы повел себя как предатель и изменник. Зато совесть моя будет чиста, когда все это пойдет прахом.

— Когда… что пойдет прахом? — переспросил Хольт. Профессор устремил на него такой взгляд, что у Хольта мороз пробежал по коже.

— Так называемый Третий рейх, — сказал он.

В сознании Хольта вспыхнули сотни раз напетые слова — «измена… разложение», но они тут же растворились в пустоте, не найдя опоры. И снова им овладел страх.

— Ты хочешь сказать…

Он так и не кончил, зачарованный истовой и серьезной речью, которая доносилась к нему словно издалека.

— Ты носишь их форму, носишь на рукаве эту… свастику, и ты пришел ко мне требовать, чтобы я сказал тебе всю правду. Под тем самым знаком, какой ты носишь на рукаве, национал-социалисты подготовили и развязали самую страшную из грабительских и завоевательных войн, известных мировой истории, и теперь они проигрывают ее окончательно и бесповоротно. Мне предложили тогда от концерна «ИГ-Фарбен» работать над созданием особого рода химических средств, которые в конечном счете должны были способствовать массовому уничтожению людей, и я отклонил это предложение. Мало того, я заклеймил как преступные их попытки испробовать на крупных млекопитающих действие различных ядов, которые обычно служат для уничтожения вредителей; я понимал, куда метят эти опыты, проводимые в грандиозных масштабах, и оказался прав: в настоящее время эсэсовцы убивают в концлагерях сотни тысяч людей смесью синильной кислоты и метилового эфира хлоругольной кислоты… Этот препарат поставляет им концерн ИГ.

Хольт сделал рукой движение, выражавшее беспомощность, одну только беспомощность и страх. Профессор, видимо, понял. Он замолчал. Настольная лампа изливала мутный свет, отбрасывая исполинские тени на выбеленные стены. Хольт долгие секунды боролся со снедавшим его страхом и подавил его в себе, но заодно погасил искорку тепла, едва затеплившуюся в его душе. Вернулось чувство, что он здесь чужой, и отчужденность снова легла между отцом и сыном, ширясь и разливаясь, точно дыхание мороза. Хольта охватил озноб. Он смотрел на отца, озаренного мутным светом лампы, и снова видел перед собой старого чудака, человеконенавистника… Швыряет мне свою правду, словно собаке кость, думал он, толкает меня в пропасть: туда, мол, тебе и дорога.Одно стало ему ясно: надо бежать отсюда… Свихнувшийся старик, думал он… Сосет свою трубку и пялится в пространство… Здесь сердце замерзнет, превратится в ледышку. На что он мне сдался? — думал Хольт. Что привело меня сюда и зачем я стал его пытать?.

Вон отсюда! Но куда же? К Герти! — решил он. Там ждет меня тепло, чувство безопасности, утешение…

— Хорошо было повидаться с тобой после стольких лет, — сказал он как можно более непринужденно. — К сожалению, — и он голосам выразил это сожаление, — завтра утром мне катить обратно. При нынешнем напряженном положении в воздушной войне…

Но профессор уже понял. Наступил его черед сделать беспомощный жест рукой, и рука бессильно упала на стол.

— А раз так — давай ложиться спать. Будем надеяться, что эта ночь пройдет без тревоги.

Наступило утро, ясное, морозное. Профессор, высокий, статный, шагал к себе в лабораторию. Сын настороженно смотрел ему вслед. Отчужденность, разочарование, страх вылились в ожесточение. Шагай себе! — думал он со злобой. Шагай! Ты мне не нужен, ты, со своей… правдой!

Он устремился на вокзал. Скорый поезд для отпускников помчал его на запад. Все отделения были забиты солдатами всевозможных родов войск. Повсюду небритые лица, разомлевшие со сна или изможденные долгим бдением-Сегодня сочельник!

Магдебург. Стоп!.. Ни шагу дальше на север. В Ганновере пришлось застрять на ночь. Ни поезда, ни попутной машины. Бесцельно слонялся он по улицам. Спускались сумерки. Он вернулся на вокзал и сел ждать в зале для пассажиров. Наступил вечер.

Внезапно громко заговорило радио. Чья-то приветственная речь. Только бы ничего не слышать!.. А потом — тихая ночь, святая ночь!.. Сочельник. Праздничный благовест немецких соборов… Хольт уронил голову на руки.

В Гельзенкирхен он прибыл утром, на трамвае добрался до Эссена и сразу позвонил. Фрау Цише крайне удивилась.

— Можно к тебе? — спросил он.

— — Ни в коем случае. Я с минуты на минуту жду Гюнтера Цише. Он отпросился на весь день.

— Мне очень тяжело, — пожаловался он. — Я сжег за собой корабли… Не оставляй меня одного!

Он услышал в трубке ее голос: «Подожди минутку!» Но ждать пришлось долго. И наконец: «Поезжай в Боркен, это за Везелем, на другом берегу. Как-нибудь разыщешь. Оттуда пойдешь по шоссе и свернешь у развилки вправо. Дойдешь до соседней деревни, это примерно в двух километрах. Увидишь гостиницу „У источника“. Там мы и встретимся. К черту Цише! Меня подвезет знакомый на машине».

Хольт чувствовал себя на седьмом небе.

— Пока, — сказала она, — я тоже страшно рада.

Только во второй половине дня добрался Хольт до цели. Он попал в приветливую деревенскую гостиницу. Фрау Цише забилась в уголок, юная, неприметная. Он схватил ее за руку. Она медленно повернула руку, над которой он склонился, и теплой ладошкой зажала ему рот.

Они шли по открытой, занесенной снегом местности. Широкая равнина тонула в надвигающихся сумерках — тихий, поэтический ландшафт. На луга, на заросли лозняка и ольшаника медленно ложились хлопья снега. Здесь уж, верно, рукой подать до голландской границы. Мороз крепчал. К вечеру разъяснилось. В темноте над их головами то и дело слышалось гудение. Где-то вдалеке стреляли зенитки. Но все это их уже не касалось. Здесь не объявляли тревогу, У них было в запасе два долгих дня. Они топали по глубокому снегу.

— Не правда ли, чудесный зимний пейзаж, — говорила она. — Тебе здесь нравится? — И это было в ней чем-то новым. Позднее он рассказал ей об отце.

— Уж очень он мрачно смотрит, — сказала она, — хотя в основном он прав. — И она заговорила о бессилии человека и о всемогуществе судьбы. — Мы только пешки в большой игре. — Ему было отрадно эта слышать в его нынешнем подавлением настроении. — Забудь все это, — потребовала она. То же самое говорила ему Ута: забудь все это.

— Но я не в силах ничего забыть!

— Это только кажется. Увидишь: вернешься на батарею — и все эти печальные мысли вылетят у тебя из головы.

В полупустом зальце горело на елке несколько свечек. Печка дышала благодатным теплом. Гостиница была битком набита пострадавшими от бомбежек, но для фрау Цише здесь всегда находилась комната. Когда-то, по ее рассказам, они останавливались здесь во время загородных экскурсий.

Они сидели после ужина у изразцовой печки, тесно прижавшись друг к другу. По радио снова звучало «Тихая ночь, святая ночь»… но только слова были другие: «Приветствую тебя Бальдур, светодавец!..» Хольт ничего не слышал. Теперь, когда стемнело и за окнами притаилась грозная ночь, он был бессилен бороться с обступившими его воспоминаниями — воспоминаниями о .седовласом старике и его словах. Потом они поднялись к себе. Хольт искал у нее прибежища, и она, видимо угадывая, что в нем происходит, отдалась ему покорно и безвольно. Но он еще долго лежал без сна и боролся со страхом, который только постепенно отступал. Не поддаваться, думал он. Я и тогда с этим справился, когда услышал впервые от Уты и… болтовню Герти с себя стряхнул… Не надо поддаваться! Одно наслаивается на другое, думал он, это… как постепенно увеличивающаяся нагрузка, словно судьба хочет меня испытать… Судьба!.. — думал он.

Утро встало в белесом холодном тумане, но потом норд-ост рассеял густые облака. В ясном морозном небе сверкало зимнее солнце, отбрасывая синие тени от каждого ивового кустика. Часами блуждали они по засыпанной снегом равнине. Он шел с ней бок о бок, но мысли его витали далеко. Судьба… — думал он вновь и вновь. То исполинское, темное, неведомое, что распоряжается нами, людьми… Она рассказала ему о своей жизни. Ребенком она училась танцевать, шестнадцати лет объездила с балетной труппой всю Европу — Францию, Англию, Россию…

Он насторожился.

— Ты и в России была?

— Эта страна так же беспредельна, как раскинувшееся над ней небо, в ее бесконечных просторах теряешься и утопаешь… Почитай Достоевского, — говорила она. Глаза его устремились к далекому горизонту, туда, где мерцающий снег без всякого перехода сливался с небесной синевой. Простор, бесконечность, думал он, а разве наша жизнь не бесконечная дорога — дорога в никуда, над которой нависло грозовое небо? — Прочти, что пишет Рильке о русской душе, — услышал он ее голос. И только тут паутина его мыслей рассеялась. Он остановился.

— Русская душа? Но ведь это же недочеловеки? — спросил он, уже ничему не удивляясь.

— Надо же было что-то придумать, чтобы безнаказанно их истреблять, — усмехнулась она.

Как странно! Это новое противоречие уже не причинило ему боли… Жизнь продолжается, думал он, возвращаясь на батарею. Ей дела нет до нас, до наших разочарований и страхов, она парит на, недосягаемой высоте, вынуждая нас следовать по предуказанному пути, и мы бессильны ей противиться.

 

8

Зима шла своим чередом, принося вперемежку со снегами и морозами согретые солнцем дни, все более и более теплые. Но. в январе ударили лютые морозы. Ночью ртуть в термометре опускалась до двадцати двух, а случалось, что и до двадцати шести ниже нуля. Невзирая на жестокие холода, английские бомбардировщики ночь за ночью перелетали границу.

Курсанты, коченея от холода, дежурили у пушки.

Кто-то сказал:

— Пятую зиму воюем!

— Дома нечем топить, — рассказывал Гомулка, — да и с едой день от дня все хуже.

— Как у них там, наверху, задница не отмерзнет! — удивлялся Феттер.

— Сказал тоже! — возразил ему Вольцов. — Они-то не страдают от холода. Четырехмоторные машины закрываются герметически, и пилоты, должно быть, обливаются потом в своих согретых электричеством комбинезонах.

— Так мы тебе и поверили! — сказал Хольт. — Обливаются потом… Глупости! — И он плотнее подоткнул шерстяной плед, прикрывавший ему ноги; но холод пронизывал до костей, забираясь все выше, зуб на зуб не попадал от бившей его дрожи.

— Говорят, в подбитом «стерлинге» нашли шоколад и первосортные сигареты, — со смаком рассказывал Феттер. — Они и кофе пьют настоящий!

— Ну, хватит болтать! — оборвал его Цише. — Это уже пахнет изменой!

— Я — изменник?! — вознегодовал Феттер. — Идиот ты — вот и все.

— Молчать! Принимаю воздушную обстановку.

Все замолкли и стали готовиться к стрельбе.

В эти студеные ночи Кутшера только в самую последнюю минуту появлялся на командирском пункте, чтобы при первой же возможности исчезнуть. «Позовите меня, если что важное», — говорил он Готтескнехту, уходя. Он заглядывал на минуту к прибористам, ни за что ни про что выгонял двух-трех курсантов в открытое морозное поле, бросал напоследок что-нибудь вроде «Плевать я на вас хотел…» — и исчезал. Он провел к себе в барак телефон с пункта управления.

Пока все было спокойно. Готтескнехт, нахлобучив на голову меховую шапку отнюдь не военного образца, ходил от орудия к орудию и раздавал таблетки Виберта.

— Возьмите, Хольт, это помогает от простуды и от кашля, по крайней мере так значится на коробке.

Как-то ночью, когда они окончательно закоченели, Вольцов сварил в блиндаже грог.

— Ишь чего выдумали, — распекал их Шмидлинг. — Обязаны были, как положено, спросить у меня разрешения. Какое вы имели полное право самовольничать?

Спирт для горелки пожертвовал им орудийный мастер, но Вольцов так и не выдал, у кого он разжился араком. Они прихлебывали крепкий напиток из крышек от котелков и угостили Готтескнехта. Тот так раздобрился, что поставил Вольцову «отлично». Но алкоголь ударил юношам в голову, и потом наводчики путали координаты и допускали ошибки в установках: бомбардировщики летели в северном секторе неба, а «Антон» стрелял на юг. А тут еще утром выяснилось, что расчет извел все патроны ближнего действия. Скрыть это не удалось. И Готтескнехт переправил Волъцову «отлично» на «неуд».

Одиннадцатого января Хольту минуло семнадцать. Гамбургские родственники прислали ему сигарет, а мать — открытку с наспех нацарапанными словами: «Сердечно поздравляю с новым годом жизни!» Хольт презрительно хмыкнул.

— Вот они, родственнички! — пожаловался он Гомулке. — На большее их не хватает: ровно полторы строчки! — Он закурил сигарету — это была «Дели» — и с сокрушением оглядел зеленую коробку. — Да, Зепп! Так называемые кровные узы так истончились, что того гляди оборвутся. Совершенно чужие люди тебе ближе своих!

Сигареты пришли уже десятого, а точно одиннадцатого полевая почта доставила Хольту посылочку от Уты. Это была полная неожиданность. Насколько Хольт помнил, он ни разу не говорил Уте, когда его день рождения. Развернув бумагу, он увидел, что это небольшая книжка в шелковом переплете, как оказалось — стихи Фридриха Гельдерлина. Он бегло прочел приложенное письмо. Ута писала, что ее подруга Хельга Визе назвала эту посылку «незавидной»; копченый окорок, по ее словам, больше сказал бы сердцу солдата, чем томик стихов. Но она лучше знает его поэтическую натуру, склонную к духовным наслаждениям. Хольт засмеялся. Но когда он стал читать дальше, у него прошла охота смеяться. Кое-что в этой книжке, писала Ута, принадлежит к ее любимым стихам. К тому же она выбрала этот томик не без задней мысли. «Может быть, иные строки напомнят тебе обо мне». Он принялся листать страницы, читая наугад одно, другое… »Разве сердце мое не стало священным, преисполнившись новой жизни, с тех пор как я полюбил?»

Гомулка, сидевший напротив, глаз не сводил с Хольта. Наконец он поднялся и ушел. Из дверной щели потянуло ледяным холодом. Хольта пробрала дрожь.

Однако, когда во второй половине дня позвонила фрау Цише, поздравила и спросила, придет ли он, как обещал, — они бы провели вдвоем чудесный вечерок, — он, не раздумывая, бросился в канцелярию. Готтескнехт разрешил ему вечером отправиться в город. Но сразу же, как стемнело, просигналили тревогу, и Хольт всю ночь торчал у орудия.

Бомбардировщики снова искали запасные цели. Около сотни четырехмоторных машин отбомбились над Боттропом, а потом бомбы, преимущественно воздушные мины и зажигалки, полетели и на северную часть Эссена. Багровое пламя столбом взвилось в холодное синее ночное небо. Вольцов взобрался на бруствер и смотрел на пылающее море домов. «Вот уж где никто не пожалуется на холод!» Эта острота вызвала смех, короткий и гневный. Но один из дружинников оторвался от работы и сказал:

— Что ты скалишься, сопляк? Сразу видно, что там, в огне, у тебя нет близких!

Вольцов мигом соскочил в окоп, но Хольт схватия его за руку:

— Опомнись, что ты делаешь!

Три дня спустя фрау Цише праздновала день рождения. Хольт, к великому своему разочарованию, застал у нее целую ораву актеров и танцовщиц. Он места себе не находил от злости. Увидев это, фрау Цише подсела к нему и несколько минут уговаривала его:

— Пойми, ведь это не от меня зависит. Не могу же я их выгнать! Потерпи, может, что-нибудь удастся придумать и мы снова проведем вместе несколько дней.

С досады он налег на французские вина, которых у фрау Цише были, по-видимому, неисчерпаемые запасы. Он умышленно не приглашал ее танцевать и вертелся с подвыпившими хористками, проклиная в душе все и всех, и себя в первую очередь. Он чувствовал себя чужим среди этих людей, да и ее ощущал чужой и далекой. Было еще рано, когда он собрался уходить и небрежно, на ходу с ней попрощался. Она укоризненно шепнула:

— Не уходи. При первом же сигнале тревоги я отправлю их по домам.

— Мне пора на позицию, — сказал он с вызовом. Она высоко подняла брови. Сознание, что он ее огорчил, доставило Хольту удовольствие.

В темном коридоре он нечаянно спугнул парочку: какой-то усач в штатском тискал хористку. Хольт надел шинель.

— Уходите, камрад? — спросил его усач с добродушной общительностью подвыпившего человека.

— Никакой я вам не камрад! — отрезал Хольт. Но усач в штатском и не подумал обидеться.

— Сегодня смеемся, а завтра загнемся, — превесело затянул он. — Наш Великая Германия — ведь вы его знаете, гренадер, — пал смертью храбрых.

Хольт хлопнул дверью. Около Двух недель он не имел вестей от фрау Цише, а потом все же ей позвонил.

Морозы затянулись до последних чисел февраля. Не хватало топлива, курсанты мерзли и в бараках. Вольцов, украдкой забравшись в рабочий дачный поселок, сорвал там крышу и набил печку тесом и толем.

— Экие бандиты! — раскричался капитан, когда к нему пришли жаловаться. — Переводить на топливо сторожки, где ютятся погорельцы из разбомбленных домов! Конечно, Вольцов! Следующий раз, как у кого потечет крыша, я засажу вас в тюрьму! — Но никто не принял всерьез эту угрозу — между Кутшерой и Вольцовом давно установилось полное взаимопонимание.

В конце февраля снег стал бурно таять, и территория, где расположилась батарея, превратилась в непролазное болото. А потом наступила солнечная, по-весеннему теплая погода. Курсанты день и ночь проводили у орудия. Ночами налетали англичане, они вели неприцельное бомбометание, разрушая крупные города, а днем голубое небо бороздили сотни американских бомбардировщиков. Под прикрытием полчищ истребителей они нападали на промышленные объекты, железнодорожные и шоссейные узлы. В сорок третьем году преобладали ночные полеты, теперь соотношение изменилось.

Батарея раза четыре в день собиралась по тревоге. Объектом для нападения все чаще становился Рур. Расход боеприпасов значительно повысился, и молодежь, вместо школьной учебы, была занята подтаскиванием снарядов. Днем по всему пространству от голландской границы и далеко на восток шли воздушные бои. Ежедневно сыпались с неба подбитые самолеты — «мустанги», «фокке-вульфы» и «мессершмитты». И только бомбардировщики невозбранно следовали своим курсом.

Хольт лежал у себя на койке, у него сильно болела грудь, утром им опять что-то прививали — то ли тиф, то ли дифтерит. Вольцов читал, Феттер, Кирш и Земцкий играли в скат.

— Снова сбито семь самолетов, — щебетал Земцкий, — когда-нибудь на это должны обратить внимание! — Он слушал передачи подгруппы. В иные дни в их секторе удавалось сбить за сутки от десяти до двенадцати самолетов.

— Наша противовоздушная оборона из сотни самолетов противника сбивает примерно пять — в сущности ничтожная цифра, — заметил Гомулка трезво.

— У вашего Гомулки все счеты и расчеты, — подал голос Цише со своей койки. — Знаем мы эти еврейские штучки! Они бьют на то, чтобы подорвать нашу обороноспособность!

— Как бы мы не подорвали твою обороноспособность палкой, — пригрозил ему Феттер.

Сигнал тревоги снова выгнал их из помещения. Стоя у орудия и надвигая на лоб каску, Хольт думал: откуда у Зеппа эти цифры?

Вольцов рассказывал им о положении на фронтах:

— Вы не представляете, что творится на Востоке. Я тут кое-что раскумекал из наших военных обзоров — ведь в оперативных сводках ни черта не пишут! Между южным и центральным участками фронта русские вклинились на пространстве в триста километров. Мы потеряли Житомир, потеряли Кировоград и Кривой Рог.

Но тут вскинулся Цише, как всегда возмущенный трезвой обстоятельностью Вольцова:

— Ведь фюрер в своем выступлении от девятого ноября сказал: «Не беда, если под давлением необходимости мы иной раз вынуждены отойти на несколько сот километров…»

— Под давлением военной необходимости! — передразнил его Вольцов. — Скажи уж прямо: под давлением русских… Все тех же русских! Лучше помолчи, дубина! Понятно, для таких сопливцев, как ты, фюрер старается позолотить пилюлю. Настоящая военная правда — для людей с крепкими, нервами, вроде меня!

Он достал себе карты всех театров войны и подолгу, склоняясь над столом, изучал изменения на фронтах. Цише следил за ним с затаенным недоверием.

Старшим курсантам двадцать шестого года рождения, приехавшим из Гамбурга и соседних городов Рура, предстояло отбывать трудовую повинность. Уже в середине февраля унтер-офицер Энгель вместе с тремя старшими ефрейторами укатил куда-то на восток за свежим пополнением из школьников рождения 1928 года.

После карательной операции Вольцова вражда между ним и гамбуржцами, казалось, утихла. Но верный Шмидлинг опять забил тревогу.

— Эти гамбуржцы, слышь, до того, как ехать на повинность, хотят вам всыпать, — предупредил он.

Вольцов только посмеялся в ответ.

Пятнадцатого марта увольнялись старшие курсанты, а двадцатого ждали новое пополнение. По приказу из подгруппы 107 батарея с двенадцатого марта на неделю выбыла из строя. Четыре орудия уходили в ремонт, в том числе и «Антон». Орудийный окоп срыли, и тяжелый тягач, зацепив пушку, потащил ее по рытвинам пашни. Вольцов, Хольт и Феттер сопровождали орудие в ремонтную мастерскую. Феттер за эти полгода заметно похудел и выровнялся. Юношей выматывали бессонные ночи.

В орудийной мастерской внимание Вольцова привлекла какая-то пушка.

— Глядите, — обрадовался он. — Это 8,8/41… С приспособлением для поражения наземных целей. — И он стал объяснять Хольту и Феттеру устройство оптических приборов. Сопровождавший орудие солдат-зенитчик нет-нет да и вставлял свои замечания. Хольт слушал и недоумевал: какие еще там наземные цели…

В предстоящие свободные дни курсанты мечтали отоспаться. Но не тут-то было. Кутшера спохватился, что на батарее расшаталась дисциплина, и назначил тактико-строевые занятия. Вернувшись в барак в первый вечер, курсанты затопили печку и смертельно усталые завалились спать.

Но тут к ним ворвался Земцкий.

— К вам сейчас нагрянут гамбуржцы. А с ними и другие. Человек тридцать.

— Вот сучье отродье! — выругался Вольцов. — Выходите все наружу! — Приняв на себя командование, он прежде всего взялся за Цише. — Клянись, что будешь соблюдать нейтралитет, а не то я запру тебя в шкаф. — Цише скрепя сердце обещал не вмешиваться, но тоже встал и оделся.

Вольцов занялся организацией обороны. Его предложение напасть на врага в открытом поле не встретило поддержки, несмотря на то что он, вооружась справочником, сослался на десяток классических примеров. Величайшие опасения вызывала печка. Она так пылала, что погасить ее не было никакой возможности. Хольт только что вывалил в нее целое ведро угля. Пламя бушевало. Труба раскалилась до самого потолка.

Они стащили у орудийного мастера снаряды со слезоточивым газом, — рассказывал Земцкий. Вольцов велел всем иметь при себе каски и противогазы.

Гомулка привез из рождественской побывки духовое ружье. Скатав шарик из хлебного мякиша, он в виде пробы выстрелил им в руку Вольцова.

— Здорово бьет, — одобрил Вольцов. — Целься, Зепп, прямо им в хари! — На сей раз он отказался от плетей. — Сегодня нам потребуется оружие посолидней.

Они поспешно разобрали на части решетку, лежавшую перед бараком. Кто-то приволок ящик фанты. Гомулка поставил стол на ребро узкой стороной и укрылся за ним с духовым ружьем.

Вольцов и Хольт караулили у дверей барака. Вечер был холодный.

— Мы стоим на страже, как Гаген и Фолькер в «Песне о Нибелунгах», — сказал Хольт.

— Увидишь, я измолочу всю их братию, — грозился Вольцов.

Наконец около одиннадцати показались нападающие. Они шли гуськом по решетчатому настилу. Хольт поднял тревогу, Вольцов остался ждать в темном коридоре. Едва гамбуржцы открыли дверь, он ударил первого ногой пониже пояса с такой силой, что тот, падая, увлек за собой еще двоих. Увидев, что их ждут и что внезапное нападение провалилось, никто не решался первым схватиться с Вольцовом. Однако под градом посыпавшихся на него камней и комьев глины он вынужден был отступить в комнату. Здесь он койкой заклинил дверную ручку. В коридор набились люди. За окнами слышались приглушенные голоса. Цише тревожно озирался, сидя на своей койке.

Некоторое время стояла тишина. А потом гамбуржцы киркой взломали верхнюю филенку двери. Открылась щель, достаточно широкая, чтобы Гомулка просунул ствол и спустил курок. «А-а-а! — раздалось за дверью, и щель закрыли.

— Молодчина Зепп! — крикнул Вольцов. Снаружи послышался голос разъяренного Гюнше:

— Посмейте еще раз выстрелить — мы вас так отделаем, что костей не соберете!

— Погоди хвалиться! — отозвался Вольцов. А Хольт подумал: их слишком много, нам не справиться!

— Слышишь, Гильберт, — зашептал Земцкий на ухо Вольцову. — Они говорят, ты трус! Ведь надо же вообразить такое: ты — и трус! — продолжал он подзуживать с хитрой своей улыбкой.

Снаружи опять приоткрыли щель. На этот раз Гомулка промахнулся, и в спальню влетел снаряд со слезоточивым газом, один, потом другой. Осажденные надели противогазы. При этой новой неудаче гамбуржцы стали опять совещаться.

Но Вольцов уже пришел в ярость. Разломав ногой табурет, он взял в обе руки по ножке.

Вдруг по крыше загремели шаги. «Проклятая печка!» — крикнул Гомулка. Гамбуржцы вылили в трубу всю воду из пожарной бочки и заложили доской дымоход. Из печки повалил дым. Спальня наполнилась уваром. Некоторое время они держались благодаря противогазам, но вскоре стало не хватать кислорода. У Хольта стоял звон в ушах. Чья-то неясная фигура шаталась в клубах дыма, готовая вот-вот упасть. Но тут Хольт и Вольцов распахнули окна и сорвали с себя противогазы и каски. В комнату ворвался свежий воздух. Нападающие принялись штурмовать окна, но их легко было защищать. Вольцов и Феттер били наотмашь решетинами, а вперемежку щелкало духовое ружье в руках Гомулки. Слишком поздно осажденные догадались, что нападение на окна было лишь отвлекающим маневром. За спиной у них затрещал взломанный замок, и толпа нападающих хлынула в помещение.

Несколько человек впереди сразу же рухнули как подкошенные и, охая, поползли обратно в коридор. Зажав в каждой руке по увесистой ножке, Вольцов крушил направо и налево.

Но вот он упал, и на него кучей навалилось несколько человек. Хольта нещадно били по голове и лицу, он уже почти ничего не сознавал. Он видел, что Гомулка отбивается прикладом, видел, что удар дубинкой свалил его наземь. И тут перед ним всплыла широкая физиономия Цише. Ненавистная харя, сволочь проклятая, насильник, бандит! Сквозь общую свалку Хольт устремился к Цише. Он увидел, что Вольцов, лежа на полу, отражает нападение четырех-пяти противников, которые тузят его, не разбирая куда, и только мешают друг другу; увидел, что залитый кровью Феттер швыряет через всю комнату бутылки фанты, — и снова рванулся к Цише, но, споткнувшись о ноги Вольцова, опрокинул стол, все еще стоявший на ребре, и массивная крышка накрыла катающийся по полу клубок тел. Вольцову сразу удалось выбраться. Хольт видел все это как в тумане. Он кинулся на Цише, забившегося в угол койки, и вцепился ему в горло. Наконец-то! Оба они покатились на пол. Цише захрипел. Гад, насильник! Но кто-то сверху стукнул Хольта по голове. Он разжал пальцы.

— Эти бандиты убивают друг друга! — услышал он громовой голое капитана. — Неслыханное безобразие!

Хольт ощупал распухшую голову. В дверях стоял Кутшера без фуражки, в одно из распахнутых окон заглядывал Готтескнехт. Кругом на полу, держась за голову, лежали и сидели на корточках какие-то фигуры. Санитар перевязывал кому-то залитый кровью глаз. Вольцов, почти не пострадавший, стоял перед капитаном, все еще сжимая в руке ножку от табурета.

— Они напали на нас превосходящими силами, — бормотал он.

— А тот, кто все это натворил, оказывается, жив-здоров, ничего ему не делается! — o> рычал Кутшера. — Вы что же, думаете, что можете себе все позволить, а я буду терпеть?

Семерым курсантам так досталось, что их пришлось отправить на медпункт. Это были: Феттер, Гомулка и пятеро старших курсантов. Да нечаянно попал в перепалку дружинник из большой комнаты. Феттеру сломали переносицу, Гомулке выбили передний зуб. Он стонал и что-то шамкал распухшим ртом, беспомощно улыбаясь, а лицо его напоминало уродливую маску. Вся голова у него была в запекшейся крови, за ухом зияла большая ссадина.

Кутшера с проклятиями удалился. Готтескнехт сказал негромко:

— Я это предвидел.

Хольт, неудержимо всхлипывая, бормотал:

— Какое безумие! Какое идиотское безумие!

— И это вместо того, чтобы быть образцовым, братским содружеством! — отозвался со своей койки Цише.

Хольт не утерпел и снова рванулся к нему:

— Еще одно слово, дрянь фальшивая, и я тебя…

— Довольно! — сказал Вольцов. — Оставь Цише в покое. Если он не замолчит, я сам угощу его плюхой.

Неудержимая смешливость напала вдруг на Хольта. Плюха, повторял он про себя, плюха…

Кутшера закатил им внеочередную четырехчасовую маршировку, и этим эпизод был для него исчерпан. Старших курсантов распустили за два дня до срока — на этом настоял Готтескнехт из опасения, как бы Вольцов не вздумал взять реванш.

Хольт навестил Гомулку на медпункте; голова бедняги, забинтованная вдоль и поперек, бессильно лежала на подушке. Ссадину ему зашили без наркоза.

— Черт знает что, какая-то бойня! — пожаловался он. — Что у нас слышно на батарее? Я тут лежу и в толк не возьму, из-за чего началась эта идиотская драка. Бред какой-то!

— Тут дело в принципе, — сказал Хольт. — Исключительно в принципе. Почитай Фонтане. У него герой не хочет драться на дуэли, он понимает, что это дикий пережиток, и все же стреляется с другом своей жены и — из принципа — его убивает.

Гомулка слегка повернул к нему голову на подушке.

— Но если мы из принципа совершаем бессмысленные поступки, значит, принципы ложные.

— Не стоит об этом думать, — сказал Хольт. — Так уж повелось на свете, не мы первые, не мы последние.

Гомулка, видимо, устал; он ничего не ответил. Из больницы Хольт отправился к фрау Цише. Она встретила его восклицанием:

— Господи, на кого ты похож!

Он рассказал ей о вчерашнем побоище.

— Я чуть не удавил твоего Цише.

Она ласково провела рукой по его волосам.

— Успокойся! Хочешь чаю?

Прикосновение ее руки успокоило Хольта, оно словно лишило его воли. С ней все легко, даже самое тяжелое, подумал он. Она налила ему чаю и заговорила о каких-то пустяках. У нее было так тепло и уютно, не хотелось и думать о возвращении на батарею. Он решил провести у нее ночь, хоть и знал, что Готтескнехт его выгораживать не станет. Но и это было ему теперь безразлично.

— Меня отпустили до утра, — соврал он. Но она отвечала решительно:

— Нет, Вернер, сегодня нельзя. — И в ответ на его удивленный взгляд продолжала просящим голосом: — Пойми, приезжает в отпуск Цише, я жду его со дня на день.

Он не сразу понял, что она имеет в виду не молодого Цише, а его отца, эту зверскую образину.

— Что такое? — пробормотал он, как оглушенный. — А как же я?

— Не дури! Его отпустили всего на несколько дней.

На несколько дней… Вот так оно и бывает: когда возвращается муж, любовника гонят за порог… И тут он подумал, что гнусный старик предъявит жене законные требования… От ревности и отвращения голова у него пошла кругом. Вне себя от ярости, он грубо схватил ее за кисть руки.

— Если ты его к себе подпустишь…

Она вздрогнула, но от его властного прикосновения лицо ее смягчилось, веки полузакрылись. Опомнившись, она сказала:

— Ты слишком много себе позволяешь!

Ах, вот как! Хольт отпустил ее, голова снова заболела, он почувствовал смертельную усталость. Он сорвал шинель со спинки стула и нахлобучил шапку. Она смотрела на него безучастно. Его силы уже иссякли. Он ждал только ее слова. Но она молчала. Когда он спустился вниз, им овладело глубокое отчаяние. Опять я один на белом свете! Вспышки гордости как не бывало. Он повернул обратно и позвонил. Она заставила его долго прождать у дверей. Он стоял у порога поникший, с шапкой в руке, она втянула его в переднюю, смахнула со лба непокорную прядь и улыбнулась ему.

— Глупый мальчик, позвони мне в первый же свободный день.

Он стоял, не двигаясь.

— Ты не должна…

— Дурачок, за кого ты меня принимаешь? У женщины всегда найдется отговорка…

Орудия вернули из ремонта, работы было выше головы. «Антону» поставили новый ствол. Вместо старых патронов прислали новые, с какими-то особенными гранатами. Через день вернулся с медпункта Гомулка. Особым приказом подгруппы Хольт и его одноклассники были произведены в старшие курсанты. Гомулка, с нашлепкой за ухом, сострил:

— Теперь мы не просто курсанты, а оберкурсанты.

После обеда прибыло новое пополнение — ученики рождения двадцать восьмого года из Силезии. Хольт, Вольцов, Феттер и Гомулка стояли у канцелярии и наблюдали, как новички высаживались и как их потом погнали на вещевой склад.

— Так и мы тогда приехали, — сказал Гомулка. Хольт кивнул. Бог весть когда это было!

— Братцы, наша взяла! — ликовал Феттер. — Наконец-то мы старшие!

Вся батарея построилась на подъездной дороге, и началась перетасовка. Новоиспеченные старшие из огневых взводов были распределены по всем шести орудиям на правах командиров и наводчиков. Шмидлингу с трудом удалось сохранить Вольцова, Хольта, Гомулку и Феттера за «Антоном». Кутшера, как всегда без головного убора и как всегда с собакой, выступил перед строем.

— Слушать всем!.. — На этот раз он ни словом не упомянул о самовоспитании.

— Он уже и сам не рад, — заметил Гомулка, когда они вернулись к себе в барак. — Но как отступить от своего принципа!

— Это можно назвать «самовоспитанием одного капитана», — сострил Хольт.

Батарея была снова приведена в боевую готовность. Около полуночи Вольцов в последний раз прочистил банником ствол. То ли новенькие еще не освоились с радиоприборами, то ли они пугались стрельбы или их сбивали с толку обычные помехи, только в эту ночь стрельба не ладилась. Батарея палила в южном направлении, тогда как бомбардировщики, бормоча, со спокойной уверенностью уходили на север. Вольцов отчаянно ругался, из нового ствола вытекало кипящее масло и прожигало ему рукавицу. Во время перерывов огня они слышали, как у радиолокатора рвет и мечет Кутшера.

Батарея теперь на две трети состояла из новичков. Кроме двадцати шести одноклассников Хольта, из старых осталось только пятеро: Дузенбекер и Гершельман — двое дальномерщиков из Гамбурга и Цише с двумя школьными товарищами из Эссена. Оба гамбуржца явились вечером в барак к Вольцову. Они принесли сигарет и вина и некоторое время с похвальным терпением, выслушивали язвительные насмешки Вольцова. А потом все вместе отпраздновали мировую. Это Гюнше был виновником всех передряг!

 

9

Спустя несколько недель Кутшера ввел в дневной распорядок боевое учение для всей батареи. Школьных учителей он прогнал. «Латынь? Пусть лучше научатся стрелять как следует!» Каждую ночь налетали английские, каждый день — американские самолеты. В апреле воздушные атаки еще усилились и уже не ослабевали. Боевые учения не оставляли молодежи ни минуты свободной.

— Это неспроста — значит, ожидают инспекцию, — высказал предположение Шмидлинг. И действительно, в конце апреля стало известно о предстоящем посещении командующего подгруппой. Однако приезд его все откладывался, и только в мае на батарею прикатила целая автоколонна.

Майор, волоча за собой свиту капитанов и лейтенантов точно хвост кометы, начал с того, что скрылся в начальническом бараке, заставив всю построившуюся батарею дожидаться.

— Они там попивают первоклассный шнапс по случаю радостной встречи, — объявил во всеуслышание Феттер, даже не понизив голоса.

— Эй вы там, потише! — гаркнул кто-то.

Но тут показался майор Белинг со своей свитой, и только начались рапорты, как на батарею прибыла вторая автоколонна. «Ого! В честь чего бы это?» — пробормотал Гомулка, стоя в строю руки по швам. Из просторного лимузина вышел генерал зенитной артиллерии Бергман в сопровождении полковника и многочисленных подполковников и майоров. Лошадиная физиономия Кутшеры от радости расползлась в ширину. Если командующий подгруппой терпеть его не мог, то генерал, напротив, жаловал. Кутшера стал на правом фланге батареи.

Генерал не счел за труд потребовать у курсантов предъявления личных знаков; он даже осмотрел подошвы их сапог. После чего изъявил желание присутствовать на боевом учении. День стоял теплый, погожий. В небе в качестве воздушной цели курсировал «хейнкель». На командирском пункте собралось столько офицеров, что операторам трудно было управляться с приборами. Генерал хотел проверить, насколько Кутшера тактически, а вахмистр технически подготовлены к стрельбе. Но еще прежде, чем приказы проходили винтовую лестницу всех инстанций — от генерала до капитана, операторы успевали их выполнить.

— Я вижу, — сказал генерал, не скрывая своего удовлетворения, — ваша батарея работает как часы.

Однако не прошло и десяти минут, как в самом деле была объявлена тревога. Готтескнехт приказал разложить на земле сигнальное полотнище — черный крест на белом поле, — предписывающее самолетам идти на посадку, и «хейнкель», перелетев через расположение батареи, направился к ближайшему аэродрому.

Генерал быстро попрощался. На батарее остался майор. Он принял командование подгруппой и послал своего адъютанта на кольцевой провод. Десять минут спустя станция воздушного наблюдения сообщила о большой группе бомбардировщиков, летящих под прикрытием истребителей через Голландию к границе рейха. Одновременно сообщалось, что в районе Кельн — Эссен курсируют отдельные транспортные и учебные немецкие самолеты. Как только дана была команда «К бою!», Кутшера снял каску, сбросил шинель и мундир и велел принести себе из барака автомобильный плащ. Он не терял времени и поспевал всюду.

— — Убрать полотнище! — скомандовал он.

— Но ведь в воздухе наши самолеты, как же вы убираете полотнище, капитан? — запротестовал майор.

Кутшера повернулся к майору и прищурил глаза.

— Таково предписание, господин майор! Мы дали команду готовиться к бою. Через несколько минут здесь будут бомбардировщики.

На командирском пункте царило смятение, никто не знал, выполнять или не выполнять приказ Кутшеры. Рассерженный неповиновением, майор кричал:

— Не убирайте полотнище. Надо же немного думать о том, что вы делаете!

Кутшера с сомнением почесал в затылке, словно здесь и не было никакого майора, однако возражать больше не стал.

— Нельзя же безоговорочно выполнять все предписания, — выговаривал ему майор.

Итак, полотнище продолжало лежать — сверкающий белизной квадрат десять на десять метров — заметная с высоты десяти-двенадцати тысяч метров глазастая мишень на огневой позиции. Прошло несколько минут, и все думать о нем забыли.

На северо-западном крае неба, в зоне обстрела, появился первый эшелон бомбардировщиков, они летели на высоте пять тысяч метров, и команда Кутшеры «Огонь!» не вызвала у майора возражений. Батарея ответила залпом из четырех орудий, она стреляла так метко, что майор, следивший в бинокль, не удержался от восклицания: «Превосходно!» Звено за звеном проходили мимо в юго-восточном направлении. Батарея стреляла равномерно, без малейшей нервозности. Но тут группа из шестнадцати летающих крепостей «боинг-П», летевших за первой авиагруппой, изменила направление.

— Они взяли новый курс! — доложил Готтескнехт и тут же следом: — Прямое приближение! — Только тогда все вспомнили о полотнище, но было уже поздно.

Грохотали выстрелы. Прибористы сутулились у приборов управления и дальномеров, вычитывая с перекошенными от страха лицами данные для стрельбы, пока сами в свои оптические приборы не увидели, как неприятельские бомбардировщики сбрасывают смертоносный груз. И тогда все — от майора до младших курсантов — бросились в укрытие, и только Гот тескиехт, сгорбившись, нажимал и нажимал кнопку сигнального колокола, а Кутшера с непокрытой головой стоял посреди огневой позиции и орал во все горло: «Бандиты! Уберете вы когда-нибудь полотнище?» Стрельба прекратилась, и только два орудия беспорядочно и часто палили в небо.

Как вдруг, откуда ни возьмись, — Земцкий, малыш Земцкий! Он, должно быть, сидел в блиндаже, лицо его раскраснелось, и он совсем как в школе тыкал в воздух указательным пальцем: «Я… я… господин капитан, позвольте мне…» И юркой ласочкой побежал в поле и стал собирать холсты. Но тут хватающее за душу гудение моторов растворилось в пронзительном вое, вой постепенно нарастал и креп, переходя в оглушительный свист. Земля дрогнула, орудия закачались на своих лафетах, натягивая крепления, громовой удар на какую-то секунду расколол ясный день, грибовидное облако дыма и фонтаны земли взлетели в воздух, сгущаясь в сплошную пелену, погасившую солнце. Над орудийными окопами и командирским пунктом с визгом пронеслись осколки. А затем наступила тишина. И в тишине один за другим прокатились два выстрела, остальные пушки присоединились, снова заработал радиолокатор, и яростная, беспорядочная канонада еще долго провожала улетающие бомбардировщики.

Ни одно орудие не пострадало. Командирский пункт был изрядно помят, но и там ничего непоправимого не случилось. И только Земцкий, Фриц Земцкий лежал на земле мертвый.

Вечером Хольт обошел позиции, изрытые кратерами бомб. В бараках были разбиты все окна, повреждены крыши, повсюду возводили леса, пилили, стучали молотками. Рота солдат-зенитчиков, присланная из подгруппы, меняла телефонные провода.

Хольт стоял в бараке орудийного мастера. Среди инструментов и запасных частей лежал на полу Земцкий, старший курсант Фриц Земцкий, прикрытый одеялом. У Хольта жгло глаза. Ужасы бомбового ковра еще держали его в своей власти. Долго смотрел он на серый комочек. Со смешанным чувством страха и любопытства откинул одеяло. Вот он, Фриц Земцкий! Лицо ничуть не изменилось, оно такое же мальчишески задорное, как всегда. Но половина грудной клетки вырвана… Сердце больше не бьется… Когда оно еще билось, до чего же этот Земцкий, теперь такой неподвижный, забавно разыгрывал старика Грубера! «Позвольте мне! Позвольте! Хольта нельзя наказывать, он заговаривается, у него скарлатина мозга!» Вместе с Хольтом он скрывался в пещере и как-то воткнул себе за ремешок шляпы свиной хвостик. Его голубые глаза светились невинным лукавством и задором — задорным и невинным он прожил свой недолгий век. А теперь он мертв…

Скрипнула дверь. Это Гомулка искал Хольта. Он шагнул через порог, и лицо его искривилось, словно в гримасе отвращения. Выбитый зуб изменил его до неузнаваемости, и теперь даже самое легкое движение его губ напоминало гримасу. Хольт наклонился и прикрыл мертвеца одеялом.

— Первого июня ему исполнилось бы семнадцать, — сказал Гомулка.

— Да, — сказал Хольт, — исполнилось бы…

В орудийном окопе Хольт присел на станину. Гомулка остановился у входа в блиндаж. Оба закурили.

— Возможно, следующим буду я, — сказал Гомулка.

— Или я, — сказал Хольт.

Гомулка из-за выбитого зуба заметно шепелявил.

— Я просто понять не могу, как это они еще до нас не добрались, — продолжал он. — Мой двоюродный брат служит в Дармштадте. Там к началу года стояло четырнадцать тяжелых батарей — десять из состава ПВО и четыре войсковых. В окрестностях города у них танковый завод, американцы давно за ним охотились, но четырнадцать батарей так метко вели огонь по данным радиолокатора, что бомбардировщики все время били мимо цели. Тогда американцы начали бомбить батареи и бомбили две недели кряду. Они сбросили на каждую огневую позицию сотни бомб. Они разнесли вдребезги все радиолокаторы, и от четырнадцати батарей осталось только двадцать орудий. Треть курсантов выкосило, половину тяжело ранило. Завод они, конечно, тоже раздолбали. Им все нипочем. В Касселе им мешал полутораметровый прожектор, с помощью которого батареи вели ночную стрельбу без приборов, и, чтобы уничтожить этот единственный прожектор, они не пожалели трехсот центнеров фугасных бомб. Увидишь, придет и наш черед.

— От нас только мокрое место останется, — сказал Хольт.

— От всей Германии только мокрое место останется, — сказал Гомулка. Они долго молчали. И опять заговорил Гомулка:

— Русских пока не удалось остановить. Мы сдали Одессу. Если так будет продолжаться…

— Что-то должно произойти, и в самое ближайшее время, — сказал Хольт.

— Да, но что же?

— Не знаю, — ответил Хольт.

С командирского пункта кто-то закричал: «Проверка линии!» Гомулка надел наушники командира орудия. Больше они к этой теме не возвращались.

Зато в бараке чуть не весь вечер спорили, виновен майор в смерти Земцкого или не виновен.

— Учение о фюрере не допускает разлагающей критики, — кипятился Цише. — Где же ваша беззаветная преданность! Такие замечания по адресу командира подрывают нашу обороноспособность!

На этот раз на Гомулку обрушился и Вольцов.

— Хватит разговоров! — рявкнул он. — Это война! На войне каждого может стукнуть! — И он разложил на столе свои карты.

На следующий день, после тяжелой ночной стрельбы, батарею ждал сюрприз. Кутшера явился на утреннюю поверку одетый по всей форме.

— Хайль Гитлер, батарея! — гаркнул он. — Майор остался вами доволен. А также и господин генерал. А тут, кстати, дивизия, изучив представленные данные, установила, что из тридцати четырех сбитых в нашей зоне самолетов за время от сентября, четыре падают на нашу долю. Тише! Сохранять спокойствие! Эти четыре сбитых самолета нам официально присуждены. Если у вас есть белая краска, можете нарисовать на пушечных стволах четыре кольца.

Волнение в рядах не утихало. Кутшера с минуту наблюдал этот беспорядок, а потом рявкнул:

— Батарея смир-рно! Почтим память камрада Земцкого, павшего за фюрера и отечество!.. Вольно! Внимание! Наша батарея уже в Гамбурге понесла тяжелые потери. Смерть на войне — обычное дело. Земцкий совершил геройский поступок, и в признание его заслуг майор наградил его Железным крестом второй степени… Сохранять спокойствие! А теперь предупреждаю: если в бараках не прекратится болтовня насчет сигнального полотнища и так далее, я сам займусь бунтовщиками и засажу их в военную тюрьму! Где это слыхано, чтобы на войне не было жертв!

Четыре сбитых самолета! О Земцком уже не вспоминали. Особенно радовался Вольцов.

— Еще две сбитые машины, — и нам выдадут значки зенитчиков.

Хольт с Гомулкой в глубоком унынии возвращались в барак.

— Зепп! Четыре сбитых самолета — это просто нечистая совесть майора.

— Замечаешь? — сказал Гомулка. — Вчера все нос повесили, а смотри, что делается сегодня!

На уроке Хольт не мог сосредоточиться и ничего не понимал. Наконец он выскользнул в соседнюю комнату и бросился на койку. Если меня убьют, думал он, завтра ни одна душа обо мне не вспомнит!

Дверь распахнулась и на пороге показался Готтескнехт.

— И вам не стыдно, опять вы прогуливаете! — заворчал он. — Ступайте вызовите мне Гомулку. — Хольт пошел. — Пойдемте со мной оба! Вы ближе всех знали Земцкого, поможете мне составить письмо его матери. — В канцелярии он сказал Хольту: — Тут, кстати, одна дама звонила, спрашивала о вас. В городе стало известно, что нам крепко всыпали. Я сказал ей, что вы живы и здоровы — и Цише тоже.

Она тревожится обо мне, обрадовался Хольт. И тут же испугался. Что значит — и Цише тоже?.. Неужели Готтескнехт догадывается? Хольт искоса поглядел на вахмистра, но тот усердно скрипел пером и, казалось, ни о чем постороннем не думал; зато Гомулка как-то странно посмотрел на него.

— Он был единственный сын, — сказал Гомулка. На столе лежал Железный крест на красной орденской ленте. Земцкому он уже не нужен, подумал Хольт. Мне бы Железный крест… У курсанта он привлекал бы внимание.

— «…при выполнении воинского долга…» — читал вслух Готтескнехт.

Разве это был его долг, подумал Хольт, выбежать в поле под бомбы? Что же с ним случилось? Захотел отличиться?

— Что вы так на меня смотрите? — спросил Готтескнехт. — Вы, может быть, ждали, что я опишу его родным всю историю с полотнищем?

— Все равно они узнают! — сказал Хольт.

— Хватит нюни распускать! — прикрикнул на него вахмистр. — То, что вы нытик и маловер, Хольт, у вас прямо на лице написано! В этой войне погибли миллионы — солдаты, женщины, дети, — и вам это хорошо известно! Еще вчера это вас не беспокоило!

— Но, господин вахмистр, — сказал Гомулка, — отсюда не следует, что…

— Молчать! — заорал на него вахмистр. — Уж не думаете ли вы, что я, сидя здесь, в канцелярии, стану пререкаться с вами обо всякой чепухе, насчет которой вам уже вчера вправляли мозги?

Хольт с удивлением посмотрел на Готтескнехта. Что это за новая загадка? Но Готтескнехт низко наклонился над столом. Он сказал шепотом:

— Цише ведет дневник. Он записывает каждое ваше слово, сказанное в его присутствии. «Откуда это у Г точка цифровые данные о потерянных врагом бомбардировщиках… вопросительный знак!» Ага, краснеете, Гомулка! Листовка маршала Гарриса «Обращение к немецкому народу», не так ли? Отныне прекратить эти разговоры! Не доставляйте мне новых неприятностей, мне и без того трудно все время выгораживать вас перед шефом. Вы меня поняли? '

Оба промолчали.

Стало быть, Цише все записывает, в испуге думал Хояьт. Он лихорадочно припоминал, не случилось ли ему сказать что-нибудь крамольное…

Гомулка произнес чуть слышно:

— Я вас понял, господин вахмистр!

В канцелярию вошла связистка. Готтескнехт заметил как ни в чем не бывало:

— А теперь довольно! Возвращайтесь на урок.

Они откозыряли и вышли из канцелярии. Хольт не знал, что думать. «В этой войне погибли миллионы… еще вчера это вас не беспокоило…» Что это, упрек?

— Зепп, ты понял, о чем говорил Готтескнехт? Какое-то обращение к немецкому народу!

— Я сам не знаю, что думать, — сказал Гомулка.

— Раньше я так или иначе во всем разбирался, — продолжал Хольт. — Но с тех пор, как я здесь, мне кажется, что почва уходит у меня из-под ног — медленно, но верно.

— А раньше разбирался? — спросил Гомулка. — В самом деле разбирался?

— Знаешь старое изречение: в каждом из нас сидит тайный изменник, — ответил Хольт. — Никаких виляний! Солдату не положено вилять!

Однако эта мысль не принесла ему спокойствия. Так, значит, смиряйся, покорись судьбе, поступай как заповедано, верь всему, что скажут! Неужто мы безвольные орудия, пешки в большой игре? Брось! Все эти размышления и сомнения ни к чему не приведут; внушал он себе. Надо быть твердым! Верить! Фанатически отдаться общему делу! Не терять равновесия из-за какой-то несчастной бомбы!

Что со мной? — думал он.

Готтескнехт отпустил его до вечера в город — «к зубному врачу», как занес в постовую ведомость дежурный унтер-офицер. Хольт зашел на четверть часа в кафе на Ротхаузенском шоссе, где уволившаяся в отпуск молодежь с зенитных батарей посиживала с девушками. Он встретил здесь знакомых. Все говорили о налете на 107-ю батарею. Исхудавшие юнцы с воспаленными от бессонных ночей глазами наперебой ругали майора.

— Небось первым залег!

— Что это за разговоры! — резко сказал Хольт. — Распространять такие слухи значит подрывать нашу обороноспособность!

И тут же его кольнула мысль, что он повторяет слова Цише. Нашел с кого обезьянничать! — досадовал на себя Хольт.

Он попробовал вызвать по телефону фрау Цише, но последние бомбежки повредили телефонную сеть. Наконец с почтамта ему удалось с ней соединиться.

— Почему ты не зашел ко мне? Я места себе не нахожу от беспокойства!

Он сразу повеселел. Когда они потом сидели вместе и слушали последние известия, оперативная сводка страшно расстроила его. Бод в Южной Италии, наступление крупными силами на Вальмонтоне… Мы потеряли Севастополь. «Североамериканские истребители вчера совершили ряд налетов на населенные пункты Северной и Центральной Германии… Крупные потери… Ночные массированные налеты на Киль и Дортмунд… Отдельные пункты в Рейнско-Вестфальском районе…»

— Это о нас, — сказал Хольт. — Бомбардировщики все наглеют.

Фрау Цише, безучастно слушавшая эти сообщения, стала его упрекать, зачем он повесил нос, сегодня он просто невыносим! Хольт попытался излить перед ней душу, рассказал о бессмысленной гибели Земцкого.

Но и она посоветовала ему:

— Не распускайся. Вспомни, что приходится переносить нашим солдатам на Востоке. По сравнению с ними тебе с твоей батареей живется как на даче! — Когда же он угрюмо стал прощаться, она примирительно сказала: — Постарайся хоть раз выспаться как следует. И не принимай все так близко к сердцу!

Рано на заре в безоблачном небе показались два «москито», они летели очень быстро на высоте десяти тысяч метров, две еле заметные точечки, волоча за собой короткий белый шлейф. Неприятельские разведчики сделали три-четыре широких круга над соседними городами Рурской области. Вдали грохотала 128-миллиметровая батарея. Вольцов ругался, глядя вверх на небо.

— Они фотографируют местность. Не удивительно, что бомбардировщики знают потом, куда лететь.

Наснимав вволю, оба «москито» улетели в северном направлении.

На огневую пригнали сотню пленных под конвоем безусых эсэсовцев.

— Русские? — удивился Вольцов, выходя из орудийного окопа. — Зачем они здесь?

Непролазные дебри латинской грамматики, в которых Хольт давно уже запутался окончательно и бесповоротно, сегодня особенно его тяготили; он крадучись ушел к себе и растянулся на своей койке. За окном десятка полтора военнопленных засыпали воронки. Он закурил сигарету и вышел во двор поглядеть на них поближе.

Эти землисто-серые фигуры, с величайшим трудом орудовавшие заступами и лопатами, сбрасывая в ямы тяжелые комья земли, сейчас, на расстоянии нескольких метров, показались Хольту не похожими на людей. Он с ужасом разглядывал их кажущиеся огромными черепа, их впалые пергаментные щеки, такие же серые, как одежда, болтавшаяся на костлявых, иссохших телах. Не подумав, что делает, Хольт протянул ближайшему пленному свою дымящуюся сигарету, и тот, осторожно оглядевшись и обратив на Хольта вопрошающий темный взгляд, глубоко затянулся и передал ее дальше по рукам.

У Хольта болезненно сжалось сердце. «Жалость обличает малодушие», — сказал он себе и все же достал из кармана початую коробку. Он хотел бросить ее пленным, но одумался и, подойдя ближе, сунул ее в первую попавшуюся корявую руку. Но пока он стоял против пленного, он, к ужасу своему, увидел: то нечеловеческое, что поразило его в этих жалких тенях, есть не что иное, как последняя степень истощения. Растерявшись, он протянул пленному и спичечную коробку, но тот, с трудом, словно каждый звук причинял ему боль, пробормотал: «Хлеба!»

Хольт бросился в барак и рывком распахнул дверцу своего шкафчика. Их морят голодом! — гвоздило у него в мозгу. В отделении для провизии было много всякой снеди. Уже несколько недель в дни тяжелых боев им выдавали кекс и леденцы, и все это накапливалось в шкафчиках. Он рассовал по карманам все свои запасы и накинул шинель: выносить съестное из барака строго воспрещалось. Но ведь то, что он собирается сделать, — мелькнула мысль, — запрещено и подлежит суровому наказанию. Минуту он помедлил в нерешительности. Но потом спрятал хлеб под шинель, говоря себе: пусть меня накажут, пусть это недочеловеки, я и собаку накормлю, если увижу, что она голодна! Тут он вспомнил, что там не один голодный, а человек десять-двенадцать. Он открыл и шкафчик Гомулки, зная, что Зепп не стал бы возражать. Полкруга копченой колбасы, краюха хлеба, кубик искусственного меда, пригоршня печенья… Все это он собрал в охапку. Потом увидел полбутылки водки. Зепп берег ее ко дню своего рождения. Водку он сунул за пазуху.

Спокойно вышел он из барака с твердым решением не попасться. Осторожно огляделся. Кроме работающих военнопленных, никого не было видно. Часовой куда-то скрылся. Окна большой комнаты, где шел урок, глядели на противоположную сторону,

Хольт бегом бросился в поле. Пленные расхватали хлеб и спрятали его на себе. Они продолжали работать и только один за другим крадучись спускались в воронку и там прикладывались к бутылке. Хольт поспешил назад и с сильно бьющимся сердцем кинулся на койку. Он даже попытался заснуть.

Позднее он встретился в коридоре с Гомулкой и позвал его во двор. Слушая торопливый рассказ Хольта, Гомулка невольно оглядывался по сторонам. Потом сказал:

— Ладно, я, конечно, за…

— Да, но правильно ли я поступил? Ведь это же наши враги?

— Начали-то не они! — возразил Гомулка.

Вольцов сидел на табурете и кинжалом срезал себе ногти на ногах. Феттер и Рутшер присели на своих койках. На этот раз они с интересом прислушивались к тому, о чем с пафосом толковал им Цише.

— Посмотрите на них как следует, — говорил Цише, когда к компании присоединились Хольт и Гомулка. — Это поучительное зрелище! Вы сразу же увидите, что перед вами расово неполноценные существа. Более наглядного доказательства и быть не может!

— Это кто же, русские? — спросил Гомулка.

— Конечно, русские. Достаточно на них поглядеть…

— Но ведь русские те же славяне, а это, как известно, арийцы, — снова прервал Гомулка его ораторские излияния.

— То есть как это арийцы? — озадаченно спросил Цише.

— Ну конечно, арийцы, — пожал плечами Гомулка. — И тебе это должно быть известно.

— Нет, позволь, позволь, — возразил Цише, стараясь привести в порядок свои мысли. — Ведь и среди арийских рас, если на то пошло, большущая разница. Ведь их же нельзя и сравнивать, не правда ли? В России — это уже установлено — только германцы вносили элементы организации, славяне тут ни при чем. Среди арийских рас германцы неизмеримо выше всех, это наиболее чистые представители нордической расы.-

Только теперь Хольт заметил, как под наскоком Гомулки Цише путается в собственных доводах.

— Ты и сам бы должен это знать, — продолжал Цише злобно, — но когда у человека чисто славянская фамилия, он поневоле вечно ноет и брюзжит.

Занятый своими ногами, Вольцов до сих пор безучастно слушал их препирательства. Но тут он поднял голову.

— Это еще что за выдумки? Ты что же, воображаешь, что ты единственный здесь настоящий национал-социалист?

— Твоя фамилия, Цише, тоже не очень-то арийская, — — поддал жару Хольт.

Феттер загоготал. Цише побагровел и решительно затряс головой.

— Врешь, врешь! Моя фамилия произошла от усечения чисто германского корня. Но дело даже не в фамилии, тут важно…

— Ладно, ладно, — прервал его Гомулка. — Одно мне все-таки неясно: пусть славяне и не такая полноценная раса, как нордическая, а все же они арийцы! Какое же у тебя основание называть их недочеловеками?

Но Цише уже обрел твердую почву под ногами.

— Пожалуй, твой довод был бы справедлив в прошлом, когда в России еще заправляла германская верхушка, возложившая на себя все бремя государственности. Это изменилось с приходом к власти большевиков. Еврейский большевизм разрушил, дотла расистско-народную основу славянства. Но теперь большевизм уже на грани гибели, ведь еврейское начало несет в себе миазмы разложения…

— Что-о-о? — протянул Феттер.

— Я только повторяю слова фюрера. Как разлагающая сила… оно неспособно сохранить единство такого мощного государства, и конец еврейского господства станет также концом России как государства. Фюрер, кажется, ясно сказал, что нам предназначено судьбой стать свидетелями невиданной катастрофы…

«Стать свидетелями невиданной катастрофы…» — мысленно повторил Хольт. Эти слова крепко засели у него в мозгу.

— …которая явится неопровержимым подтверждением нашей расистской теории.

На это Гомулка:

— Положим… Но посмотри, что творится на Восточном фронте!

— То, что нам противостоит на Фронте, — захлебнулся Цише, — всего лишь фанатичный сброд! Они бросают в бой своа последние резервы — — стариков и больных.

Тут Вольцов, кончивший шнуровать башмаки, не выдержал

— А теперь выслушай и заруби себе на носу, что я тебе скажу, ты, усеченный германец! Уж что-что, а на армию нашу я клепать не позволю. Не хочешь ли ты сказать, что нас бьют старики и больные?

— То есть как это бьют? — запротестовал Цише, но Вольцова уже нельзя было остановить:

— Скажешь — не бьют? Что, в Сталинграде нас не расколошматили? У Радомышля и Брусилова не разбили наголову? Под Кировоградом не стерли в порошок? Под Шуйском и Острополем не намяли нам бока? У Каменец-Подольска и Скалы не накостыляли нам шею? И кто же это сделал — старики и больные? Ты это хочешь сказать?

Хольт обрадовался было поражению Цише, но теперь душу его охватил леденящий страх… А Цише уже собрался с силами для ответа:

— Это подавляющее превосходство в людях носит чисто временный характер.

— Превосходство в людях… — язвительно отпарировал Гомулка. — Сколько же у них должно быть здоровых молодых солдат при такой прорве стариков и больных!

Вольцов в раздражении всадил в стол свой кинжал.

— Господи боже ты мой, ну и осел же ты, Цише, самый распоследний осел! От таких дураков плакать хочется! И этакое дерьмо корчит из себя национал-социалиста! Что ты мелешь, балда, о разгроме и о последних резервах? Хочешь, я на карте тебе покажу, что за эту зиму произошло на Восточном фронте?

Но и Цише дошел до белого каления.

— Ах, ты вот как!.. Ты, значит, считаешь… Ты хочешь сказать… То есть я хочу сказать… Вернее, фюрер сказал… — лепетал он бессвязно.

Но тут все вздрогнули. Прозвучал сигнал тревоги. Страсти мгновенно улеглись. Не забыть каску и противогаз, мелькнуло в голове у Хольта, и он вместе с остальными побежал к орудию.

 

10

В первых числах июня активность англо-американской авиации заметно пошла на убыль. Только ночные самолеты радиопротиводействия и группы скоростных «москито» по-прежнему пересекали границу, а днем над страной на большой высоте кружили разведчики. Этот спад воздушной войны после непрерывных дневных и ночных налетов на города и отдельные объекты, ознаменовавших первую половину года, стал темой бесконечных обсуждений в бараках и орудийных окопах. Размышляя над картой военных действий, Вольцов предполагал за этим какую-то новую «дьявольскую каверзу». Зато Цише торжествовал:

— Вот вам и результат нашей ожесточенной обороны! Выдохлись они!

Готтескнехт, с тревогой следивший за все возрастающей нервозностью своих питомцев, добился у Кутшеры разрешения в тех случаях, когда не сообщали о приближении самолетов, звонить побудку только при команде «к бою». Юношам, недосыпавшим в течение долгих месяцев, впервые перепало несколько ночей спокойного сна, и это оказало свое действие: споры угомонились, улеглась нервозность, и на батарее изменилось настроение: повеяло духом бодрости и оптимизма. Вольцов и Цише снова поладили, да и Кутшера не орал истошным голосом на всю батарею, он даже время от времени отваживался на казарменную остроту, а отдав команду «к бою», с увлечением играл со своей собакой Блицем. Шмидлинг снова стал разговорчив, как в пору их учения, и радовался предстоящему отпуску. Хольт отдыхал душой, читая ежедневные оперативные сводки. На востоке, как показал ему на карте Вольцов, установился прочный фронт от Нарвы до Карпат. Отступление, продолжавшееся долгие месяцы, видимо, прекратилось. Теперь и Вольцов допускал, что силы русских на исходе. Он соглашался с Цише и в том, что продвижение американцев в Италии уже не играет большой роли, и даже потеря Рима не поколебала общего оптимизма.

— Италия, — пояснял им Цише, — второстепенный театр войны. Судьба рейха, как неоднократно подчеркивал фюрер, решится на востоке.

Вольцов, вечно корпевший над учебниками стратегии, а за последнее время взявшийся, по совету Цише, за «Майн кампф», воспользовался передышкой, чтобы в порядке пресловутого «самовоспитания» заняться новичками. В поисках жертвы, он нацелился на Фойгта, подносчика снарядов из расчета «Антон».

— Фойгт, — говорил он, — единственный из новичков не явился добровольно. Надо развить в нем боевой дух.

Хольт и Гомулка отказались участвовать в этой операции. И как-то Вольцов, прихватив с собой вконец одичавшего Феттера, отправился в барак «Антон», где Фойгт в числе двадцати трех младших курсантов спал в большой комнате. При таком перевесе сил новички могли бы оказать старшим успешное сопротивление. Но товарищи не поддержали Фойгта, никто и пальцем не шевельнул, когда Вольцов ворвался к ним в спальню. Фойгт пытался оказать сопротивление, но силы были слишком неравны. Вытащив беднягу из барака, старшие окунули его с головой в пожарную бочку. На следующую ночь Вольцов окатил его в постели ведром протухшей воды из бочки. К счастью, слухи об этом дошли до Готтескнехта и он под угрозой наказания запретил Вольцову издеваться над новичками.

Стоял ясный, знойный день. Класс Хольта томился на уроке истории. Хольт тоскливо глядел в открытое окно барака. Лежать бы сейчас на берегу реки и греться на солнышке, мечтал он. Весь класс клевал носом, и только Вольцов, как всегда увлекавшийся уроками истории, рассказывал о битве при Каинах. Просигналили тревогу. Раздетые до пояса юноши благодушествовали у орудий, принимая солнечные ванны.

Наблюдатели сообщали только об отдельных разведчиках. На командном пункте послышался обычный возглас: «Шум мотора — направление девять!» Кутшера подошел поближе со своей собакой. Орудийные стволы повернулись на запад. «Самолет — девять!» — доложил наблюдатель у зенитной оптической трубы.

— Спроси, какого типа самолет? — заорал с поля капитан. Это был «Локхид Р-38 Ф Лайтнинг», летевший на высоте десяти тысяч метров.

Хольт смотрел в сверкающее небо, где двигался невидимый самолет, оставляя за собой короткую белую ленту. Вольцов, закрывшись рукавицей от ослепительных солнечных лучей, присел на станину, досадуя, что ни о какой стрельбе не может быть и речи. Тем не менее с командирского пункта .передали все данные, а наводчики доложили о совмещении. Однако данные для установщика были больше предельных. Постепенно белая полоса рассеялась в голубой дали.

На командирском пункте снова началась суматоха. Операторы у дальномера, Эберт и Надлер, следили за самолетом и видели, как он повернул на восток. Когда же дальномерщик Дузенбекер оторвался от прибора, в поле зрения еле заметной точечкой вынырнула еще одна машина.

— Господин вахмистр! — крикнул Надлер. — «Лайтнинг» падает, он сбит! — Дузенбекер снова припал глазом к окуляру.

— Вздор! — возмутился Кутшера.

Но Дузенбекер подтвердил наблюдение своего оператора:

— Он прав!

Никто не знал, что и думать. Кутшера оттолкнул Надлера и сам нагнулся к окуляру, потом протер глаза: «Вы что, все ополоумели что ли?» Волнение на командирском пункте снова улеглось.

— Кто же это мог подбить «лайтнинг» на высоте десять тысяч метров? — недоумевал Вольцов.

Осмотрительный Готтескнехт приказал запросить подгруппу, но и там ничего не знали.

Сигнал отбоя. Кутшера, как всегда в тех случаях, когда стрельба срывалась, стал отводить душу на курсантах. Он кричал, что дисциплина ослабела, наблюдатели ворон считают. Надлер жрет на посту конфеты! Он уже выгнал первую партию на пробежку — десять раз вокруг командирского пункта.

— А этим мерзавцам у орудий я покажу, как…

Но тут опять всполошился наблюдатель у зенитной оптической трубы: «Самолет — три!» — крикнул он. Он показывал наверх: «Вон там!» Однако мотора не было слышно. Все озадаченно смотрели в небо.

— Запросите тип самолета! — заорал Кутшера.

Но вот дальномер и зенитная оптическая труба повернула кругом.

— Запросите тип! — продолжал орать Кутшера. Наблюдатель не отвечал. Прибористы доложили:

— Цель поймана!

Кутшера, вне себя, орал:

— Запросите тип, дьявол вас побери, да нельзя ли поскорее?

Дузенбекер оторвался от дальномера:

— Ничего не понимаю, господин капитан.

Наблюдатель бормотал:

— А… ч-ч… — И словно проснувшись: — Первые данные — моноплан, без мотора, без горизонтального оперения и шасси…

— Вы что, пьяны? — взревел Кутшера. — Что вы сегодня все белены, что ли, объелись?

Готтескнехт протянул ему бинокль.

— Машина неизвестной марки!

— В таком случае, — загремел Кутшера, — огонь! — Маленький, отливающий серебром самолет беззвучно чертил круги в небе.

— Тревога! Самолет — шесть! — загремела команда у орудий. — Стрелять по данным прибора управления… Беглый… огонь!

Пушки загремели, над командирским пунктом стлался дым, и ветерок относил его в сторону. Вдруг кто-то закричал снизу:

— Приказ подгруппы — прекратить огонь! Наш истребитель в погоне за противником!

— Черт знает что! — ругался Кутшера, между тем как разрывы облачками рассыпались в небе.

И тут раздался голос Дузенбекера:

— — Господин капитан, у неизвестного самолета эмблема германских военно-воздушных сил!

Теперь на батарее не было человека, который не стоял бы, запрокинув голову, и не следил за диковинной машиной, чей беззвучный полет был для всех загадкой.

— Еще один залп, и мы бы его сбили! — сказал Вольцов. Самолет, сделав последний круг, стал уходить к югу.

— Этот истребитель и сбил «лайтнинг»! — Цише первый заговорил о «новом оружии». После обеда Вольцов из канцелярии побежал в барак надеть выходную форму. По телефону сообщили, что все наблюдатели и прибористы батареи приглашаются в подгруппу для получения информации. Вольцов, разумеется, к ним присоединился. Вечером, когда он вернулся, от него разило пивом.

В бараке уже спали.

— Вставайте, лежебоки! — Он сел на стол и начал рассказывать. — Мы ездили на авиабазу, а потом всей компанией пе-реноче… пере… кочевали в кафе «Италия», и хозяйка начала… почала для нас бочку крепкого пива.

— Что же это был за самолет? — не выдержал Хольт.

— Чудо из чудес! — И Вольцов рассказал им, что самолет совершенно новой конструкции — ракетный истребитель. Называется «Ме-163». Быстрота полета прямо фантастическая. Больше тысячи километров в час. — Тише! — крикнул он, так как поднялся невообразимый шум. — Истребитель этот западнее Дортмунда действительно сбил «лайтнинга». Ракетное топливо действует только короткое время, по истечении которого машина должна приземлиться. Пилот ругался на чем свет стоит. У него не было при себе даже опознавательного знака. Говорят, проходят испытание и другие типы машин. Так, например, «Ме-262» — реактивный самолет: никто не знает, как он действует.

Вот он, перелом в воздушной войне! — обрадовался Хольт. Засыпая, он видел косяки новых истребителей — они словно метлами очищали небо от бомбардировщиков… А я-то, укорял он себя, как часто я падаю духом…

Назавтра в кафе «Италия» собрались курсанты со всех окрестных батарей. Под влиянием вчерашнего события воображение их разыгралось. Рассказывали самые невероятные вещи — будто самолет нового типа может уничтожить целые эскадры бомбардировщиков. Эти истребители будто положат конец воздушной войне.

Хольт блаженствовал, развалясь на старом плюшевом диване, и сквозь полудрему слушал рассказы девушек о курсах медсестер, где они проходили подготовку. Впрочем, он не столько слушал, сколько думал о том, застанет ли дома фрау Цише. Ускользнув от девушек, он побежал по разрушенным улицам. С завода Крупна густым потоком хлынули рабочие — уходила ночная смена. Хольт подумал: нашу промышленность никакими силами не задавишь.

Фрау Цише, видно, обрадовалась ему и терпеливо выслушала его рассказ о загадочном истребителе.

— Однако Рим твоему ракетному истребителю не удалось спасти! — съязвила она, чем очень его расстроила. Они отправились вместе в кино. Старый детективный фильм оставил его равнодушным, зато он с интересом смотрел хронику. На экране показывали битву танков с самоходными орудиями.

На улице ждал их ясный, тихий вечер. Легкий ветерок смягчал жару. Медленно шли они по улицам предместья мимо опустевших вилл. Нигде ни зеленой травинки, повсюду пыль и копоть, в воздухе носятся дым и гарь… Хольту вспомнились безбрежные леса и горы с заветной каменоломней.

— Уехать бы куда-нибудь, пока стоит лето, — сказал он. Она искоса поглядела на него и некоторое время шла молча рядом.

— Ты последнее время вел себя более чем странно, капризничал, дерзил, — сказала она с укором.

— Неужели ты не можешь меня понять? — ответил Хольт. — В апреле и мае на нас столько всего свалилось… Нервы не выдерживали… А к тому же…

— Что к тому же?

— Я пережил тяжелый кризис. Только теперь, когда все позади, мне ясно, до чего я был издерган. Я сомневался решительно во всем. В нашей конечной победе — и в себе… Я сомневался даже…

Он осекся, и она подтолкнула его локтем, словно побуждая к дальнейшей откровенности.

— … в своих чувствах к тебе…

Она звонко рассмеялась и крепко сдавила ему локоть.

— На костер еретика!

— Ты на меня сердишься? — спросил он.

— Ужасно! Тебе придется отречься от своих заблуждений!

Повсюду лежали разбитые, развороченные трамваи и автобусы. Над развалинами, над густыми зарослями сорняков стоял тихий вечер.

— Сегодня все напоминает мне наше первое знакомство, — сказал Хольт. — Что ты подумала тогда, встретив меня на улице?

— Таких вопросов женщине не задают, — наставительно отвечала она. — Ты неисправим! Женщин не заставляют копаться в том, что лучше оставить неясным, туманным. Они не любят задумываться над своими чувствами.

— Но отчего же?

— Кому, охота признаваться в собственной слабости! Но тебе этого не понять. У вас, мужчин, это не так. Мужчина в этих случаях утверждается в своем тщеславии и властолюбии…

Он плохо ее понимал.

— Я чувствовал себя скорее твоим рабом!

— По-видимому, с возрастом это меняется, — продолжала она, смеясь. — Женщине ведь хочется немного бояться мужчины, иначе ей становится скучно.

— Мог ли я тогда предположить, — сказал он угрюмо, — что ты…

— Не бойся, договаривай, что думаешь, — подхватила она. — Что я, замужняя женщина, и так далее и тому подобное — ты это хотел сказать? Вся беда в твоей неопытности! Иначе бы ты знал, что замужнюю женщину легче покорить. — И с вызовом: — Каждая замужняя женщина рада случаю отдаться. Каждая! Пусть мужчина только внушит ей, что всякое сопротивление бесполезно. — Хольту этот разговор был неприятен, он напоминал ему о том сомнительном и неблаговидном, что было в их отношениях. Он сказал уклончиво:

— И все же, я уверен, попробуй я в чем-нибудь заявить свою волю, ты мне этого не простишь!

— Но это потому, что у твоего упрямства всегда один и тот же дурацкий повод!

— Неужели ты не можешь войти в мое положение? Неужели тебе трудно понять, как мне тяжело быть в твоей жизни… какой-то… эпизодической фигурой!

— Глупенький, ты ревнуешь к клочку бумаги. Ты, пожалуй, возненавидишь моего домохозяина — ведь и с ним я связана договором! Если бы ты, большой ребенок, был хоть чуточку опытнее, — вырвалось у нее, — ты понимал бы, что это у него все основания… — Она внезапно умолкла. — Я и так сказала больше, чем нужно! — Она пошла быстрее. — Надеюсь, они хоть сегодня оставят нас в покое.

И действительно, ночь прошла без воздушной тревоги. Ранним утром Хольт спал крепко, без сновидений, когда фрау Цише его растолкала. Он так основательно позабыл и свою батарею, и войну, и свое орудие, что проснуться было для него огромным разочарованием.

— Слушай! — приказала ему фрау Цише, держа руку на регуляторе громкости маленького радиоприемника, стоявшего на ночном столике.

Хольт протер глаза. По радио передавали:

— «… противник начал свое давно подготовляемое и заранее предвиденное нами вторжение в Западную Европу… вступив, по приказу Москвы, на этот жертвенный путь… Противнику после высадки удалось во многих местах потеснить… В районе бухты Сены крупные воздушные десанты… Прямые попадания в соединения линейных кораблей… Борьба с вторгшимися войсками противника идет полным ходом…»

Фрау Цише выключила радио и снова тряхнула его за плечо.

— Да проснись же! — А потом сказала: — Веселенькие новости!

Он зябко натянул на себя стеганое одеяло:

— Увидишь! Это будет новый Дьепп!

И только тут словно пелена упала с его глаз.

— Теперь я понимаю! Вот почему все это время они оставляли нас в покое!

Фрау Цише сунула ему в рот зажженную сигарету.

— Значит, все-таки война на два фронта!

Он старался побороть охватившее его разочарование:

— Не будь такой пессимисткой!

Она последовала за ним в ванную. Он брился перед зеркалом. Скалывая мокрыми руками распустившиеся волосы, она спросила:

— Ты на батарею?

— Да, теперь мое место там, — отвечал он.

Гюнтер Цише перед бараком поучал новичков иа Силезии:

— Наконец-то американские войска почувствуют сокрушительную силу наших ударов.

Высунув в окно взлохмаченную голову, Феттер язвительно заметил:

— Как бы твоя башка не почувствовала сокрушительную силу их ударов!

Вольцов вместо посещения уроков подолгу простаивал над картами.

Прошло несколько дней, и он еще ниже, еще озабоченнее склонился над столом.

— Русские наступают на Карельском перешейке!

— Наступление русских на Карелию — признак их слабости, — заявил Цише.

— В Нормандии, — продолжал Вольцов, — оба плацдарма вчера соединились!

— Тем лучше, — не сдавался Цише. — Мы сможем одним натиском сбросить их в море!

В маленьком радиоприемнике, принадлежащем Цише, диктор вещал:

— «Атака началась. Грудь вздымается в предчувствии этого поистине решающего часа».

Вольцов, склонясь над картой, досадливо почесал в затылке. Во время дневной поверки к ним вышел давно уже не показывавшийся Кутшера.

— Слушать всем! У меня новость, сегодня это передадут по радио. Наконец-то началось! Час возмездия близок!.. Соблюдать тишину!.. С нынешнего дня Лондон находится под непрерывным огнем новых немецких снарядов самого тяжелого калибра! — Спустя несколько дней выяснились подробности, а также название нового оружия — «Фау-1».

Эти резкие переходы от бурного ликования к гнетущей подавленности, эти внезапные подъемы и спады настроения, которые Хольт наблюдал у себя и у других, немало его пугали. Сообщение о вводе в бой нового оружия заслоняло печальные донесения из Франции. Когда радио и газеты наперебой приводили самые оптимистические сообщения и прогнозы, Гомулка единственный за этим гомоном расслышал роковую весть о том, что «американцы сброшены с полуострова Котантен» — до сих пор Котантен в сводках не упоминался. На следующий день пришло известие о падении Сен-Совера.

С полной силой возобновилась активность английской и американской авиации. Один за другим следовали дневные налеты американских бомбардировщиков на промышленные объекты соседних городов и ночные налеты англичан на Обергау-зен, Дуйсбург и Гельзенкирхен. В одну из этих ночей бомба попала в гельзенкирхенские заводы по гидрогенизации угля, и они горели много дней подряд.

Стрельба и подноска боеприпасов в своем неизменном чередовании по-прежнему заполняли все время. Сводки все чаще говорили об усиливающейся активности авиации противника в восточных районах Германии. Число нарушений германских границ, равно как и число самолетов, нарушающих эти границы, все увеличивалось. Все реже и реже становились дневные бои, и настал час, когда Вольцов констатировал: «Они захватили господство в воздухе над рейхом». Однажды ночью курсантам пришлось дать свыше сотни залпов. А затем их ждала подноска боеприпасов; от изнеможения все валились с ног. У Гомулки сдали нервы, и он крикнул Цише:

— Вот и видно, как вражеская авиация выдохлась под действием наших яростных ударов!

От недавнего оптимизма и воодушевления не оставалось и следа. А тут еще распространились, а вскоре и подтвердились слухи, повергшие молодежь в полное уныние. Севернее Реклингхаузена, а также под Дуйсбургом и Дортмундом подверглись бомбежке зенитные батареи. «Следопыты» дымовыми сиг-валами засекли средь бела дня местоположение батарей, и бомбардировщики, проходя волна за волной, сбрасывали свой груз на орудия.

— Придет и наш черед! — говорил Гомулка. Хольт терзался страхом. При каждом сигнале тревоги мороз пробегал у него по коже, и только грохот пушек возвращал ему равновесие. Напрасно он говорил себе: я должен побороть в себе страх, должен! Он успокаивал себя тем, что в критическую минуту растеряется не больше, чем другие. Все боятся.

Цише три раза в неделю слушал комментарии Ганса Фриче и, вооружившись новыми аргументами — о смене командования и приближении часа расплаты, — старался взбодрить молодежь. Вольцов по-прежнему изучал карты.

— Генеральное наступление на Востоке! — говорил он. — Что-то будет, друзья! — Жутко становилось Хольту от его неизменного хладнокровия.

У Цише был свободный день. Рутшер, Феттер и Кирш в столовой играли.в скат. Вольцов достал из шкафчика топографические карты. Хольт с внезапной решимостью вскочил с кровати и наигранно равнодушно спросил: «Ну, что новенького?» И сразу же к ним присоединился Гомулка.

— Положение кажется мне серьезным, — начал Вольцов. — Американцы заняли весь полуостров Котантен. — Он разложил на столе карту Франции.

Хольт следил за острием его циркуля, указывавшим на Шербур.

— Так это и есть Котантен? Но ведь это же ничтожная часть Франции!

— Да, но важнейший стратегический плацдарм, — пояснил Вольцов. — Американцам теперь ничто не помешает начать широко задуманное наступление. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что творится на Восточном фронте.

— А что, там очень плохо? — подавленно спросил Хольт.

Вольцов сердито фыркнул. Он разложил на столе карту Восточной Европы. Но тут открылась дверь, и в комнату заглянул Готтескнехт.

— Продолжайте! — Он испытующе поглядел по сторонам. — Мы, кажется, обсуждаем положение на фронте? Признаться, Вольцов, ваше мнение и я не прочь послушать. Валяйте, не смущайтесь!

Вольцов, склонив голову набок, посмотрел на Готтескнехта с видом, говорившим: «Только тебя здесь не хватало!» Но вслух он произнес:

— Все дело в том, что официальные сводки надо сперва перетасовать, а это задача нелегкая!

— То есть как это перетасовать?

— Ну, собрать в одно целое, как из частей собирают радиоприемник. Официальная сводка не дает связного обзора событий. Вам расскажут о частичном продвижении в одном месте и вынужденном отходе в другом — спасибо, если назовут еще два-три населенных пункта. Только из обзора в «Фелькишер беобахтер» можно кое-что уразуметь, вот и приходится из кусочков ляпать общую картину.

— Ну и ляпайте! — сказал Готтескнехт. — А мы послушаем. Но предупреждаю: если будете нести околесицу, придется поставить вам плохо!

— До двадцатого июня, — начал Вольцов, — наш фронт выглядел примерно так: от Черноморского побережья западнее Одессы он через Яссы тянулся к Карпатам, а там через Броды уходил на север, к Припяти. Здесь начинался Центральный участок фронта: образуя широкую дугу в триста километров, глубоко вдававшуюся на восток, он тянулся вдоль Припяти и дальше на северо-восток до Рогачева и Жлобина; отсюда, пересекая Днепр, он направлялся к северу и, снова возвращаясь на западный берег Днепра и охватывая Витебск, уходил на запад к Полоцку. Здесь простирался Северо-Восточный участок фронта; поднимаясь круто к северу, он огибал Чудское озеро и шел дальше к Нарве. — Вольцов показывал все на карте. — Когда я увидел дугу, которую образует фронт, я сцрашно удивился, ведь любой учебник тактики и стратегии вам скажет, что такие дуги к добру не ведут, — вспомните Сталинград! Этот огромный южный фланг на центральном участке фронта, тянущийся с запада на восток на протяжении трехсот километров, правда, прикрыт болотами Припяти — летом здесь ни о какой войне не может быть и речи. И все же эта дуга представляла своего рода яйцо всмятку, если можно так выразиться…

— Так можно выразиться!

— И в самом деле, русские между двадцать первым и двадцать третьим прорвали фронт в четырех местах: по обе стороны Витебска; здесь — у Орши, у Могилева и, наконец, по обе стороны Бобруйска. Оперативные сводки уже после первого дня наступления сообщали о «местных прорывах», которые тут же удавалось «перекрыть». Но это, очевидно, было действительно только до ближайшего утра. Возьмем, например, оба прорыва севернее и южнее Витебска: двадцать первого русские перешли здесь в наступление; самое позднее двадцать третьего они в этих местах прорвали нашу глубоко эшелонированную оборону, и уже двадцать четвертого оба ударных клина должны были соединиться. И то, что Витебск, несмотря на это, еще долго фигурировал в наших сводках — обычные разговоры насчет тяжелых оборонительных боев и прочее, — только доказывает… — Тут Вольцов осекся.

— Что же это доказывает? — спросил Готтескнехт.

— Господин вахмистр, когда русские форсированным маршем продвигаются на запад, а восточнее, в районе Витебска, идут тяжелые бои, иначе как «котлом» это не назовешь!

На время воцарилось молчание. Готтескнехт чиркнул спичкой и закурил.

— Итак, ловушка под Витебском захлопнулась. Русские развивают свое наступление на запад так стремительно, что голова кругом идет! То же самое, очевидно, происходило на участке Орша — Могилев: вам сообщают о «прорывах местного значения», а уже день спустя называют места, лежащие значительно западнее. Но хуже всего обстоит дело вот здесь. Удар на Бобруйск был, видимо, осуществлен с особенной силой. Я внимательно следил за тем моментом, когда русские севернее Бобруйска вышли к Днепру. Это может показаться шуткой, господин вахмистр, но похоже, что русские переправились через Днепр одновременно с нашими дивизиями! Там, видимо, самый большой котел. Из района между Березиной и Могилевом сообщают об оборонительных боях, тогда как в районе Могилев — Орша — Бобруйск идут сражения; здесь, очевидно, окружение достигло наибольших масштабов. — Вольцов отложил циркуль и обеими руками оперся о стол. — Итак, Орша сдана, Могилев и Бобруйск отрезаны. Между Днепром и Березиной оперируют русские. Они со дня на день должны выйти на Березину. Похоже, что они продвигаются беспрепятственно, а тут еще на севере фронт между Нарвой и Полоцком повис в воздухе с обнаженным южным флангом. Вбитым севернее Витебска клиньям противника остается лишь повернуть на север, чтобы обойти Полоцк, если только перед ними не стоит другая цель, а именно, широким охватывающим движением перерезать весь центральный участок фронта до самого Минска и стремительно продвигаться к Восточно-Прусской границе.

— И что же вы в данном положении рекомендовали бы сделать? — спросил Готтескнехт без тени улыбки.

Лицо у Вольцова расплылось в ухмылку.

— Классический вопрос генштабисту на выпускных экзаменах, господин вахмистр! По правилам военного искусства рекомендуется при всех условиях избегать окружения силами противника. Я попытался бы создать новый фронт на линии Минск — Слуцк.

Готтескнехт долго рассматривал карту, а потом сказал, не поднимая глаз:

— Ваш новый фронт чертовски близко подходил бы к Восточной Пруссии!

Вольцов пожал плечами.

— Держу пари на что угодно, что перед рубежом Двинск — Минск — Слуцк вы уже никакими силами не остановите русских!

Готтескнехт нахлобучил фуражку на глаза и смерил Вольцова непроницаемым взглядом:

— Надеюсь, Вольцов, вы не сомневаетесь в мудрости нашего руководства?

— Никак нет, господин вахмистр!

Готтескнехт резко постучал костяшками пальцев по крышке стола.

— Я на вашем месте воздержался бы от слишком частых обсуждений положения на фронте. Настоятельно рекомендую вам с нерушимым доверием взирать на нашего замечательного фюрера, особенно в тех случаях, когда здесь находится Цише. Вы меня поняли?

— Так точно, господин вахмистр!

— Чудесно! Ну а вы, Хольт, что скажете? Почему вы забились в угол с таким видом, будто вам жизнь не мила? Вольцов! Посмотрите на вашего друга? Я достаточно знаю людей, чтобы не сомневаться, что Хольт твердо верит в нашу конечную победу, и если он сейчас приуныл, то, уж верно, какая-нибудь зазноба испортила ему настроение. А ведь такой Цише мог бы сейчас указать на Хольта и заявить: «Это Вольцов морально разложил его своими пораженческими рассуждениями!» Он мог бы побежать к шефу с приятной новостью, что Вольцов подрывает боевой дух своих товарищей! А что из этого воспоследует со всеми вытекающими отсюда удовольствиями, вам достаточно известно. Смотрите же, ни при каких условиях не допускайте, чтобы подобное произошло у нас!

— Слушаюсь, господин вахмистр!

— Ну ладно! А вы, Хольт, извольте немедленно сделать веселое лицо. Вы вообще чересчур впечатлительны. Кажется, совсем еще недавно «Фау-1» взбодрил ваш боевой дух, но достаточно одного взгляда на карту — и у вас катастрофически падает настроение. Никуда не годится, Хольт! Берите пример с Вольцова, у него чисто наполеоновская хватка. На здоровье вы не жалуетесь, Хольт?

— Никак нет! — ответил Хольт, чувствуя себя оплеванным и жалким.

— Вот и отлично, в конце концов здоровье всего важнее! Итак, — добавил он, уходя, — скорее на боковую, ребята! Кто знает, удастся ли вам сегодня хорошо поспать. Покойной ночи!

— Покойной ночи, господин вахмистр!

Вольцов, не говоря ни слова, принялся убирать свои карты. Гомулка, подойдя к окну, стал глядеть в тихую летнюю ночь.

— Большой оригинал этот Готтескнехт, — заметил Хольт, но шутка прозвучала невесело и принужденно. — Скажи по-честному, Гильберт, — произнес он чуть слышной скороговоркой, — ты не обманываешься? Все это так, как ты говоришь?

Вольцов пожал плечами.

— Может, кое в чем я и ошибаюсь. Положение на самом деле может быть куда занятнее, ведь мне неизвестно, сколько дивизий у нас в окружении и какими резервами мы располагаем.

— А тогда я, убей, не пойму, как ты можешь так равнодушно рассуждать! Боже мой, что же это будет? Ведь речь идет о судьбе Германии! Неужели это тебя ни капли не волнует?

— Меня? — удивился Вольцов. — Но ведь это же совершенно разные вещи. Одно дело — лужа, в которой мы все сидим, а другое — оценка создавшегося положения вообще. Карта военных действий все равно что шахматная доска; как честный партнер, восхищаешься любой удачной комбинацией противника. А кроме того, что пользы вешать голову!

— Я так не могу. Меня все время гнетет мысль: что будет дальше?

— Кто это может сказать? Авось фюрер что-нибудь придумает! Ведь это же не первая война, которая после крупных неудач кончается победой. После битвы при Каннах Ганнибал стоял перед безоружным Римом — в то время никто гроша бы не дал за Римскую империю, а ведь дело повернулось иначе! Или готы — они под предводительством Тотилы устремились .уже на Византию, казалось, никто не мог их задержать, а все же цобеда досталась Нарсесу. — Вольцов привел и другие исторические примеры. — Фридрих после Кунерсдорфа… »Чудо на Марне» в девятьсот четырнадцатом году — французы тогда выглядели примерно как мы сегодня и думали: Дело дрянь! Эти аналогии оказали действие. Хольт устыдился своего малодушия: я неустойчив и слаб. Ничего еще не потеряно, надо только, чтобы каждый, не дрогнув, стоял на своем посту!

 

11

Это было в июле, в ясный воскресный день. Жара стояла тропическая, небо заволокло мглистой дымкой. Над окрестными заводами из фабричных труб поднимались сизой грядой облака дыма.

Щмидлинг, прислонясь к стене, блиндажа, рассказывал, как он собирается провести отпуск. Цише, принимавший обстанoвкy, вдруг изменился в, лице.

— Крупные соединения истребителей над Голландией! Возможны атаки на бреющем полете!

— Адаки на бреющем, полете? — недоумевал Хольт. Это что еще эа невидаль!

Но Вольцов воспринял это предупреждение серьезно.

— С самой пасхи отовсюду сообщают о бреющих полетах. Зепп, Вернер, станьте у провода! Нам потребуются патроны ближнего боя.

— Ближнего боя? — удивился Феттер. — Будет тебе шутить!

Прошло еще несколько минут. На командирском пункте прозвучала команда: «Шум моторов — направление девять!» — и тут же: «Самолеты противника — девять!» В отдалении на небольшой высоте показалась стая летящих строем одномоторных самолетов. Вольцов напялил френч прямо на голое тело.

Гул моторов мощно нарастал. «Самолеты на бреющем — девять!» — срывающимся голосом крикнул Цише. У Хольта захолонуло сердце. Бессознательно повернул он орудие на запад. И тут их обдало грохочущей волной. Двенадцать истребителей «мустанг» пронеслись над огневой позицией, прошли над лесом с восточной стороны и обстреляли из пулеметов и пушек рабочий поселок. «Новый заход — направление три!» — крикнул Цише. Зайдя вторично, самолеты летели еще ниже; они заметили батарею и сбросили две бомбы, а также обстреляли командирский пункт и орудийные окопы.

Взрывной волной Хольта отбросило к орудию. Окоп наполнился едким дымом, в темноте послышался лязг металла и треск ломающегося дерева… Где-то в отдалении раздался неясный голос Вольцова, силившийся перекричать вой моторов: «Вернер, проклятье, налево, разверни ее налево!» Чей-то до неузнаваемости изменившийся голос крикнул: «В укрытие!» Темнота рассеялась, стало видно, как самолет на бешеной скорости приближается к окопу. Он летел так низко, что за стеклом кабины неподвижной маской вырисовывалось лицо пилота. Одним прыжком Хольт очутился в блиндаже. Он увидел Вольцова, пристегивавшего ремень каски.

— Пушка вышла из строя! — крикнул Вольцов. — Разбило накатник! Вернер, Христиан, Зепп, за мной… к «Берте»!

Хольт бросился за ними. У подъездной дороги серой неразличимой массой горели бараки. Рядом с окопом зияла широкая плоская воронка. Хольт бежал.

Снова невыносимый грохот моторов. Хольт бросился наземь. Ураганом пронесся над ним самолет. Хольт опять пустился бегом и кое-как добрался до «Берты». Он увидел, что Вольцов возится с затвором. Феттер и Гомулка без касок тоже были здесь, они открывали блиндаж с боеприпасами. Вольцов сунул в ствол патрон ближнего боя. Еще один самолет подлетел к ним на большой скорости, Хольт втянул голову в плечи. Орудие закачалось, Вольцов крикнул: «Мимо!» Хольт не услышал разрыва, но над окопом взмыло облако дыма. «Левее, Вернер, вот так, хорошо! Зепп, ниже!» Грянул выстрел, пушка дрогнула, Хольт подумал с облегчением: «Гильберт ведет огонь!» Феттер крикнул: «Новый заход — направление девять!»

Но машина уже просвистела над их головами, над бруствером фонтаном брызнула земля. Вольцов снова дернул спусковой рычаг, прогремел выстрел. «Шабаш! Гильзу заклинило!» На мгновение воцарилась типгида.

— Проклятье… о, проклятье! — ругался Гомулка.

Хольт, шатаясь, поднялся с сиденья. Вольцов выглянул, за бруствер:

— Улетела! — сказал он. — Горит на славу! А конура шефа целехонька!

Ходьт снял каску и ощупал голову. Слышно было, как трещит горящее дерево.

Они покинули окоп. Командирский пункт кишел людьми. От орудий, расположенных севернее, доносились крики: «Санитары!» «Антон» являл картину полного разрушения. Шмидлинг лежал неподвижно в луже крови. Несколько силезцев растерянно стояли вокруг.

— Да помогите же Цише! — крикнул кто-то.

Западная стенка окопа была вдавлена. Цише лежал навзничь между двух станин, ноги его до колен были засыпаны землей. Он лежал неподвижно, открытые глаза выкатились из орбит, нижняя челюсть безостановочно дрожала. Понатужившись, они подняли балку обрушившейся деревянной обшивки и вытащили Цише наружу.

— Даже не верится! Ноги целы!

— Повезло! — хладнокровно заметил Вольцов. — Хорошо, что балка упала на сваю. Иначе ему размозжило бы кости!

Все столпились вокруг Шмидлинга, он лежал ничком, зарывшись руками в шлаковую пыль.

— А меня называл трупом, — сказал Феттер. — Лучше бы за собой присмотрел!

— Заткнись! — оборвал его Гомулка. Хольт молча глядел на мертвого Шмидлинга. У него четверо детей, вспомнил он.

Цише поднялся дел и невредим, он только мелко дрожал всей телом.

— Нервный шок! — сказал Водьщож — Пройдет.

— Проверка связи! — раздался приказ с командирского пункта. В проводах не было тока.

В орудийный окоп вошел Готтеекнехт.

— Есть потери?

— Шмидлинг убит, — доложил Вольцов, — и Цише контужен.

— А орудие?

— Накатник придется сменить, — сказал Вольцов.

Готтескнехт записал и ушел.

Четверо убитых и одиннадцать раненых — таков был итог этого воскресного утра. Погибла связистка — сгорела вместе с канцелярией. Четыре орудия вышли из строя, два из них к вечеру были уже в порядке. «Антона» и «Дору» пришлось свезти в ремонтную мастерскую. У «Антона» разбило воздушный накатник. Одним из осколков, возможно, и убило Шмидлинга. «Дору» накрыло осколочной бомбой, двое курсантов погибли, пятеро ранены. На командирском пункте убит Надлер.

После обеда капитан вместе с Готтескнехтом обходил бараки. Цише лежал на койке, по-прежнему дрожа всем телом. Кутшера распахнул дверь, сделал знак «вольно» и спросил:

— Ну, как дела? — Взгляд его упал на Цише, безучастно лежавшего на своем матрасе. — Что это с вами? Что вы себе позволяете?

Готтескнехт шепнул ему что-то на ухо.

— Не лучше ли вам на медпункт? — спросил Кутшера. Цише отрицательно покачал головой.

— Нет, господин капитан!

Кутшера довольно кивнул. Взгляд его упал на Хольта.

— Что же вы, бандиты, вовремя не помогли товарищу?

— Господин капитан, — сказал Хольт, — я это увидел, когда было уже поздно. Мы перебежали на «Берту», мы ни о чем другом тогда не думали.

Кутшера снова кивнул.

— Ну, Вольцов, скажите честно, нагнали на вас страху?

Вольцов склонил голову набок и искоса посмотрел на капитана.

— Господин капитан! Нам не мешало бы иметь на позиции парочку дпадцатимиллиметровок! Ведь наш ближний огонь имеет чисто моральное значение.

— Вас тут много умников, всех не переслушаешь! — проворчал капитан, берясь за дверную ручку.

— Я пришлю к вам дежурного унтер-офицера для проверки связи, — сказал Готтескнехт. — Телефонная команда уже прибыла.

Кутшера, стоя в дверях, опять повернул к ним голову.

— Есть просьбы?

— Есть! — отозвался Феттер. — Господин капитан, по случаю такой бойни не мешало бы распить бутылочку-другую, да прикажите повару раскошелиться на банку мясных консервов.

— Вот фрукт! — выругался Кутшера. — Ему бы только пожрать да выпить! Ни о чем другом он не думает!

Хольт лег на койку. Он закрыл глаза. Вот и прошло, думал он, а теперь не страшно даже, если и опять повторится, я себе все куда хуже представлял. У меня просто не было времени испугаться. Пожалуй, не будет времени и почувствовать боль, если в тебя попадет… Шмидлинг погиб мгновенно. Но он содрогнулся при мысли, что придется лежать, как Цише, беспомощно глядя в небо, где снуют истребители… Это, должно быть, ужасно!

Санитар принес Цише снотворное, но, едва он ушел, Цише выбросил таблетки за окно.

— Правильно! — сказал Вольцов.

.Хольт думал: атака на бреющем полете куда страшнее, чем бомбовый ковер, как это было, когда погиб Фриц. Земцкий, Надлер — вот уже двух одноклассников мы потеряли… И Шмидлинг…

Шмидлинг, думал Хольт. Боялся фронта, а пришлось погибнуть на родине, в тылу. Может, на фронте он и уцелел бы? Или это было неизбежно и так уж ему суждено? Снова он задумался. Судьба, провидение… Или простая случайность? Шмидлинг всегда был мне чужд, человек другого мира. Что же это за мир?

Дверь распахнулась перед дежурным унтер-офицером.

— Проверка линии, а ну шевелись!

Хольт вместе с Вольцовом и Феттером направились к «Берте». Тягач, надсаживаясь, вытаскивал «Антона» из окопа. Отряд военнопленных засыпал воронки, восстанавливал разоренные окопы, чинил решетчатые настилы, разбирал сгоревшие бараки. Вольцов взялся за чистку боеприпасов.

— Нехорошо у нас получилось с заклинившейся гильзой, — сказал Феттер.

Хольт, оторвавшись от работы, удивленно на него посмотрел. Феттер был уже не прежним плаксивым увальнем, который вечно ныл и жаловался, что его обижают. Это был рослый крепкий малый, грубый и задиристый, отчаянный сорвиголова

Кутшера и в самом деле приказал раздать всем шнапс и «говядину в собственном соку». Вольцов раскупорил бутылку н протянул ее Цише.

— Сегодня, — сказал он, — ты пьешь первым. Если бы не твоя дурацкая манера вечно нести кисло-сладкую чепуху, мы бы с тобой были задушевными друзьями.

Цише улыбнулся и пригубил. Но Вольцов высоко поднял его руку вместе с бутылкой.

— Пей, не жалей, дружище! — Цише поперхнулся, водка залила ему лицо и потекла за воротник. — Нечего сказать, хорош германец! — смеялся Вольцов. — Даже пить не умеет! — Он передал бутылку другим. Хольт почувствовал, как алкоголь обжег ему гортань. Дрожь пробежала у него по спине. Но потом по всему телу разлилось благодатное тепло, и на душе сделалось спокойно и радостно. А все-таки жизнь хороша, думал он. Это хоть и опасная, но стоящая игра! Позвоню-ка я Герти!

В подвале командирского пункта, где временно помещалась канцелярия, сидел Готтескнехт и читал «Фелькишер беобах-тер». Хольт набрал телефон фрау Цише.

— Это ты, Вернер? Слава тебе господи! В городе говорят бог знает что! Это верно?

Хольт в присутствии Готтескнехта избегал личных обращений.

— Приходи! — сказала фрау Цише.

— Сегодня это невозможно.

— А как Цише — в порядке? — вспомнила она.

— Ему повезло, — сказал Хольт и спохватился, что теперь Готтескнехт догадается, с кем он говорит. — Отделался нервным шоком.

Он подумал, что связь оборвалась, но вдруг снова услышал ее голос:

— Жаль, что ты не можешь прийти. Жду тебя в самом ближайшем времени!

— Ясно. Постараюсь!

— И береги себя, слышишь?

Тревожится… — подумал Хольт, вешая трубку. Как охотно он помчался бы к ней. Все воскресенье у него испорчено. Ко многим курсантам из соседних городов приехали знакомые девушки. Почему у меня нет подруги, с которой можно было бы показаться на люди!

Феттер и Рутшер чуть ли не силком усадили Хольта за скат.

— Восемнадцать, — объявил для начала Феттер.

— Ничего я не умничаю, — жаловался Вольцов. — Нам действительно нужна двадцатимиллиметровка!..

— Двадцать четыре? — колебался Хольт. — Нет, я пас. Ты думаешь, что-нибудь от этого изменится?

— Четыре, семь, тридцать, три, шесть… — надбавлял Феттер.

— Еще бы! — сказал Вольцов. — Была бы у нас четырех-стволка — мы бы разнесли их в клочья!

— Они бы и четырехстволку превратили в металлолом!

— Сорок! — объявил Феттер.

— Но уж по меньшей мере двух «мустангов» бы не досчитались! — проворчал Вольцов.

— Гранд! — горделиво объявил Феттер.

Они начали игру. Вольцов, не отрываясь от Клаузевица, заметил:

— У них на БКП два пулемета, и хоть бы один выстрелил!

— Какое это имеет значение? — отозвался Гомулка со своей койки.

— Восемьдесят четыре, восемьдесят семь, девяносто один — половина очков! — объявил Феттер.

— Сегодня выбыло пятнадцать человек. Как бы не полетели наши отпуска!

— На нынешнем этапе войны отпуска — непозволительная роскошь, — откликнулся Цише, распростертый на своем ложе.

— Видали вы такое? Стоило Цише немного очухаться, как он опять несет чепуху, — сказал Феттер.

— Я подобных оскорблений больше терпеть не намерен! — взвизгнул Цише, весь трясясь.

— То есть как это не намерен? — осведомился Феттер. — Ты отлично знаешь: нам ничего не стоит всыпать тебе по мягкому месту!

Но тут вмешался Вольцов:

— Оставь его, Христиан! Цише теперь для нас свой брат — старый вояка!

Хольт и Гомулка переглянулись.

К вечеру пришлось все же отправить Цише на медпункт. Его по-прежнему трясло.

— Как бы он не остался таким! — выразил опасение Рутшер.

На что санитар со знанием дела ответил:

— Ничего! Вольем ему протонзил — встанет как встрепанный!

Вольцов провел весь день в столовой. Вечером он рассказал:

— Там сидят эсэсовцы, конвоиры русских военнопленных. Такую похабщину несут, что уши вянут!

Ночью небо сотрясалось от гудения моторов. Далеко на востоке падали сигнальные ракеты. «Это Дортмунд!» — сказал Хольт. Он был командиром орудия на «Берте». Кругом стреляли зенитки. Вскоре к ним присоединилась и сто седьмая.

Наутро учителя встретили в классе одни голые стены. Хольт, Гомулка и Вольцов помогали доставить на позицию орудие из ремонтной мастерской. «Антону» приварили новый накатник. Военнопленные исправили окоп, Вольцов приказал расчету заняться чисткой боеприпасов. «Я не хочу, чтобы у меня опять заклинилась гильза», — заявил он. Они разделись до пояса и усердно взялись за работу.

— Здесь, у орудия, жизнь еще терпима, — заметил Хольт.

После обеда была объявлена тревога. В сообщениях о воздушной обстановке назывались Людвигсхафен, Маннгейм и Швейнфурт. Другие группы самолетов летели через Альпы, направляясь в южные и юго-восточные районы Германии. После отбоя Хольт, измученный, прилег, но тут Гомулка, просунув голову в дверь, вызвал его наружу. Он был очень взволнован:

— Гляди, что делается!

У дерева группа военнопленных засыпала воронку. Конвоир-эсэсовец прикладом карабина повалил одного пленного на землю и с ожесточением топтал его ногами.

Хольт бросился назад в барак, где Вольцов, Феттер и Рутшер играли в карты.

— Гильберт! — крикнул он. — Там, на улице эсэсовец избивает пленного!

— Ну и что же? — с недоумением протянул Вольцов. — Какое мне дело до русских!

Да! Какое нам дело до русских!

— Но, Гильберт, этого же нельзя допускать!

— Отвяжись от меня со своей ребяческой блажью!

— Когда-то ты поклялся исполнить все, о чем бы я тебя ни попросил!..

Хольт настаивал, а у самого мелькала тревожная мысль: куда я лезу?

Но Вольцову отнюдь не улыбалось ввязываться в сомнительную историю.

— Неужели ты сам не справишься с этим типом?

Хольту было уже абсолютно ясно: это сумасшедшая затея!

— Был бы у меня дядюшка генерал, я бы к тебе не обратился!

Вольцов все еще колебался. Но постепенно им овладела ярость. Он швырнул карты на стол и зло посмотрел на Хольта.

— А мне, собственно, все равно, кому дать в морду! — Но Хольт видел, что Вольцову не хочется выполнить свое обещание.

Феттер распахнул окно. Все выглянули наружу. Избитый пленный все еще лежал на земле. Остальные продолжали работать. Конвоир стоял немного поодаль. Вольцов зашагал к нему прямо по полю и крикнул:

— Эй, ты, нельзя ли вести себя покультурнее!

— Это плохо кончится! — прошептал Гомулка.

Не слышно было, что ответил эсэсовец, но тут Вольцов за-к-ричал:

— Кто я такой? Я старший курсант Вольцов. Этого тебе достаточно?

Эсэсовец опять что-то сказал, потом отступил на шаг и поднял карабин.

— Избивай Иванов у себя в лагере! — продолжал ругаться Вольцов. — Но не смей этого делать здесь, на батарее!.. Ты! — крикнул он и, подскочив к конвоиру, схватил его за грудь. — Ты на кого поднял оружие? С ума сошел, что ли? Не хватает еще, чтобы немец стрелял в немца! — Он сильно тряхнул конвоира, а потом повернулся и зашагал прочь.

Молча вошел он в общую спальню, сел за стол и снова взял в руки карты.

— Здорово он струхнул! — сказал Феттер.

— Молчать! — крикнул Вольцов. И обратившись к Хольту: — Это первый и последний раз, что я позволил втравить себя в подобную историю. Ты с твоими бредовыми идеями! Нельзя быть таким слюнтяем!

— Ах, ты вот как! — взъелся Хольт. — Хочешь сказать что нашей дружбе конец? Так скажи это прямо! Уж не думаешь ли ты, что я тебя боюсь?

Вольцов удивленно посмотрел на Хольта:

— Ты что, спятил? Я, кажется, тебя не трогаю!

— В еди-ди-ди-динении наша с-сила, — примирительно сказал Рутшер.

— Опять ты заикаешься, чучело! — сказал Вольцов. — Тебе надо снова вырезать миндалины!

Все рассмеялись, и это разрядило атмосферу.

Ночь у орудия тянулась бесконечно. Кутшера был в кратковременном отпуску, и батареей командовал Готтескнехт. Во время занятий юноши клевали носом, сидя на своих скамьях. Учитель монотонно читал им что-то по книге.

Посреди урока дежурный унтер-офицер вызвал Вольцова на командирский пункт, все еще служивший канцелярией. У Хольта сонливость как рукой сняло, он обменялся взглядом с Гомулкой. Десять минут спустя дверь снова приоткрылась, и Готтескнехт кивком позвал Хольта.

Никогда еще Хольт не видел вахмистра таким удрученным и осунувшимся. Ему вспомнился их первый вечер здесь. Тогда у Готтескнехта тоже было такое изможденное, постаревшее лицо. Но сегодня он казался особенно подавленным.

— Хольт, вы знаете дядю Вольцова, генерала? Надо сейчас же что-то предпринять. Вольцова только что арестовало гес-стапо.

Хольта как громом поразило это известие. Его охватил безрассудный страх.

— Я ничего не мог сделать, — донесся до него голос Готтескнехта. — Вы даже неподсудны военному суду — так нелепо все устроене. С точки зрения военного права вы штатские. Зато это делает возможным какое-то вмешательство сверху.

В убежище БКП у телефона дежурил старший ефрейтор. Готтескнехт услал его, затребовал в подгруппе служебный провод и заказал срочный разговор с Берлином. Потом он снова вызвал подгруппу.

— Пожалуйста, барышня, я заказал срочный разговор с Берлином, соедините поскорее со сто седьмой!

У Хольта все путалось в голове. Он спросил через силу:

— А из-за чего…

— Бросьте притворяться! — накинулся на него Готтескнехт. — Кому же и знать, как не вам! Я достаточно изучил Вольцова, он бы пальцем не пошевелил для военнопленного. Это вы натворили, Хольт, больше некому!

— Господин вахмистр, я…

— Да уж молчите! Нечего сказать, хорошую услугу вы оказали товарищу! — Готтескнехт сердился как никогда. — Если бы в этой комедии был хоть какой-то смысл! Но связываться с эсэсовцами из-за русских — это же форменное сумасшествие! И как это вам пришло в голову?

— Я только потом спохватился, чем это грозит, — огорченно сказал Хольт. Жалость обличает малодушие, подумал он. Истребители тоже не жалели нас в то воскресенье. Хоть бы Гильберт пеня не выдал!

Зазуммерил телефон. У Готтескнехта лицо исказилось тревогой.

— Одну минутку, господин полковник! — Он протянул трубку Хольту и прошептал:

— Добейтесь, чтобы к телефону подозвали самого генерала!

— Господин полковник! — охрипшим голосом заговорил Хольт. — У телефона старший курсант Хольт. Нельзя ли мне переговорить с генерал-лейтенантом Вольцовом лично? Дело касается его племянника!

— Убит? — спросил резкий голос.

— Нет, господин полковник! Но дело чрезвычайно срочное. Где-то далеко в проводах раздался сигнал «занято»…

— Сейчас подойдет, — сказал Хольт, понизив голос.

— Скажите ему, — зашептал Готтескнехт, — что Вольцов потому так вышел из себя, что это происходило перед бараками. Скажите, что ему помешали спать или что-нибудь в этом роде. Что это чистейшее недоразумение!

По ту сторону провода раздались шаги. Чей-то спокойный голос произнес:

— Вольцов. Что у вас там случилось?

Хольт, запинаясь, paccказал что и как. На другом конце провода раздался крик:

— Мне, в конце концов, надоела эта канитель! Долго я еще буду возиться с вами, сопляками?

— Господин генерал… — с отчаянием начал Хольт, но генерал-лейтенант был вне себя от ярости.

— Вы что, воображаете, что я господь бог? — Голос зазвучал спокойнее: — Посмотрю, что можно сделать. Все! — В трубке что-то затрещало. Конец, пронесло! Хольт вытер взмокший лоб.

— Гельзенкирхен, кончили? Хольт повесил трубку.

— Что он сказал? — накинулся на него Готтескнехт. Он коротко рассмеялся. — Зол? Еще бы! — Только теперь Хольту стало ясно, что случилось. Если Вольцов скажет, что зачинщик он, Хольт, — арестуют и его, и никакой дядюшка-генерал не вызволит его из беды.

— Что я скажу шефу? — беспокоился Готтескнехт. — И что мы будем делать, Хольт, если придут за вами?

— Господин вахмистр, — сказал Хольт, собрав всю свою волю, чтобы не выдать владевшей им растерянности и страха, — прошу вас сообщить, что истинный зачинщик — я. — Он всей душой надеялся, что Готтескнехт отвергнет это предложение.

— Вы идиот! — отрезал Готтескнехт. — Опрометчивость плюс глупость, Хольт, — это уж чересчур! Вам, конечно, представляется, что вы герой, шутка ли сказать, этакое тевтонское прямодушие!.. Вы что, хотите превратить глупую мальчишескую выходку в заговор с зачинщиками, тайными подстрекателями и уставом? Все это было и остается мальчишеской выходкой, понятно? Вольцов рад любой потасовке, это здесь всем известно. Он дерется с каждым встречным и поперечным — ну и сцепился случайно с эсэсовцем. Повод? Да никакого повода и не требовалось! Он дерется из чистейшего азарта. На этом мы и будем стоять, Хольт! Не было никакого повода! Вольцова может рассердить муха на стене, он рад придраться к случаю. Так оно и было вчера!

— Слушаюсь, господин вахмистр!

— Держитесь этого, если вас спросит шеф или кто другой. Ну что мне с вами делать? — Он задумался. — Лучше бы вам исчезнуть. Если кто спросит, я скажу, что у вас увольнительная. Мы выиграем время, пока генерал даст о себе знать. Завтра утром возвращайтесь. Но будьте осмотрительны, не лезьте на рожон. Подождите меня у «Антона», я расскажу вам, как обстоит дело. А сейчас вам надо исчезнуть.

— Разрешите доложить: старший курсант Хольт увольняется в отпуск на ночь!

— Кто еще знает об этой истории?

— Гомулка, Рутшер и Феттер!

Готтескнехт сокрушенно покачал головой, словно хотел сказать, что все это выше его понимания.

Хольт переоделся и лесом побежал к трамвайной линии. Но ко дороге раздумал и решил идти пешком. Какое счастье, что у него есть Герти! Он позвонил ей, но никто не снял трубку.

Тогда он зашел в пивную по соседству и забился в угол. Может быть, меня уже ищут!

Государственная тайная полиция, гестапо — знакомые слова. Но у Хольта не связывалось с ними сколько-нибудь ясных представлений. Он вспомнил, что Кнак на уроках истории, характеризуя различные национал-социалистские организации, рассказывал им и о тайной полиции. Хольту удалось припомнить даже некоторые его сентенции на эту тему. Государственная тайная полиция — это неумолимый часовой, стоящий на страже внутренней безопасности рейха, кажется, что-то в этом роде. Возродившийся немецкий народ твердо и непреклонно защищает свою расовую чистоту, свое единство и свою мощь от происков всемирного еврейства, опираясь на войска CG и на государственную тайную полицию. Или же: гестапо — правая рука фюрера, она беспощадно пресекает козни врагов рейха. Или еще: если бы в 1918 г. существовало гестапо национал-социалистского образца, революция сутенеров и дезертиров была бы задушена в самом зародыше.

Только сейчас пришло Хольту в голову, что каждая из этих сентенций содержит такие слова, как «неумолимо», «непреклонно», «беспощадно», «пресечь и задушить», и от понятия «государственная тайная полиция» повеяло чем-то грозным и устрашающим. С кем я связался? Какие силы теперь обрушатся на меня? Чем это кончится? Все новые воспоминания, насильственно вычеркнутые из памяти, всплывали в его мозгу. «…Отец Руфи так и не вернулся домой, никто не знает, что с ним сталось…». Это рассказала ему Мари Крюгер: «Никто не знает, что с ним сталось»… »В генерал-губернаторстве эсэсовцы сотнями тысяч уничтожают евреев…». Это он слышал от Герти. Вспомнился ему и суровый старик в своей угрюмой кобуре: «В настоящее время эсэсовцы убивают сотни тысяч людей…»

Какая пропасть разверзлась передо мной?

Он вскочил, бросил на стол кредитку и выбежал на улицу. Зашел в первую попавшуюся телефонную будку, но автомат не действовал. Тогда он побрел наугад по разрушенному городу, пока не наткнулся на почтовое отделение. Наконец-то»до него донесся голос фрау Цише:

— Я только что вернулась. Ходила навещать больного Цише… Что у тебя слышно? Откуда ты звонишь?

— Мне сегодня нельзя на батарею, — сказал Хольт. — У меня отпуск до завтрашнего утра… Можно к тебе? — Она рассмеялась. Он так и не понял чему.

— Ладно, приходи! — С чувством облегчения Хольт повесил трубку. На какое-то время он в безопасности.

Она встретила его ласково, сама сняла с него каску и, провожая в комнату, игриво продела руку ему под локоть.

— Что это еще за новости! — сказала она. — Неужели, чтобы попроситься ко мне на ночь, тебе надо выдумывать какие-то страшные небылицы?

Только теперь ему стало ясно, почему она давеча смеялась.

— Ошибаешься, — сказал он угрюмо. — Я попал в скверную историю.

Она внимательно слушала, и лицо ее все больше каменело. Еще прежде, чем он кончил, она сорвалась с места, выключила радио и закурила с какой-то нервозной торопливостью.

— Но при чем же тут ты? — спросила она.

— Это я надоумил Вольцова вправить мозги конвоиру.

— Ты с ума сошел! — накинулась она на Хольта. — Что на тебя нашло?

При виде ее бледного, враждебно замкнувшегося лица его охватило чувство острого разочарования.

— Ты права, — сказал он устало. — Теперь я знаю, это была ошибка. Но ты-то могла бы хоть немножко меня понять!

— Ну уж нет, — сказала она резко. — Ты очень во мне ошибаешься. Я прежде всего немка! У меня ты не найдешь ни капли понимания!

Хольт растерялся.

— Подумай, что ты говоришь! А кто ввел меня в сомнение всеми этими разговорами о русской душе?

— Ах, ты вот о чем! — протянула она, глядя на него с неописуемым презрением. — Уж не я ли повинна в твоем безумии?

— Конечно, ты! — выкрикнул он в гневе. — Вспомни хорошенько все, что ты говорила!

— Ну уж нет, голубчик, — сказала она тихо, но угрожающе. — Меня ты на эту удочку не подденешь! Ты, видно, не прочь и меня потянутъ за собой! Но не обманывайся! У меня больше характера и выдержки, чем у тебя. — Она перегнулась к нему через курительный столик, лицо ее исказилось ненавистью. — Смотри, не доводи меня до крайности, а то как бы я не прибегла к помощи Цише!

Хольт чувствовал, что теряет над собой власть. Он готов был закричать на нее. Но внезапно им овладело отчаяние. Понуро сидел он в кресле. Так, значит, все это пустопорожняя болтовня — то, что она ему пела о «русской душе»! Кривлянье избалованной барыньки!..

— Если ты ищешь виновников своих благоглупостей, обратись к самому себе, к нашептываниям твоего почтенного папаши, к своей собственной мягкотелости, к твоему либерализму, недостойному порядочного немца!

Ах, ты вот как! — подумал с возмущением Хольт. Гнев всколыхнул и в нем грязные, низменные мысли.

— Можешь не угрожать мне своим муженьком. Вряд ли ты решишься к нему обратиться, ведь я тоже могу сообщить ему кое-какие пикантные факты из твоей жизни.

Он выразился достаточно ясно. Она вмяла в пепельницу окурок. Хольт увидел с удовлетворением, что нашел с ней верный тон.

— Так вот ты, значит, каков! Таким я еще тебя не знала!

— Ты начала первая, — огрызнулся он. Оба замолчали.

— А я-то рассчитывал на твою поддержку и помощь, — сказал он. — Но ты так ужасно фальшива…

Теперь она его прервала:

— Кто дал тебе право говорить со мной таким тоном?

Ах, вот что! Впервые в жизни он заговорил цинично:

— Хотел бы я знать, что еще нужно, чтобы получить такое право!

Эти слова прозвучали как пощечина.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Я ухожу!

Он больше не радовался, что оскорбил ее, не испытывал ни стыда, ни удовлетворения. В эту минуту им владело только полное равнодушие, за которым притаился темный, леденящий страх. В коридоре он долго искал каску, когда же наконец увидел ее на соломенном кресле, дверь из гостиной открылась. Фрау Цише была все так же бледна, ее черные глаза горели, как угли, на восковом лице. Тихо, но отчетливо она сказала:

— Глупый, бесстыжий мальчишка, сейчас же проси прощения!

Он с удивлением на нее воззрился и уже не мог отвести глаз. Он сказал:

— Мне, право, очень жаль. — Он схватил ее руку. — Прости меня, если можешь!

— Ты в самом деле хотел уйти? — спросила она позднее.

— Конечно!

— А обо мне ты подумал?

— Нет. Но и мне без тебя было бы трудно!

— Глупый, негодный мальчишка! — шептала она.

— А ты лжешь, лжешь каждым своим движением, — сказал он, все еще злясь на нее.

— Зато сейчас я не лгу, — прошептала она и прильнула к нему всем телом.

Их спугнул вой сирен.

«Предварительная тревога!» Пока Хольт надевал мундир, она включила радио в гостиной. «Крупные силы авиации противника над Гельголландской бухтой!» Судя по всему, самолеты держали курс в другую сторону.

— Зря мы так спешили, — сказал Хольт.

Она накрыла чайный столик в гостиной, они сидели в темноте с настежь открытыми окнами. Незадолго до полуночи сирены провыли воздушную тревогу.

— Надо было мне одеться, — сказала фрау Цише, она все еще была в кимоно.

— Они уже улетают, — успокоил он ее.

В течение двадцати минут по небу проходили возвращающиеся бомбардировщики. Где-то севернее грохотали зенитки. Они стояли у окна. «Отбой!». Она предложила:

— Хочешь, я позвоню на батарею и справлюсь о тебе.

— Что это ты вздумала, глубокой ночью! Спроси только в том случае, если подойдет Готтескнехт, он, верно, все еще сидит на БКП.

Хольт приложил ухо к самому ее лицу, чтобы слушать вместе с ней. К телефону подошел Готтескнехт.

— Хольта? А кто его спрашивает? Ах, вот как! Нет, Хольт сегодня уволился в город. Позвоните ему завтра утром. Здесь его ждут приятные известия.

Фрау Цише сказала:

— Это всегда отрадно слышать!

Хольт со вздохом облегчения опустился в кресло. Утром она сунула ему под мышку увесистый журнал, свернутый трубкой.

— Прогляди это, узнаешь, за кого ты вздумал заступаться. Он сунул его за ремень и поправил пилотку, а она привстала на цыпочки и прошептала, прильнув губами к его уху:

— Приходи поскорей!

В трамвае он просмотрел журнал. С титульного листа глядела на него чудовищная образина. Под ней большими выцветшими буквами значилось: «Недочеловеки, Информационный бюллетень, специальный выпуск». По всем страницам ухмылялись какие-то страшные рожи, кривлялись средневековые маски чертей и ведьм с оскаленными зубами кровожадных хищников. Лишь кое-где были разбросаны краткие, но впечатляющие надписи: «Рейх в опасности!» или: «Обличие Иуды, алчущего немецкой крови».

На батарее строились новые бараки. Готтескнехт знаком подозвал Хольта.

— Вольцов вернулся.

Они направились вместе на огневую.

— Так я и думал: все это сплошное недоразумение.

— Я бесконечно вам обязан… — начал было Хольт.

— Подите вы к черту! — выругался Готаескнехт. В бараке сидел Вольцов и завтракал.

— Мы сдали Минск! — сообщил он. — Я оказался прав! — Хольта он встретил как ни в чем не бывало. — А, это ты? Вернулся в родные края? — Он убрал в шкафчик колбасу и хлеб. — Зепп, Вернер, пошли проверять линию!

Они расположились у орудия, Вольцов стал рассказывать. Его отвезли на машине в какое-то учреждение и там представили пред очи человека в форме обергруппенфюрера. Вольцов без всяких признался, что непочтительно говорил с эсэсовцем, несшим караульную службу, и даже грозился его вздуть, но начисто отрицал, что заступился за русского пленного. Он утверждал, что ссора у них вышла «на личной почве»; и стоял на своем и тогда, когда ему пригрозили дознаться правды силой. Его заперли в подвал, но уже через два часа за ним пришли и снова отвели к обергруппенфюреру. Тем временем, должно быть, уже позвонили из Берлина, потому что говорили с ним на этот раз куда милостивее. Пусть скажет правду, за что он грозился избить конвоира, и его отпустят на все четыре стороны. Вольцов вспомнил, что накануне он слышал в столовой похабные разговоры эсэсовцев, их шутки и сальности по адресу знакомых девушек. Он и сослался на это как на причину своего проступка. Столь оскорбительное отношение эсэсовцев к немецким девушкам вывело его из себя, и он решил задать кое-кому из них головомойку; однако в то утро пришлось ограничиться этим часовым. Показание Вольцова занесли в протокол, а также его заявление, что оговор эсэсовца был сделан «по личной злобе».

— С тем меня и отпустили, — заключил Вольцов свой рассказ. — Обергруппенфюрер еще наорал на меня и посоветовал унять свой боевой задор, пока не попаду на фронт.

— Что ж, с тобой обошлись корректно! — заметил Гомулка.

— Да, если не считать парочки надзирателей в подвале. Это настоящее зверье, так и норовят двинуть в зубы.

— А я боялся, что ты меня выдашь, — признался Хольт.

— С этого дня, когда тебе взбредет в голову очередная блажь, поищи другого исполнителя, — оборвал его Вольпов. — Твоя сопливая гуманность у меня вот где сидит! Бери пример с Цише! Если хочешь знать, у него куда больше солдатской выдержки, чем у тебя!

Кутшера на другой день распек Вольцова перед всей батареей за его «архиканальскую драчливость». А несколько дней спустя пришло разносное письмо от дядюшки-генерала, в котором тот в самых несдержанных выражениях требовал, чтобы племянник и его друзья раз навсегда бросили свои скандальные штучки. Этим эпизод и был исчерпан.

Погожие и жаркие, обычной чередой тянулись июльские дни, а потом завернуло хмурое ненастье. Как-то в дождливый день батарею снова атаковали на бреющем полете. Целое звено истребителей-бомбардировщиков «мустанг» сбросило бомбы на «Дору» и «Цезаря». Потери в материальной части были на этот раз незначительны, но после налета на бывшем стадионе осталось лежать двое убитых и шестеро тяжелораненых.

— Погодите, то ли еще будет! — предрекал Гомулка.

 

12

Как-то Готтескнехт сказал Хольту:

— Вы этого правда, не заслужили, но вот вам добрый совет. Подайте сейчас же рапорт с ходатайством об отпуске — вы, Вольцов и Гомулка, — пока не поздно! Сами видите, как у нас обстоит дело с личным составом. Еще потери — и отпуска придется отменить.

Над Рурской областью нависла жара. Мгла застилала полуденное солнце. Двери и окна бараков были распахнуты настежь, но в душных каморках не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

— Нам приказано подать рапорт об отпуске, — сказал Хольт, едва перешагнув через порог.

— Тише! — остановил его Гомулка. Вольцов читал вслух газету:

— «…таким образом, война на Востоке все больше превращается в великое испытание боевой и моральной выдержки каждого солдата в отдельности. Наступательный порыв механизированных соединений советских войск местами наталкивается на сопротивление отдельных объединившихся групп, образующих самостоятельные очаги обороны…»

— А ты, оказывается, правильно оценил тогда положение, — вставил Гомулка.

Вольцов продолжал читать: «Хотя противник, наступая с юго-востока и северо-востока, и овладел Минском, юго-восточнее до самой Березины все еще сосредоточены немецкие войска, упорно пробивающиеся на запад».

— Одним словом, котел, — подытожил Гомулка, беря у Вольцова газету. — Кроме того, из всего этого явствует, что война на востоке превратилась в маневренную войну. «Противник пытается, — как здесь сказано, — сохранить маневренный характер операций».

Хольт краешком глаза посмотрел на Цише, но Цише спал или притворялся, что спит. — И мы все еще не принимаем никаких контрмер? — спросил он. — Прочти, пожалуйста, сводку!

Гомулка полистал газету.

— Контрмеры?.. — Что-то дрогнуло в его лице. — Минутку! «Фронт вторжения… На Центральном участке Восточного фронта наши войска в обстановке удушливой жары ведут бои, чреватые и для нас крупными потерями…»

— Там, видно, что-то не так! — встрепенулся Вольцов. Тут проснулся Цише и сонными глазами уставился на кучку друзей.

— Но ведь этого не было за всю войну, — волновался Гомулка. — Что ты так скептически поглядываешь, Цише? Просмотри все наши сводки, начиная с Польской кампании и до сегодня! Мы еще не разу не писали, что несем крупные потери. — Он продолжал читать: — «Героическая борьба Виленского гарнизона…»

— Виленского?.. — испуганно воскликнул Хольт.

— А ты и не знаешь? Вильну уже три дня как обошли, — сказал Гомулка. — «Противник, в обход Вильны, продолжает продвигаться на запад и юго-запад». Он отложил газету. — Какие уж тут контрмеры!

Хольт понуро сидел за столом. Всего пять минут назад он радовался предстоящему отпуску, а теперь всё было отравлено этими удручающими известиями. Он удивлялся товарищам, они так спокойно ко всему относятся. А может, они просто лучше, чем он, скрывают свои чувства? Феттер, во всяком случае, заорал со своей койки:

— К черту Вильну! Дайте человеку поспать, это в миллион раз важнее!

Вся тройка подала заявление об отпуске. Хольт снова задумался: куда же мне девать себя? Мама? Нет! Отец? Нет! Хольт с сочельника ничего о нем не слышал, и только две-три недели назад, после того как бомбежке подверглись промышленные города Центральной Германии, ему передали сообщение на стереотипном бланке, что такой-то жив. Оставалось приглашение Вольцова. Вольцов и Гомулка уговаривали его ехать вместе в их родной город. Покуда у человека есть друзья, жить можно! — размышлял Хольт. Друзья, с легкой неприязнью подумал Хольт. А разве между ним и Вольцовом не пробежала черная кошка? Но ему вспомнилась заброшенная вилла, летние дни на пляже… и Ута! Об Уте он думал со стесненной душой. И тут у него мелькнула мысль о фрау Цише.

Нельзя было уезжать в отпуск, не повидав ее. А вдруг она вырвется из дому и поедет с ним, как тогда на рождество? Грустные мысли полезли ему в голову. Может ли это повториться? Как странно! Со всеми он в разладе! Он быстро переоделся.

— Куда? — спросил его Вольцов.

— К зубному.

Вольцов ухмыльнулся. Но раздался сигнал тревоги. Вольцов в одних трусах побежал к орудию, захватив комбинезон.

В окопе нечем было дышать, солнце отвесными лучами припекало голову. Хольт, обливаясь потом в своей суконной форме, напрасно искал укрытия в блиндаже. Земля так прогрелась, что из ниши полыхало жаром, как из печки. Он скинул мундир. Один из силезцев, Шредер, заменял его сегодня у поворотного.

— По местам! — скомандовал Цише, он тоже был в выходной форме. Все надели каски. — Отдельные скоростные самолеты противника…

— Все те же неизменные «москиты», — ввернул Гомулка. Вольцов стащил рукавицу и присел на станину.

— «Хеви-ленд-Москито», — сказал он задумчиво, словно про себя. — Разведывательные невооруженные самолеты. Летят так быстро, что наши истребители могут их догнать, только войдя в пике.

— Где это ты черпаешь такие сведения? — покосился на него Цише.

Вольцов бросил на землю окурок. — Читай «Фелькишер беобахтер», дружище! И не только лозунги, читай статьи и передовицы! Ты, правда, неплохой национал-социалист, но как военный, слишком узко мыслишь.

— Основное направление — девять! — скомандовал Цише. Послышались отдаленные раскаты пушечных выстрелов. — Это 128-миллиметровки в Ботропе.

Вольцов снова напялил рукавицу.

— Выдавая правильную военную информацию за вражескую пропаганду, ты только расписываешься в своем убожестве, — продолжал он наставительно. — Этак ты и фюрера обвинишь во вражеской пропаганде, ведь он считает положение серьезным.

В городах сирены провыли отбой. Цише включил микрофон.

— «Антон» понял! Отбой! Скоростные самолеты противника направились в глубь страны… Двоим оставаться у орудия. Остальные могут идти обедать.

— Я остаюсь! — сказал Вольцов. — Зепп, притащи мне сюда мой обед!

Хольт надел мундир и побежал на командирский пункт. Готтескнехт нахмурился.

— Ровно в семнадцать быть на месте! И, сидя у врача, слушать радио. Как только сообщат о приближении бомбардировщиков, возвращайтесь!

Хольт бегом направился к трамваю. Доехав до главного вокзала, он дальше пошел пешком. Спустя минуту он уже звонил у дверей фрау Цише. Она расхаживала по квартире в купальном костюме, в кухне стояли на льду бутылки пива.

— Последние бомбежки так напугали Цише, что он зовет меня к себе в Краков. К тому же здесь меня едят поедом за то, что у нас большая квартира. Цише предлагает сдать две комнаты, чтобы избежать разговоров, будто члены партии используют свое положение в личных интересах.

— Подождала бы, когда меня отправят на трудовую повинность. Нас освидетельствовали на той неделе. Остается каких-нибудь полтора месяца.

— Ведь надо же выдумать: зовет меня в Краков, а туда вот-вот нагрянут русские! Я уж предпочитаю бомбоубежище у себя дома!

— У меня есть план, — сказал Хольт. — Слушай!

Она долго обдумывала его предложение.

— Да, заманчиво! — сказала она. — Я знаю местечко в Баварском лесу… Но нет! Никуда это не годится! У тебя отпуск, ты не едешь домой, а я в то же время уезжаю в неизвестном направлении! Это же всем бросится в глаза.

Хольт страшно огорчился.

— Придумай что-нибудь, можно же найти отговорку. Но она решительно покачала головой.

— Нет, нельзя так рисковать. Это было бы чудесно, но чересчур рискованно… Другое дело, если бы за мной не шпионил мой пасынок, — прибавила она немного погодя.

— Твой пасынок! — рассердился Хольт. — Вечно он становится у меня на дороге, скотина этакая!

— Успокойся, — сказала она.

— По крайней мере не уезжай, пока нас не отправят на трудовую повинность, — взмолился он, — ты же видишь, как я одинок!

— Брось киснуть! У тебя для этого нет оснований! Когда на коротких волнах передали: «В Германском воздушном пространстве боевых соединений противника не обнаружено», Хольт лежал рядом с фрау Цише на кровати. Окна спальни были широко открыты. Он все еще пытался ее уговорить:

— А нет ли у тебя родственников, на которых ты могла бы сослаться?

— Нет, нет, об этом нечего и думать, мне самой ужасно жаль!

Хольту послышались шаги в коридоре. Но он, должно быть, ошибся!

— А если бы ты поехала вперед, — настаивал он, — а я потом к тебе присоединился? Уж это никому не бросится в глаза.

Но тут дверь отворилась, и на пороге спальни показался Цише — старший курсант Цише собственной персоной. На правой руке у него болталась каска. Хольт вздрогнул и накрыл фрау Цише одеялом.

— Ага!.. Ага!.. Ага!.. — только и мог произнести Цише, не успели они опомниться, а он уже исчез, как привидение. Дверь так и осталась настежь. Входную он за собой захлопнул.

— Свинья, подлая свинья! — в ярости бормотал Хольт, фрау Цише трясло от страха. Она была страшно бледна.

— Боже мой! Боже мой!.. — Хольт пытался ее успокоить, но она ничего не хотела слышать. — Я пропала, пропала… Он напишет отцу.

Эта перспектива испугала и Хольта. В голове его роились вялые, неповоротливые мысли. Как теперь быть? Надо обратиться к Гильберту, пусть Цише даст клятву, что никому не расскажет, подумал он сперва. И тут же отверг эту мысль. На Вольцова рассчитывать не приходится, а Цише скорее даст себя удавить, чем откажется от возможности погубить мачеху вместе с Хольтом. Хольт сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и думал: проклятие, этого еще не доставало!

Фрау Цише лежала пластом, не в силах пошевелиться. Она как-то сразу осунулась и постарела.

— Он меня прогонит, — шептала она, — он меня прогонит без всяких!

— Погоди огорчаться! — уговаривал ее Хольт. — Ничего он не узнает, об этом позабочусь я! — Он понятия не имел, как это сделать, но до позиции далеко, авось по дороге что-нибудь придет в голову. Он встал, собрал свои вещи и направился в ванную. Подставил голову под холодный кран. Фрау Цише последовала за ним. Несмотря на жару, ее знобило.

— Лишь бы он не написал отцу, — говорила она уже спокойнее. — Вернер, сделай с ним, что хочешь! Лишь бы он не написал отцу! Ты не знаешь старика Цише, он страшно самолюбив и мстителен.

Страх охватил Хольта. Он причесался, отбросил расческу и сказал:

— Там видно будет!

Он отправился на батарею. Конечно, ему и по дороге ничего не пришло в голову. Он думал: какое отчаянное легкомыслие! Этого нельзя было допустить! Попробую поговорить с Цише!

Вольцов сидел за столом и циркулем тыкал в карту. Гомулка углубился в какую-то книжку. Цише не было видно.

— Оставь его в покое, — сказал Гомулка. — Он отпросился домой на ночь и вдруг вернулся в растрепанных чувствах. На себя не похож. Сидит в столовой и что-то строчит.

Итак, Цише уже пишет. Хольт поспел вовремя! В пустынной столовой было полутемно. За стойкой на стуле дремал шеф-повар. Перед мутным от пыли оконцем сидел за столом Цише и что-то строчил. Увидев Хольта, он торопливо собрал в кучу разбросанные по столу бумаги. Хольт молча сел напротив. Лицо Цише, бледное как мел, все в красных пятнах, казалось сегодня особенно одутловатым, в глазах затаилась ненависть.

— Послушай, Цише! — обратился к нему Хольт.

— Уматывай. Вон отсюда! — огрызнулся Цише.

— Не кричи! — остановил его Хольт. Но Цише уже нельзя было удержать.

— Пошел вон, свинья! Нам с тобой говорить не о чем! Ты посягнул на честь моего отца!

— А громче не можешь? — спросил Хольт. — Погромче! Видишь, повару интересно!

Старший ефрейтор, дремавший за стойкой, проснулся как от толчка и обвел юношей бессмысленным взглядом. Потом встал, запер буфет и затопал к выходу.

— Мне нужно сказать тебе два слова, — примирительно начал Хольт. — Ты нечаянно увидел то, что тебе не следовало видеть. Мы с тобой слишком по-разному смотрим на многое, и долго говорить нам ни к чему. Но то, что ты сразу же, еще не остыв, садишься, чтобы выложить все своему старику, — это… это недостойно! Если ты чувствуешь себя оскорбленным и если у тебя в душе есть хоть капля мужества, сведи счеты со мной, а отца не трогай!

Хольт ухватился за эту мысль, как за некое избавление. Если бы Цише можно было заставить посмотреть на случившееся как на дело чести, многое было бы спасено.

— Брось заливать! — прошипел Цише. И сразу же перейдя на крик: — Так я тебе и позволю марать честь моего отца!.. Точка!.. Наконец-то я с тобой сведу счеты… за все — за все… с самого первого дня… за все твои фанаберии гнилого интеллигента… за твое моральное разложение, недостойное немца… Ты мне дорого за все заплатишь! — Он захлебнулся душившей его яростью. Хольт молчал, чувствуя себя беспомощным перед этим неистовым взрывом. А Цише продолжал срывающимся голосом: — За то, что ты эту женщину сделал шлюхой, ты ответишь моему отцу! Оба вы ответите! И вы пожалеете… ох как пожалеете… вы горько пожалеете о своем распутстве!

У Хольта опустились руки. Не зная, что делать, он вскочил и схватил Цише за грудь френча. Но тут раздался сигнал тревоги.

— Жаль! А я только собирался хорошенько тебя вздрючить! — сказал Хольт. — Ну, до следующего раза!

Весь трясясь от злости, Цише запихал свои бумажки за пазуху и побежал к орудию.

«Скоростные самолеты противника над северо-западной Францией направляются к нашей границе!» За этим долго ничего не следовало. Прошло битых три часа. Спустилась ночь. Дружинники спали в блиндаже. Но вот Цише крикнул: «Ни места-а-ам!» В окрестных городах завыли сирены.

— Это что же, сразу тревога? — удивился Гомулка.

«Крупные соединения бомбардировщиков противника над Голландией направляются в район Кельн — Эссеп», — передавал Цише. Вольцов пошел выгонять дружинников из блиндажа. Но самолеты изменили курс и пролетели много севернее.

— Ложная атака! Маскировочный маневр! — сказал Гомулка.. — Они хотят сбить с толку нас и наши ночные истребители.

Сирены провыли отбой. Позднее поступило сообщение, что бомбы сброшены в районе Большого Берлина.

Хольт переговаривался с Гомулкой. Слышно было, как на командирском пункте разоряется Кутшера. Два-три прожектора обшаривали небо. Ночь была светлая. Над самой головой высыпали звезды, но кругом грядами залегли облака. Где-то на юге выпускала плавку доменная печь, вырывавшиеся из нее клубы колошникового газа окрашивали небо в яркий багрянец.

— Сколько было сброшено бомб, — заметил Вольцов, — а заводам ничего не делается, работают и работают!

Но тут Цише крикнул:

— Соблюдать тишину! «Новая большая группа бомбардировщиков над Ламаншем, направление: Эмден — Ольденбург».

Опять в городах всполошились сирены. Спустя полчаса поступило сообщение: «У побережья бомбардировщики встретили густую полосу тумана. Ищут запасные цели».

— Теперь их можно ждать сюда!

Вольцов внушал дружинникам:

— Если они пойдут ставить рождественские елки, сразу же бегите за резервными боеприпасами. Понятно?

Снова по нарастающей и ниспадающей кривой провыли сирены. Тревога! В небе уже гудели звенья бомбардировщиков. Неподалеку, с восточной стороны ярко пылали осветительные ракеты, это засекли поселок, лежавший, словно остров, среди заводских зданий. Прожекторы суетливо метались по небу, угасая еще до того, как оптические приборы разведчиков успевали поймать цель. На северо-западе нарастало тяжелое гудение авиационных моторов. Кругом громыхали зенитные батареи. Каскады ракет освещали орудийный окоп.

— Стрелять по данным радиолокатора! — выкрикнул Цише. И тут же: — Радиопомехи! Неподвижный заградительный огонь — направление три! — Он продолжал объявлять данные для наводки. И наконец: — Огонь!

Грохот выстрелов и недалекие разрывы бомб смешались в раскатистый, долго не смолкающий гром. Хольту достаточно было повернуть голову, чтобы увидеть Вольцова: с непокрытой головой, он стоял у орудия, широко расставив ноги, и равномерными движениями вгонял в ствол патрон за патроном.

Перерыв огня.

Дружинники молча выбрасывали за бруствер закопченные гильзы. Кто-то подсчитывал:

— Тридцать девять, сорок, сорок один…

Сорок один выстрел? — удивился Хольт. Облака на востоке озарились багровым отсветом пожара, над расстрелянной рощей за рабочим поселком взвивались к небу языки пламени. До самой позиции веяло палящим зноем. А теперь и в густо застроенном поселке забушевал огненный смерч. Один из дружинников у стенки окопа вдруг согнулся пополам и закрыл лицо руками.

— У него там семья, — сурово пояснил чей-то голос.

— Неважно, — бросил ему Вольцов. — Возьми себя в руки, приятель! — Он смазывал затвор.

Воздух снова задрожал от гула моторов.

— Радиопомехи! — выкрикнул Цише срывающимся голосом. Нечего было загодя разоряться, злорадно подумал Хольт.

— Заградительный!.. Угол возвышения тридцать пять — тридцать, угол горизонтальной наводки сорок восемь — двадцать, взрыватель двести градусов!

Хольт поправил на голове наушники.

— Огонь! — крикнул Цише.

При каждом выстреле им в лицо ударяли фонтаны сухой пыли. Глаза горели, ослепленные молниями выстрелов. Хольт не расслышал команды «перерыв огня». Неожиданно в окопе воцарилась тишина. И в этой тишине послышался хриплый голос Вольцова:

— Мерзавцы, накидали в пожар фугасных бомб! Новые налеты. Над Францией большие партии бомбардировщиков летели по направлению к району Кобленц — Саарбрюкен.

— Сегодня у них обширная программа, — заметил Гомулка. Вольцов вместе с дружинником прочищал орудийный ствол. Только на заре, часов около четырех, было сообщено об уходе последних бомбардировщиков.

Хольт не переставая думал о том, как уладить давешнюю ссору. Когда они натягивали на пушку брезент, он глаз не спускал с Цише и немного успокоился, увидев, что он вместе с другими поплелся в барак и в изнеможении повалился на койку.

Тот ворох бумажек так, верно, и остался у него под френчем, соображал Хольт. На мгновение ему пришло в голову силой отиять письмо. Цише спал, тихо всхрапывая во сне. Спали и другие. Только Хольт лежал, не смыкая глаз; душевное напряжение и крайняя усталость мешали ему забыться. Мучительно искал он выхода. Снова и снова приходила ему в голову мысль довериться все же Вольцову, сослаться на данное им когда-то обещание. Около семи утра сигнал тревоги снова погнал их к орудию.

Было утро, свежее и ясное. Над поселком, который накануне подвергся бомбежке, по-прежнему непроницаемой пеленой стлался дым, скрывая горизонт. Не успели на огневой проверить связь с оптическими приборами, как поступили сообщения об отдельных скоростных разведчиках. Они летели вдоль

Рейна, держа курс на юг. Цише сообщил о крупных соединениях бомбардировщиков и истребителей над юго-восточной Голландией.

— Бомбардировщики под прикрытием истребителей? — откликнулся Гомулка. — Будет нашим истребителям работа!

Только бы не бомбометание на бреющем! — встревожился Хольт.

Вольцов ругался на чем свет стоит. Теперь, когда дружинники ушли с позиции и у орудий осталась одна молодежь, выяснилось, что на огневой за ночь израсходованы все боеприпасы.

— За дело! — скомандовал Цише. — Тащите сюда резервные патроны! — Но в то время как молодежь подтаскивала по полю корзины с боеприпасами, завыли сирены. С командирского пункта сразу же раздалась обычная команда.

Хольт бросил на поле корзину в центнер весом и побежал к орудию. От волнения ему никак не удавалось включить в механизм вилку наушников.

— Основное направление — девять! — крикнул Цише. Кто-то сказал:

— «Следопыты»!

Хольт слышал только слабый шум моторов. Он поднял глаза. Три машины с необыкновенной быстротой шли по небу. Должно быть, «лайтнинги»! В прозрачном воздухе вдруг выросли высокие, узкие, ясно очерченные столбы дыма. Хольт не сразу сообразил, в чем дело.

— Нас засекают дымовыми сигналами! — вне себя выкрикнул Цише.

Хольт с удивлением оглянулся: повсюду над позицией стояли дымовые сигналы, один — прямо перед ним, очевидно у дерева, соображал Хольт, другой — позади, рядом со столовой. Только тут он спохватился, что противник засекает цель и что эта цель — не что иное, как они сами… Даже голос Вольцова на сей раз звучал хрипло: «Сегодня добрались и до нас!» В отдалении, быстро нарастая, раздался гул моторов.

— Тревога!.. Основное направление — девять! — с отчаянием в голосе выкрикнул Цише. — Стрелять по данным прибора управления. Прямое приближение! — В наушниках у Хольта ясный, отчетливый голос произнес: «Угол горизонтальной наводки — сорок девять — тридцать».

— «Антон» к бою готов! — доложил Цише. — Беглый…

— Подносите патроны бесперебойно! — крикнул Вольцов, а Цише срывающимся голосом: — Огонь!

Хольт втянул голову в плечи и тесно прижался к орудию. Грянул выстрел, орудие закачалось, пустая гильза вывалилась на станину. Хольт сразу же успокоился: Вольцов ведет огонь! Но еще прежде, чем раздался оглушительный свист, налетевший грохочущий ураган смял все вокруг, дневной свет погас, земля дрогнула, вздыбилась, заколебалась, и Хольту почудилось, что он летит куда-то в бездонную пропасть… Когда он очнулся, еще не осознав, что произошло, воздух содрогался от гудения приближающихся моторов, а вокруг — ни малейшего намека па орудийный окоп, только взрыхленная земля и расщепленные балки, среди которых на корточках сидел Вольцов — Гомулка перевязывал ему голову. Хольт выплюнул набившуюся в рот землю и шлак. Где же пушка? Он увидел, что она лежит на боку и вместо стройного ствола в воздухе торчит только задранная станина, а под ней на усыпанной шлаком земле лежат неподвижно две серо-голубые фигуры. Хольт подполз к Вольцову, который нахлобучивал каску на забинтованную голову.

— Айда к «Берте»!

Хольт с трудом поднялся на ноги, еще раз оглянулся па неподвижные тела, распростертые под опрокинутым лафетом, и пустился бегом по изрытому воронками полю. Он взглянул вверх и увидел рассеивающиеся в воздухе дымовые сигналы, увидел цепочку четырехмоторных бомбардировщиков, приближающихся на небольшой высоте, и бросился наземь. Раздавшиеся выстрелы двух орудий так испугали его, что он скатился в огромную воронку. Там уже лежал Вольцов, лицо его было залито кровью.

— Вторая волна! — крикнул Вольцов. Рев идущих на бреющем полете бомбардировщиков мешал Хольту что-либо расслышать. Но тут его обдало словно сильным порывом ветра и так оглушило взрывной волной, что у него пресеклось дыхание. У самого его уха Вольцов простонал: «Боеприпасы! Боеприпасы взлетели на воздух!..» Громовое урчание моторов не утихало. Одинокое орудие выстрелило и умолкло. Хольт и Вольцов выкарабкались из воронки и побежали к «Берте».

Здесь укрылись от бомб Гомулка, Феттер и двое силезцев, все они с лихорадочной торопливостью готовились к стрельбе! Вольцов с усилием открыл затвор.

— Вернер — командир орудия! Зепп — первый номер! Христиан — шестой! Шредер, не стой без дела, будешь вторым! А ты — седьмым!..

Хольт повесил на шею ларингофон. Не чудо ли — в проводах оказался ток! С великим облегчением услышал он голос Готтескнехта.

— Нам нужны подносчики снарядов! — крикнул Вольцов.

— Я «Берта»! — доложил Хольт. — Работает расчет орудия «Антон». Нам нужны подносчики снарядов!

— Сейчас пришлю вам людей с радиолокатора, — сказал Готтескнехт. — «Берта»! Кто у вас командиром орудия? Вы, Хольт?

— Так точно!

— Какие потери понес «Антон»?

— Ничего не знаю!

В проводах что-то гудело.

— Всем орудиям… доложить…

— Я «Берта»!

Отозвался еще только «Цезарь». На командирском пункте послышался зычный голос Кутшеры:

— Протянуть к «Доре» и к «Эмилю» временные провода.

В окоп протиснулось несколько курсантов.

— Что слышно на БКП? — спросил Гомулка. Оказалось, что там все свелось к повреждениям, причиненным взрывной волной. У «Фриды» в блиндаже детонировали боеприпасы.

— Там мертвая тишина! — апатично доложили локаторщики.

Снова нарастающее гуденье моторов. В наушниках голос Готтескнехта, непривычно суровый и чужой: «Воздух! Самолет — девять! Прямое приближение!.. Третья волна!» Хольт, сам того не сознавая, выкрикивал слова команды. Наводчики доложили: «Берта» готова к ведению огня!»

Хольт взглянул на небо. Там опять появилось звено четырехмоторных бомбардировщиков. «Беглый… Огонь!» Вольцов заряжал уверенно и быстро. Огонь теперь вели только два орудия.

— Огонь!.. — Ствол орудия поднимался все выше. — Поворот на 180 градусов! — Пушка повернула на восток. Свист падающих бомб тонул в грохоте выстрелов, повсюду к небу вздымались грибовидные облака дыма и фонтаны взрытой земли, орудийный окоп содрогался. Хольт выкрикнул: «Огонь!..» И Вольцов в самом деле непрерывно заряжал и стрелял. В наушниках послышался голос Готтескнехта: «На этот раз промазала!» Вольцов в каком-то неистовстве закидывал в ствол патрон за патроном и стрелял безостановочно, не ожидая приказа, пока Феттер не объявил: «Высота больше предельной!»

— Перерыв огня! — В наушниках прозвучал голос Готтескнехта: «Минутку! Принимаю обстановку!» Время тянулось бесконечно. Но в наушниках опять зазвучал его голос: «Самолеты противника ушли! Отбой!»

— «Берта» поняла! — Хольт вдруг почувствовал невероятную усталость. Он сорвал с себя наушники и протянул их Вольцову, который сидел на станине, обхватив забинтованную голову руками.

Хольт бросился к «Антону».

Он не узнавал позиции. Земля между орудиями казалась свежевспаханной. Повсюду зияли глубокие воронки. Окоп «Антона» представлял собой беспорядочную кучу земли, из которой торчали расщепленные обломки досок. Хольт перелез через остатки бруствера и подошел к опрокинутой пушке. Он сразу же наткнулся на Рутшера. Вся нижняя часть его тела была зажата между деревянной обшивкой блиндажа и лафетом. Вид раздавленного трупа был ужасен, Хольту сделалось дурно. Ему вспомнилась рослая красавица, сестра Рутшера… Он перешагнул через труп. Перед обвалившимся блиндажом для боеприпасов, из которого было выброшено множество блестящих патронов, лежали еще два трупа. Того, что поменьше, Хольт не узнавал, лицо его было изуродовано, каска сползла на глаза. Рядом лежал Гюнтер Цише, все еще связанный с пушкой проводом командира орудия. Он лежал на спине, раскинув руки, в луже крови, натекшей из ушей, носа и рта. Лицо его странно расплющилось. Как это случилось? — думал Хольт… Рутшер и Цише, думал он… Он присел на корточки, расстегнул на Цише френч, вытащил у него из-за пазухи ворох смятых бумажек и сунул к себе в карман. Затем снял личный знак сначала с Цише, а потом и с того, неузнанного.

К Хольту подошел Гомулка, еще несколько курсантов, а также кое-кто из команды. Гомулка увидел Рутшера, и лицо его покрылось синеватой бледностью. На куче земли, еще недавно бывшей орудийным окопом, стоял, возвышаясь над всеми, Готтескнехт с записной книжкою в руках. Хольт протянул ему оба личных знака.

— Рутшер… господин вахмистр…

— Ладно, Хольт, позаботьтесь о «Берте»!

Гомулка спрыгнул в воронку, тошнота подступила ему к горлу, его вырвало.

— На «Фриде»… весь расчет — в клочья! — пробормотал он. У Хольта вдруг мелькнуло далекое воспоминание: мне очертел родной дом, очертела школа, я не мог дождаться минуты, когда меня призовут, как об избавлении мечтал я о войне…

Подавленные и молчаливые, сидели они у «Берты», Только Вольцов делал вид, будто ничего не случилось…

— Тридцать шесть бомбовых воронок, — рассуждал он вслух. — Бомбы в пятнадцать — двадцать центнеров весом. А результаты? Выведены из строя два орудия. Вот что значит не считаться с расходами!

— Ступай на перевязку! — сказал Хольт. У Вольцова сквозь бинты сочилась кровь, волосы слиплись, все лицо было и крови. Когда он ушел, Хольт даново распределил обязанности в расчете.

Не хватает порядочного седьмого номера, думал он. Вечером подойдут дружинники, а что я буду делать днем? Он крикнул: «За дело! Чистить орудие!» Двое силезцев послушно стали прочищать банником орудийный ствол.

На подъездной дороге остановились санитарные машины. Гомулка сказал: — Понять не могу, что произошло у «Антона»!

Но тут в окоп вошли Кутшера и Готтескнехт.

— Веселенькое утро, верно? Бандиты прикончили мою собаку, я им этого ввек не прощу!

Хольт доложил:

— Нам требуются третий и седьмой номера и подносчики боеприпасов! — Готтескнехг записал. — Господин вахмистр, — обратился Хольт, как только Кутшера ушел, — можно мне позвонить по телефону?

Готтескнехт рассеянно посмотрел на него.

— Подождите. Сейчас линяя перегружена… — Он подумал. — Раз уж вы будете звонить, освободите меня от одного… извещения.

Барак так тряхнуло, что внутри он представлял картину полного разгрома. Пришлось повозиться два часа, чтобы нанести в нем хоть какой-то порядок. Прямым попаданием снесло уборную, и стены были облеплены нечистотами. Вольцов, все еще расхаживавший в своей окровавленной чалме, наблюдал это зрелище подбоченившись, с невозмутимостью философа.

— Это — средство войны, известное еще в древности, — заметил он. — Уже римляне из так называемых баллист обстреливали дерьмом осажденные города.

— Ступай на медпункт, — накинулся на него Хольт. Сам оп побежал в канцелярию, где Готтескнехт сидел над списками личного состава.

— Тринадцать погибших, Хольт, это ужасно! — Он постучал карандашом по бумаге. — Расчет «Фриды» погиб весь, до одного человека. Девять силезцев, а ведь этим ребятам едва минуло шестнадцать.

У Хольта защемило сердце.

— Как это случилось? — спросил он.

— Прямое попадание. Их накрыло бомбой весом в девятьсот килограммов.

— А что произошло у «Антона»?! Я никак не соображу.

— Бомба разорвалась сразу же за бруствером, с северной стороны. Все, кто был по северной стенке траншеи, оказались на своего рода неподбойном борту… Те, кто стоял дальше, видимо, попали под взрывную волну и осколки.

— Зеппу, выходит, здорово повезло, ведь он сидел слева у механизма вертикальной наводки.

— Всем вам здорово повезло, — сказал Готескнехт. Он поднялся. — Оставляю вас одного, не забудьте же мою просьбу!

Хольту пришлось долго ждать свободного провода. Только теперь ожило в нем вчерашнее, оно было далеким-далеким, казалось, прошел целый год.

Хольт набрал номер. Она могла бы ехать теперь со мной, пришло ему в голову, но при одной этой мысли его бросило в дрожь.

На другом конце провода раздался голос фрау Цише:

— Я всю ночь не сомкнула глаз! Что у вас слышно? Вас тоже бомбили? Чего только я не наслушалась!

— Да, нам здорово попало! Погибло тринадцать человек!

— А Цише? Что делает Цише? Он ни в коем случае не должен написать отцу…

— Цише не сможет написать отцу! — оборвал ее Хольт. — Он погиб!

— Поги-иб? — озадаченно протянула она. — А ты уверен, что он вчера не написал? Хольт застыл у телефона.

— Уверен. Он не написал.

Их прервали. Из подгруппы срочно требовали капитана. Хольт соединил говорившего с бараком Кутшеры.

В немом оцепенении стоял он посреди канцелярии. Счастье, что их разъединили! Зубы его выбивали дробь. Знобило. Он вышел на воздух.

Вся позиция кишела военнопленными, их пригнали засыпать воронки. У «Антона» стоял тяжелый тягач. Десяток солдат-зенитчиков в комбинезонах, вооруженные лебедками и ломами, хлопотали вокруг орудия. Тут же стоял Готтескнехт с Феттером и Гомулкой. Несколько военнопленных выравнивали разрушенный окоп. Хольт подошел к вахмистру. Вольцов доложил, что отправляется на медпункт. Готтескнехт внимательно оглядел Хольта.

— Вам надо взять себя в руки! — сказал он. Хольт не выдержал и бросился бежать… А все же беда миновала!.. Он упал на койку.

 

13

Вольцов явился уже на следующий день. Он заметно осунулся и побледнел. У него вытащили десятки заноз из кожи лба и головы.

— На медпункте ни одной койки свободной, — рассказывал он. — На сто девятой батарее — пять убитых, на сто тридцать шестой — четырнадцать. Раненых пришлось везти в Бохум, в тыловой госпиталь.

Вечером Вольцов включил маленький радиоприемник, оставшийся им в наследство от Цише.

— Брось, он, конечно, испорчен, — отмахнулся Гомулка. Но в комнату уже ворвался отчетливый и резкий голос диктора. Хольт, как ошпаренный, присел на койке.

«…июля тысяча девятьсот сорок четвертого года. Сегодня на фюрера было совершено покушение. От бомбы, взорвавшейся в его кабинете, пострадали следующие лица: генерал-лейтенант…»

— Вот так-так!.. — вырвалось у Гомулки.

— Тише! — зашипел на него Вольцов.

— «…сотрудник Бергер. Легко ранены: генерал-полковник Йодль, генералы: Кортен…» Хольт попеременно смотрел на Вольцова и Гомулку. Вольцов наклонился над приемником и не отрываясь слушал. Гомулка сидел, разинув рот, он уставился на какое-то пятно на стене. «…Боденшац, Хойзингер, Шерфф…» Феттер медленно поднялся, на его лице было написано полное недоумение. «…Фюрер нисколько не пострадал, если не считать незначительных ушибов и ожогов, — продолжал диктор. — Он тут же возобновил свои занятия и не отменил приема, назначенного дуче, с которым беседовал продолжительное время…»

— Дуче? — удивился Феттер. — Он принял дуче?

— Заткнись! — цыкнул на него Вольцов.

— «…после чего фюрера посетил рейхсмаршал». Голос диктора оборвался. Вольцов стоял молча, склонив голову набок. По радио передавали марши.

— Покушение? — удивленно протянул Феттер, словно он так ничего и не понял. — Кто-то подбросил бомбу? Самую настоящую бомбу?

— Об этом следует доложить! — с внезапной решимостью сказал Вольцов. — Кто знает, может, кроме нас, никто этого не слышал! — Он снял со стены пилотку. — Пошли, Вернер!

Снаружи все еще палил зной. Солнце стояло над горизонтом, подернутое дымкой. Хольт схватил Вольцова за руку.

— Как это понимать?

— Почем я знаю!

Они бежали полем по решетчатому настилу, здесь он ничуть не пострадал, не те что на огневой. Между оконами ковырялись пленные, засыпая свежие воронки.

Готтескнехт стоял перед канцелярией и курил трубку

— Здорово, Диоскуры! — приветствовал он их. — Хольт на кого вы похожи? Уж не вчерашнее ли потрясение подействовало вам на печенку?

Вольдов подошел к нему поближе. Вахмистр вынул трубку изо рта, он слушал внимательно, с каким-то странным, напряженным лицом. Некоторое время он молчал. Потом сказал

— Ладно. Шефа вызвали в подгруппу, мы его ждем — Он все еще не двигался с места.

— Так… фюрер жив, говорите?

— Да, жив. Но кое-кто из его генералов ранен: Йодль, Хонзингер, адмирал Фосс, остальных я не запомнил.

Готтескнехт рассеянно кивнул, погруженный в свои мысли. Потом поправил фуражку и, не сказав ни слова, ушел в канцелярию.

— У майора шеф, наверное, узнает подробности, — сказал Вольцов.

— Я ни черта не понимаю, — беспомощно признался Хольт.

— А я, думаешь, понимаю? — огрызнулся Вольцов. В бараке все еще орало радио, передавая бравурные марши. У Феттера с Гомулкой шел спор.

— А Бадольо? — надрывался Феттер. — Вспомни, как было с Бадольо!

Гомулка пренебрежительно махнул рукой. Вид у него был усталый и измученный.

— Будет вам болтать! — бросил им Вольцов. Он приглушил радио. Хольт безучастно и растерянно опустился на табуретку. Несколько дружинников протопали по коридору в большую комнату. Хольт посмотрел на часы. Без чего-то восемь.

— Ты что расселся! — накинулся на него Вольцов. — Хорош командир орудия! Ты подготовился к ночному дежурству? Собрал свой расчет?

Хольт нехотя встал.

Во время проверки телефонной линии Готтескнехт переходил от орудия к орудию.

— На сегодня я пришлю вам троих из расчета «Дора». Кроме того, нескольких дружинников. А завтра с утра мы наново всех распределим.

Хольт так извелся, что одна только мысль засела у него в голове: спать, будь что будет! Вернувшись в барак, он бросился на койку. Но уже через час Вольцов растолкал его.

— Не слышишь, что ли? Сигнал к бою!

Над Рурской областью пролетала очередная группа скоростных бомбардировщиков.

В окопах дожидались дружинники, они уже разнесли по батарее новость о покушении.

— Теперь мне все понятно! — уверенно заявил Феттер. — Это, конечно, большевики! Это их рук дело!

— А как большевики попали в ставку фюрера? Соображаешь, что ты говоришь? — накинулся на него Вольцов.

— Ну, значит, коммунисты! — не сдавался Феттер.

— Коммунисты? Немецкие коммунисты? — негромко и с подчеркнутым равнодушием отозвался кто-то из дружинников. — Они ведь все в концлагерях или в тюрьмах.

— Там им и место! — отрезал Вольцов.

Лишь незадолго до полуночи служба воздушного оповещения сообщила, что скоростные бомбардировщики противника возвращаются обратно через Гельголландскую бухту.

Вольцов и Хольт натянули на пушку брезент.

— Чудной народ — эти дружинники, — заметил Феттер.

— Пролетарии! — презрительно бросил Вольцов. В бараке Феттер занялся маленьким приемником, оттуда опять лились бравурные марши. «Сейчас будут передавать речь фюрера!» — взволнованно объявил Феттер. Но тут настежь отворилась дверь. На пороге стояла монументальная и грозная фигура Кутшеры.

— Внимание! — крикнул Феттер. Кутшера сделал знак «вольно».

— Всем собраться в столовой! — прорычал он. — Совместное прослушание речи фюрера!

Хольт успел снять с себя только тяжелые, подбитые гвоздями башмаки и, как был, одетый, забрался на верхнюю койку. Он так вымотался и устал, что воспринимал все безучастно, словно из отдаления, как если бы происходившее его не касалось, а было лишь кадрами киноленты. Плевать мне на вес, думал он… Сейчас проснусь и увижу: Цише сидит на своей койке и несет обычную ахинею: «нордическая раса призвана установить новый порядок в Европе» — или другую подобную чепуху… Еще не очнувшись как следует, Хольт соскочил вниз. Неужели все это было только вчера? Один день, как тысяча лет, но почему Кутшера пришел сам, а не прислал дежурного унтер-офицера?

— Феттер! — гаркнул Кутшера, и голос его прокатился по комнате ударом гонга. — Как вы расцениваете террористический акт против нашего фюрера Адольфа Гитлера?

— Я? — растерянно пробормотал Феттер. — Вы меня спрашиваете? Вы хотите знать…

— Что с ним? Он бредит? — разгневался Кутшера.

— Господин капитан! — неожиданно вмешался Гомулка — за последние четыре дня нам и пяти часов не пришлось поспать!

Кутшера повернул к Гомулке свое лошадиное лицо, но тут из коридора донесся голос Готтескнехта:

— Господин капитан, сейчас начнут нередавать речь фюрера!

В столовой теснилась уставшая до изнеможения молодежь, а также старшие ефрейторы и дружинники ПВО. Готтескнехт настраивал радиоприемник, стоявший обычно в бараке у Кутшеры.

Хольт забрался подальше в угол, надеясь, что его здесь не заметят. Он устроился поудобнее на своем жестком стуле. Вольцов сел рядом. Какое-то сонное оцепенение овладело Холь-том; дребезжащая музыка действовала на него усыпляюще. В этом состоянии, между явью и сном, лихорадочно работало его воображение. Но вот марши умолкли. Диктор долго и пространно объявлял что-то. Говорят все германские радиостанции, работают такие-то, такие-то и такие-то радиопередатчики… Диктор без конца перечислял радиопередатчики, а потом водворилась тишина, тишина длилась бесконечно, и Хольт думал: сейчас начнется! Он склонил голову к плечу, это позволяло ему видеть профиль Вольцова. Рассудок его, спотыкаясь, бродил по самой границе забытья. Вольцов — лучший боец в огневом взводе, дорогие немецкие соплеменники и соплеменницы, такого заряжающего не найти ни на одной батарее! Я уж и не припомню, сколько раз на меня готовились и совершались покушения — то есть, как это не припомню, это по меньшей мере странно, такие вещи не забываются, я бы, например, запомнил, террористы не каждый день бросают бомбы… Хольт широко открыл глаза. Говорит фюрер! подумал он. Эти слова, знакомые ему с детства, обладали силой заклинания. Говорит фюрер! Причем сегодня его заставили выступить главным образом два соображения: во-первых, я хотел, чтобы вы услышали мой голос и убедились, что сам я жив и невредим, а во-вторых, чтобы полнее раскрыть перед вами это преступление, невиданное в немецкой истории… Гоп-ля! Не засыпать! Ничтожная кучка честолюбивых, бессовестных и преступно недальновидных офицеров — задремавший было Хольт встрепенулся — вступила, в заговор, который ставил себе целью меня устранить… Хольт сделал героическое усилие стряхнуть сон, и это ему удалось, правда, глаза болели от спета, но рассудок на иакое-то время прояснился, у него было чувство, будто его окатили ледяной водой. Офицеров?.. Заговор немецких офицеров против величайшего фюрера всех времен?..

— «Бомба, подложенная полковником графом Штауффенбергом, взорвалась в двух метрах от…»

Штауффенберг? Как Хольт ни старался, он не мог уследить за каждым словом этой речи. Только отдельные обрывки фраз удерживались сознанием. Полковник граф Штауффенберг? Полковник подкладывает бомбу? Что это значит, как это понять, и для чего он, собственно, это сделал?..

— «…не считая нескольких пустячных царапин и ожогов. В этом видно предопределение судьбы, подтверждение той миссии, которую оно на меня возложило, моей жизненной цели…»

Предопределение, думал Хольт. Он чувствовал какую-то расслабленность во всем теле. Усталость и изнеможение погасили л нем минутную возбужденность. Сознание заволокло туманной завесой, мысли беспорядочно путались, как во сне. Предопределение, судьба… Что Цише этим утром погиб, конечно, тоже рука провидения, иначе мне бы не поздоровилось — и Герти и мне… А ведь совсем неплохо, что есть такая штука, как провидение… Вера в провидение, вера в бога… Я верю в разум истории, где только я это слышал, это, должно быть, сказал доктор Геббелье в одной из своих речей… Я верю… да, но отец, отец! Он всегда недовольно морщился, когда говорили о вере, о провидении… Знаем мы эти штучки! Интеллигент не верит, потому что неспособен верить, это я где-то вычитал, кажется, у Ганса Йоста, а отец вообще типичный пораженец, самый настоящий брюзга и нытик! В школе нам задали выучить две странички Ганса Йоста: в области веры нет никакой проблематики, а только наитие свыше, да, никакой проблематики, а только наитие свыше, тогда я этого не понимал, а теперь понимаю: надо верить в фюрера, в провидение, в нашу конечную победу, в «Ме-163», в «Фау-1», в человек-торпеду, даже если русские продвинутся западнее Вильны, даже если они вторгнутся в наши границы… Грудь вздымается в предвосхищении решающего часа…

— Не спи! — это Вольцов толкнул его в бок. Ну конечно! Ведь говорит фюрер! Хольт, щурясь от света, огляделся по сторонам: все как зачарованные уставились на радиоприем-вин. Хриплый голос в громкоговорителе, надрываясь, кричал:

«…они готовились нанести нам удар кинжалом в спину как в 1918 году…»

Правильно, удар кинжалом в спину, в полудреме размышлял Хольт. В самом деле, что за гнусная подлость! Как подумаешь, что десяток сутенеров и дезертиров обезоружили весь фронт; но в хрестоматии говорится: «И все же вы победили… и пусть все рушится вокруг, я постою один за двух, а если жизнь моя нужна, мне смерть и гибель не страшна!..»

— «…ничтожная, жалкая клика оголтелых преступников, которую мы истребим с корнем…»

«Истребим с корнем» — были последние слова, которые Хольт еще слышал, прежде чем снова задремать. Но Вольцов сильным толчком под ребро опять привел его в чувство.

— Слушай, тебе говорят!

Сделав над собой усилие, Хольт очнулся и заставил себя прислушаться к голосу, звучавшему в радиоприемнике.

— «…а потому приказываю, чтобы с этой минуты ни одно лицо на гражданской службе не выполняло распоряжений, исходящих из инстанций, подвластных узурпаторам. Во-вторых, чтобы ни одно военное учреждение, ни один командир, ни один солдат не выполняли приказов, отданных узурпаторами».

Что такое узурпаторы? — размышлял Хольт. Это, вероятно, от латинского корня, ну ясно — usu rapere, это уж по части Визе, Петера Визе, вот кому живется, сидит себе дома и дрыхнет сколько влезет! «…либо арестовать, либо, при малейшем сопротивлении, убить на месте…» Убить на месте, истребить с корнем, думал Хольт; его пробирал озноб, ну, что ж, тем лучше, по крайней мере не заснешь… »с удовлетворением приветствовать этот факт… — слышал он, ничего не понимая, так как утерял нить, — ибо мне дано было избежать гибели, которая ни капли меня не страшит, но которая привела бы к гибели весь немецкий народ. Я вижу перст судьбы в том, что мне дано завершить дело моей жизни, и я его завершу!..» Тишина. И следом другой голос: «Передача транслировалась радиостанциями Великогерманского вещания». Всё!

Внезапно раздалось громкое жужжанье — все, хоть и приглушенными голосами, заговорили наперебой. У Хольта стучали зубы.

— Ба-та-ре-е-ея! — протяжно гаркнул Готтескнехт, и гомон десятка голосов оборвался. — Внимание!

Мгновенный грохот топающих сапог. Курсанты и дружинники, руки по швам, стояли, затаив дыхание. Громовый рявкающий голос Кутшеры заполнил низкое помещение столовой.

— Приказы принимать только от ваших непосредственных начальников! — Пауза. — Сто седьмая тяжелая зенитная батарея ПВО хранит неколебимую верность фюреру! Если кто-нибудь на батарее… — Пауза. — …или кто из дружинников вообразит, будто теперь самое время вести разлагающую пропаганду, подстрекать исподтишка… — Пауза. — …того я сам, собственной рукой уложу на месте! Я не сочту это ни за унижение, ни за труд!

Дверь за ним захлопнулась. Готтескнехт приказал расходиться по баракам. Хольт посмотрел на часы. Половина первого. Курсанты и дружинники вскоре рассеялись по обширной территории батареи. Спотыкаясь в потемках, они кое-как перебирались через кучи земли и кратеры наполовину засыпанных воронок. На БКП с карабином на ремень нес охрану старший ефрейтор.

Прошло два-три дня. Ночь за ночью грохотало небо, падали ракеты, полыхали пожары.

Хольт спал как убитый. Когда кто-то стал трясти его за плечо, он еще долго лежал на боку лицом к стенке, не раскрывая глаз, пока наконец не очнулся. Повернувшись на другой бок, он с удивлением увидел перед собой желтый шнур и каску… У его койки стоял дежурный унтер-офицер. Хольт приподнялся на локте. Старший ефрейтор сказал негромко:

— Да проснитесь вы наконец! Вас шеф требует! Шеф требует!

Хольт с удивлением воззрился на дежурного.

Для чего это я ему сдался в четыре часа утра, чего хочет от меня Кутшера?

— А вы не знаете, зачем я ему нужен?

— Не разговаривать! Вставайте, да поживее! Хольт зашнуровывал башмаки, а в голове мелькали мысли одна другой тревожнее. Снова подкрался страх, мгновенно превратившийся в чувство панического ужаса… Это русские! Все дело в них! Надо же было так влопаться! Какое мне дело до этих военнопленных!

— Каску надеть! — приказал дежурный.

Кто же меня выдал? И это теперь, по прошествии трех недель! Он машинально провел рукой по френчу, проверяя, все ли пуговицы застегнуты. Или… Но почему же сейчас, ни свет ни заря? Тут он вспомнил дневник, который вел Цише. Проклятый дневник! Но ведь Готтескнехт взял его к себе, а Готтескнехт… Нет, быть того не может!

Было уже светло, почти как днем. На подъездной дороге ждал большой легковой автомобиль. Перед бараком начальства стоял Готтескнехт. Хольт, проходя мимо, бросил на него умоляющий взгляд, и Готтескнехт, кажется, кивнул ему, словно успокаивая.

В затемненной комнате шефа горела мутная лампочка. Унтер-офицер доложил, и Хольт остался один. Сиротливо стоял он на пороге, спиной к закрытой двери. Однако взял себя в руки. Щелкнул каблуками, правая рука взлетела для приветствия.

— Старший курсант Хольт по вашему приказанию прибыл! Секунды тянулись бесконечно, пока Кутшера не сказал ему «вольно».

Только теперь решился Хольт осмотреться в тускло освещенной комнате. В воздухе стлался густой табачный дым. Нетронутая походная кровать, у курительного столика два кресла, письменный стол, телефонный аппарат, знакомый радиоприемник… За столом — человек в штатском. В одном из кресел — Кутшера в расстегнутом мундире, а рядом с ним незнакомый офицер, нет, какой-то чиновный эсэсовец. Хольт напряженно соображал, что означают его эполеты. Он в чине обер-лейтенанта, следовательно оберштурмфюрер… Оберштурмфюрер — не спутать бы! Хольту вовремя вспомнилось, что в обращении к эсэсовцу слово «господин» отпадает.

— Подойдите ближе, Хольт! — сказал Кутшера. Даже когда он говорил негромко, голос его оглушал. Хольт повиновался. — Вы Вернер Хольт? — обратился к нему эсэсовец.

— Так точно, оберштурмфюрер!

Вопросы и ответы следовали друг за другом короткими ударами. Кутшера дымил сигаретой и слушал.

— Волонтер?

— Так точно, оберштурмфюрер! Зачислен в бронетанковые войска.

— Занятие отца?

— Он врач по профессии, оберштурмфюрер! В настоящее время служит контролером продовольственных товаров.

— Ваш отец был репрессирован в 1938 году. Как вы к этому относитесь?

Хольт не сразу нашелся что ответить.

— Я уже много лет не поддерживаю с ним связи. Он мне совсем чужой.

— А для чего вы поехали к нему в свой рождественский отпуск?

— Он… пригласил меня, оберштурмфюрер! — Это была ложь. — Я не мог ему отказать.

— Вы провели у отца только день и даже не зарегистрировались как отпускник в местном призывном управлении. Где вы провели остальные три дня?

Вот еще незадача! Откуда ему все известно?

— Отвечайте!

— Я провел их в деревне неподалеку отсюда, в Везельском округе. Деревня Дйнгден. Остановился в гостинице… В гостинице «У источника»…

— А там отмечались?

— Я был записан в книге для приезжающих, а уезжая, выписался, оберштурмфюрер!

Легкое движение руки налево — сидевший за столом штатский кивнул и что-то записал. Они проверят мои показания, подумал Хольт, проклятие, ведь Герти записана вместе со мной! Но чего он, собственно, от меня хочет? Вертится вокруг да около…

— Вы знакомы с полковником Барнимом?

— Так точно, оберштурмфюрер, вернее, нет, не знаком!

— Как же вас понять — знакомы или незнакомы?

Так вот он главный вопрос, Хольт безошибочно это почувствовал. Пот градом катился у него из-под каски и ручейками сбегал по лицу.

— Я не знаю его лично, оберштурмфюрер, я никогда его не видел и никогда с ним не говорил.

— Кого вы знаете в этой семье?

— Только обеих дочерей, оберштурмфюрер, старшая мне лично знакома, а младшую я видел издали.

— Старшую дочь зовут Ута?

— Так точно, оберштурмфюрер!

— Когда вы виделись с ней последний раз?

— В сентябре, в начале сентября прошлого года, oбeрштурмфюрер!

— Где у вас хранятся письма, которые вы от нее получаете?

Хольт проглотил слюну.

— Они у меня в шкафчике, оберштурмфюрер!

Обязательный жест в сторону Кутшеры.

— Готтескнехт! — гаркнул Кутшера. За спиной у Хольта открылась дверь.

— Господин капитан?

— Объясните, где лежат письма! — обратился эсэсовец к Хольту.

Хольт взглянул на Готтескнехта.

— Шкафчик у меня не заперт… На верхней полке слева папка, письма в ней, они связаны в пачку.

— Принесите всю папку! — распорядился оберштурмфюрер. Дверь захлопнулась. Не успел еще Хольт собраться с мыслями, как последовал новый вопрос.

— Знаете ли вы лейтенанта Кифера?

Хольт задумался: Кифер, Кифер, кто бы это мог быть?..

— Отвечайте!

— Как-то в обществе я встретился с одним лейтенантом, женихом Уты Барним. Может быть, его и звали Кифер, не припомню. Вполне возможно. Лейтенант бронетанковых войск.

— Когда это было?

— В прошлом году, в июле, оберштурмфюрер!

— Что это было за общество?

— У сестры моего школьного товарища был день рождения. Я попал туда случайно.

— Как зовут этого школьного товарища?

— Визе, оберштурмфюрер!

Вопросительный взгляд в сторону капитана. Кутшера отрицательно покачал головой. Движение руки налево, штатский сделал у себя заметку.

— Вы уже тогда были знакомы с Барнимами?

— Нет, оберштурмфюрер, я именно в тот день с ними познакомился.

В тот день… Незабываемая минута! Хольт чувствовал себя глубоко несчастным, он чуть не плакал.

Заскрипела дверь, Готтескнехт доложил: «Ваш приказ выполнен!» — и положил папку Хольта на курительный столик. Оберштурмфюрер вытащил из нее пухлую пачку и небрежно ее полистал. Писем накопилось порядочно.

— Здесь все письма, какие она вам прислала?

— Так точно, штурм… простите, оберштурмфюрер!

— Все до единого?

— Так точно, обер… штурм… фюрер!

— Что с вами?

— Ничего, оберштурмфюрер!

— Письма конфискованы!

Эсэсовец тщательно просмотрел содержимое папки — в ней не было больше ничего, кроме неисписанной почтовой бумаги. Движение руки налево — штатский поднялся и, ни с кем не простившись, вышел из барака.

Оберштурмфюрер устремил на Хольта испытующий взгляд — острый, пронизывающий взгляд холодных светло-серых глаз.

Хольт выдержал этот взгляд. Но где-то внутри он ощутил внезапную слабость, от которой задрожали колени. Голос обер-штурмфюрера прозвучал чуть не над самым его ухом.

— А известно вам, где сейчас находится эта Барним? Не можете ли вы подсказать нам, как ее найти?

— Я, право же, понятия не имею, оберштурмфюрер! — дрожащим голосом ответил Хольт.

— Если Барним даст вам о себе знать — письмом, по телефону или каким-нибудь другим образом — или если вам кто-нибудь сообщит о ее местопребывании, вы должны безотлагательно уведомить тайную полицию, полевую жандармерию или, в крайнем случае, вашего непосредственного начальника, с указанием, что означенная Барним разыскивается властями. Вы меня поняли?

— Так точно, оберштурмфюрер!

— Держитесь как следует! Не распускайтесь!

Хольт щелкнул каблуками.

— Если вы в указанном случае не сообщите куда следует, предупреждаю, вы навлечете на себя тяжелое наказание!

— Так точно, оберштурмфюрер!

Оберштурмфюрер повернулся к капитану.

— Это все, капитан Кутшера!

— А теперь убирайтесь! — прорычал Кутшера. — Да смотрите у меня, чтобы никому ни слова!

Но Хольт не сдвинулся с места. Судорожно вытянув руки по швам, он с отчаянием в душе сказал:

— Разрешите, господин капитан, обратиться к оберштуомфюреру!

— Об этом не меня нужно просить, болван! — отрезал Кутшера. Оберштурмфюрер с удивлением воззрился на Хольта.

— Что вам нужно?

— Осмелюсь спросить, — с усилием выговорил Хольт, он не мог иначе, он должен был знать наверняка, — Ута Барним… полковник Барним?..

— Полковник Барним казнен, — ответил оберштурмфюрер грозной скороговоркой. — Расстреляли!

Казнен… Расстреляли…

— И вам, как немцу, подобает до конца вашей жизни стыдиться того, что вы вращались в обществе этих подонков!

— А теперь шагом марш — одна нога здесь, другая там! — присовокупил Кутшера.

Приветствие. Поворот кругом. Открыть дверь. Закрыть дверь. А на улице солнце. Оно выглянуло из-за облаков. Жизнь продолжается. В восемь часов подъем. Меня разбудят, как и других, и все это рассеется как дурной сон. По-прежнему жив Земцкий, и нет никаких «шорт-стирлингов», нет орудий и нарядов по казарме. Все точно такое же, как в далеком детстве, когда отец говорил ему, утешая: «Не плачь, никаких гадких ведьм нет, они бывают только в сказках… А все, что было между этим и тем, между далеким вчера и сегодня, лишь сон. Только сон! Поверь, хоть сон твой и гнетет, когда-нибудь горнист заиграет подъем, и все, что тебя мучило, канет во тьму, ты только посмеешься и стряхнешь с себя этот бред!»

Хольт направлялся к орудию «Берта». Когда в седьмом часу их разбудил сигнал тревоги, он уже полностью овладел собой. Вольцов отвел его в сторону.

— У меня наводили кое-какие справки. Это неинтересно и наших здешних дел не касается, — ответил ему Хольт.

— Что ж, — сказал Вольцов, — нет, так нет.

Сначала проплыл неизбежный утренний разведчик, держа курс на южную Германию. За ним последовали бомбардировщики, они сбросили бомбы в районе Бремена. В одиннадцатом часу с наблюдательного пункта передали: «Крупные соединения истребителей, направление Кельн — Эссен». Подгруппа предупреждала о возможных атаках на бреющем полете. Все полученные сообщения Хольт невозмутимо передавал дальше. Вольцов и Гомулка успокаивали силезцев, которых каждое сообщение об атаках с малой высоты ввергало в панику. Дорстен, Хальтерн и Люнен доносили об атаках с бреющего полета на различные объекты, в том числе и на зенитные батареи. Феттер поменялся местами с одним из силезцев и сел вместо него за механизм горизонтальной наводки. Вольцов стащил с головы видный на расстоянии белый бинт и нахлобучил каску на израненный лоб. Реклингхаузен и Динслакен сообщали об атаках с небольшой высоты, а за ними Мере, Крефельд и Дюссельдорф.

— Сейчас они будут здесь! — сказал Хольт. Готтескнехт дал команду:

— Всем в укрытие!

А Вольцов:

— Сдохну, а буду стрелять с ближней дистанции!

Они прилетели. Камнем ринулись с неба, стремительно облетели на малой высоте весь горизонт.. В отдалении вымахнул к небу исполинский огненный столб.

— Нефть! — крикнул Вольцов. — Это в Гельзенкирхене горит нефтеперегонный завод!

Где-то поблизости заговорила тяжелая батарея и умолкла. Вдали застучала двадцатимиллиметровая зенитка. Цепочка одномоторных самолетов, прилетев с севера, ринулась прямо на батарею. Они приглушили моторы и спустились так низко, что, пролетая над лесом, дали козла. Повернув, они сделали второй заход. Это были три «мустанга». Они начали с того, что сбросили бомбы, а потом ракетами и из бортового оружия обстреляли командирский пункт и орудийные окопы.

Неудержимо, бешеными виражами кружили они над батареей.

Два орудия вели огонь с ближней дистанции. «Цезарь» после двух-трех выстрелов замолчал. «Берта» продолжала беспорядочную стрельбу. Снова и снова налетали «мустанги». Один из силезцев свалился на станину, и Вольцов оттащил его в сторону. Сам он только и делал, что заряжал и стрелял. Но вот в Феттер упал со своего сиденья у поворотного механизма, и «Берта» замолчала. Истребители круто поднялись в небо и исчезли.

Хольт и Гомулка занялись Феттером. Осколком его хватило по каске, но не пробило ее. Вскоре он пришел в себя. «Да ты нас всех переживешь, дружище!» — поздравил его Вольцов. Он перевернул силезца на спину и накрыл его брезентом. Гомулка снял каску и сказал: «Похоже, нам самое время уходить в отпуск!»

Хольт передавал: «Крупные силы авиации противника из района Бремена повернули на юго-запад. Попытки бомбометания предвидятся в Вестфальской области». Гомулка снова надел каску. Вольцов погнал к орудию павших духом силезцев. Где-то севернее ухали тяжелые зенитки. Феттер стоял в углу и держался за голову.

— Нечего отлынивать, — крикнул ему Вольцов, — у нас только трое подносчиков!

Бомбардировщики пролетели на северо-запад и сбросили бомбы на Дуйсбург. Батарея вела огонь. В пятнадцать без малого был дан отбой, но уже час спустя снова прилетели разведчики, за ними волна за волной накатывали бомбардировщики, а потом истребители и опять бомбардировщики. Тридцать шесть часов кряду не отходили юноши от орудия. После этого им удалось несколько часов поспать.

— Так оно и пойдет все хуже и хуже, — сказал Гомулка. — Этому не видно конца!

Хольт промолчал.

 

14

Они жили вчетвером в своей комнатушке, пока Готтескнехт не взялся за великое переселение. Барак «Берта» надо было очистить, чтобы принять новое пополнение, которое ждали со дня на день.

— Подыщите себе сожителей по вкусу, — посоветовал Готтескнехт. — Ну, скажите, плохо я к вам отношусь?

Они порешили на Кирше и Бранцнере. Это были их одноклассники, в свое время причисленные к расчету «Антон», потом их перебросили на «Дору», а с тех пор как из строя вышли два орудия, они ночами работали на «Берте».

— Оба подходящие ребята, — заметил Вольцов. ^

— Однако Бранцнер, я замечаю, последнее время неразлучен с Кибаком и всей их братией, — сказал Гомулка.

— После недавней атаки истребителей вся батарея осатанела. Все заделались фанатиками, — сказал Хольт.

— С чего это они? — сказал Вольцов. — Мы как-никак объект военного значения. Законно, что на нас нападают!

— Мне кажется, покушение сбило всех с толку, — заметил Гомулка.

— Я слышал, как Кутшера песочил вчера старших ефрейторов, — рассказывал Вольцов, — у вас, говорит, не батарея, а арестанская рота, никто не умеет как следует отдать немецкое приветствие.

Бранцнер и в самом деле оказался «более чем сомнительным приобретением», — как на второй же день после его переселения констатировал Гомулка. Под впечатлением последних событий и недавних кровопролитных боев Бранцнер очень изменился. В первый же вечер он заявил друзьям, что единственной гарантией «нашей конечной победы» является непоколебимая, фанатическая вера в фюрера и тысячелетний рейх; об эту веру неизбежно разобьются все усилия противника. И сразу же разгорелся спор.

Вольцов слушал объяснения Бранцнера, склонив голову набок. Вот у нас и достойная замена Цише! — думал Хольт. Но с Бранцнером им не повезло еще больше, чем с Цише, уж очень он был общителен и речист. Правда, будучи брюнетом, он меньше напирал на расу, и «народно-расистские» аргументы только от случая к случаю проскакивали в его рассуждениях.

— Что ты мелешь? — сказал Вольцов в ответ на программное выступление Бранцнера. — Непоколебимая вера, фанатизм… — Он запнулся, словно подыскивая нужные слова. — Когда имеешь дело с людьми ограниченными, туповатыми, такими, у кого винтика в голове не хватает, а их, разумеется, большинство, фанатическая вера — вполне пригодное средство, чтобы держать их в узде. Без этой веры они разбредутся, как стадо, ведь у них нет ни воинской доблести, ни того, что называется сознательностью. Другое дело мы! Скажите мне, что война проиграна, так непоправимо проиграна, что это ясно и слепому, все равно я буду драться — без вашей фанатической веры, а только потому, что так положено солдату. Все прочее вздор и чепуха! Скажи-ка, Бранцнер, почему недавно одна только наша пушка вела огонь с ближней дистанции, тогда как вы со своей верой все наложили в штаны? Уж не оттого ли, что я фанатически верю, будто это поможет делу? Да ничего подобного! Огонь с ближней дистанции абсолютно бесполезная штука! Но так уж положено! — Вольцов все больше входил в раж. — Солдат обязан драться, есть в этом смысл или нет. Драться — его единственное назначение. Твоя вера, голубчик, шаткая опора, с ней как раз сядешь в калошу! Хватишься за ум, да поздно! С моей же позиции в калошу не сядешь! По-моему, солдат обязан драться при любых условиях. Вот и дерешься!

Точка зрения Вольцова больше импонировала Хольту, нежели требование слепой, фанатической веры. Теперь он понимал, откуда у Гильберта его нерушимое спокойствие. Конечно, если думать, как Вольцов, говорил он себе, можно окончательно рехнуться! Должно быть, для этого надобно, чтобы твои предки с 1750 года были кадровыми офицерами.

— Стало быть, война как самоцель, — вмешался Гомулка, — так и запишем! Для тебя, Гильберт, война — самоцель, и это вроде звучит резонно. С такими взглядами тебе не нужна ни вера в конечную победу, ни вера в фюрера. Но сразу же напрашивается возражение. Ты сам себе противоречишь! — Гомулка так напряженно думал, что собрал всю кожу на лбу. — Сколько раз ты говорил нам об ошибках, которые в прошлые времена совершили такие полководцы, как Теренций Варрон или Даун и Карл Лотарингский под Лейтеном. Ты, следовательно, не можешь отрицать, что война ставит себе непременной целью победу! Но разве твоя теория не терпит крах там, где война безнадежна?

— В том-то и дело, что нет! Разумеется, война должна вести к победе, победа — это соль на хлеб войны! Пока есть возможность победить, воюешь ради победы. Потом воюешь в надежде сыграть вничью. А когда и это ушло и положение безнадежно, воюешь, потому что солдату положено воевать!

Хольт размышлял. Слова Вольцова вызвали в его памяти «Рощу 125» Эрнста Юнгера. Один абзац в этой повести произвел на него когда-то сильное впечатление.

— Мне кажется, — сказал он, — Гильберт рассуждает, как настоящий солдат. — И он процитировал уцелевшие в памяти слова: — «Но высшему закону послушны те, кому дано умереть в одиночестве непроглядной ночью, на безнадежном посту. Их память будут чтить там, где возлюбят горечь обреченности и те возвышенные чувства, что не сгорают и на самом сильном огне».

Гомулка слушал, вытянув шею, казалось, он впивал в себя эти слова. После долгого молчания он повторил: «Горечь обреченности…» Бранцнер угрюмо нахохлился на своем матрасе; все, что здесь говорилось, было ему явно не по нутру. Хольт подошел к окну. Горечь обреченности, — повторял он про себя.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Готтескнехт.

— Господа, а не лучше ли вам малость соснуть до того, как начнется очередной спектакль? — Взгляд его упал на Хольта. — Что с вами, Хольт? Ну-ка, за мной! У меня к вам дело!

Смеркалось. После ночного допроса Готтескнехт еще ни разу не беседовал с Хольтом с глазу на глаз. Сегодня он выглядел особенно усталым и озабоченным.

— Отпуск вам разрешен, — сказал Готтескнехт. — Но прежде, чем вы уедете, я должен сделать вам небольшое внушение насчет… насчет… Барнимов.

— Я ничего не знаю, — твердо заявил Хольт. — Мне даже представить себе трудно… Так это связано с покушением?

— Как только придет пополнение, езжайте подобру-поздорову. Вы поедете к Вольцову, не правда ли? Так вот, слушайте! Забудьте и думать о Барнимах! Никого о них не спрашивайте! Не заговаривайте о них ни с кем! Держите язык за зубами! Вы меня поняли?

— Так точно, господин вахмистр!

— А теперь, положа руку на сердце: эта история вас сильно тревожит?

— Я… я о ней и не думаю!

Готтескнехт улыбнулся не без горечи.

— Вы о ней не думаете! — повторил он. И почти беззвучно, про себя: — Никто не думает… Никто!.. А теперь марш в постель!

— Слушаюсь, господин вахмистр!

В бараке все еще спорили. Вольцов сидел на столе и курил.

— Ну и что же? — спросил он, когда Хольт вошел в комнату.

— Один из этих большевистских писателей, — продолжал горячиться Бранцнер, — помнится, его зовут Эренбург или как-то в этом роде… Так вот, он объявил, что у большевиков одна цель — Берлин! — Он приподнялся на койке, опираясь на локоть.

— Почему это тебя удивляет? — возразил ему Вольцов. — Естественно, что русские хотят выиграть войну. Завоевание столицы противника — законная стратегическая цель, ведь это равносильно победе. Почитай Клаузевица, его «Основы стратегии».

— Ты, видно, близко принимаешь к сердцу интересы русских! — зло заметил Бранцнер. Вольцов только рассмеялся, но Гомулка не выдержал и стал ругаться.

— Черт знает что! Не успели мы избавиться от Цише, как снова-здорово на его койке сидит такая же гнида и обливает нас помоями. Когда мы наконец избавимся от склочников?

— Так нет же! — крикнул Бранцнер. Он повернулся к Гомулке, и в глазах его блеснул недобрый огонек. — Так нет же, не бывать этому! Никогда вам от них не избавиться! Те, кого ты так обзываешь, — это лучшие из лучших, истинные немцы, истинные национал-социалисты, так и знай! Все они думают, как я, вы — позорное исключение, вся батарея думает, как я, весь немецкий народ так думает, он верит в своего фюрера, потому чго это величайший из немцев, величайший из полководцев и… и…

— Что и-и? — передразнил его Хольт. — А после фюрера небось ты величайшая персона? Второй по значению немец, второй полководец и… второй болван!..

— Молчать! — крикнул Вольцов. — Вы с ума сошли!

Но Бранцнер уже сидел на койке, бледный как мел, и, опустив ноги, нашаривал башмаки.

— Вы слышали? — взвизгнул он. — Будьте свидетелями! Он фюрера назвал болваном! Я сейчас же на него заявлю!

— Брось трепаться, чудак! — остановил его Гомулка. — Это тебя он назвал болваном!

— Он сказал — второй по значению! — не унимался Бранцнер.

— Ну что ж, будь доволен, что есть болваны почище тебя! — заметил Гомулка.

Но Бранцнер только качал головой, натягивая башмаки:

— ~ Нет, нет, нет! Вы мне зубы не заговаривайте! Нет! Я решительно утверждаю, иначе его нельзя было понять: фюрер — величайший болван!

Но тут дверь распахнулась и на пороге вырос Готтескнехт.

— Бранцнер! — крикнул он. — Что я слышу? Что вы тут кричали?

Молчание.

— Я закрываю глаза, — продолжал Готтескнехт, — когда кто-нибудь позволяет себе задорное словцо по адресу фюрера. Но то, что вы здесь сказали, недопустимо, слышите?

Бранцнер стоял перед койкой полуодетый, с башмаком в руках.

— Я… Но н же… Это все Хольт, — забормотал он. — Я хотел сказать… — И вдруг, взвизгнув не своим голосом: — Да ведь это же не я… Это они… Я бы в жизни не посмел… я… я…

— Возьмите себя в руки! — прикрикнул на него Готтескнехт. — Что вы себе позволяете!

Хольт был уверен, что Готтескнехт давно подслушинал за дверью и только ждал удобной минуты, чтобы войти. Комический финал, перевернувший все вверх ногами, вызвал в нем двойственное чувство: его подмывало смеяться и в то же время грыз страх.

Бранцнер притих и только бросал на Вольцова, Хольта и Гомулку умоляющие взгляды.

— Бранцнер в общем малый порядочный, — смилостивился наконец Вольцов. — Мне думается, это вырвалось у него невзначай.

— Хорошо, если никто этого не слышал, — сказал Готтескнехт, подумав.

— Я ничего не слышал! — заявил Гомулка.

— Я тоже!.. А мы уже спали, — отозвались остальные.

— Мне, как национал-социалисту, не следовало бы поступаться своими убеждениями, — величественно произнес Вольцов. — Но так и быть, считайте, что и я ничего не слышал.

— Отлично, — сказал Готтескнехт. — Я попросил бы в дальнейшем избегать подобных споров. Покойной ночи!

Пока дверь за вахмистром не захлопнулась, все молчали.

— Ну и… сволочи вы все! — выругался Бранцнер. Комедия, все комедия, думал Хольт.

Готтескнехт сказал:

— Я чувствую, что если не отпущу вас, ваша боевая готовность от этого только пострадает. Ну уж ладно, ступайте!

Час спустя Хольт сидел у фрау Цише.

Она укладывалась. В коридоре громоздились чемоданы, сундуки и корзины. Фрау Цише надела яркий фартучек. В спальне стояла корзина, она укладывала в нее стопки белья. Хольт машинально следил за тем, как она суетится.

— Ты что, с луны свалился? — выговаривала она ему. — Геббельс назначен имперским уполномоченным по тотальной мобилизации рабочей силы. Все театры, варьете, все художественные училища закрыты, замерла почти вся литературная жизнь. Готовятся новые свирепые указы об обязательной трудовой повинности, деваться некуда! Что же, прикажешь мне стать за станок и обтачивать гранаты? Да я себе на всю жизнь руки испорчу! Десятичасовой рабочий день не для меня! — Она села на кровать и закурила. — Квартиру я запру, вещи отправлю в деревню… Как у тебя с отпуском?

— Отпуск мне разрешен, — сказал Хольт. — Я жду его со дня на день.

— Едем в Баварский лес!

Хольт промолчал. Он курил и молча смотрел на нее. Она улыбалась призывно, соблазнительно. Но странно: ее улыбки на него не действовали! Хольт думал: хоть бы она спросила, как это произошло с Цише… Было бы, конечно, страшно жаль, если бы она натерла себе мозоли на руках. Перед ним навязчивым видением возникли руки Шмидлинга, большие волосатые лапищи, зарывшиеся в шлаковую пыль… руки Земцкого, руки Рутшера…

— Не знаю, право, — сказал он угрюмо. — В Баварский лес? Что ж, это было бы здорово, но вряд ли уже можно что-то изменить.

— Очень, очень здорово! — проворковала она. Но и это почему-то не подействовало. Он думал: а ведь она и правда красива. Но ничего не дрогнуло в нем при этой мысли, как бывало раньше. Она сказала:

— Постарайся обменять отпускное свидетельство — другой адрес, другой билет. И позвони мне завтра же. — Он кивнул. Она поднялась. — А теперь брошу все как есть. Сегодня я намерена побывать в кино. Едем со мной! В Ваттеншейде неожиданно пустили «Нору» по Ибсену, в прошлом году я прозевала этот фильм.

Дороги сильно пострадали от бомбежек, пришлось целый час тащиться до Ваттеншейда. Сидя в тесном, затхлом кинозале, Хольт но мог отделаться от щемящего чувства. Идиотское легкомыслие — тащиться на вечерний сеанс! Погода идеальная, того и жди — налетят. Правда, в воздухе висела мгла, но это помеха разве что для истребителей, ну и, пожалуй, для зениток… А мы забрались к черту на рога, в совершенно незнакомую местность, далеко от дома Герти и от батареи… Безучастие сидел он на своем жестком откидном сиденье, положив на колени каску. То, что происходило на экране, его ничуть не занимало, и он вздохнул с облегчением, когда фильм кончился. «Пошли!» Однако ей хотелось непременно увидеть хронику. «Говорят, есть эпизоды, связанные с покушением». Он снова сел. Но не успели отзвучать фанфары вступления, как вместо хроники на экране появились слова: «Тревога! Просим немедленно очистить зал!»

— Вот тебе и твоя хроника, будь она проклята! — выругался взбешенный Хольт.

— Не волнуйся, возможно, это разведчики! — сказала она успокаивающе.

Все бросились к выходу.

Было десять вечера. На улице их обступила темная ночь. Только слабо отсвечивало мглистое небо. Хольт пытался ориентироваться в этом мраке. Улица, окаймленная сплошными развалинами и выгоревшими фасадами, вела на север, должно быть к Гельзенкирхену, — черт ногу сломит в этом лабиринте городов! Трамвай уже не ходил. Толпа мгновенно рассеялась. Улица словно вымерла. Они шли быстрым шагом и вскоре достигли уцелевшего от бомбежек городского квартала с тесными улочками. То нарастающий, то замирающий вой сирены, казалось, волнами взмывал к небу. Они шли все так же подубегом. Застучали зенитки, сначала вдали, потом совсем близко. В небе гудели моторы. Они пролетят мимо, уговаривал себя Хольт. Или это «следопыты»? Кровь застыла в жилах: стало светло как днем. Где-то невдалеке медленно опускались осветительные ракеты, высокие дома мешали их видеть, но небо было ярко освещено.

Фантастически одетый человек с гражданским противогазом на шее преградил им дорогу.

— Стойте… Очистить улицу! В бомбоубежище!

Фрау Цише испуганно что-то затараторила, но Хольт сказал:

— Да будь же благоразумна, ради бога!

Он потащил ее в ближайший подъезд.

— Вы останетесь наверху, — потребовал комендант, обращаясь к Хольту.

— Нет, нет! — крикнула фрау Цише. — Я больна и нуждаюсь в помощи! — Она увлекла Хольта вниз по нескончаемым крутым ступеням.

Длинный коридор был забит людьми. Хольт оглядел слабо освещенное помещение, сотни лиц — они казались меловыми пятнами и словно плавали в густых сумерках, — чемоданы, и рюкзаки, и ванны, наполненные водой. В ушах его звенел детский крик.

— Не загораживайте выход! — Кто-то втолкнул Хольта в бомбоубежище. Переступая через туго набитые сумки и вытянутые ноги, они прошли в глубь длинного прохода, где еще имелись свободные места. Здесь было, в сущности, неплохо, только далековато от выхода. Они сидели последними в длинном ряду людей у зацементированного проема в стене. Сводчатое перекрытие погреба было укреплено двумя дополнительными толстыми стойками, они, как колонны, обрамляли проем слева от Хольта.

Он охраняющим жестом обнял плечи фрау Цише. Она дрожала в своем летнем пальто. «Хочешь, возьми мою каску». Каска была ей велика, зато она прикрывала также затылок и плечи.

Хольт увидел против себя маленькую девочку лет четырех, Малютка свернулась калачиком, ее сморил глубокий сон. Рядом лежала груда чемоданов. На скамье сидела статная крепкая женщина в брезентовой штурмовке и синих лыжных штанах. Хольт порылся в кармане; найдя свой электрический фонарик, он успокоился и снова сунул его в карман. Чей-то глухой голос произнес:

— Всю жизнь готов сидеть на хлебе и воде, лишь бы кончились эти проклятые бомбежки!

Погреб был очень глубок. Но даже сюда проникал гул проплывавших мимо бомбардировщиков. На скамью рядом с фрау Цише опустился дряхлый, трясущийся старичок. Теперь они сидели втроем, притиснутые к стене. В противоположном углу спала девочка.

Вдруг раздался страшный удар, от которого ходуном заходил весь погреб; потом второй и третий, такой сильный, что Хольт спиной почувствовал, как дрожит капитальная стена. По проходу пронесся сильный порыв ветра. Хольт услышал над самым ухом голос фрау Цише: «Святая Мария… матерь божья… будь нашей опорой и защитой!» Со стороны входа в погреб донесся пронзительный крик: «Горим!» А за ним грубый окрик, потонувший в общем гаме: «Все присутствующие мужчины… тушить пожар!» Хольт хотел подняться, но фрау Цише вцепилась в него с криком: «Пожар… Бежим… Выведи меня отсюда!» Безумие, думал Хольт, это какое-то безумие! В ушах его звучал голос Вольцова: «Эти сволочи… они накидали в огонь фугасных бомб!» Но тут его тряхнуло с такой силой, что он стукнулся головой об стену, свет погас в его глазах. Хольт тщетно силился вздохнуть, его бил кашель, грудь разрывалась от кашля…

Прошло немало времени, прежде чем он нащупал в кармане фонарик. Световой конус уткнулся в белую непроницаемую стену известковой пыли. Хольт стряхнул с себя фрау Цише, поднялся, наткнулся на чье-то тело, перешагнул через него, ощупью повернул вправо и наступил на обломки и щебень. Он стукнулся головой обо что-то твердое: провалившийся потолок! Он все еще кашлял, но пыль постепенно оседала. Засыпало! Хольт хотел крикнуть, но мешало мучительное удушье. Наконец он отдышался, усилием воли подавил страх, но мысли все еще не слушались. Завеса пыли становилась прозрачной. В свете мечущегося светового конуса Хольт оглядел уголок убежища, где их засыпало. Остатки неугомонившегося страха рождали в сознании бессвязные слова: в одиночестве, непроглядной ночью, на безнадежном посту… Старичок, охая, поднялся с пола. Малютка зашлась кашлем, при каждом вздохе у нее свистело и клокотало в легких, словно ее бил коклюш. Из груды щебня торчали две ноги в синих лыжных штанах… Фрау Цише кашляла и задыхалась… А если смерть мне суждена — и перед ней не дрогну я… Он подумал: крепись!.. крепись!.. И снова, и снова: крепись. Он подумал: скоро горнист заиграет подъем… Вдруг его осенило: дверная ниша!

Он протер глаза, известковая пыль разъедала их, словно ядовитой кислотой. Он схватил фрау Цише за руку и помог ей подняться, но когда она опять в него вцепилась, стряхнул ее на груду щебня. Он отодвинул назад старика и девочку, а потом скамьей, на которой они сидели, принялся таранить зацементированную нишу. Тщетно! Он не мог размахнуться как следует и только беспомощно долбил кирпич, пока верхняя доска не раскололась во всю длину. Тогда он отшвырнул скамью и принялся барабанить по стене кулаками. Он задыхался, он пинал ее ногой. Он кричал срывающимся голосом: «На помощь!» Всей своей тяжестью он навалился на стену и вдруг рухнул вперед и в кровь рассек лицо об острые камни. В ушах его стоял треск и грохот, он стонал от боли. А потом долго не мог шелохнуться и только тяжело дышал.

Когда он поднялся, с него градом посыпались камни. Он все еще держал в руке карманный фонарик. Фонарик потух. Хольт тряхнул его, и он загорелся. Перед ним тянулся длинный опустевший коридор. Далеко впереди бушевало ярко полыхающее пламя. Все давно уже выбрались наружу, подумал Хольт. Бежать! Он слышал позади вопли фрау Цише. Через пробоину в стене он полеэ назад в засыпанное бомбоубежище, поднял ее и крикнул: «Замолчи! Замолчи же!» Лицо ее было искажено страхом. Он взял девочку под мышку, точно сверток.

— Да помоги же мне! — кричала фрау Цише. — Мне, мне помоги! Брось ребенка!

Хольту пришлось снова оторвать ее от себя, чтобы перелезть с девочкой в соседний отсек погреба. Он помог перебраться фрау Цише, а затем и старичку. Фрау Цише судорожно в него вцепилась, и он потащил ее за собой по длинному коридору. У подножия лестницы лежали груды брошенного багажа. Наверху, вписанное в прямоугольник двери, клокотало красно-желтое пламя. Резким сквозным ветром его прижимало к земле. Слышно было, как на улице ревет пожар.

— Я не хочу в огонь… не хочу! — вопила фрау Цише. В отчаянии Хольт огляделся, ища другого выхода, — здесь, конечно, был другой выход, судя по резкому сквозному ветру, но Хольт слышал, как наверху то и дело рушатся стены и перекрытия. Вон отсюда! — подумал он. Горечь обреченности… В нише рядом с лестницей стояла большая цинковая ванна, наполненная водой. Рейхсминистр доктор Геббельс, «Обращение но поводу воздушной войны», — вспомнил Хольт. Мокрые простыни! — вспомнил он, но здесь не было простынь. Он окунул ребенка в воду — раз, другой, девочка очнулась и закричала, он положил ее наземь.

Фрау Цише упала на колени:

— Святой Иосиф, заступник и предстатель… помолись за нас в этот страшный час… Дева Мария… Заступись за тех, кто ныне взывает к тебе в смертных муках…

Когда Хольт схватил ее, она снова завопила:

— Только не в огонь!

Он насильно толкнул ее в воду. Каска задребезжала, ударившись о цинковую ванну. Хольт затрясся от судорожного смеха, а может быть, то был плач. Он окунул ее с головой в воду. Она захлебнулась, и, когда он вытащил ее из воды, у нее были глаза безумной. Хольт и сам залез в ванну, и вся его одежда насквозь пропиталась влагой, в ней был теперь добрый центнер весу. А где же старик? Старика нигде не было… За тех, кто ныне взывает к тебе в смертных муках…

— А теперь пошли! — Он поднял ребенка, фрау Цише снова на нем повисла:

— Меня, меня спаси, Иисус-Мария, брось ребенка!

Он оторвал ее от себя и потащил за руку вверх по ступеням. Девочка неподвижно повисла у него под мышкой. Когда они были уже на половине лестницы, откуда-то сверху свалился пылающий карниз и рассыпался перед открытой дверью, искры брызнули в лестничный прочет. В лицо им ударило невыносимым жаром. Хольт вытащил фрау Цише на волю. Ревущий пожар сомкнулся у них над головой, швыряя им в лицо снопы искр. Куда бежать? Где искать спасения? Все соседние дома были объяты пламенем, большими пластами горел тротуар, вздуваясь пузырями под лужами фосфора, раскаленный воздух обжигал легкие, повсюду валялись темные фигуры, обуглившиеся головешки, тлеющие матрасы, куда ни глянь — мертвые тела, где-то позади обвалился дом, перед ними на мостовую рухнул огромный пылающий фасад… Бежать!.. На Хольте загорелась пилотка, одной рукой он сорвал ее и отбросил далеко в сторону. Обхватив фрау Цише рукой, он поволок ее дальше, мокрое платье на них кипело. Хольт ничего уже не сознавал, он споткнулся о лежащий на дороге труп.

Опомнились они на территории угольной шахты. Позади бушевал огонь. Вокруг бивуаком расположились люди, они сидели молча, словно мертвые, слышен был только детский плач. Фрау Цише, поникнув, сидела на земле и не двигалась. Хольт снял с нее каску. Маленькая девочка у его ног не подавала признаков жизни. Он надвинул каску на голову, чтобы высвободить руки, и отнес ребенка на раскинутый неподалеку перевязочный пункт.

— Родители?

Хольт сказал:

— Не знаю…

Врач склонился над девочкой, потом поднялся и, уронив стетоскоп, бросил через плечо:

— Exit! — А потом, повернувшись к Хольту: — Напрасно вы трудились!

Хольт не сдвинулся с места. Он смотрел на малютку. На ней были красные башмачки.

Какая-то девушка разливала кофе по надбитым фаянсовым чашкам. Толпа оттеснила Хольта. Но он все же добыл одну чашку и отнес ее фрау Цише. «На, выпей!» Она послушно выпила. «Хочешь еще?» Она отрицательно покачала головой. Хольт отнес чашку и попросил налить еще.

— Что с тобой? — спросила девушка. — Ты не ранен?

Хольт покачал головой. Он вернулся к фрау Цише.

— Пошли!

Они смешались с колонной, двигавшейся на запад. Подошли к узкому каналу, через который вел деревянный мост. Дальше! Огромная фабричная территория. Товарная станция, часть погорельцев осталась здесь, люди присели на узлы и чемоданы и приготовились ждать. Хольт и фрау Цише направились дальше на запад. Было уже три часа ночи.

Последние километры он чуть ли не тащил ее на себе. Потом отнес на руках в ее квартиру. Но тут силы оставили его. Он уложил ее на кровать, снял с нее обгоревшее пальто и укутал одеялом. Она не раскрывала глаз. Зубы у нее стучали. Он пошел в ванную. Она слабым голосом крикнула: «Не уходи!» Он посмотрел на себя в зеркало. Все лицо в крови, лоб и подбородок ободраны. Руки жгло как огнем, когда он опустил их в воду, лицо и шея тоже горели. Волосы опалены, мундир изъеден искрами, манжеты у брюк обуглились.

Он вернулся в спальню и, почувствовав внезапную слабость, присел к ней на кровать.

— Ты сейчас же уедешь?

— Да, — проронила она беззвучно, не открывая глаз.

— А ты знаешь, куда ехать?

— Да, у меня в Мюнхене родные.

Он помолчал.

— Не уходи, — попросила она. — Мне страшно!

Он поднялся.

— Мне пора на батарею.

Она снова зарыдала.

— Пожалуйста, не уходи!

Он сказал:

— Всего тебе хорошего!

Она крякнула ему вслед:

— Вернер!

Он выбежал вон и захлопнул за собой входную дверь.

Готтескнехт стоял на ступенях перед канцелярией. Хольт доложился. Вахмистр оглядел его с непокрытой опаленной головы до башмаков.

— Вы не под бомбежкой ли побывали?

— Так точно!

— В Ваттеншейде?

— Так точно!

Готтескнехт промолчал.

— Ну и как? Скисли небось?

Хольт отрицательно мотнул головой. Готтескнехт набил трубку и закурил.

— Спросите у санитара мази от ожогов и лейкопластырь. Хотите, я отправлю вас на медпункт? Нет так нет! Обменяйте обмундирование. Потеряли пилотку? Напишете заявленьице, я поставлю свою закорючку, Ваксмут приложит его к прочим бумажкам. Все равно в один прекрасный день эта лавочка сгорит со всем барахлом.

— Слушаюсь, господин вахмистр!

Готтескнехт долго смотрел на Хольта.

— Что, еле ноги унесли?

— Так точно!

— Один?

— Я тащил на себе маленькую девочку. И женщину. Это из-за нее мне так досталось. А когда я наконец выволок девочку… она была… она уже не жила.

— Хольт, — сказал Готтескнехт, спустившись по ступеням, он даже взял Хольта за локоть и повел его в сторону огневой. — Выше голову, Вернер, мой мальчик! — Он говорил очень тихо, — Стиснуть зубы! Продержаться! Не скисать! Ведь это ваш единственный шанс! Хоть немногие из вас должны же остаться! Война кончится, может быть, совсем скоро. Вы должны ее пережить!

Они остановились.

— Поймите меня правильно! — продолжал он убежденно. Я по профессии учитель, таких ребят, как вы, я готовлю к выпускным экзаменам и хочу делать это и впредь. Что же мне преподавать перед пустыми классами? Постарайтесь продержаться! Когда с войной будет покончено, тогда-то и начнется тяжелая борьба. Что ваша девочка, Хольт! Убитым счету нет! Слишком много людей уже погибло! После войны на нас свалится прорва работы! Пять лет заваривали эту кашу, а расхлебывать ее придется целое столетие. — Он заставил Хольта взглянуть ему прямо в глаза. — Тот, кто сегодня добровольно зачисляется в противотанковые части и штурмовые взводы или взрывается вместе с торпедой, уходит от настоящей, подлинно тяжелой борьбы, которая начнется потом! Тот, кто всеми средствами постарается себя сохранить, — не из трусости, Хольт, а потому что умеет смотреть вперед, — тот сохранит себя для… Германии!

Германия… — думал Хольт. Впервые слышал он это слово не под фанфары ликования, не под возгласы «хайль!», а словно освобожденное от мишуры и сусальной позолоты, пронизанное глубокой тревогой.

— Германия, — продолжал Готтескнехт, — это уже не исполин, повелевающий Европой, а жалкое, обескровленное нечто. Она станет еще более жалкой и нищей, она будет невыразимо страдать, но нельзя допустить, чтобы она истекла кровью. Умереть за вчерашнюю гигантскую раззолоченную Германию — по-моему, трусость, Хольт! Но жить ради нищей, смертельно раненной Германии завтрашнего дня — это подлинный героизм, тут требуется настоящее мужество. Я знаю: вы ищете, Хольт… смысла жизни, цели, пути… Мне этот путь неведом. Я бессилен вам помочь. Все мы поражены слепотой, и нам предстоит пройти этот путь до конца, познать все муки ада. — Он замолчал. А потом добавил: — Видно, это было неизбежно. Чтобы мы стали наконец самими собой.

Хольт один зашагал к бараку. Обожженные руки больше не болели. Он смотрел вперед, поверх барака, туда, где над горизонтом стлалась мглистая пелена. Взгляд его, пронизывая пелену, устремился в безбрежную даль. Он ничего не понял, ничего не постиг. Он только вслушивался, не играет ли горнист подъем… Но было еще, должно быть, слишком рано.

Хольт забылся сном, близким к обмороку. Друзья не трогали его и только после обеда растолкали с большим трудом.

Едва лишь Хольт увидел знакомые стены, как почувствовал себя в безопасности. Он услышал басистый голос Вольцова:

«Слезай, соня! Я принес тебе пожрать!» Увидел, что Гомулка сочувственно на него смотрит.

Бомбоубежище, известковая пыль, огненный смерч — да было ли это па самом деле? Пережитое им чувство безмерного страха словно подернулось туманом, казалось призрачным, нереальным, далеким… А может быть, все это померещилось ему в страшном сне?

Он поднялся, чувствуя разбитость во всем теле, не было места, которое бы не болело. И все же он одним прыжком соскочил с койки и потянулся.

За столом сидел и курил санитар с кожаным чемоданчиком на коленях.

— Вот как мы теперь живем! — сказал он с ухмылкой. — Вас я даже посещаю на дому, визит — пять марок! Ну, давайте лечиться! — На тыльной стороне обеих рук у Хольта вздулись пузыри, — Этого мы трогать не будем, как бы не вызвать воспаление. — Санитар наложил Хольту марлевые повязки. — А теперь… порцию протонзила для успокоения нервов!

Хольт наконец скинул с себя обгоревшую сбрую.

— У тебя все тело в кровоподтеках! — сказал Гомулка.

— Понять не могу, как народ все это выносит, — откликнулся Хольт. И опять разгорелся спор.

— Ну, пошла волынка! — спохватился Хольт. Бранцнер недовольно наморщил лоб и укоризненно посмотрел на Хольта.

— Вот как, ты этого не можешь понять! Хочешь, я тебе объясню?

— Ох, дайте и мне послушать! — сказал Гомулка. — Я просто сгораю от любопытства!

Бранцнер недоверчиво покосился на него, однако же приступил:

— Немецкая нация исполнена неколебимой веры в своего фюрера и в конечную победу. Она с радостью несет выпавшее ей бремя. Кто сеет ветер, пожнет бурю! Фюрер сказал это совершенно ясно еще в прошлом году, в своей речи от девятого ноября. Пострадавшие от бомбежки — это наш авангард мстителей!

Хольту представился лагерь бездомных перед угольной шахтой. Хорош авангард! Феттер огромной штопальной иглой пришивал пуговицы к своему комбинезону.

— Сам-то ты когда-нибудь попадал в такую переделку? — спросил Гомулка.

— Нет, не приходилось.

— Ну так придержи язык!

— Но ведь фюрер… — запротестовал Бранцнер.

— Заткнешься ты наконец! — закричал на него Гомулка.

— Фюрер тоже этого не видел! Он не побывал ни в одном разбомбленном городе.

Бранцнер проглотил слюну, торчащий кадык судорожно задвигался на его тощей шее.

— Это… это… Нет, хватит с меня! — крикнул он. — Сегодня вы меня не проведете! Я наконец на вас заявлю! Сейчас же пойду к шефу!

— Гильберт, да угомони ты их наконец! — взмолился Хольт. Вольцов, достававший из шкафчика свои руководства по военному делу, спросил без всякого интереса:

— Что ты собираешься заявить? — и тут же углубился в какую-то книгу.

Бранцнер затянул пояс.

— Так началось и в восемнадцатом году! Вы ведете подрывную работу! Это вражеская пропаганда!

Гомулка покачал головой.

— Все вы здесь заодно! Кирш, ты все слышал! — продолжал кипятиться Бранцнер.

Сын плотника Кирш сидел за столом и пачка за пачкой уписывал печенье.

— Я?.. — Он зевнул. — Все подтвердят, что я спал и ничего не слышал.

— Ничего не выйдет, Бранцнер! — торжествовал Гомулка. Но Бранцнер решительно надвинул на лоб пилотку.

— Ладно! Здесь, я вижу, гнездо заговорщиков. Но я вас всех упеку! Всех! — И перейдя на крик: — Вы кучка вредителей и саботажников!

Гомулка постучал себе по лбу. Он был занят тем, что старательно и искусно подстригал Хольту опаленные волосы.

— То есть как это вредители? — огрызнулся вдруг Феттер из своего угла. — Гильберт! И ты, будущий офицер, это терпишь? А вдруг этот трепач и в самом деле разлетится к шефу!

— Верно! — сказал Хольт. — Надо его раз навсегда проучить.

Вольцов оторвался от книги.

— Как, говоришь, он меня назвал?

— Вредителем, — подзуживал Феттер, — вредителем и саботажником… и вообще он черт знает что нес…

Вольцов вскочил. Он притянул к себе Бранцнера и правой рукой схватил его за грудь. Тот хотел было защититься, но Вольцов оглушил его звонкой оплеухой. Феттер загоготал, Кирш еще усерднее налег на печенье. Вольцов правой рукой медленно поднял поникшего Бранцнера и с силою тряхнул его в воздухе. Потом поставил на пол, толкнул его так, что он отлетел к шкафчику, и снова притянул к себе.

— Слушай! — сказал он. — Слушай и мотай себе на ус! Те две-три недели, что мне осталось здесь пробыть, я хочу жить спокойно! Я тебе, скоту, покажу, как мне карьеру портить! С этого дня ты перестанешь трепаться! В противном случае… Ты понимаешь, что значит «в противном случае»? Ночью ты с нами дежуришь у орудия. И так же верно, как то, что меня зовут Гильберт Вольцов, в следующий раз, как будем стрелять, я тебе гаечным ключом проломлю затылок. Такие случаи бывают, прочитай «Военные письма артиллериста» принца Крафт цу Гогенлоэ. Ну как, договорились? — сказав это, он отпустил Бранцнера.

У Хольта было ощущение, будто кто-то схватил его за горло и душит. Он знал, что Вольцов способен выполнить свою угрозу. Ему вспомнилось, как у Скалы Ворона, напав на безоружного Мейснера, Вольцов вдавил ему в лоб дуло пистолета… Вот и опять то же самое, думал Хольт с невольным трепетом. Убивает ли он сторожевого пса, дерется ли с кем, или палит из пушки с ближней дистанции… везде он одинаков!

При проверке телефонной линии Гомулка будто ненароком сказал Хольту:

— А ведь могло бы случиться, что Гильберт был бы нам не друг, а враг! — он повесил наушники в блиндаже. — Хорошо, вы с ним давнишние друзья…

— Удачно, что он не слышал весь ваш разговор, — ответил Хольт. — Неизвестно, как бы еще повернулось дело!

Гомулка присел на станину.

— Скажи по-честному: как тебе показалось этой ночью?

— Тебе я могу сказать, — ответил Хольт. — Было так ужасно, что не описать словами. По-моему, ничего ужаснее быть не может. Я уж предпочитаю бомбежку на бреющем полете или бомбовый ковер здесь, на воле.

Гомулка промолчал. Затем сказал, словно и не к месту:

— Вольцову пришло письмо от дяди, его опять повысили, получил полного генерала, будет командовать корпусом на Западном фронте. Раньше у него была авиаполевая дивизия в России. Она попала в окружение под Воронежем. Сам-то он улизнул на «физелер-шторхе».

В окружение под Воронежем, подумал Хольт. А у нас об этом никто и не заикнулся… Какой-нибудь год назад такое брошенное мимоходом замечание надолго вывело бы меня из строя, спохватился он.

Гомулка сказал вскользь:

— Мне тоже написали из дому.

— Ну как, что-нибудь известно? — подавленно спросил Хольт. — Связано это с покушением? Ее… тоже… арестовали?

Гомулка покачал головой.

— Она исчезла неизвестно куда…

Никого ни о чем не спрашивайте, ни с кем на эту тему не заговаривайте, — вспомнил Хольт.

— Ее, видимо, разыскивают как родственницу, — шепотом добавил Гомулка. — Полковник Барним капитулировал со своим полком, а когда он сам намеревался перейти к русским, его…

Хольт вскочил.

— Сегодня нам, кажется, удастся поспать спокойно, — сказал он поспешно.

Ночью у орудия Вольцов изощрялся в шутках над самолетами «москито», которые долго кружили над их местностью, а потом вдруг полетели на Берлин и сбросили там бомбы.

— Здорово они обманули наших ночных истребителей, — говорил он, — те, поди, ищут их где-нибудь под Мюнхеном!

На другой день прибыло пополнение. Феттер около семи утра прибежал с проверки линии, когда остальные еще лежали в постели.

— Пригнали к нам вахлаков! — объявил он. — Это даже не школьники старших классов, а какие-то раззявы, мелюзга из ремесленных училищ, недоучившиеся пекари да слесари… Один из них подошел ко мне: где у вас уборная, камрад, я здесь как в лесу! А я ему: обратись к дежурному унтер-офицеру, он тебе все покажет. Я тут ни при чем… Болван мне еще спасибо сказал! Ну и будет же потеха! Чуть что не так, я официально ввожу телесные наказания!

— Не хватало еще с этой сволочью возиться! — пренебрежительно отозвался Вольцов со своей койки.

Кутшера явился на утреннюю поверку опрятный и подтянутый как никогда, в сопровождении двух руководителей гитлерюгенда. Из канцелярии вышел Готтескнехт с папкой в руках. Вольцов от неожиданности толкнул Хольта локтем.

— Старшие курсанты Дузенбекер, Гершельман и Вольцов, выйти из строя! — скомандовал Кутшера. Он вручил всей тройке Железные кресты. Готтескнехт вдел награжденным ленточки в петлицы, оба представителя гитлерюгенда пожали им руки. Затем Кутшера вызвал вперед всех унтеров батареи и приступил к чтению имен по списку: «Гомулка, Груберт, Дузенбекер… Хольт, Эберт…» Юношей рождения двадцать седьмого года вместе с обоими гамбуржцами осталось в живых общим: числом семнадцать человек. Хольт вышел вперед. Он думал: нас было двадцать восемь, когда мы сюда прибыли… Тринадцать убитых в одном только классе! Готтескнехт пристегнул ему к френчу значок зенитчика — предмет их давнишних мечтаний. Серебряный значок, носить на груди слева…

Батарею разбили на взводы.

— Хольт, Вольцов, Гомулка, — объявил Готтескнехт, — с завтрашнего дня вы идете в отпуск!

Вольцов сказал, сияя:

— Нам еще с вами, господин вахмистр, надо как следует обмыть мой Железный крест!

— Вы что, рехнулись? — разгневался Готтескнехт. — В семнадцать лет алкоголические эксцессы! Нет уж, на меня не рассчитывайте!

Все же вечером Вольцов притащил бутылку коньяку. После двух-трех глотков Хольт почувствовал томную расслабленность во всем теле. Какое счастье, думал он. Наконец-то можно будет отдохнуть!

Во время вечернего обхода Готтескнехт распорядился:

— Завтра уложить вещи! Освободить шкафчики! На территории батареи будет сформирована ударная зенитная группа… Батарея особой мощности, от восьмидесяти до сотни орудий.

Ночью они сидели в окопе и лениво наблюдали, как стреляют новички. А наутро уложили вещи. Феттеру пришлось остаться. Отпуск им давался с двенадцати дня, всего на две недели, включая два дня на дорогу. Не мешкая они отправились в Эссен. Когда они наконец добрались до вокзала, сирены как раз провыли полную тревогу. Встречный военный грузовик повез их к югу. В Вуппертале они сели в пассажирский, но не проехали и трех станций, как поезд остановился на перегоне. Вольцов выглянул в окно. «Выходи!» Они бросились к высокому отвалу. Захлопали зенитки, в отдалении ухали тяжелые орудия. Они бежали проселком, держа курс на запад. Позади четырехмоторные бомбардировщики сбрасывали свой груз.

 

15

Над виллой Вольцова нависло пасмурное утро. Лил дождь. Хольт и Вольцов внесли в холл ранцы. Хольт вытянул усталые ноги. Какое мягкое кресло!

— В доме полно чужих, — сообщил Вольцов. — Обычная картина — эвакуированные и пострадавшие от бомбежек. Поставим тебе у меня раскладушку — в тесноте да не в обиде.

Хольт заснул мертвым сном. Когда он к вечеру проснулся, Вольцов открыл банку мясных консервов. На сковороде над спиртовкой потрескивал жир. Хольта привел в ужас царивший кругом беспорядок. Все валялось вперемешку — каски, мундиры, открытые ранцы. По углам — горы старого хлама, тут же чучело куропатки, дуэльные пистолеты, разбитый череп.

— Давай, Гильберт, сначала наведем порядок.

— Какой тебе еще нужен порядок? Я нахожу, что здесь премило. — Вольцов вывалил на сковороду содержимое банки. В комнате запахло жареным мясом.

Хольт снял с рук бинты.

— Дядюшка, — рассказывал Вольцов, — сейчас во Франции. Он побывал у нас проездом и оставил кучу всякой всячины: консервы, красное вино, русский табак и даже икру, я давеча открыл жестянку, пахнет селедкой, но чтобы наесться досыта, надо навернуть десяток таких коробок.

— Не поздороваться ли сперва с твоей мамашей? — спросил Хольт.

— Это лишнее, — рассудил Вольцов. — Ты только помешаешь ей реветь. Я сказал ей, что мы здесь, этого достаточно.

Дом был в ужасающем состоянии. За истекший год никто тут не убирал и даже пол не подметали. Только в нижнем этаже, где поселились чужие, был порядок. Хольт направился в ванную. Сток в ванне был забит волосами. Из крана над умывальником вода не текла. А ведь верно, вспомнил Хольт: Гильберт в прошлом году выломал кусок свинцовой трубы… Он умылся под душем. В зеркале он увидел, что все тело у него испещрено багрово-синими кровоподтеками.

Позавтракали консервированным мясом, ели прямо со сковороды.

— Хлеб ни к чему, — поучал Вольцов. — Мясо куда полезнее. Аттила питался одним мясом. — Первым делом он вытащил из ранца своего истрепанного Клаузевица. Хольт полистал его. — Если ты наконец вздумаешь заняться военным делом, — сказал ему Вольцов, — начни лучше с «Канн» Шлиффена.

Хольт захлопнул книгу.

— Спасибо, — сказал он и взял у Вольцова предложенную сигарету.

— Без теоретической подготовки, — продолжал Вольцов, — нельзя судить о том, что происходит на фронте. Хочешь знать, почему субъекты вроде нашего Бранцнера ничего и слышать не хотят о положении на фронтах? Да потому, что в душе они дрейфят и, несмотря на пышные фразы, не понимают и не любят войны! Хоть фюрер и уверяет, что войну нам навязали, но ведь это просто так говорится, чтобы людям рот заткнуть. На самом деле после восемнадцатого года у нас не было другого выхода, как развязать новую войну. Я еще от отца слышал, что настоящий солдат никогда не примирится с таким поражением, а только и будет помышлять о реванше. Все это ты найдешь и в «Майн кампф», а также, что мы должны мечом завоевать новое жизненное пространство на востоке…

Хольт еще не успел вздохнуть после изнуряющего напряжения воздушной войны, не успел вкусить жизни тылового городка и блаженной безответственности отпуска, а тут рассуждения Вольцова снова нагнали на него уныние. В памяти всплыли забытые слова: «…подготовили и развязали завоевательную войну…» — об этом говорил ему отец, — а также лаконичное замечание Гомулки по поводу голодных военнопленных: «Не они начали войну…»

— Люди моего сорта, — продолжал Вольцов, — мы… ну как бы это сказать… мы утверждаем войну; если бы войны не было, ее надо было бы как можно скорее начать. И это должна быть настоящая война, а не такая липа, как в 1806 году, — по всем правилам искусства, как войны Александра Македонского или Наполеона. Спрашивай, не стесняйся! У нас есть сейчас время! Хочешь, я объясню тебе положение. Мы теперь помаленьку воюем на внутренней линии. Наше великолепное предполье мы, к сожалению, потеряли…

Хольт курил, не мешая словоизвержениям Вольцова. Потом посмотрел на часы и хватился:

— Довольно! Призывной пункт вот-вот закроется!

По дороге они встретили Гомулку. Дождь перестал, густая пелена облаков рассеялась, и в просветы выглядывало солнце. Втроем они пошли в город. Зарегистрировавшись в отделе для отпускников, друзья тесными городскими улицами направились к Рыночной площади, В дверях продовольственного магазина показалась худенькая, очень юная девушка и тотчас же отпрянула, чтобы дать пройти тройке военных. Одета она была в старенькое пестрое платьице, на руке — хозяйственная сумка.

У нее были каштановые волосы. И глаза с каштановым отливом. Взгляд ее скользнул по Хольту. Он подумал… девочка стояла на дороге… где-то я читал такое стихотворение: «Девочка стояла на дороге». Вспомнилась девочка в красных башмачках. Хольт остановился. Отчего у нее такой печальный взгляд?

Незнакомая девушка направилась в ту сторону, откуда они пришли. Над ней угрюмо нависло дождливое серое небо. Но вот в разрывы туч глянуло солнце и ослепило Хольта. Он пошел дальше. Что это? — думал он. — Кто она?

— Очнись, парень! — подтолкнул его Вольцов. — Ты, кажется, спишь на ходу!

На Рыночной площади им встретилась ватага молодежи. Тут были Петер Визе и Герберт Вурм, — увидев его, Вольцов напыжился и выставил грудь, украшенную орденской ленточкой, — а с ними девушки: сестра Рутшера, Фридель Кюхлер в военной форме, ее подруга по прозвищу Килька и три-четыре других. У всех в руках — купальные принадлежности.

— Гром и молния! У Вольцова Железный крест! — послышались восторженные возгласы. — А это что еще за блямба?

— Значок зенитчика! Его дают за определенное число сбитых самолетов.

Все вместе они двинулись по направлению к пляжу. Но Хольт остановился. «Мы хотели навестить родителей Земцкого». Сестра Рутшера увлекла Хольта в сторону, он поразился ее бледности.

— Вы, кажется, были с братом у одного орудия?..

Не рассказывать! Хольту вспомнился развороченный окоп, поваленная набок пушка. Выходит, война преследует меня и здесь! Девушки рассказывали о дежурстве в лагере эвакуированных детей… Уговорились встретиться завтра.

Они навестили родителей Земцкого и, чинно сидя на стульях, в замешательстве уверяли фрау Земцкую, что эпизод с полотнищем — ни на чем не основанный слух.

— Слух пустой, а главное вредный, — убеждал ее Вольцов. Выйдя из дому, он поклялся: — Больше я по таким делам не ходок! Мою мать тоже прошу не беспокоить, если со мной что стрясется!

Гомулка отправился к зубному врачу, чтобы наконец вставить себе выбитый зуб.

Этой ночью Хольт проснулся под впечатлением страшного кошмара: огонь! Куда ни посмотришь, все в огне! Это еще долго будет его преследовать. Ведь прошло всего три дня. Три дня! Да, ход времени разладился! Сколько мне сейчас лет? Семнадцать с половиной! Но если я попал в зенитную часть шестнадцати с половиной, с той поры должно было пройти по меньшей мере лет тридцать, если не все пятьдесят. Какое там, больше! Одна эта огненная ночь в Ваттеншейде длилась, пожалуй, сотню лет. И он снова погрузился в забытье с блаженным сознанием, что его не разбудит ни сигнал тревоги, ни «мо-скито», ни проверка телефонной линии. Засыпая, он еще раз вспомнил привязавшийся стих: «Девочка стояла на дороге…» — с хозяйственной сумкой в руке.

На следующее утро Вольцов торжествовал:

— Роскошная погода! Небо не оставляет старых вояк! — За завтраком он поделился с Хольтом своими планами: — Займусь наконец отцовскими дневниками, нехорошо, что они валяются как попало. А потом отправлюсь в горы, надо выкопать из земли наши пистолеты.

Хольт собирался навестить Петера Визе.

— Дался тебе этот Недотепа! Понять не могу, что ты в нем находишь!

Однако прежде всего они решили поплавать. Но Хольт засомневался:

— Как же я — с такой разукрашенной спиной? «Там лежали герои, раненные в грудь», — процитировал он. — Древние германцы прогнали бы меня со стыдом и позором!

— Да, но в их время не было воздушных налетов! — Вольцов обеими ногами нырнул в тренировочные штаны. — Вот было времечко! Представь себе: единоборство, бой один на один! Ну и лупил бы я направо и налево! — Вольцов с восторгом расписывал эти канувшие в вечность методы войны. — Я был бы величайшим полководцем древности! — расхвастался он. — Ганнибалу я ответил бы контрохватом обоих флангов. Что они тогда понимали! Варрон строил свои полки по тридцать шесть человек в глубину — на черта ему тогда сдалось численное превосходство! Я бы на его месте всех солдат первой и второй линии построил в двенадцать шеренг, а третью линию, так называемых триариев, расположил бы с флангов и держал в резерве, тогда бы я в два счета разделался с конницей Гасдрубала…

— А на месте Наполеона… Ты бы в два счета завоевал всю Россию, — посмеиваясь, сказал Хольт.

— Ну уж нет! — Вольцов решительным движением натянул штаны повыше на живот. — Будь я Наполеоном, я бы не полез в Россию. Я предоставил бы инициативу русским: если вам что не нравится, пожалуйте к нам! Я бы постарался иметь их под рукой, поближе к своей базе! — Он застегнул штаны. — С Наполеоном совсем особый казус. Как полководец он не допустил ни малейшей ошибки. Когда говорят, что перед маршем на Москву ему следовало сначала захватить балтийские укрепления, это болтовня чистейшей воды. Наполеон правильно действовал в России. Клаузевиц доказал это раз навсегда. Русский поход Наполеона потому потерпел поражение, говорит Клаузевиц, что в России существовала крепкая власть и народ был ей безоговорочно предан. Эта преданность и стойкость и решили дело. Поход Наполеона был заранее обречен! Что ты на меня уставился? Что случилось?

— Ничего, — сказал Хольт. — Давай-ка поторапливаться. Жаль золотого времени, день и в самом деле выдался на славу!

На пляже почти никого еще не было; Хольт поплыл на другой берег, Вольцов отстал. Выплыв на середину реки, Хольт перевернулся на спину и отдался на волю течения.

Дурацкая случайность! — думал он. Почему-то мне на язык подвернулся Наполеон! Выйдя из воды, он лег в траву. Значит, неправы те, кто говорит, будто фюрер избежал ошибок Наполеона. Оказывается, Наполеон не сделал никаких ошибок!

Вернувшись на водную станцию, Хольт, чтобы отдышаться, полежал на воде, держась за лестницу. Потом влез на плот. Сердце у него еще учащенно билось. Вся компания сидела уже на обычном месте у вышки — юноши и девушки, а с ними Вольцов и Гомулка. Хольт медленно побрел по плоту. Нет, думалось ему, быть того не может! Одна, в стороне от всех, сидела незнакомая девушка. Сидела особняком, прислонясь к перилам, глаза она закрыла, колени подтянула к подбородку.

Хольт подошел к вышке и лег на дощатый настил. Фридель Кюхлер тотчас же спросила, где он заработал такие синяки. Хольт сделал вид, что не слышит. Но тут Гомулка, обычно не переваривавший грубости, не вытерпел:

— Вернер заработал их там, дуреха этакая, где ты об… бы с головы до ног!

Девицы скорчили гримаски, а Вольцов расхохотался, да так громко, что старик смотритель высунулся из своей сторожки на берегу и удивленно огляделся по сторонам.

Долгое время все молча грелись на солнце.

Кто-то спросил:

— А как это понимать — воздушная война?

— Как понимать? — ухмыльнулся Вольцов. — Да очень просто! Это самая незамысловатая из всех войн. Мы сидим внизу и стреляем вверх, а те накладывают нам сверху!

Хольт думал: сразу спросить неудобно, все обратят внимание. И тут же спросил, будто невзначай:

— Что это за девушка сидит там в сторонке?

Все головы повернулись. Одна из девиц рассмеялась.

— Чему вы смеетесь? — рассердился Хольт. — Глупые вы наседки!

— Все девчонки таковы, когда соберутся целым курятником, — буркнул Вольцов. — Зато каждая в отдельности тише воды, ниже травы!

— Верное замечание! — сказал Гомулка.

— Она нездешняя, — пустилась в объяснения Фридель Кюхлер, когда перепалка утихла. Это была белокурая предводительница местного союза девушек. — Ее эвакуировали сюда из Западной Германии, кажется из Швейнфурта. Говорят, у нее не все дома. — Она повертела пальцем перед лбом. — От ее звеньевой я слышала, что она потеряла обоих родителей и работала в Швейнфурте служанкой, отбывала годичную повинность. Ей всего-то пятнадцать лет. Говорят, ее засыпало во время бомбежки, а когда неделю спустя убежище раскопали, там были уже одни трупы, выжила только она. Потом лежала в больнице. Здесь ее приютило многодетное семейство эсэсовца, ей там хорошо живется. В мае ее снова пришлось уложить в больницу. Теперь у нее отпуск после болезни, она работает только первую половину дня.

Вольцов лег на теплые доски.

— Война есть война! — сказал он.

Хольт старался отогнать неотвязное видение: убежище, а в нем, среди застывших мертвецов, живая душа борется с подступающим безумием. Он слышал вокруг себя несносную болтовню девушек.

— Почему же вы не поможете ей? — спросил он хрипло. Все молчали.

— Она не хочет. Она избегает всех!

Хольт вскочил.

— Вот вам и народное единство! Все за одного! — съязвил он. Он видел глаза, обращенные на него с недоумением. А ведь года не прошло, как эта же белокурая Фридель проповедовала здесь, на этом самом месте, «товарищеское единение». Хольт услышал голос фрау Цише: «Меня, меня спаси! Брось сейчас же ребенка!» Он повернулся и зашагал прочь. За его спиной раздался голос Гомулки:

— Вернер и сам на этих днях пережил нечто подобное!

То, что я пережил, думал Хольт, шагая по плоту, сущие пустяки. Я это вынес и опять вынесу!

В самом конце плота, где были привязаны байдарки и гребные лодки, он сел и опустил ноги в воду. Река сверкала в лучах солнца.

Восемь дней была засыпана! — думал Хольт. Он видел себя, как он несет девочку в красных башмачках па перевязочный пункт и кто-то говорит ему: «Exit!.. Напрасно вы трудились!» Сверху свалился пылающий карниз, искры фонтаном брызнули в лестничную клетку. «Вы знакомы с полковником Барнимом?»

А потом: «Расстреляли…» А что с Утой? Может, и ее уже нет в живых?.. Может, никогда и не было? Может, Ута мне просто приснилась, как «мустанги», Шмидлинг и бомбовые ковры?

Он поднялся и медленно направился к девушке — она по-прежнему сидела на солнце, прислонясь к перилам. Он опустился на плот у ее ног.

— Меня зовут Вернер Хольт. Я курсант, служу на зенитной батарее, а сейчас в отпуску.

На мгновенье она повернула к нему голову. К щекам ее медленно приливала краска.

Хорошо еще, что не сразу убежала, подумал Хольт. Лицо ее показалось ему знакомым, где-то он видел эти густые ресницы, темные брови и румяные губы. Зря я на нее глазею, еще, пожалуй, убежит! Что бы мне сказать?

— Я здесь тоже чужой. Только прошлый год поступил сюда в гимназию и проучился всего несколько месяцев. А потом нас отправили в зенитную часть.

Зря я про зенитную часть, подумал Хольт. И насчет курсанта тоже зря. Это напомнит ей бомбежку.

— Я не ужился дома, сам не знаю почему. — Насчет дома я тоже зря… Ведь она потеряла обоих родителей… Как будто у меня еще есть родители! — Вы должны… ты должна простить меня… — продолжал он сбивчиво. — Я говорю сущий вздор… Но ведь это же так трудно… — сказал он уже напрямик, — заговорить с незнакомой девушкой. Тем более я все время боюсь, что ты убежишь.

Она не тронулась с места.

— Я уже вчера тебя приметил, — продолжал он, — ты шла с хозяйственной сумкой. Мне хотелось тут же пойти за тобой. Когда же я услышал, — она подняла глаза, но они смотрели куда-то вдаль, — что ты из Швейнфурта… — Он подумал: что это я опять плету? — …когда я это услышал, мне стало ясно, что здесь ни одна душа тебя не поймет!

Она закрыла глаза и сидела не двигаясь.

Не поймет… — думал Хольт, а разве может один человек понять другого?

— Наша батарея стоит в Рурской области. Сотни раз приходилось мне слышать: «район Вюрцбург — Швейнфурт»..

Его озарило внезапное воспоминание. Дело было в октябре, американцы выслали в тот день в воздух около тысячи истребителей сопровождения, воздушные бои велись от голландской границы до Южной Германии. Было сбито больше сотни четырехмоторных бомбардировщиков, но Швейнфурт так и не отстояли… Хольт видел, как море домов заволокло серой дымовой завесой, в ней вспыхивали молнии разрывов, пока наконец пламя пожаров не пожрало дым… Он стряхнул это воспоминание… Как это постоянно твердит Готтескнехт? Стиснуть зубы!..

— Хорошо, что в то время я не знал тебя. У меня не было бы ни минуты покоя. Помочь тебе я все равно б не мог. — Он долго молча сидел с ней рядом. Встревоженный ее упорным молчанием, спросил: — Может, мне уйти? — Она почти незаметно покачала головой.

Компания у вышки начала расходиться. Вольцов мимоходом взглянул на девушку, и вскоре их голоса затерялись на лугу.

Теперь они были одни на плоту. Вечернее солнце низко склонилось над цепью гор на противоположном берегу. Его лучи уже не грели. Хольт сказал:

— Я даже еще не знаю, как тебя зовут.

— Гундель. Собственно, Гундула.

Он прислушался к звукам ее голоса, певучего, но еще по-детски ломкого. Он повторил за ней: «Гундель». Она повернула к нему лицо.

— А фамилия?

— Тис.

Ему нравился ее голос.

— Тебе не холодно?

Вместо ответа она сказала:

— Они рассердятся, что ты не пошел с ними. Ведь это твои друзья.

— Только Гильберт и Зепп, — сказал он, — до остальных мне дела нет.

Она улыбнулась. За приоткрытыми губами сверкнула белоснежная полоска зубов.

— О чем ты?..

Улыбка еще яснее обозначилась на ее лице.

— Расскажи мне, что ты вчера подумал?

— Я? — Этот вопрос озадачил его. — Я стоял и смотрел тебе вслед. Мне вспомнилась строчка из одного стихотворения: «Девочка стояла на дороге…»

Она наклонила к нему головку:

— А дальше?

Он напряженно вспоминал:

— «Девочка стояла на дороге… и рукой махнула мне вослед…» Кажется, это Шторм. — Он видел, что губы ее шевелятся, она повторяла про себя двустишие. — А ты? — спросил он. — Что ты подумала?

Ее лицо снова окрасилось нежным румянцем, она встала. Он был на полголовы выше. Он проводил ее взглядом, а потом побежал через лужайку к кабине и быстро натянул на себя свою амуницию.

Он подождал ее у выхода. На ней было все то же поношенное пестренькое платьице. Они молча, бок о бок шли городскими скверами. Когда же за мостом улица свернула в рыбачий поселок, она остановилась и сказала:

— Не ходи дальше; не надо, чтобы тебя видели.

— Завтра придешь купаться?

Она кивнула и, словно испугавшись такой отчаянной смелости, быстро пошла прочь и вскоре затерялась в узком тенистом переулке.

На другое утро Хольт решил навестить Гомулку. Вольцов еще спал. На столе лежала стопка черных клеенчатых тетрадей — дневники его отца. Вольцов просидел над ними чуть не до зари. Хольт оставил на столе записку: «Я пошел к Зеппу. Увидимся, вероятно, на пляже». Глядя на мирно похрапывающего Гильберта, Хольт почувствовал острое желание крикнуть над самым его ухом: «К бою!» Сорвется небось как встрепанный!

Гомулки жили на окраине города. В палисаднике перед домом цвели гладиолусы и астры. Гомулка открыл ему еще в купальном халате и проводил в светлую, залитую солнцем столовую. Из соседней комнаты доносилось щебетание женских голосов.

— К нам приехали родственницы, — пояснил Гомулка.

Комната Зеппа была обставлена просто, но во всем чувствовалась педантичная опрятность и порядок. Когда Гомулка открыл шкаф, Хольт увидел симметричные стопки аккуратно сложенного белья, обувь, выстроившуюся безукоризненной шеренгой, и на плечиках тщательно вычищенную и отутюженную одежду. Он вспомнил хаос, царящий на вилле Вольцова.

Друзья расположились в тенистом уголке сада. Ветви абрикосовых деревьев ломились от зрелых плодов.

— В этом году хорошо уродились абрикосы, — сказал Гомулка. — Мы даем им созреть, даже перезреть, тогда их можно варить без сахара.

Хольт поднял несколько валявшихся на земле плодов, съел п косточки бросил в кусты, а потом лениво и блаженно растянулся под деревом.

— Какие у тебя сегодня планы? — спросил Гомулка.

— Я условился о встрече…

— Это правда, что она… не в полном разуме? — осторожно спросил Гомулка.

— Гнусная сплетня, Зепп! Сплетня, достойная этой ослицы Кюхлер. Не знаю почему, — продолжал Хольт уже спокойнее, — но она меня бесит. Все во мне кипит, когда ее вижу. — Про себя он думал: женская разновидность Цише, Бранцнера и всей их братии. — Скажи, Зепп, — начал он задумчиво, — откуда у нас с тобой это неприязненное чувство ко всем таким восторженным натурам, осененным… национал-социалистскими идеями? Другой раз встретишь такого и подумаешь: вроде парень ничего. А он, глядишь, разинет рот да и пойдет сыпать трескучими словесами: господствующая раса, безоговорочная преданность, фанатическая воля, ну, в общем, крутит шарманку. И сейчас же у тебя мысль: о господи, значит, и он из этих… А ведь Цише и его присные в своем… фанатическом рвении должны быть для нас примером!

— Мне лично всякий фанатизм не по душе, — сказал Гомулка со свойственной ему рассудительностью. — Он внушает мне — я бы сказал — мистический страх. Почему? Да потому что с фанатиком разговаривать бесполезно. Для меня он нечто вроде свирепого бульдога. Я серьезно говорю, Вернер, не смейся!

— Но ведь от нас и требуют фанатизма! — воскликнул Хольт. — И именно потому, что у меня несчастная склонность все разлагать и расчленять на части, я завидую тем, кто фанатически верит. Я изо всех сил стараюсь стать фанатиком! Ведь им живется куда проще! Эти вечные мысли, Зепп, это копание в себе кого угодно прикончат! Я душой бы рад заделаться фанатиком!

— Но уж дружить с тобой я бы не мог, — сказал Гомулка, он даже встал от волнения. — Представь себе, я ляпну что-нибудь такое, а ты сейчас же вскочишь как ошпаренный и, сверкая глазами, побежишь на меня доносить!.. И без того ходишь застегнутым на все пуговицы, постоянно кривишь душой. — Он снова опустился на траву. — Мысли, — сказал он с необычной серьезностью, — еще никого не прикончили. Другое дело — сумбурные, беспорядочные мысли. Искать всегда полезно, но надо это делать с толком, а не топтаться в темноте с завязанными глазами…

Топтаться в темноте с завязанными глазами! — думал Хольт. А сравнение удачное, мне часто кажется, будто я топчусь в темноте; в таких случаях я говорю себе: этого я не понимаю и никогда не пойму… Чего только я не переварил за один этот год! Барнимы все арестованы, старик Цише занят в польском генерал-губернаторстве какими-то омерзительно гнусными делами; евреев куда-то убрали под сурдинку, их истребляют этой… как ее… хлоругольной кислотой — так сказал отец, а на него можно положиться! Но об этом лучше не думать! Иначе мне не выбраться без опоры, без поддержки! А на что можно опереться в этом ненадежном мире?

— Может, мы неспособны понять наше время, — сказал он. — Но сейчас, когда русские стоят у границ Восточной Пруссии, одно остается несомненным: разве мы не боремся за Германию? Разве мы до сих пор не боролись за жизнь женщин и детей Эссена и Гельзенкирхена? Пусть без особой пользы, но за это я всегда держался: мы защищаем женщин и детей!

— Но ведь то же самое и они, — возразил Гомулка. — Если так рассуждать, теряется всякая ясность. А за что, по-твоему, воюют русские? Стоит только послушать, что эсэсовцы с первых же дней вытворяли в России! А наша полевая жандармерия и наши войска? Цише доказывал чуть ли не с цифрами в руках, что мы вправе уничтожать русских, потому что они, видишь ли, большевики! А ты поставь себя на место такого большевика, у которого расстреляли всех близких или увезли в Германию на принудительные работы! Что же, он, по-твоему, не воюет за жену и детей?

— И ты, Зепп, говоришь это так просто! — воскликнул Хольт. — Тебя это противоречие не смущает? Но что же дает тебе опору?

— Мне? — уклончиво протянул Гомулка. — Это трудно объяснить, очень трудно…

Хольт почему-то вспомнил чужую девушку. Мне будет опорой человек! — подумал он. Я мог бы опереться на Уту, но я, болван, погнался за Герти Цише и, вместо того чтобы обрести спокойствие и уверенность, должен был наблюдать, как близкий человек с каждым днем становится мне все более чужим и безразличным — до ужаса безразличным, я до сих пор холодею, как вспомню!

— Пошли завтракать! — сказал Гомулка.

Стол на веранде был накрыт на восемь персон, и хозяйка не пожалела фарфора и серебра, хоть выставку устраивай!

— Мой друг Вернер Хольт! — представил его Гомулка. Фрау Гомулка оказалась статной женщиной, белокурой, голубоглазой. Хольту были перечислены имена присутствующих тетушек и племянниц. Адвокат, доктор Гомулка, человек лет пятидесяти, несмотря на жидкие седые волосы и темные очки, показался Хольту двойником своего сына. Он сказал с изысканной вежливостью:

— Оч-чень рад, господин Хольт!

У него была манера особенно напирать на то или другое слово.

Было подано холодное желе из абрикосов, а затем абрикосовое суфле, абрикосовый компот, а вместо кофе — настоящий, хоть и слабо заваренный чай и к нему пирог с абрикосовой начинкой.

— Как видите, — сказала фрау Гомулка, — садовника кормит сад.

Разговор за столом поддерживали главным образом отец и сын. Хольт сразу уловил напряженность в их отношениях. Из вежливости он тоже время от времени подавал какую-нибудь идущую к делу реплику; нетерпеливое желание бежать оставило его только тогда, когда они оказались за столом в более тесном кругу.

Родственницы куда-то улетучились.

— Мы давно мечтали увидеть вас у себя, — начал адвокат таким тоном, словно произносил: «Господин председатель суда, господа присяжные!» — Давайте же поговорим по душам. Ваш класс понес большие потери — тринадцать убитых, если я правильно осведомлен… Какие же у вас виды и надежды на будущее?

— Нам повезло, — ответил Хольт. — У Гильберта Вольцова есть на этот счет любимая поговорка: небо не оставляет старых вояк!

— Что ж, это целенаправленный оптимизм, — сказал адвокат, — не так ли? Вы курите? Прошу! Спасибо, у меня есть спички! — Он закурил трубку.

В разговор, держа чашку в руке, вступила фрау Гомулка:

— Каждой матери хотелось бы, чтобы ее сын вернулся домой живым и здоровым.

— Мама! — вспыхнул Зепп. — Ты обещала не заводить таких разговоров.

— Не думала я, Зепп, что так плохо тебя воспитала. Каким тоном ты позволяешь себе говорить с матерью!

Хольт почувствовал себя неловко от этих семейных пререканий.

— Ваш отец, — снова начал адвокат, снимая очки, — если я правильно осведомлен, подвергался репрессиям?.. Вы позволите мне затронуть эту тему? Скажите, а не было у вас с ним разговора насчет дальнейших перспектив? Не давал он вам руководящих указаний па будущее, не посоветовал какую-нибудь разумную линию поведения? — Прежде чем взглянуть на Хольта, адвокат снова водрузил на нос очки.

Руководящие указания? Разумная линия поведения? Хольт внутренне напрягся:

— Мой отец — человек не от мира сего. Он вовсе лишен практического соображения. Мы с Зеппом, правда, иногда сговаривались насчет общей линии поведения, но из этого обычно ничего не выходило. Думаешь одно, а получается другое. Бесконечные передряги с гамбуржцами, например, — мы вовсе не хотели в них ввязываться, это получалось помимо нашей воли.

Адвокат недовольно попыхивал трубкой.

— Поймите меня правильно. Я противник всяких норм поведения. Да и вообще противник норм. Берегитесь мертвых схем! Есть, например, солдаты, чьи мысли и решения скованы схемой. Они всегда и во всем ждут приказа! А между тем эта схема, как и всякая другая, в корне порочна. Человек должен быть гибким. Мне бы очень хотелось, молодые люди, чтобы у вас была эта гибкость! В наше время, я хочу сказать, в современную нам эпоху, мы наблюдаем эту склонность переоценивать закостенелые принципы и ставить их выше свободных решений личности.

У Хольта было чувство, будто адвокат с его темными ретами, крадучись, подбирается к нему, как кошка к блюдцу с горячей кашей. В нем невольно заговорил дух противоречия, он искал не ответов, а возражений, как это было на рождестве, когда он навестил отца.

— Простите, господин доктор, но мне кажется, вы не совсем правы. Вспомните, в нынешнем году, во время наступления русских на наш центральный участок фронта, у нас особенно подчеркивалась роль бойца-одиночки, которому приходится полагаться на собственную инициативу, принимать самостоятельные решения.

— Еще бы! — саркастически заметил адвокат. — Не говоря уже о вынужденном характере этого указания, оно заранее ограничивает свободу подобных решений.

— Ограничивает? Каким же образом? — вскинулся на него Хольт.

— Но это же ясно… Предварительной подгонкой вашего одиночки к тотальной колодке. Все теми же преславными нашими нормами. Борьба до самозаклания… бесчестность всякой капитуляции… И так далее и тому подобное.

— Я и сам считаю капитуляцию бесчестной, — загорячился Хольт, — там, где она не вызвана абсолютной необходимостью. — Он был далеко в этом не уверен. Разве Зепп не рассказал ему, что полковник Барним капитулировал вместе со своим полком?..

Прежде чем снять очки, адвокат испытующе посмотрел на Хольта.

— Persaepe accidit, ut utilitas cum honestate certet , — сказал он рассудительно. — Но, не вдаваясь в анализ того, что называть честью, на которую вы здесь сослались… верно, верно… вы правы, первым на нее сослался я… достаточно задать вопрос, беретесь ли вы судить, в каких случаях наступает эта абсолютная необходимость и при каких условиях капитуляция правомерна? Но оставим это.

Жаль, что здесь нет Гильберта, с досадой думал Хольт. Он бы ему разъяснил, при каких условиях капитуляция правомерна! Весь этот разговор претил ему. Но тут вмешался Гомулка.

— Прости меня, папа, но давай кончим это переливание из пустого в порожнее! В частности мы в нем никакой пользы для себя не видим. Подобные софизмы, — продолжал он, повысив голос, — быть может, и украшают застольную беседу, но нам они не могут служить опорой.

— Конечно, конечно, — согласился адвокат, — опорой они служить не могут… Но тем более не будет у вас опоры, если вы просто закроете глаза на раздирающие вас внутренние разногласия.

— Не следует забывать, — отпарировал Зепп с уже нескрываемым озлоблением, — что иные внутренние разногласия, какие мне долго пришлось наблюдать, действуют на окружающих особенно деморализующе!

Адвокат продолжал попыхивать трубкой. Он наморщил лоб. Но тут фрау Гомулка подняла глаза и холодно заметила:

— Мне думается, за последний год совсем другие вещи действовали на тебя деморализующе.

— Об этих вещах вы меньше всего способны судить! — запальчиво ответил Гомулка.

Адвокат вынул трубку изо рта.

— Во всех решающих вопросах, — сказал он спокойно, хоть и с отеческой укоризной в голосе, — ты всегда видел своих родителей единодушными. Твои намеки на некоторые разноречия следует поэтому квалифицировать как крайне бестактные, тем более, что ты решился их сделать в присутствии гостя. Est adu-lescentis majoris natu vereri .

Латинская фраза эта, видимо, особенно озлобила сына, так как он воскликнул:

— Stultus est qui facta infecta facere verbis cupias ! Брось свои латинские изречения, папа, мне они, право же, не импонируют!

— Что же до нашей будто бы неспособности понять твои переживания в Рурской области, — продолжал адвокат с нерушимым спокойствием, — то мы только стремимся в какой-то мере расширить твой кругозор. Но оставим это! Я предвидел эти разногласия и отнюдь на тебя не в обиде. Ибо где же еще, как не дома, можешь ты безнаказанно проявить свою юношескую страсть к противоречию?

Хольту эта сцена была глубоко неприятна. Он сказал по возможности естественным тоном:

— Разрешите мне откланяться! — Быть может, сам он своей строптивостью вызвал эти семейные объяснения… — Мои давешние возраженья были бестактны, — признался он честно, — да и по существу неверны. Часто защищаешь перед другими то, в чем внутренне сам не уверен. Защищаешь, вопреки собственным сомнениям. До свиданья, сударыня! Покорно благодарю! Хайль Гитлер, господин доктор!

Зепп проводил его через палисадник. Он все еще не мог успокоиться. Хольт сказал примирительно:

— Не принимай все так близко к сердцу, Зепп! Мне эта картина знакома. Мы с отцом тоже не ладим.

— Да, но весь ужас в том, что он прав! — возразил Гомулка. — Да, он прав! Но я не могу с этим согласиться, сдаться на милость победителя!

— А ты и не сдавайся, Зепп! Нам не пристало ходить на помочах! Мы как-нибудь сами выберемся из этого дерьма!.Из этого ада! — подумал он.

Хольт пошел вперед по аллее. Не буду я терзаться, сказал он себе. Хватит самоистязания! Незачем вгонять себя в гроб. Найти воображаемую точку, думал он, впиться в нее глазами — и вперед… марш!

Хольт слонялся по Парковому острову и, остановившись у теннисных кортов, некоторое время наблюдал игру двух девиц. Потом перешел на мост. Был уже четвертый час. Он прислонился к деревянным перилам, лицом к палящему солнцу, и кинул окурок в затхлую, стоячую воду.

— Приди же наконец! — сказал он вслух. Он то и дело посматривал на часы, удивляясь, что прошло всего несколько минут. Ход времени разладился! Он снова сказал: «Приди!» Но когда она, выйдя из тесной улочки, повернула к реке, вдруг испугался и, как пригвожденный, продолжал стоять у перил. Она медленно пошла по мосту, словно его не видела, и остановилась, только когда он окликнул ее по имени.

— Я же не могла знать, а вдруг ты это несерьезно, — простодушно сказала она, подняв на него большие глаза. — Вчера я, наверно, показалась тебе дурочкой, я потом уж поняла, когда подумала как следует.

— Нет, это я вел себя как сумасшедший, — запротестовал он. — Я тебе бог знает что наговорил. Представляю, как ты испугалась!

Оба засмеялись, и это окончательно рассеяло их смущение.

— Пойдем купаться? Или сперва погуляем?

— Как хочешь, — сказала она.

Сразу же за зданием суда широкая аллея вела в гору, а там переходила в тихую лесную тропу. Хольту было жарко, он снял пилотку и сунул ее за пояс. На горе их обдуло прохладным ветерком. Хольт рассказал ей первое, что пришло ему в голову, — о «карательной экспедиции» Вольцова перед их рождественским отпуском.

— Это тот большой? — спросила Гундель. — И ты с ним дружишь? По-моему, у него нет сердца.

— С чего ты взяла? — удивился он.

— Вчера, когда они все прошли мимо, он посмотрел на меня. У него лицо… какое-то равнодушное.

— Да, но он верный друг! — воскликнул Хольт, обращаясь больше к самому себе. Стараясь как можно живее изобразить весь эпизод, он показал, как Вольцов метнул тяжелый аквариум прямо на койку Гюнше…

— Ужасно! — вздрогнула Гундель. — А рыбки?

— Там не было рыбок, — соврал Хольт, — только пустые ракушки, камешки и все такое.

— А по-моему, он бросил бы и с рыбками, — сказала она. Хольт промолчал. Перед ним всплыла картина: Вольцов в кабинете естествознания скармливает урчащей кошке цикелевских золотых рыбок…

Лес принял их в свои объятия. Они пошли по прохладной тенистой просеке. Над их головами шелестела листва.

— Ты что-то замолчал!

— Я думаю: может, и у меня нет сердца?

— Не сердись, — сказала она, — я не хотела обидеть твоего друга.

Он размышлял: какая-то она особенная, непохожая на других девушек.

— Те, другие, — начал он осторожно, — говорят, будто ты всех сторонишься… держишься в стороне… Почему же ты меня не прогнала вчера?

— Это верно, я всех сторонюсь, — повторила она. — Они ничего не знают, а говорят, чего нюни распустила. Я этого терпеть не могу. А те, кто понимает кое-что, жалеют меня или делают вид, что жалеют. А я не выношу жалости. Да и вообще… я им не компания.

— Ну а я?

— С тобой, — сказала она, — у меня было чувство, что ты… может быть, и в самом деле меня имеешь в виду.

— Я не понимаю, — растерялся он.

— Но я-то знаю, что хочу сказать, только выразить не могу как следует. А кроме того, могло ведь случиться, что я тебе нужна.

В порыве вспыхнувшей нежности он протянул к ней руку, она отпрянула к самому краю дороги, но все же пошла за ним через высокую до колен чащу папоротника к лесной опушке, где солнце пригревало кусты ежевики. Ветер клонил долу тяжелые колосья золотистой ржи. По ту сторону на холме высился в небе силуэт Скалы Ворона.

— Садись, — сказал он, — земля сухая и никаких мурашек.

Она села на траву, поджав под себя ноги, и принялась теребить какую-то нитку в подоле юбки. Хольт растянулся на земле, заложив руки за голову.

— Расскажи мне что-нибудь. — Он видел, что она задумалась. — Ты потеряла родителей. Расскажи мне про них.

Она колебалась и нерешительно поглядывала на черную базальтовую кручу.

— Об отце я ничего не знаю, — сказала она наконец. — Я почти его не помню. Мне было всего четыре года, когда его арестовали.

Арестовали? Неужели же она… дочь преступника! Зачем только я спросил, подумал он устало… Она внимательно наблюдала за ним.

— Это было в феврале тридцать третьего года, — продолжала она рассказывать. — Он больше не вернулся, хотя еще долго жил — в лагере. Мне было уже одиннадцать, когда пришла похоронная. Это было третьего августа сорокового года. Мама никогда не заговаривала со мной об отце. Но когда пришло это письмо, она стала белее стены. Я и сейчас слышу каждое ее слово. Она говорила: «Я молчала, думала, это поможет ему вернуться… Но теперь, — сказала она, — я не в силах больше молчать». Я так и не поняла, что она имела в виду. А через несколько дней вечером она присела ко мне на кровать и сказала: «Они оплевали твоего отца, они и меня оплюют, но ты не верь ни слову из того, что они про нас скажут». С этого дня все у нас пошло вкривь и вкось, — продолжала Гундель шепотом: — Я часто слышала, как мама уходила ночью, ведь у нас всего-то была одна комнатка с кухней. В декабре — девятого декабря — я пришла из школы и увидела в доме полицию. Они допрашивали меня и допрашивали, а потом какая-то женщина увела меня с собой и долго била, чтобы я рассказала ей все, что знаю. А я ничего не знала. А потом меня поместили в приют для беспризорных детей. Весной мою мать шесть раз приговорили к смерти — ну ты знаешь, как это бывает, — по шести разным статьям, — и тут же казнили. — Она умолкла. — Вот и все. В меня тоже плевали. В приюте были девочки, попавшиеся в краже и даже кое в чем похуже, и все они считались лучше меня. И все они кричали мне «Дрянь!»… — Лицо ее замкнулось. — А теперь иди! Можешь спокойно уходить! Мне никто не нужен!

Он лежал без движения, глядя в бездонное летнее небо, пока не зарябило в глазах.

— Никому про это не рассказывай, — сказал он наконец. — Как бы и с тобой чего не случилось!

Лицо ее посветлело. Он сказал тихо:

— Я не знаю, сколько еще продлится война. Я не знаю, что творится на белом свете и что со мной будет. Иногда мне кажется, что все это дурной сон. Но если я вернусь с войны, вся моя надежда на тебя. Иначе я не знаю, к кому мне возвращаться.

— А может, ты очень скоро меня забудешь?

Он сорвал колос, швырнул его в сторону поля, и сказал:

— Не забуду!

Она вдруг рассмеялась.

— Вот теперь я тебе скажу, что я подумала позавчера, на улице. — Она щурилась на солнце, стоявшее уже над самой Скалой Ворона. — Я подумала: хорошо бы иметь такого брата!

— Брата! — Хольт в замешательстве уставился на нее.

— А тебе не хотелось бы быть моим братом? — спросила она.

Он приподнялся. Теперь он видел не только ее лицо с большими глазами и совсем еще детским ртом, но и обнаженные смуглые руки, и юную грудь, обтянутую тесным платьицем, и маленькие ножки в деревянных сандалетах, выглядывавшие из-под раскинутого подола.

— Нет, не братом! — сказал он и вскочил. — Пойдем, скоро вечер. — Он протянул ей руки и помог подняться; с минуту они неподвижно стояли друг против друга, но она вырвалась. Он последовал за ней. Они лесом направились к городу.

Смеркалось. Под деревьями притаился прозрачный сумрак. Они подошли к развилке. Хольт выбрал более далекий путь. В кустах стояла скамья, он опустился на нее, посадил Гундель рядом, взял ее руки в свои. Потом поднял ее к себе на колени. Она склонила головку на его плечо. Он обнял ее левой рукой, а правой откинул с ее лица непослушные пряди. Близкое к жалости чувство зашевелилось в нем.

— Ты такая еще юная!

Она сказала с закрытыми глазами:

— Ты тоже!

Он чуть-чуть дотронулся до ее губ.

— Не так, — сказал он. — Не надо крепко сжимать рот. Губы должны едва касаться друг друга.

Она вдруг засмеялась.

— Попробуй еще раз!

Он снова поцеловал ее. Оказывается, она поняла.

— Ну как, правильно? — спросила она.

— Не спрашивай меня, глупышка! Если тебе понравилось, значит, было правильно! — Она снова протянула ему губы, видно, ей понравилось. Он крепче прижал ее к себе. Очень осторожно, чтобы не испугать, положил ей руку на грудь. Она хотела что-то возразить, но он теснее прижал к себе ее голову и расстегнул ей платье до пояса. Под ним был только купальный костюм. Он ощутил ее теплую кожу, снял бретельку купальника с ее плеча и легко-легко, словно дуновением ветерка, коснулся копчиками пальцев выпуклости груди.

Она вздохнула: «Мне страшно». Но обвила его шею обнаженной прохладной рукой.

Он пришел в себя и так испугался, что чуть не оттолкнул ее.

— Что с тобой? — спросила она.

Он снова притянул ее к себе, очень нежно, и сказал, погрузив рот в ее волосы:

— Ничего. Ты прелесть. Ты… похожа на эльфа.

Она сказала наивно:

— Ты прав…

— В чем же это я прав?

— Что не хочешь быть моим братом.

Это доконало его.

— Когда кончится война, — сказал он, — я сразу же за тобой приеду. Если к тому времени ты меня не забудешь.

— Я!.. Тебя забуду!.. — воскликнула она. Он поднялся и несколько шагов пронес ее на руках, а когда опустил на землю, она с секунду лежала на его груди, точь-в-точь как девочка в красных башмачках. Он беспомощно прижал ее к себе и спрятал лицо в ее волосах.

Медленно брел он кривыми улочками. Вольцов еще не приходил. Хольт долго сидел у открытого окна. Летняя ночь просвечивала насквозь, до самой реки.

Уже в первом часу ночи Вольцов ввалился в комнату, весь в поту и в пыли.

— Вот это был поход так поход — форсированный марш! На, получай наши железные доспехи! — Он бросил на стол тяжелый сверток. Кожаные сумки пистолетов отсырели и зацвели плесенью. Хольт подержал в руке бельгийский браунинг. Несколько ржавых пятен на вороненой стали легко оттерлись. Они курили сигары и чистили оружие. Вольцов был сегодня особенно неразговорчив и угрюм.

— Что-нибудь случилось? — спросил Хольт.

— Со мной? Ничего! — отвечал Вольцов.

Он оттянул назад затвор «вальтера», заложил патрон, прицелился в чучело куропатки и нажал на спусковой крючок. В тесной комнате выстрел прозвучал с силой разорвавшейся гранаты, пороховой дым повалил в открытое окно. Вольцов бросил пистолет на стол. Все в доме зашевелилось. Кто-то внизу завопил:

— Что у вас там стряслось, ради бога!

— Молчать! — заорал Вольцов, бросаясь к двери. — А то еще не так загремлю!

Он снова сел на кровать.

— Ну а ты как? — спросил он мрачно. — Навестил свою кралю? Что она, в самом деле немножко того?.. Это травматические неврозы, они особенно