Деяния Диониса

Нонн

Деяния Диониса

 

 

Песнь I

Первая песнь - о хищенье девы Зевесом пресветлым,

Также о дланях Тифона, потрясших звездное небо.

Пой же, богиня, посланца огнистого ложа Кронида, Молнии сполох, что родам помог, став светочем брачным, Гром, у лона Семелы сверкавший; пой же явленье Дважды рожденного Вакха! Из молнии влажного вынул Зевс недоноска-младенца от девы еще не родившей, Бережной дланью разрезал бедро и туда-то, в ложницу Мужескую упокоил, отец и владычная матерь! Ведал он роды и прежде, когда из главы плодоносной, В коей с виска, чревата, безмерная зрела припухлость, 10 Вдруг Афина изверглась, сверкая для битвы доспехом! Тирсом меня вразумите, о музы, ударьте в кимвалы, Тирс мне во длани вложите хвалимого мной Диониса! Там, у земли фаросской, у острова, близкого суше, Дайте коснуться Протея многоликого, пусть он Явит пестрый свой облик - пеструю песнь и сложу я! Примет он змея обличье, влекущего кольцами тело - Стану я славить ту битву божью, где тирс плющеносный Племя низвергнул ужасных змеевласых Гигантов! Льва ли он образ примет, трясущего гривой густою - 20 Вакха вспою, столь слепо прильнувшего к млечному лону Рейи грозномогучей, богини, кормилицы львиной! Прянет ли бурно, в воздух прыжком устремившись могучим Как леопард, своевольно меняя искуснейший облик - Стану я отпрыска Дия греметь, истребившего индов Род, кто в повозке, влекомый барсом, слонов обезумил! Коль его плоть обернется вепрем - то сына Тионы Я воспою, как пылал он к Авре-вепреубийце В землях Кибелы, третьей матери позднего Вакха! Влагой податливой брызнет - восславлю я Диониса; 30 Бросился в лоно он моря, спасаясь от схватки с Ликургом! Если листвой обернется лозы, трепещущей тихо, Вспомню Икария - древле в давильне, пьянящей столь тяжко, Истово сочные грозди стопою собственной мял он! Посох дайте мне в руки, о мималлоны, на плечи Бросьте мне шкуру оленью пятнистую вместо хитона, Туго ее завяжите, душистый дух маронидский Веет с нее! Эйдотее бездонной, согласно Гомеру, Грубая шкура тюленья достанется пусть Менелаю! Дайте мне в руки накидку козью и бубны, другие Пусть в сладкозвучную флейту двуустую дуют, но Феба 40 [41] Не оскорблю! Ненавидит он отзвук полой тростинки С той поры, когда Марсий был побежден вместе с нею, Бог же кожу навесил на ветви, по ветру качаться, Вживе ведь с пастуха сорвал он плотски́е покровы! Ты же начни, о богиня, с исканий Кадма-скитальца! Некогда Зевс на сидонский берег быком круторогим Прянул, глоткой поддельной томленья мык испуская, Сладостным слепнем гонимый... За пояс ручонками деву Точно слегка приобняв, двойными узами дланей 50 Эрос ей правил малютка! Близ брега и бык-мореходец Вдруг оказался, подставил загривок и спину он деве, Пал на колена, склонясь, на спину юной Европе Сесть дозволяя... Лишь села, он к морю тотчас устремился, Плавным копытом касаясь влаги безмолвной пучины, Бережный шаг сохраняя, а дева простор озирала Моря, от страха бледна, на бычьей плыла хребтовине, Влагой не тронута пенной... Всякий, увидев, сказал бы: То Галатея, Фетида иль Энносигея супруга, Иль на загривке Тритона воссела сама Афродита! 60 Сам Лазурнокудрый быку, что плывет, изумился. Бог же Тритон, заслышав мычанье притворное Дия, В раковину затрубил Крони́ону песнью ответной, Свадебным кликом. На деву, поднявшись из волн, с изумленьем Глянул Нерей и Дориде на мореходного зверя Указал, на рогатый убор... На быке, что касался Еле зыбей, совершала плаванье в море юница, Волн страшася высоких от быстрого хода, прильнула К рогу словно к кормилу, ведь Эрос плаваньем правил! А злоковарный Борей, вздымая свадебный ветер, 70 Складки развел покрывала ревнивым томимый желаньем, Зависть тая, расшумелся, лаская груди девичьи! Из Нереид одна, временами являясь из моря, Сидя верхом на дельфине, взрезала текучую влагу, Длани вздевала вверх, посылала приветствие словно Кормчим каким подражая... Дельфин же, ее не тревожа, Еле видный над зыбью, стремил сквозь пенные гребни, Странник с округлою спинкой, и гладь разбивая морскую, Рыбьим хвостом разделенным прочерчивал сверху дорожку. Бык умыкал Европу, быка же плывущего Эрос, 80 Сей быкопас, по вые стегал пояском по покорной, Лук закинув на плечи как посох какой-то пастуший, Палкою гнутой Киприды пастись гнал Геры супруга По Посейдоновым влажным пастбищам, и застыдилась (Щеки в румянце!) Паллада, не знавшая мук материнства, Видя, что правит Кронидом как мулом запряженным дева. Дий же свой путь продолжает влажный, взрезая пучину. Зыбь не угасит ведь страсти - бездонную Афродиту Древле зыбь породила от влаги небесной Урана! Так безмолвно свершала свой путь (и бремя, и кормчий!) 90 Дева, быком управляя. И тут-то, увидев такое, Сходное столь с кораблем, бегущим проворно по морю, Сам бывалый муж, мореходец воскликнул ахейский: "Верить ли собственным взорам? Копытом волну раздвигая, Бык деревенский по морю бесплоднопросторному рыщет! Сушу ль Кронид мореходной содеял? Возможно ль повозке Ехать по морю сухой, проложив колею водяную? Струга ищу я глазами - не вижу! Наверно, Селена Сев на быка без поводьев, на море с небес опустилась! Или Фетида из глуби сей быстрый бег направляет? 100 Только вот бык морской не подобен зверю земному, Тело имеет он рыбье, а тут не нагой он, иное: Пешим странником в волнах, совсем без узды и поводьев, Длинноодетая правит чудным быком нереида! Если же это Деметра пышноволосая ищет Бычьим копытом рассечь хребет смарагдовый моря, Пусть тогда Посейдон, восстав над зыбистой бездной, Пешим пахарем выйдет на страждущей почвы хребтину, Словно бы струг морской борозду Деметры взрезая, Плаванья способ удобный под ветром, веющим с суши! 110 Бык! Ты тут заблудился, в краю чужедальном! Нерей ведь Не быкопас! И Протей не пахарь! И Главк - не крестьянин! Нет тут ни луга, ни поймы в валах, в бесплоднопросторном Море плавают только по влаге соленой пустынной, Зыби взрезая кормилом, а лемехом воду не режут Слуги Энносигея борозд тут не засевают, Здесь ведь морское растенье - водоросль, почва же - влага, Пахарь - моряк, а борозды - зыби, а лемех - лебедки! Только зачем же ты деву влечешь? Неужто в пыланье Страсти любовнобезумной и жен быки умыкают? 120 Или опять Посейдон юницу прельстил и похитил, Приняв рогатый образ быка речного как древле? Хитрость иную измыслил, когда с Тиро́ насладился Только недавно, богом реки прикинувшись влажным, С виду лишь Энипеем, обрушившим водную гору?" Молвил слово такое, плывя по валам, корабельщик Эллинский изумленный, а дева, проникнув в любовный Умысел бычий, забилась в рыданиях, косы терзая: "Волны безмолвные, зыби безгласные, туру скажите. Если внимать он способен - "Безжалостный, сжалься над девой!" 130 Молвите, пенные гребни, родителю-детолюбу, На хребтовине быка покинула землю Европа Отчую, он же похитил меня для супружества, мыслю Матери пряди несите сии, круговые моряны! Ныне молю, о Борей, похититель аттической девы, Ввысь меня ты на крыльях взнеси... О плач мой, довольно! Ах, не изведать бы после быка мне безумства Борея!" Так младая стенала, несома быка хребтовиной. Странствовал Кадм из края в край чужой той порою, В поисках зыбкого следа невестоводителя тура. 140 Вот он дошел до аримов пещеры плачущей: горы Вздыбившись, во врата нерушимого бились Олимпа, Боги крылатые сверху над Нилом беззимним парили, Словно они подражали полету птиц недоступных, В токах воздушных неба поддельным крылом помавая, Высь же семипоясна́я терзалась: пока ведь на ложе Зевс Кронид с Плуто́ возлегал, дабы в мир появился Тантал, воришка безумный нектара кубков небесных, Он оружье эфира укрыл в глубинах пещеры Тайной совместно с зарницами; спрятаны будучи, громы 150 Дым испускали, чернящий белые кручи утесов, А от зарниц, исходящих пламенем бурным и тайным, Сразу ключи закипали и в руслах речек нагорных Мигдонийских бурлили токи, паром клубяся. Длань протянуть лишь осталось по знаку родимой Аруры Киликийцу Тифону, зарницы похитить у Дия, Пламени стрелы. Рои он гло́ток тяжкоревущих Выставил и завопили все криком, лишь зверю приличном, Ибо змеиные кольца тел извивались над пастью Леопардов, лизали ужасные львиные гривы, 160 Свившись в клубок, оплетали бычьи рогатые морды Сдвоенными хвостами; с слюною вепрей смешавшись, Яд источался из пастей, летя с языков острожалых! Спрятал оружье Кронида в своем укрывище темном Тифоей и к выси сонмищем лап потянулся. Сжало скопище пястей края́ пределов Олимпа! Вот одна Киносуры схватила, другая в загривок Паррасийки вцепилась, склоненной по о́си небесной, Третья гнет Волопаса, прервавши ход его горний, Сжали Утренний Светоч прочие, тщетно у меты 170 Круговой заметался отзвук плети эфирной. Чудище Эригенейю тащит, стиснул он Тавра, На полпути осталась безвременно Хор колесница. Полными мрака власами с туловищ змееголовых Застил он высь, смешалась тьма его гривы с Селены Светом, восставшей с Солнцем при полном сияющем полдне! Только Гигант и на том не остановился и вздыбил Нота он на Борея, и Север на Юг взгромоздил он! Пясти расставив свои, он крепко оплел Водолея, Спину он исхлестал градомечущего Козерога, 180 Рыб двойных низвергнул с небес в пучину морскую, Овна жестоко отбросил, созвездье средины Олимпа, Там, в кругах Солнцепутья, пылающих в горних пределах, Властвует этот лишь знак равноденствием суток весенних. Бёдер мощным извивом Тифон до высей поднялся Горних, туда устремившись бесчисленными племенем пястей, Блеск затмевает эфира, серебряных высей сиянье, Войско извивное змеев шу́йцы с десницей вздымая. Вот один устремился прямо за ось круговую, Вспрыгнул на хребтовину Дракона, звездного зверя, 190 Рыкнув воинственно, после вкруг дщери Кефея обвился, Новыми звеньями взвившись колец, притиснул их крепко, Новым кольцом удушает закованную Андромеду, Весь изогнувшись, а третьим змеем своим рогоносным Стиснул в изгибах созвездье Тельца, рогатого зверя, И по-над бычьим взлобьем восстав словно своды крутые, Тянется жалом к Гиадам, что образ рогатой Селены Открывают явленьем своим. И сплетаются змеи, Дабы поймать Волопаса в свои ядовитые кольца. Змей же четвертый, завидев вдали Змееносца Олимпа, 200 На змееносную руку бросается в исступленье. После над Ариадны Венцом венец он сплетает Свой чешуйчатой выей и туловом кольчатогибким. Зе́фира воинский пояс и крылья парящего Эвра Грозно колеблет чаща объятий змеиных Тифона: Мира столбы он объемлет за утренней зве́здой; Веспер и выю Атланта схватил и завладевает Мчащей в струистых зыбях от бездны к тверди повозкой Посейдона и следом за влажнопенную гриву Он скакуна подъем лет, стоявшего в стойлах подводных, 210 И одичалого мечет прямо на обод небесный, Против Олимпа сражаясь; сбита с пути колесница Гелия, ржут подо сбруей по кругу бежавшие кони; После он отрывает быка от двойной рукояти Плуга и длань воздевая, бросает мычащего зверя Словно копье в Селену, что схожа с телицей рогами - Встала повозка богини! Тифон, за узду ухватившись Белую туров, богиню терзает рёвом стозевным Гадов шипящих, лиющих яд из пастей разверстых. Не отступая бьется Мена с ним Титанида, 220 С аспидами Гиганта (сама круторога богиня!), Бьет она их светоносным венцом рогатым телицы - Жалобно мечутся, стонут быки богини Селены, Впавши в безумье тотчас пред Тифоновой пастью бездонной. Хоры, не дрогнув, призвали фаланги звездного войска, Звезд небесных порядки, правильный круг образуя! Битвенный клич исторгли - неистово быстрое войско Огненным пылом блистая в небе взгремело, там правит Ветер Борей, там Либ юго-западный, Эвра порядки, Нота пределы, и страстным горя́ желанием биться 230 Звезд рои неподвижных несутся к блуждающим звездам Бурно и соединиться стремятся, и отзвук небесный Грянул по горнему своду, вышнюю ось потрясая До основанья. Заметив орду свирепую чудищ, Меч Орион обнажает, готов он броситься в битву И серебристый блеск изливает клинок танагрийский. Пламя сверкающей пастьюр жаром дыша, источает Алчущий Пес, из глотки звездной сыпятся искры, Лает, зной изрыгая, но вместо привычного Зайца Он на Тифоновых змеев ряды клыков обнажает. 240 Ось мировая грохочет, откликнулись кличем ответным Семь поясов небесных в равном по силе и ладу Воплю Плеяд боевому семиустым ответившим эхом. Грянули сразу и звезды, призыву на бой отвечая. Образ заметив Гиганта ужасный и змееликий, Вмиг Змееносец пресветлый метнул отвращающих беды Змей с хребтовиной лазурной, воскормленных пламенем горним, Телом пятнистых и гибких, вкруг них взметну лися яро Вихри огня и дроты змей, сорвавшихся с лука, Пляской неистовой в высях безумствуя, закружились. 250 Дерзкий (он и́дет вослед Козерогу с хвостом как у рыбы) Мечет Стрелец свои дроты. Дракон, что в круге Повозки Блещет по центру, стремится меж двух пробраться Медведиц, Хвост колеблет лучистый за гибкой спиною эфирной. Рядом совсем с Эригоной, возницею звездной Повозки, Волопас замахнулся посохом в яростной длани. А у колена Лика, соседствуя с Лебедем вышним, Лира, звездная дочерь Дия, пророчит победу! Вырвал тогда и низвергнул Тифон корикийские пики, 260 [259] Реки Киликии стиснул, бег обрывая струистый, Бросил и Тарсос и Кидн он взмахом единственным в бездну. В поисках глыб для метанья, чтоб пенные глади разрушить, Бросился к скалам прибрежным: за небом он море бичует! Гордо шагает Гигант разбивающей зыби стопою, Бок приоткрыв незадетый, как кажется, влажной волною, До середины бедра лишь пенная зыбь и доходит! Аспиды вьются по влаге, из пенноклокочущих глоток Свист и шипенье исходят, блюют они зельем отравным В зыби соленые, прямо в рыбообильную влагу 270 [269] Встал Тифоей воздымаясь и водоросли попирая Бездны стопою, а чревом высей воздушных коснулся, Вытеснив тучи с эфирных сводов, глава же Гиганта Сеющий ужас рык испускает от львов своей гривы. Лев морской от страха спасается в илистой бездне Все это войско чудищ и душит, и полнит пучины, Землерожденный собою покрыл морские просторы, Пояса не замочив! Заревели в испуге тюлени И в глубинах дельфины укрылись бездонного моря. Шупальцы переплетая извилистой сетью узорной, 280 [279] Быстроискусный стремится к утесам прилипнуть привычным Осьминог, превратившись в подобье неровного камня. Ужас всех охватил, спасается даже мурена Острозубая бегством, что к змеям вечно пылает Алчностью, чуя дыханье гадов, враждебных бессмертным! Море башнею встало, достигло вершины Олимпа Гребнем высокого вала. Взметнулись пенные зыби Птиц небесных коснувшись, вовеки не ведавших влаги. Деет подобье трезубца из бездны Тифон и могучей Пястью, колеблющей почву, скалистую глыбу пучины 290 [289] Пенной он исторгает как остров от основанья, Мечет ее словно шар, вращая вкруг плеч своих мощно. Вот она, ярость Гиганта! Достигнув созвездий небесных, Солнце он омрачает, круша вершины Олимпа Пястью, мечущей скалы и глыбы как копья и дроты. После, пенные глуби и лоно благое оставив Тверди, сей Зевс самозванный перуном пясть ополчает! Только оружье Кронида сплетеньем рук необорных Воздымая (две сотни пястей!), Тифон истерзался Тяжестью оного, Зевс же одною легко управлялся! 300 [299] Не было туч у Гиганта в его иссохших ладонях, Гром едва грохотал, чуть слышалось тихое эхо, Да глухое жужжанье, иссох и воздух настолько, Что из тучи безводной росинка едва ли упала Молния потемнела, оделась дымом багровым, Будто только блеснула на миг она струйкой огнистой. Чувствуя неуменье неопытного владыки, Мужеским пламенем полны, истомно меркнут зарницы, Часто из пястей безмерных выскальзывают незаметно, Сами собой рассыпаясь, отскакивают случайно, 310 [309] Словно томясь по деснице всемощного высей владельца! Так необъезженный конь, ведомый неопытным мужем, От удил ускользает, хоть тот его ну́дит и хлещет. Труд напрасен, и чуя неопытность рук самозванца (Конь необузданный сразу как будто все понимает!) Он под жгучим стрекалом встает на дыбы и ярится, Сзади копытами прочно упершись о твердую землю, Бьет передними в воздух, чуток подогнувши колена, Шею назад он откинул, по обе стороны сразу Плеч его грива густая по́ ветру бьется и вьется. 320 [319] Так и Гиганту невмочь уж держать руками своими Промельк пугливый и быстрый бегущей мгновенно зарницы! Был меж тем у аримов Кадм, непрестанный скиталец, Бык же тогда, мореходец, приплыл к прибрежьям диктейским, Там разрешил он деве, нетронутой влагой, спуститься. Гера, проведав о страсти любовной, зажегшей Кронида, Стала над ним надсмехаться, ревнивая, жаля речами: "Феб, приди же на помощь родителю, ведь земледелец Зевса возьмет ли в работу, коль плуг его пашню колеблет? Если возьмет, пусть он пашет, а я посмеюся над Дием: 330 [329] Мучься стрекалом двойным и Эроса, и земледельца! Боже стад, Стреловержец, паси родителя зорко, Дабы Кронид к Селене в упряжку быков не попался, Дабы она, поспешая к Эндимионову ложу, К пастуху, не стегнула хребта Зевеса сильнее! Зевс-владыка! Поплачет Ио́, рогатая телка, Ибо тебя не видала быком, а то родила бы От такого ж, с рогами, быка похожего тут же! Бойся козней Гермеса, бычьего вора, украл бы Он и отца родного, сочтя его телкою, дабы 340 [339] Фебу, Зевесову сыну, снести кифару как выкуп От воровавшего вора! Да что ж я жалуюсь-плачу? Если б видящий всеми глазами сверкающей плоти Аргус в живых остался, то к пастбищам неприступным Он, быкопас богини, под палкой привел бы Зевеса!" Так возопила. Кронид же, оставив бычий свой образ, Юношей милым обвился вкруг девы неукрощенной. Нежно ее обнимает, лаская плечи юницы, И удаляет повязки, что вьются вкруг стана Европы, Словно бы ненароком коснувшись раздвоенных грудей, 350 [349] Сладко и терпко целует в губы, а после безмолвно Пояс ее целокупный нетронутый он разрешает, Плод недозрелый и ранний Кипридиной страсти срывая! И в плодоносном лоне свершилось двойное зачатье, И, понесшая в чреве, священная роженица, Астери́ону в жены богатому отдана после Зевсом соложником... Так, у изножья Возничего в небе, Звездным блеском лучась, Телец олимпийский явился: Влажный хребет подставляет весенним лучам Фаэтона, Ноги согнув, чело поднимает, полупогружен 360 [359] В море, он к Ориону копыто правое тянет; Мнится, с закатом по своду небесному в путь поспешая, Он Возничего быстро, спутника утра, обходит Так воцарился на небе Телец. Тифону ж недолго Оставалось владеть зарницами Дия. Кронид же Зевс совокупно с метким Эросом высь оставляет, Дабы страннику Кадму, блуждающему средь отрогов Горных в поисках тщетных, замысел в разум посеять, Чтобы он выпрял Тифону сети судьбы на несчастье Дия приспешник, Пан, печальник козий, для Кадма 370 [369] Дал стада и быков, и овец, и коз дивнорогих, Сплел шалаш из травы, укрепив ветвями кривыми, И поставил на землю. Кадма никто не узнал бы - Пан изменил его облик и тело пастушьим нарядом, Мнимого пастуха чужая одежда сокрыла! Ловкому Кадму вручает Пан коварную флейту, Кормчую о́ной судьбы, погибели Тифона. Ложного скотопаса с крылатым вождём убежденья Зевс зовет и единый умысел им излагает: "Кадм, играй, мой любимец, и небо пребудет спокойным! 380 [379] Если помедлишь - Олимпа высь содрогнется, ведь нашей Молнией горней владеет Тифон, на нас ополчившись, Только эгида одна у меня и осталась, и что же Значит одна в сраженье с перуном и громом Тифона? Как бы не посмеялся старец Кронос над нами, Враг Иапет бы безмерный не поднял надменную выю, Как бы Эллада, матерь сказаний, как бы ахейцы Не назвали Тифона Горним и Ливненосным, И Высочайшим, имя мое оскверняя! Так стань же Быкопасом на утро одно лишь, пастушьей цевницы 390 [389] Многоствольной волше́бством спаси ты пастыря мира, Дабы не слышал я грома Тифона, гонящего тучи, Грохота и сверканья ложного Зевса, чтоб сверг я Бьющегося зарницей и мечущего перуны! Если ты отпрыск Дия и род Ио́ Инахиды, Звуком свирели, гонящей зло, ее пеньем кудесным Ум обольсти Тифона - достойным тебя воздаяньем Вознагражу я вдвойне, ты стражем гармонии будешь Мира и милым супругом Гармони́и прекрасной! Ты ж, изначальное семя плодных брачных союзов, 400 [399] Лук натяни, о Эрос, и мир да не вздыбится боле! Всё пред тобой отступает, о пастырь возлюбленный жизни, Выстрели, только одною стрелою мир да спасется! Пламенный, бейся с Тифоном и через тебя да вернутся Огненосные дроты и громы в Зевесовы длани! Всеукрощающий! Бейся огнем своим и ворожбою, Стрелкою да укротится непобежденный Кронидом! И да пронзит ему сердце песни Кадмовой жало С силой, с какою и я стремился к лону Европы!" Молвив так, он принял облик бычий рогатый. 410 [409] В память об этом горы названы Тавром. И Кадма Флейта откликнулась песнью звонкой, зовя и чаруя. Встал он спиною к дубу, что рос на лесной луговине, В грубом вретище точно как скотопас настоящий, И до слуха Тифона достигла песнь обольщенья В легком дыхании Кадма, раздувшего щеки, рождаясь. Тут Гигант обольщенный свивает змеиные ноги, Песне коварной внимая, потом оставляет в пещере Жгучие молнии Дия, доверив их матери Гее, Ищет, откуда же звуки ближние дивной свирели 420 [419] Пеньем чаруют. Кадм же, завидев чудище в чаще, Затрепетал и скрылся тотчас за скалою крутою. Только высокоглавый бегущего сразу приметил, Кадма безмолвным жестом Тифон безмерногромадный Подозвал и, коварства не распознав, скотопасу Мнимому правую руку тянет, погибельной сети Не заподозрив, срединной главой человечьей багровой Захохотав, изрыгает гордонадменные речи: "Что, козопас, ты трясешься, что прячешь руку под плащ ты? Разве мне доблестно после Кронида гоняться за смертным? 430 [429] Разве мне доблестно дудку похитить с зарницей Зевеса? Общего что у дудки с грохочущим огненным громом? Властвуй цевницей своей, у Тифона орудье иное - Дрот самогромный Олимпа. Сидя с руками пустыми, Громов привычных лишенный и туч ливненосных, владыка Зевс пусть плачет, ему-то и надобна дудка пастушья! Пусть забавляется свистом малых тростинок, а я же Не плету камышинку одну с камышинкой другою, Правлю я тучею бурной вкруг тучи бурной бегущей, Громом играю таким же как грохот кручи небесной! 440 [439] Хочешь со мной состязаться? Только ты будешь во флейту Дуть, извлекая песни, а я взыграю перуном! Ты, раздувая щеки и рот, дыханье натрудишь, Мне же Борей перуны вздохом шумным всколеблет И загремят-загрохочут громы его дуновеньем! Вот, пастух, за цевницу и плата: лишь поднимусь я Вместо Зевса на небо, владыка и жезла, и трона, Землю и ты оставишь, возьму и тебя я с собою Вместе с дудкой твоею и стадом, как ты захочешь! 450 [448] Нет, не лишу тебя стада, раз козы с ним схожи, с созвездьем, Коз твоих над спиною поставлю я Козерога Или рядом с Возничим, что в поднебесье предплечьем Тянется яркоблестящим к Козе Олена лучистой! Я размещу близ выи Тельца ливненосного плоской Всех быков твоих звездных, чтоб шли к Олимповым высям, Иль у росистой меты, где жизненосным зевом Мык выдыхая, Селены быки упряжные пасутся. Боле нет нужды в лачуге, и вместо лесной луговины Стадо твою попасется с Козлятами звездными вместе. Образ другой и Яслей Ослят небесных содею: 460 [459] Пусть по соседству сияют они с настоящими рядом. Я быкопасом тебя увидал сначала, так станешь Звездным ты быкопасом, хлещущим звездною плеткой, Станешь возницей Повозки медвежьей ликаонийской, Пастырь блаженный, сопутник небесного Тифаона! Днесь на земле ты играешь, а завтра уже на Олимпе: Вознагражу я достойно пенье твое, при звездном Круге лучистом цевница Олимпа восцарствует, к сладкой Певчей горней Форминге свирель и твою помещу я! В жены, коль пожелаешь, чистую дам я Афину, 470 [469] Коли лазурноокой не хочешь - Лето́, Киферею Выбери или Хариту, иль Артемиду, иль Гебу! Только ложа не требуй Геры, моей она будет! Если брат есть, что сведущ в искусстве вожденья, пусть вместо Гелия возит возок заревой с четырьмя скакунами, Дия желаешь эгиду (ведь ты пастух!), то получишь! Даром станет тебе! А сам я достигну Олимпа, Не озаботясь бессильем Крониона. Что за оружье Может направить в Тифона изнеженная Афина? Пой же, пастух, Гиганта преславную ныне победу! 480 [479] Новый гимн чтоб узнали! Ведь я - скиптродержец Олимпа, Дия жезлом владею с доспехом блистающем вкупе!" Но похвальбу Адрастея тотчас вписала в свой свиток. Пастырь увидел: влекомый в силок искусный ловитвы, В судьбоносные сети попался отпрыск Аруры, Сладостным жалом ведомый прелыттающих душу тростинок. Словом лукавым, скрывая усмешку, Кадм отозвался: "Скромен напев свирели моей, коей ты изумился. Молви, что станешь ты делать, коль трон твой высокий восславлю На семиструнной кифаре гремя песнопеньем хвалебным? 490 [489] Ибо могу состязаться с небесными струнами, Феба Я победил формингой, но сладкозвучные струны Наши огненным громом Кронида во прах обратились Сыну его на радость, если когда обрету я Новые струны, то песней звуча и сладкой и дивной, Я зачарую и горы, и диких зверей разуменье! Гее подобный, даже поток Океана короной Свившийся вкруг себя, и вечно влекущий к пределам Тем же свою круговую влагу, остановлю я! Строй планет неподвижных и звезд противутекущих 500 [499] Остановлю, и Селены упряжку, и Фаэтона! Только, богов и Зевса сразив огненосной секирой, Дай мне на Тифоея пире победным Луком Славного Феба вызвать на состязание в песнях - Кто из нас победил бы, славя величье Тифона? Пиэрид хороводных не убивай, чтоб водили Пляску, когда мы с Фебом взгремим песнопеньем хвалебным, Пусть их женское пенье вторит пенью мужскому!" Рек - и Тифон мановеньем грозным сие одобряет, Космами потрясает, власами, текущими ядом 510 [509] Гадов, и проливает ливни над горной грядою. Быстро ползет он в пещеру и там (как знаки доверья!) Взяв сухожилья Зевеса, вручает лукавому Кадму - Пали они когда-то на землю при битве с Тифоном. А скотопас этот мнимый за дивный дар благодарен. Кадм берет сухожилья заботливо, будто бы хочет Сделать струны для лиры, и прячет их в гроте укромном, Дабы отдать Зевесу, убийце Гигантов, а после Губы сложив осторожно, легко посылает дыханье, Чуть прикрывая тростинки, чтоб звук извлечь благородный, 520 [519] Более нежный из флейты. Тифон же слух многоликий Напрягает, внимая, гармонии не разумея! Мнимый пастух чарует Гиганта нежным напевом, Бегство богов он, мнится, поет на свирели пастушьей, Славя на самом деле победу близкую Дия - Сидя рядом с Тифоном, погибель поёт он Тифону! В нем пробуждает желанье... Тот смотрит как юноша страстный, Сладким стрекалом гонимый, на деву-ровесницу смотрит, Сребросияющий лик девичьей красы озирает, Кудри ее созерцает, вольнобегущие книзу, 530 [529] Розовобелые локти, а под повязкой дивится Еле алеющим грудей округлых сосцам, он ищет Шеи нагой изгибы, весь облик ее обегает Взглядом своим ненасытным неспешно, неторопливо, Деву не может, не хочет оставить... Вот так, побежденный Чарами музыки, Кадму Тифон предает свою душу!

 

Песнь II

В песне второй говорится о распре Тифона на небе,

Зевса грома́х и сраженье, о празднестве на Олимпе!

Так он и оставался у края лесной луговины, По навершьям тростинок водя искусно устами, Кадм, Агено́ра кровь, козопас подставной, ... чтобы тайно Зевс Кронид подобрался без шума к глубям пещеры, Неуловимый, и вновь ополчился привычным перуном! Кадма, невидимым ставшего, облаком скрыл он на склоне, Дабы обманут коварством, узнав что тайно украден Гром, Тифон не замыслил лукавого козопаса Гибели смертной, да только, сладостным жалом пронзенный 10 Музыки жаждет он слушать пьянящие душу напевы. Внемля древле песням коварным Сирен, мореходы Так влеклися ко смерти безвременной доброхотно Чарами песенных звуков, на весла не налегая, Гребней сине-зеленых на волнах не пенили боле, В сети они попадали Судьбины ясноголосой С радостью, о Плеядах забыв семипутных на небе, Не обращая вниманья на бег Медведицы плавный. Так затемнился разум от пенья лукавого флейты, Сладкое лезвие песни предвестьем судьбы оказалось! 20 Непроницаемой тканью скрывая, окутывал облак Сладко звучащего песней пастушьей... Но смолкли тростинки И благозвучье распалось: Тифон мгновенно поднялся, Яростью обуянный, рвется во чрево пещеры, Ищет гром ветроносный в приступе гнева метаясь, Рыщет в поисках молньи невидной, страстно взыскует Меркнущего мерцанья похищенного перуна - Грот пустым он находит! Разгадывает Кронида Хитрости и ловушки лукавые Кадма - да поздно! Рвет он горные глыбы, на приступ Олимпа стремится, 30 На змеевидных изгибах ног проносится косо, Пасти гадов отравой и ядом яро сочатся, С шеи безмерной Гиганта аспиды космами виснут, Зелье смертное льётся, рекой разливается бурной. Яро и скоро ступает, земли́ терзает твердыню, Киликийского края глуби недвижные поступь Ног змеиных колеблет, дрожат в смятенье отроги Горние Тавра; столкнувшись друг с другом, скалы рокочут, И памфилийские кряжи соседние зыбятся в страхе. Горные стонут ущелья, кренятся на́бок вершины, 40 Зыбятся почвы пустоты, песчаные кручи сползают Вниз, трясясь под стопою, колеблющей почву земную. Нет ни зверью пощады, ни краю. И диких медведей Рвут на части медвежьи клыки личин Тифаона, Головы львиные ликов Тифоновых змей пожирают Львов с косматою грудью светлой, грызут их подобной Пастью разверстой. Змеиной глоткой своею и ярой Раздирают хребты прохладные змеек ползучих. Птиц небесных хватают, приблизивши страшные пасти Прямо в воздухе даже, заметив орла в поднебесье, 50 Устремляются пасти к орлу, Зевесовой птице! Жрут и скот, не взирая на след кровавый от ига, Что на шее остался ремнем натружённой яремным. Реки он осушает, как будто обед запивает, Толпы наяд он гонит, живущих в водных потоках! Нимфа остановилась средь русла, ставшего тропкой, Ступни ее без плесниц, ни капельки влаги на теле, Влажной привыкла дорогой идти - а тут она месит Быстрой ступнею своею иссохшее ложе потока. Дева в иле увязла и бьется в грязи по колено. 60 Образ ярый Гиганта и многоликий завидев, В страхе свирель роняет старый пастух и стремится К бегству. При виде ужасном ле́са бесчисленных дланей И козопас отбросил свою неказистую дудку. Пахарь, нуждой пригнетенный, не сеет, не окропляет Пашни с зерном за собою, только что вспаханной к севу, Если Тифоновы длани простор полевой разрывают! Да! Колеблющей землю медью пашни не взрежет - Можно быков отвязать из упряжки! - Гиганта секира Борозды разрубает, жилы земли обнажая; 70 Бьют из подземной глуби воды, наверх изливаясь, Будучи сжатыми долго, ключами мощными плещут, Влага глубинная топит ничем не покрытую сушу. Скалы валятся сверху, и падая в водовороты Влаги пенной, под воду, разлитую морем просторным, В дно речное уходят от этих глыб и обломков - Словно основы новых растут островов над зыбями. Вырваны все деревья вместе с корнями из почвы, И плоды на землю до времени падают, сад же Столь ухоженный, гибнет, розарий в прах обратился. 80 Зе́фир, и тот трепещет, когда кипарисы с сухими Листьями катятся. Скорбной песнью заходится, плача Жалобно, Феб, гиацинты увидя упавшими наземь. Гимн погребальный слагает, но жалостней, чем над цветами Амиклейскими, стонет он над лавром соседним. Пан безутешный подъемлет сосну, склоненную долу! Помня Мори́ю, город принесшую, Аттики нимфу, Над маслиною, стонет блистательноокая Дева. Плачет Пафийка: во прахе разбит анемон и повержен... Слёзы льёт непрестанно над ликом благоуханным 90 Нежные кудри терзает - погибли завязи розы! А над поломанным стеблем пшеницы Део́ стенает, Ибо не праздновать жатвы; печалятся Адриады Смерти подружек-деревьев - не будет живительной сени! Вот из пышного лавра разбитого гамадриада, Выросшая с листвою древа, спасается бегством, Вот и другая нимфа бежит от сосенки ближней, Встав с изгнанницей рядом, молвит нимфе-соседке: "Нимфа лавра, ты брака избегла - спасемся же в бегстве Обе, чтоб не увидеть Феба тебе, а мне Пана! 100 Ах, дровосеки, не надо рубить вам дерево это Дафны несчастной, о плотник, меня пощади и помилуй, Струга из прямоствольных сосен не ладь, умоляю, И да не тронут зыби меня морской Афродиты! Иль, дровосек, окажи мне последнюю милость: не в крону Устремляй ты железо, а грудь мою поскорее Рассеки ты пресветлым металлом девы Афины! Чтоб умерла я до брака, в Аид спустилася чистой, Страсти любовной не сведав как некогда Питис и Дафна!" Молвила так и сплетает повязки из листьев с ветвями, 110 Этим зеленым покровом и грудь одевает, и плечи, Нимфа чистая, так же вкруг бедер листву укрепляет. Глядя на деву, товарка прервала слезные речи: "Страх за девичество мною владеет уже от рожденья, А ведь от лавра за мною погонятся, как и за Дафной! Где же спасенье? В скалах укрыться? Но склоны и выси Брошены против Олимпа, от молний в прах обратились! Я и злосчастного Пана боюсь, его страсти несносной Как Сиринга, как Пи́тис... Погонится - надо скрываться В скалах, и девою стану, вторящей голосу Эхо! 120 К зелени крон не вернуться! Я там обитала средь горных Круч на деревьях, где девство любящая Артемида На ловитву сама выходила. Но все же Крони́он С Каллисто́ насладился, облик прияв Артемиды! Броситься в волны морские? О нет, и в пенной пучине Астери́ю свою настиг женолюб Эносихтон. Были бы легкие крылья! Влекома потоком воздушным Я бы горней дорогой удобной для ветров летела! Бегство на быстрых крыльях до туч поднебесных напрасно: Тифоей простирает высокоогромные длани! 130 Если к насильственной страсти принудит он - облик сменю я, В стаях птиц затеряюсь, взлечу с Филомелою вместе, Вестницей розы я стану, росой, кропящей бутоны! Ласточкой говорливой, Зе́фиру милой весною, Птицей, звучащею звонкой песней под краешком кровли, Вьющейся в пляске пернатой вокруг лачужки плетеной! Прокна, страдалица, плачешь горестно в жалобе певчей Над судьбиной сыночка - стенаю и я над бесчестьем! Зевс-владыка, не дай же ласточкой стать, чтоб Терея Злобного я не видала на крыльях, как и Тифона! 140 Небо, горы и море запретны... лишь под землею Скроюсь! Ах нет, ведь ноги Гиганта - змеиные гидры, Погруженные в почву, там льющие яд свой отравный! Стану текучею влагой здесь, как было когда-то С Комайто́ и сольюсь с потоком из отчих сказаний... Нет! И в Кидн не желаю! Свою я чистую влагу С влагой речною смешаю девы злосчастной погибшей... Где же спасенье? С Тифоном если сойдусь, то зачну я Чудище с тысячью ликов, подобных отчим личинам! Быть ли другим мне древом? От древа к древу скитаясь 150 Имя хранить непорочной? И слышать, как кличут не Дафной, Миррой, этим нечистым растеньем меня называют? Нет, я молю: у потока жалобного Эридана Сотвори Гелиадой, дабы и я источала Из очей изобильный янтарь, дабы с плачущей кроной Тополя я пребывала, мешая листья и ветви, По чистоте девичьей моей заливаясь слезами, А не по Фаэто́ну плача... Прости меня? Дафна! Стыдно мне становиться не тем стволом, что была я! Стану, как Ниобея, камнем! И точно так же, 160 Будучи стонущим камнем я жалобить путников стану! Ах, увы, злоречивой! Богиня Лето́, о прощенье Я умоляю, да сгинет имя, детей погубившей!" Так говорила. Возок с небесной выси округлой Фаэтон направляет на запад, встает над землею Острым как будто бы клином безмолвная Ночь в поднебесье, Горнюю высь затемняя звездно лучистым покровом, Свод изукрасив эфира. У брега беззимнего Нила Боги бессмертные бродят, но там, при Тельце крутобоком, Зевс Кронид, чтоб сразиться, ждет света ясного Эос. 170 Ночь настала, и стража службу несет вкруг Олимпа И семи поясов, и как над бойницами башен Клич несется дозорный, отзыв ответный созвездий Кру́гом идет по сводам, и от пределов Сатурна Отклик несется охранный до самой меты́ Селены. Стражи эфира, Хоры, раскинули кольцеобразно Тучи, высь оградили сомкнутой плотно завесой Фаэтоновы слуги, на неприступных воротах Звезды задвижку Атланта накрепко запирают, Дабы в отсутствие в высях Блаженных враги не прорвались! 180 Вместо напевов свирелей обычных и флейт зазвучала Грозная песнь на крыльях сумрачных ветров суровых. Спутник Дракона небес, аркадской медведицы спутник, Тифаона набег ночной на горние выси, Подстерегает старец Боот, очей не смыкая. Утренний светоч следит за востоком, звезда вечерница Смотрит на запад, и Нота врата Стрельцу предоставив, Сам к Борея вратам ливненосный Кефей устремился. Всюду огни запылали. Созвездий светочи блещут, Пламенники ночные вечнобессонной Селены 190 Словно светильца мерцают. Часто с рокотом бурным По-над эфиром летая мимо вершины Олимпа Звезды лучистые чертят в воздухе след свой огнистый Одесную Крони́она, часто промельком быстрым Вниз головою несутся как только расступятся тучи, Вспыхивают зарницей, пляской взаимной вихрятся, Гаснут поочередно и блещут зыбким сияньем; Вот, расправя пряди огнистые полною гроздью, Вспыхивает комета хвостом пламенистокосматым; Вот метеоры-пришельцы бушуют, подобные белкам, 200 Вытянулись под сводом как длинноокруглое пламя, Зевсу помощь в сраженье; насупротив Фаэтона Гнется в лучах его ярких и пестрая спутница ливня, Арка цветная Ириды, в чьем полукружье сплелися Светлозеленый и темный, розовый и белоснежный. Дий же один восседает, лишь Ника несется утешить Троп воздушнонебесных едва касаясь стопами - Приняв образ Лето́, доспех родителю бранный Передает и речи искусные держит при этом: "Зевс, о владыка, родимым детям стань ты защитой, 210 Чтоб не видать мне Тифона супругом чистой Афины, Матерью стать не дозволь не родившей матери деве, Бурно взмечи зарницу, копье светоносное высей, Снова и снова тучи гони, о тучегонитель! Ибо основы вселенной, незыблемой древле, трепещут Под Тифоновой дланью, четыре первопричины Боле уже не в упряжке, - Део отказалась от нивы, Геба оставила кубок, Арея копье - в небреженье, Жезл Гермес позабыл, Аполлон забросил кифару, Сам крылатый, стрелы пернатые с луком оставил, 220 Взмыл он лебедем в небо. Брачных союзов богиня, Странствует Афродита и всё пребывает бесплодным, Связь нерушимая мира разбита, и дев предводитель, Эрос неукротимый, всё укрощавший - он, дерзкий, В страхе бежал, разбросав породительниц страсти любовной, Стрелы... Покинул Лемнос Гефест огнистый, хромая, Мысля, что быстрым бегом несется! И даже, - вот чудо! - Хоть Лето и не любит Гера, мне жалко и Геры! Ах, неужто вернется отец твой в звезд хороводы? "О, того да не будет! Хоть я и сама Титанида, 230 Я не желаю титанов, царствующих на Олимпе - Только тебя и потомков твоих! Защити же ты громом Чистую Артемиду! Храню для того ли я деву, Дабы ее принуди́ли ко браку без вена, насильно! Та, что родами правит, родит и руки протянет Мне? И за Илифи́ю Охотнице буду молиться, В помощь ее призывая, когда Илифия рожает?" Так она говорила, а Гипнос на сумрачных крыльях Всю объемлет природу, ей отдых даруя: Крони́он Бодрствовал только единый, а Тифоей, распростершись, 240 Плоть расправил устало на жестких покровах, праматерь Гею обременяя, она же лоно разверзла, Ложе ему устроив, укрывище для почиванья, Главы змеиные в землю при этом зарылись глубо́ко. Только лишь солнце восходит, как всеми глотками разом Клич боевой испускает Гигант Тифоей многорукий, Надсмехаясь над Зевсом великим, и рык сей ужасный Достигает до края вросшего в твердь Океана, Что объемлет собою четыре стороны света, Словно повязкой твердь препоясав венцеобразно. 250 Только лишь рев Гиганта поднялся - в ответ зазвучали - Нет, не один! - но сотни кликов единым взгремели: Ибо на бой ополчался облик его многоликий - Вой волков раздавался, львов рычащих раскаты, Вепрей хрип и бычий мык, и гадов шипенье, Хищный рев леопардов. Медведи оскалили пасти, Псы обезумели, в центре глава человечья Гиганта Поносила Зевеса, гремя пустою угрозой: "Пясти мои, жилище Дия разрушьте и мира Твердь со Блаженными вместе разбейте, затвор на Олимпе 260 Движущийся сам собою вскройте! Когда же эфира Наземь столп упадет, пусть Атлас бежит, потрясенный, Свод многозвездный Олимпа долу низвергнув и боле Звезд возвратного бега не страшась! Допущу ли Сгорбленному Аруры сыну плечами тереться О небосвод, подпирая оный согласно судьбине, Прочим бессмертным оставит пускай он вечное бремя, Пусть с Блаженными в битву вступит, пусть мечет он глыбы, Острые скалы как дроты прямо в свод многозвездный, Что бременил ему плечи, и пусть, камнями побиты, 270 С неба да прянут трусливо девы бессильные, Хоры, Гелия-солнца рабыни, силою дланей пусть воздух С почвой смешается; влага - с огнем, а море - с Олимпом! Порабощу я четыре ветра, служить их заставлю! Свергну Борея, Нота скручу, отстегаю и Эвра, Зефира же бичом отхлещу, день и ночь я смешаю Собственноручно, а родич мой Океан мириадом Волн из глотки Олимп затопит зыбью приливной! Над пятью поясами небесными грозно волнуясь Он затопит созвездья. Медведица, алча, по водам 280 Поплывет, а дышло повозки скроется в пене. Туры мои! Раскачайте мира ось круговую, Мыком эфир огласите, ударьте рогом изострым В темя Тельца огневого - рогами вам он подобен! Бычья упряжка Селены на тропах влажных вздыбится, Мыком испугана тяжким, несущимся с глав моих многих, Пусть медведи Тифона оскалят грозные пасти, Пусть обрушат безумье на звезды Медведицы вышней! Львы мои! О, сразитесь со звездным Львом, и гоните Прочь упорного с круга эфирного солнцепутья! 290 Аспиды! О, заставьте дрожать на высях Дракона! Нет, и Дий мне не страшен с ничтожной зарницей, ведь зыби Яростные, отрогов вершины и островные Скалы моими мечами будут, а горы - щитами, Панцырем нерушимым - граниты, дротами - глыбы, Реки зальют своей влагой ничтожнейшие перуны! Цепи я Иапета для Посейдона припрячу! Там, у вершины кавказской, пернатая мощная птица Вечно кровавит печень, растущую снова - всё из-за Огненного Гефеста, огонь ведь причиной, что печень 300 Прометея терзают, она же срастается снова! Я, сыновей соперник Ифимедеи, закрою Сына Майи, опутав крепко-накрепко сетью, В медном чане глубоком, чтоб так потом говорили: "Освободивший Арея Гермес ныне сам несвободен!" Дева же Артемида, сорвав целомудрия узы, Пусть Ориона супругой станет, хоть бы насильно! Древнее Титию ложе пускай Лето уступает Даже и против желанья! Арея мужеубийцы Щит разобью и нагого пленю владыку сражений, 310 То-то убийца кроток станет. А Эфиальту В жены дам я Палладу пленную, станет женатым Парнем он наконец! В кои-то веки увижу Связанного Арея с рожающей в муках Афиной! А на плечах пригнетенных вращенье небес плывущих, Высь Атлантову, будет держать стоящий Крони́он Вечно, и он услышит свадебный клик, терзаясь Злобой ревнивой в тот день, когда Гера женою мне станет! Светочей к свадьбе не надо моей, самовитой зарницей Брачный покой воссияет, вместо сосновой лучины 320 Сам Фаэтон засверкает, сыпя от пламени искрой, Славя брак Тифоэя огнем и светом плененным, На торжестве новобрачных лучи заструятся над высью Блещущих звезд, озаряя празднество свадебной страсти Пред ночною порой. С Афродитой, владычицей ложа, Эндимион и Селена-рабыня постель приготовят Для меня, а если нужны омовенья при этом - В звездном я Эридане омоюсь, во влаге прохладной! Ложе Тифона, не Дия, по кругу бегущие Хоры Вы понесете, ложе Эроса! От Океана 330 Вы - Артемида, Харита, Лето, Афинайя, Пафийка, Геба - мужу Тифону несите влагу родную! А на праздничном пире вместо Зевеса меня же Брачными струнами славить станет Феб, мой прислужник! Но не чужого надела я домогаюсь, ведь небо - Брат мой с хребтом звездоносным, в котором царить собираюсь, Сын земли, и жилищем небо это мне будет! Крон, пожиратель плоти, мне сродник другой, и к сиянью Света из бездны подземной возьму его - станет союзник! Тяжкие узы расторгнув в эфир небесный Титанов 340 Возвращу и на выси горние жить приведу я Землерожденных Киклопов, наделать их снова заставлю Огненных дротов, сражаться перунами надобность будет, Ибо две сотни пястей имею, не пару ладошек, Как у Кронида, другие гораздо лучшие громы С пламенем жарче и ярче и много гораздо светлее Я откую себе после, и небо построю просторней, Выше и шире гораздо, чем было когда-то иное, Звезды там будут светлее, ведь эти вышние своды Слишком низки, не могут укрыть собою Тифона! 350 После мужских и женских потомков, рожденных Кронидом Многоплодным, и я насажу свое новое племя Многоглавых Блаженных. И не дозволю я толпам Звезд оставаться без брака, мужей дам женам небесным, Дабы от Девы крылатой рабское племя родилось, Чтобы на Волопаса взошло оно брачное ложе!" Так вопиял он, грозный, и внемля, Кронид усмехался. Битвы пыл возгорелся в обоих, вела же Тифона Распря, над Зевсом парила, в бой направляя великий, Ника. Но не за стадо бычье иль овчее бились, 360 Нет, не пылали за деву прекрасную оба во брани, И не за город невидный сражались - за власть над вселенной Бились они, на коленях Ники-богини лежали Трон и скипетр владыки Дия, ставка в сраженье. Зевс, ударив по тучам, заставил греметь их ужасно, Рев эфирный взгремел как труба Энио́ перед битвой, Тучами грудь оделась от дротов Гиганта, Зевеса Обороняя. Безмолвным и неподвижным однако И Тифоей не остался: морды бычьи взревели Как громогласные трубы по направленью к Олимпу; 370 Змеи, сплетясь, зашипели, авло́сы бога Арея! И Тифоей, дабы члены укрыть будто панцырем плотным, Громоздит за громадой громаду побольше, рядами В башни слагает утесы с утесами прочными вместе, Плотно глыбы кладет, прижимая их тесно друг к другу; Он - словно войско к битве готовое, там без зазоров Льнут изгибы к изгибам, края к краям и - ни щелки! А вершина у туч неровную давит вершину! Шлемы Тифон содеял из пиков крутых, острозубых, Сборище глав упрятав под гребнями горными высей. 380 Множество было голов у чудища с телом единым, В битву идущего, войска множество: толпище пястей, Зевы разверстые львов, усеянные клыками, Пряди змеиные гривы, бегущие алчно к созвездьям! Вот Тифаоновы длани метать дерева начинают Против Кронида. О, сколько дивнопрекрасных растений, Явленных твердью земною, Дий спалил, не желая, Искрой одною перуна, что дланью метнул он палящей! Сколько вязов гибнет и с ними же сосен-ровесниц, Сколько могучих платанов и тополов [203] белых, что против 390 Зевса летели, сколь много трещин в земле пораскрылось! Мира круг раскололся по всем четырем направленьям, И четыре союзных Крониону Ветра все небо Мраком покрыли, вздымая тучи и праха и пепла, Встав словно горы какие, когда они море хлестали... Выбился брег сицилийский, мыс пелоридский как Этны Склон содрогался; ревели, будто пророча, что будет Лилибея утесы к западу, скалы Пахина Клонятся... А у нимфы афонской в доле фракийском, Там, к Медведице ближе, слабели от страха колена, 400 И стонал македонский лес на горах пиэридских! Весь восток содрогнулся в ассирийском Ливане, Благоуханные храмы, дворцы и жилища трепещут. Свергнуть стремясь перуны непобедимого Дия, Сразу множество дротов мечут Тифаона пясти. Только одни, вихряся у самой повозки Селены, Валятся книзу бессильно у ног быков многобуйных, Свищут иные сквозь воздух летя и вращаясь при этом, Дуновеньями ветров противных свергнуты наземь. Многие и не коснулись Дия десницы громо́вой - 410 Их подбирал Посейда́он дланию радостной вскоре, В ход не пускавший трезубца для разрушенья утесов Влажноглубинные дроты, павшие в Кроновы зыби - Старец Нерей Зевесу ими свершал подношенье! Ужас кругом наводящих сынов Эниалия-бога, Фобоса с Деймосом дед на битву выводит в доспехах! Из эфира щиты их - он ставит у самой зарницы Фобоса, а у перуна Деймос грозно теснится, Страх наводя на Тифона; Ника свой щит подымает Зевса прикрыть, Энио́ разражается битвенным кличем, 420 Грозно Арей рокочет, взметнув ураганные выси, Зевс эгидодержавный бурно несется сквозь воздух На квадриге пернатой Хроноса восседая. Кони Крониона - ветры, игом единым ведо́мы - Вьется он то зарницей огненною, то перуном, Попеременно из дланей то гром излетает, то буря, Будто каменный ливень он насылает, сражаясь, Градом сыпятся громы, столпы из пены и влаги Изостренные грозно летят на гигантовы главы Метко, и Тифоэя пясти, коими бился 430 Он, иссече́ны силой разящей небесного грома. Вьется во прахе одна из пястей, не выпустив глыбы, Искалечена камнем льдистым, она продолжает Битву даже в паденье, уже на земле извиваясь, Рвется, прыгая будто, неистово бьется, желая Страстно своды Олимпа ударами снизу низвергнуть Но предводитель небес потрясая в высях зарницей, С левого фланга на правый перун направляет, в эфирной Выси сражаясь... Гигант же решил многорукий к потокам Гор обратиться: сжимает плотно сплетенные пальцы, 440 Свитые связью природной, сделавши впадиной емкой Соединенные пясти и черпает ими потоки Горные рек, что порою зимнею бурно рокочут - После собравши во пясти бурноглубокие воды, Мечет их против молний! Брошен навстречу потокам Бурнонеистовым, блещет сквозь влагу пламень эфирный! Искрою быстроогнистой вскипели дерзкие воды - Влажное естество иссушается медью каленой! Возжелал надменный Гигант зарницу эфира Угасить! О, безумный! Перун огнистый с зарницей 450 Зарождаются в тучах, плодящих обильные ливни. Вычерпав пястью в глубинах пещер ручьи и потоки, В Зевсову грудь, что не в силах разрушить железо, их мечет... Скалы летят на Дия, но чуть повеяли ветры С уст Зевесовых - сразу и дуновенья хватило, Сбить с пути и отбросить округлоскалистую гору! Вмиг отрывает пястью тогда гряду островную Тифоэй, дабы снова ринуться в ярую битву, Дабы камни обрушить на Диев лик нерушимый! Прямо в Зевса громада летит, но одним лишь движеньем 460 Тот избегает громады. Тифон попадает в зарницу, Блещущую изгибом пламени, в камне же влажном След огня проявился, явственно черный от дыма! В третий раз он мечет громаду - ловкой Кронион Дланью перехватил ее в воздухе, мечет обратно, Словно скачущий шар своей огромной ладонью, Прямо в Тифона уметил - громада гор полетела, Путь изменив на обратный, в воздухе быстро вращаясь, Острым верхом срезая стрелка́, пускавшего дроты. 470 [469] Глыбу четвертую бросил огромный Тифаон - взгремела Глыба, задев об эгиды кайму с подвесками звонко. Мечет он новую глыбу, несется сия словно вихорь, Но сожжена зарницей, искрошена быстро перуном! Глыба не в силах облак влажный пронзить, на осколки Разлетается камень со влажною тучей сшибаясь! Энио́ не склонялась еще ни к какому решенью В битве Тифона и Дия, и с грохотом велешумным Пляшущие перуны вихрились бурно в эфире. Так Кронид ополчился на битву: он громом прикрылся Словно щитом, одела туча панцырем тело, 480 Мечет как дрот он зарницу, божественные перуны, Ниспровергаясь с небес, остриями огнистыми блещут! Вот, вихрясь, из расселин земных выходя на поверхность, Иссушенной струею пар поднимается кверху, Алчущей глоткой тучи он поглощен без остатка, Бьется там, задыхаясь во чреве распухшем. Грохочут, Дым испуская при тренье о пар, огненосные тучи! Сжатое в сердцевине, ищет наружу дорогу Пламя, но не находит. Сиянью в них не пробиться К небу. Пламени проблеск, вдруг к земле устремленный, 490 Воздух тянет к себе частицами влажными ливня, Поверх тучи влага сбирается снизу, по ходу Пламени остается она совершенно сухою. Так и камень о камень ударившись искру рождает, Как прикоснутся друг к другу - горит самородное пламя, Только лишь женскую особь должна ударить мужская; Так во взаимном объятье пара́ и тучи небесной Огнь появляется; если от суши идут испаренья, Чистые, словно туманом, то так зарождаются ветры, Это другое - от влаги земной сие происходит, 500 Солнце пылающим светом сей пар исторгает при встрече, Влагой богат, достигает теплого поля эфира, Там уплотняется он, покровы туч порождает И колеблемый ветром, рыхлый и влажнотяжелый, Рушит он снова мягкий облак, дождем изливаясь, Влагой став, праначальный облик он обретает. Облак так огнеродный творится, сородных являя В блеске и громе перунов небесных поочередно. Бился Зевс, прародитель, в противника ниспосылая Укрощенное пламя, львов пронзал остриями 510 Пастей бессчетных, нестройно ревущих, порядки небесным Смерчем сражал и Зевсов дрот, летя с поднебесья, То бессчетные пясти, сияя, спалял, то несметных Множество плеч, то несчетных орды змеев кишащих! Сонмище глав обращали в прах эфирные копья. Вот Тифаоновых прядей кольца вдруг загорелись, Ибо пронзило их пламя искрою встречно бегущей, Головы вдруг запылали, космы в огне затрещали; Гадов злобно шипящих на главах заставила смолкнуть Искра небесная, змей извела и испепелила, 520 Исходящих слюною отравной из глоток разверстых. Бился Гигант и зеницы во прах его превращались Дымом огнистым, ланиты секли небесные снеги, Влагою льдистой, текучей, белея, лики покрылись, И с четырех сторон четыре Ветра теснили. Если он повернет на восток неверные очи - Натиск его настигает неистовый ближнего Эвра, Кинет в сторону взоры Медведицы бурной аркадской - Хлещут зимние смерчи в лицо ему градиной мерзлой; Бегством спасается - стужей снежной Борей заметелит 530 И настигнет Гиганта дротом то хладным, то жарким. Взгляд обратит ли к югу, напротив Эос грозящей, С запада Энио́ устрашит его бурей своею, Он услышит, как Зефир бичом весенним захлещет; Нот же с другого края, от южного Козерога, Свод бичует небесный, огненное дуновенье, Зной направляя в Тифона маревом жаркого лета. Если б Зевес Дождливый дал волю потокам и ливням, То Тифоэй омылся б с ног и до глав целокупно, Освежив свои члены сожженые громом небесным! 540 Дроты изострые бури и снега, и глыб бичевали Сына, но вместе и матерь могучую тоже задели! Только она узрела на теле Гиганта судьбины Знаки - льдистые глыбы, следы всежалящей влаги, Голосом изнеможенным взмолилася матерь Титану Гелию, и попросила, чтоб луч полуденный и жаркий Влагу льдистую Зевса светом расплавил горячим, Дабы родимый согрел Тифона, покрытого снегом. Вот на истерзанного обрушились снова удары - Полчища пястей узрев, окруженных пламенем бурным, 550 Тут же мать умолила ветер зимы влагоносной Хоть на одно только утро подуть - дуновеньем прохладным Боль и терзание жажды сына Тифона умерить. Так исход этой битвы решил в свою пользу Кронион! В горе великом вцепившись в леса и чащи рукою, Гея-мать застонала, завидев Тифоновы главы Обгорелые, лики Гиганта дымились, колена Подломились. Пророча победу, ставшею близкой, Загрохотала по небу труба Зевесова громко: Рухнул наземь с небес оглушенный зарницей огнистой 560 Тифоэй - и раны ему нанесли не железом. Он на матери Гее во весь хребет растянулся, И змеевидные члены простерлись во прахе по кругу, Огнь изрыгая из глоток. Кронид же над ним надсмехался, Речи из уст такие презрительные разносились: "Старец Крон какого заступника выбрал, Тифаон! Вслед Иапетовой распре сына земля породила, Сладкую месть за Титанов! Я так понимаю, бессильны Вовсе стали перуны небесные бога Кронида? Медлишь почто поселиться ты в неприступном эфире? 570 Ты, скиптродержец обманный? Олимпа трон в ожиданье! Жезл и мантию Дия прими, боговержец Тифаон! В небо взойди с Астреем - ну, если тебе так угодно, Может, прихватишь с собою Офи́она и Эвриному? Иль, как спутника, Крона? Когда же поднимешься к своду Пестрохребетному неба, где горние ходят светила, Хитрого Прометея возьми, избежавшего цепи, Пусть бесстыдная птица, клюющая сочную печень, Вечно им верховодит на горних небесных дорогах! Боле всего на свете мнил ты после сраженья 580 Видеть Энносигея и Зевса рабами у трона? Видеть бессильного бога, лишенного скиптра Олимпа? Без перунов и туч Зевеса, вместо зарницы Пламени божьего полной, перунов, длани привычных, Светоч поднявшего свадьбы в брачном покое Тифона, Зевса, прислужника Геры, соложницы и добычи, Зрящего яростным оком ревниво за ложем любовным? Вот отлученный от моря Энносигей, мой соратник, В рабстве кравчий прилежный, зыбей когда-то владыка, Вместо трезубца подносит дрожащей ладонию чашу! 590 Вот и Арей твой прислужник, тебе Аполлон угождает, Вестником же к Титанам пошлешь ты отпрыска Майи, Да возвестит о власти твоей и роде небесном! А рукодела Гефеста оставь на Лемносе милом, Дабы твоей новобрачной он выковал на наковальне Пестрое ожерелье, блистательное украшенье, Иль для прогулок плесницы, что светом дивным сияют, Гере на гордую радость, иль смастерил для Олимпа Златосияющий трон, чтоб престолу тому, что получше, Веселилася в сердце твоя златотронная Гера! 600 Вот, ты воссел на Олимпе - под властью твоей и Киклопы, Жители бездн подземных, сделай же громы пожарче! Ум твой победной надеждой околдовал он, коварный - Эроса цепью златою свяжи со златой Афродитой! Спутай медною цепью Арея, владыку железа! Пусть зарницы бегут, Энио не выдержав вопля! Разве не ведаешь страха пред молнией малой и слабой? Как велики твои уши! Ах, ты услышать боишься Даже и отдаленный грохот малой зарницы? Кто тебя сделал робким таким? И где твои дроты? 610 Где же головы песьи? Где змей разверстые пасти? Где же рев твой утробный хриплых, рокочущих глоток? Где же отрава гадов волос твоих длиннотенных? Что ж исходить не заставишь шипом гривастые космы? Где ж твоих бычьих глоток рык? Где же щупалец пясти, Что метали как дроты вершины изострые кряжей? Что ж не бичуешь уже круговые орбиты созвездий? Что ж не белеются боле вепрей клыкастые пасти? Что же пенной слюною косматая грудь не влажнится? Где же морды с ужасным оскалом свирепых медведей? 620 Вспять обратись, землеродный! От жителей неба одною Дланию только поверг я сотен пястей армаду! Да раздавит своими острыми высями кряжей Целиком Тифаона трехглавой Сицилии суша, Пусть чванливый стоглавец, жалкий, во прахе пребудет! Ты, обуянный гордыней, обманутый тщетной надеждой, Чаял ты приступом взять и самые выси Олимпа! Жалкий! Ведь я над тобою за это воздвигну гробницу Полую и над священным твореньем надпись оставлю: "Здесь Тифоэя надгробье, земли порожденья, метал он 630 Глыбы в эфирные выси - и сжег его пламень эфирный!" Молвил с издевкою сыну Аруры, еле живому, Зевс. Всемогущему Дию торжественное песнопенье Каменною трубою возносит Тавр Киликийский. Влажнопенной стопою извилистый Кидн отбивает Ритм, прославляя победу Зевса рокотом влаги, В сердцевине земли струясь ровесника Тарса. Гея хитон из камня в горести разрывает, Долу склоняясь - увы, срезает не нож погребальный Скорбную прядь, но ветры рвут древесные космы, 640 С воем врываясь в пряди главы, покрытой лесами Словно в пору́ листопада; утесистые ланиты Матерь терзает волною речною вдоль плеч увлажненных, Горестный громкий плач струится Геи скорбящей; Плоть Тифаона покинув, вихри и смерчи, и шквалы Вместе с волнами бушуют, в глубь увлекают морскую Все корабли, возмущают зыби спокойные Понта, Но не только над морем свищут пришельцы - на землю Ветры кидаются часто, вздымая пыльные бури, Нивы прямые колосья клоня в траву полевую. 650 Ключница же Природа, родительница вселенной, Раны земли разбитой врачует и заживляет, Сорванные вершины всех островов укрепляет, Связывает нерушимо колеблемые основы. Нет и средь звезд никакого уже беспорядка, бог Гелий Льва косматого рядом с Девой, держащею Колос, Снова поставил, ведь ране Дева с пути уклонилась! Рака, что устремился ко Льва небесного лику, Вспять отводит, напротив льдистого Козерога, И помещает вновь за небесным Раком Селену, 660 И пастуха песнопевца Кадма не забывает Зевс Кронид: вкруг тела рассеяв облак темнейший, Юношу он призывает и речи такие вещает: "Кадм! Свирелью своею ты своды Олимпа восславил, Брак твой небесной формингой почтить и я собираюсь! Зятем почтенным ты станешь Арея и Киферейи, А на свадебном пире твоем богов ты увидишь! Сам я приду в палаты к тебе! И лучшего в мире Нет, чем видеть Блаженных, пирующих в доме у смертных! Если же Тихи желаешь бежать переменчивой зыби, 670 Жизни ход совершая по ясному тихому морю - Да не обидишь вовеки ты Диркейского бога, Бога Арея, без гнева гневного! Полночью темной На небесного Змея пристальный взор устремляя, Благоуханный офит неси ты на жертвенный камень, Змееносца Олимпа призвав, сожги на огне ты Многоветвистый рог иллирийской лани при этом, Дабы судьбины горькой тебе отныне избегнуть, Участи, мойриной нити, что свита из пряжи Ананке, Если только возможно нить Мойры смягчить. А отчий 680 Гнев Аге́нора пре́зри, об участи братьев пропавших Не беспокойся! Все братья в мире рассеяны этом, Живы, бодры и здоровы. Кефей у самых пределов Нота царствует средь кефенов эфиопийских; Тасос в Тасос попал у высокохребетного Тавра, Килик Киликией правит у самых вершин многоснежных; После странствий Финей завладел страною фракийцев! Гордого копей богатством и руд в горах изобильем Зятем содею фракийца Борея и Орифи́и, Ведающим судьбу женихом Клеопатры венчанной. 690 Нить же Мойры твоей не кратче нити для братьев! Над кадмейцами царствуй, оставь им, подданным, имя! Вечный круг дороги скитальческой ныне отвергни, Не ходи за следами быка неверными, ибо Сломлена игом Киприды, сестра твоя стала женою Астери́я Диктейца, царя корибантов идейских, Только это пророчу я сам, остальное же Фебу Предоставляю! Ступай же, Кадм, ко срединному камню, К храму и долам зеленым Пифо́, пророчицы в Дельфах!" Так промолвив, с Кадмом, странником Агеноридом, 700 Зевс Кронид попрощался. Быстрый, ко сводам эфирным Колесницу златую правит, Ника вспарила И жеребцов отцовских бичом стегнула небесным. Так второй раз на небо бог приходит, навстречу Неба врата отверзают стройные Хоры-богини, 705 Стражи эфира. И боги, вновь в богов превратившись, Вместе с Зевесом победным к Олимпу снова стремятся, Облаченье пернатых отбросив, вернув себе истинный облик... В тонкотканном наряде восходит на небо Афина Безоружная, в пляске Арея под пение Ники. 710 Фемис оружье Гиганта на страх поверженной Гее, Дабы увидела матерь Гигантов и вечно боялась, Прикрепляет высо́ко над преддверьем Олимпа.

 

Песнь III

Третья песнь воспевает странствия Кадма по морю,

Дом роскошный Электры и милое гостеприимство!

Кончилось зимнее время и битва закончилась. Пояс Ориона яснеет, лезвием мечным сверкая Восходит созвездье на небо. Не омывает копыта Инистые в Океане Телец, закатившийся ныне. В землях Медведицы алчной, матери ливней, не ходят Люди стопами сухими по мрамором ставшею влаге, Массагет уж не гонит бичом тележного дома, Не переходит и рек на колесах он деревянных, Не бороздит он влажно на Истре замерзшем дороги. 10 Зефира появленье речет непраздная Хора, Лопнули почки ветвей, напоённые ветром росистым. Звонкоголосый вестник весны, сопутница смертных, Сон у них отнимая щебетом перед зарею, Ласточка прилетела. Благоуханных покровов Цвет засмеялся нагой, омываясь в живительных токах Теплой поры. Киликийский дол, цветущий шафраном, Тавр высокохребетный с высью острозубчатой Кадм поутру оставляет, лишь Эос мрак разогнала. Время кораблевожденья пришло. И Кадм поспешает 20 Снарядить поскорее ладью корабельного снастью: Высокоглавую ставят мачту, до неба верхушкой, Прямо ее укрепляют... Тут, зыбь колебля тихонько, Утреннее дыханье является ветра морского, Вслед кораблю он свищет, свивая валы́ прихотливо, Зыби вихрем внезапным и быстрые пляски дельфинов, Любящих кувыркаться на глади немой, разгоняя. Снасти плетеные воздух хлещут с пронзительным треском, Реи скрежещут под шквалом и жалобно стонут подпорки, Паруса грудь круглится под натиском ветра свирепым, 30 Воздымаются волны и падают, пенится влага Бурно, корабль поспешает быстро по ровной пучине. Волны с шумом вихрятся и ропщут, и плещут вокруг киля. Лопасть весла рулевого соленый вал рассекает, Выкруглив белую пену, в зыбях рисуя узоры. Девять дней появлялась на небе безбурная Эос. Кадм, погоняемый ветром ласкововеющим Дия, Плыл к троянским прибрежьям, где в волны Гелла упала, Как повлек его ветер противный мимо пролива Тихого к Самосу, мимо воинственного Скамандра, 40 К острову близ Ситони́и, где Кадма ждала уж невеста, Юная Гармони́я. Согласно богов повеленью, Вещие ветры к фракийским несли корабль побережьям. Только завидев самосской сосны огонь негасимый, Радостные мореходы убрали снасти и парус. 50 [45] Судно подводят поближе к якорной тихой стоянке, С весел остроконечных влагу они отряхают И под укрытье залива чалят. Отвесных утесов Острые гребни чалки с бортов корабля принимают, И за влажные дюны бухты глубоководной Струг якоря зацепляет кривые с причального снастью, Только за море зашел Фаэтон... Моряки по прибрежью Рассыпаются, дабы поспать на песке, без подстилок, После еды вечерней. Гипнос блуждающий очи Их смыкает, ступая по векам темной стопою. 60 [55] Вот от пределов Эвра, что любит и пурпур и алость, На верхушках зубчатых отрогов Иды тевкрийской Эос восходит, залив озирая взором рассветным. Черные воды моря вокруг от нее засверкали! Тут Киприда зажглась Гармони́ю к браку принудить - Сделала зыби немые негодными к плаванью вовсе. Только ранняя птаха взлетела с криком над морем, Строй прекрасношеломный неистовых корибантов Потрясая щитами двинулся с пляскою кносской, Лад отбивая стопами. Глухо гремела воловья 70 [65] Шкура о медь ударяя, звуча пронзительной песней Словно авлос двуствольный, и с танцем неистовым вместе Воздух дрожал от звуков вослед плясовому движенью. Зашелестели дубравы, скалы в ответ загудели, Чащи в вакхическом буйстве, разум забыв, затряслися - Тут и дриады запели, в плотные стаи сбиваясь, Заскакали медведи кружась-состязаясь друг с другом. А из пастей львов, застигнутых тем же безумьем, Рык вырывается мощный, как в таинствах темных Кабиров В их ясновидческом бреде. Авлосы в неистовстве яром 80 [75] Славят Гекату богиню, псолюбицу, оные дудки В Кроновы времена придумали, рог обработав. И под буйные звуки любящих шум корибантов Рано Кадм пробудился. Спутники тоже проснулись, Одновременно заслышав издали ропот немолчный. С дюн песчаных вскочили, прибоем морским увлажненных, Моряки из Сидона, по гальке прибрежной рассеясь... Кадм-путешественник спешно пошел на поиски града, Струг поручив мореходам. Пока же он к Гармонии Дому стремился - навстречу Пейто, прислужница страсти, 90 [85] В облике смертной явилась: к груди прижавши тяжелый Груз, семенила служанка со взятой в источнике влагой. Сребряный круглый сосуд она в ладонях держала, Знаменованье святого обычая - деве прилично Перед свадьбой омыться в живительной влаге истока. Вот уж почти у града Кадм оказался, где жёны Грязные одеянья, сложив их все по порядку, В стирнях, обильных водою, толкут стопами усердно, Соревнуясь, кто лучше. Юношу от лодыжек Непроницаемой тучей до верха темени скрыла 100 [95] Плотно Пейто, и Кадма по камням неведомым града Повела, взыскуя царской гостеприимства Кровли, Пафийки веленьем влекома. Явилась им птица, Сев среди густоветвистой кроны оливы зеленой, Ворон-вещун, и раскрывши клюв изострый пошире, Стала свирепо браниться, что ищущий Гармонйи Девы идет столь лениво ко браку, как путник беспечный! И крылами забив, кричала хрипло, глумливо: "Кадм неразумный плетется, не смысля в науке любовной! Эрос быстрый не знает ленивцев! Пейто, умоляю, 110 [105] Кадм твой медленно ходит - да погонит его Афродита! Пламенный Эрос кличет, жених, что медлишь да мямлишь? Сладко станет собрату Адониса нежного, сладко! Сладко, кто сродником будет всем обитателям Библа Ах, не прав я: не видел ты струй Адониса, пашен Библа не знал, где Хариты живут, где пляшет Сирийка Киферейя, где нет избегающей ложа Афины! Радостная с тобою божеств повивальница брачных Шествует, не Артемида - Пейто! Не терзайся же боле - Насладись Гармонйей, быку оставь ты Европу! 120 [115] Примет тебя Электра, спеши из рук ее помощь Получить! И эроты корабль нагрузить твой помогут! Афродите доверься в этой сделке любовной! Дочерь Киприды для брака хранящую зорко, Киприду Чти неустанно! И птицу восхвалишь вещую после, Ей провозвестницы брака дашь имя, посланницы страсти! Ох, заболталась - Киприда меня вдохновила! Богиня Пафоса свадьбу пророчит, хоть я и птица Афины!" Так рекла и сомкнула болтливый клюв в знак молчанья. Он же по многолюдным улицам шествовал града. 130 [125] Вот, наконец, показался дворец высококолонный Царский, где всех принимали; и палец вытянув тонкий, Ясный знак вместо речи - красноречивый, безмолвный, Кадму Пейто указала на блещущий ярко огнями Дом царя; а после, облик приняв настоящий, На пернатых плесницах в небе исчезла богиня. Кадм же блуждающим взором осматривал в изумленье Дивное бога деянье. Его же невестной Электре Выстроил мастер лемносский когда-то, с миринским искусством Чудесами украсив. Дворец, недавно построен, 140 [135] Медным порогом блистал. По сторонам же обеим Входа ввысь поднимались врата искуснорезные, Над высокою кровлей дома плавно круглился Ровный купол срединный, отделаны лещадью стены Гладкие ровно и чисто, как будто из белого камня, От порога до комнат внутренних. Вкруг простирался Сад за оградой, плодами росистыми преизобильный, На четырех десятинах; и ветви мужеской пальмы, Плотно смыкаясь над женской, о страсти любовной шептали. Грушевые деревца-однолетки, плодами блистая, 150 [145] Шелестели под ветром, касаясь верхушками тихо Рядом растущего с ними кустика тучной оливы, И под весенним дыханьем ветра листики мирта Лавровых веток касались. Листвы кипариса пахучей Куща крутая вверху взволнованно колыхалась; А над смоквой медовой, над сочновлажным гранатом, Плод алеющий тесно с плодом пурпурным мешался. Яблоня рядом с соседней яблоней расцветала. Милые Фебу, повсюду цвели ученые знаки Лепестковых письмен прежалостливых гиацинтов. 160 [155] Зефир веял дыханьем над зеленью преизобильной, Взором зыбким над садом скользил Аполлон безутешный: Глядя на юную зелень цветка, клонимого ветром, Стонет... Метанье диска он вспоминает! Боится - Вдруг, завидуя, ветер и к лепесткам приревнует, Стебель цветка сломает и тот затрепещет во прахе. Брызгали из бесслезных зениц Аполлоновы слезы, Только в цветок обратились Аполлоновы плачи, Запечатлел же рыданье узор лепестков гиацинта - Вот каков благотенный сад! С ним рядом источник 170 [165] Бил двуустый: устье одно всем людям давало Воду, канавку с другого отвел садовник, чтоб влага Прихотливо текла от растенья к растенью, как будто Фебовых уст песнопенье изножья лавра касалось. Много в покоях стояло на каменных пьедесталах Статуй златых: держали юноши светочи в дланях, Дабы пирующим было светло во время ночное. Много с равным искусством изваянных, молчаливо, С пастью, открытой свирепо, с оскалом клыков до подбрадья, Псов находилось разумных по обе стороны створок 180 [175] Врат, золотые собаки с серебряными совместно Лаяли радостно-звонко навстречу входящему люду, Если его признавали. Когда же Кадм появился, То заскулили они искусно содеянной глоткой, И завиляли хвостами, в нем своего признавая! Домом любуется Кадм, то туда, то сюда обращая Лик. Очами своими сады владык созерцает, Росписью стен наслаждаясь, красою рельефов и статуй, Ослеплен он сияньем белого мрамора кресел... Временем тем, оставив и площадь и брани судилищ, 190 [185] На косматогривастом гордо коне восседая, Самофракийский царь жилища Арея, Эматий, Остановился у дома матери милой, Электры. Он без брата владычил, держа бразды управленья Царством, ибо отчий дом и пашни оставил. Дардан же поселился на бреге противоположном, Основав Дарданйю, город, ему соименный, Колесницей своею прах потревожив идейский. Ради того, чтоб испить от вод Гептапора и Реса, Сроднику долю оставил свою и скиптр Кабиров 200 [195] Брат Эматия, Дардан, от Зевсова ложа рожденный И воспитанный Дикой, когда владычицы Хоры, Взяв и скиптр Зевесов, и Хроноса плащ, и Олимпа Жезл пред царским домом Электры все вместе явились, Дабы о будущем веке господства вещать авсонийцев. Хоры дитя воспитали. Согласно пророчеству Дия, Зрелости только достигнет, как колос, и юности вечной Цвет распустится в нем - Электру покинет, и третий Вал потопа высокий основы мира затопит. Огиг подвергся сначала первого наводненья 210 [205] Ливням и токам бурным, разбившим небесные своды. Воды по всей разлились земле, сокрылися гребни Гор фессалийских, и выси небесные кручи пифийской Ливненосной стремниной волнующейся омылись. При наводненье повторном ринулись в круги земные Зыби безумные влаги и сушу собой затопили. Девкалион лишь единый с подругой-ровесницей Пиррой, В чреве ковчега укрывшись (а смертные гибли в стремнинах), В водоворотах пробился неукротимых потоков, Мореход, бороздящий туман с пеленою вслепую! 220 [215] А при третьем потопе, насланном Дием, основы Тверди и горы омыла влага, и склоны Афона, Ситонйи вершины иссохшей скрылись под зыбью. Вот тогда, проложив дорогу во вздыбленных волнах, Дардан прибился к отрогам древней Иды соседней. Вот Ситонйи владыка, земли, укрытой снегами, Дардана брат, Эматий, покинувший шумную площадь, Лику гостя дивится: ведь в нем благородная юность С красотою слилася и мужеством черт соразмерных. Лику дивился владыка: разумных правителей взоры, 230 [225] Даже когда и безмолвны, разве не станут послами? Царь, приветив пришельца, в дом с одобренья Электры Кадма тотчас приводит, обильный стол предлагает, Обращается к гостю с дружеской речью учтивой, Угождая во всем. Но клонит чело свое долу Гость, от прислужниц он очи царские разумно отводит. Чуть притронувшись к яствам, лица он не открывает Гостелюбивой хозяйке, хоть точно сидит он напротив, Рук неучтивых не тянет жадно к еде или к чашам Перед пирующим людом плясун да игрец выступают, 240 [235] Громко в дудочки дуют Иды корибантийской, Из многочисленных скважин с движеньем пястей искусных Быстрая плясовая пронзительно-звонко авлоса Вылетает вслед пляске в лад ударяющих пальцев, Резвой дроби кимвальной вторят медные диски. Шумны и гулки кимвалы, звон тарелок ударных Ладит с рядом тростинок флейты искусной, а плектру Лира с семью ладами струною в ответ воздыхает. Лишь когда насладился сполна бистонийским авлосом После пира, придвинул скамью к любопытной хозяйке 250 [245] Кадм. Промолчав о заботе, погнавшей их через море, Происхожденье свое раскрыл он высокое, речи Потекли невозбранно от уст его, как из истока: "Гостеприимица наша! О роде моем вопрошаешь? В слове сравню я ответном с листьями род человеков: Падают листья на землю под ветром бурным безумным, Коли приходит время зимы, а весенней порою Лес рождает другие, свежее да зеленее. Недолговечней и смертный: только лишь жизнь человека Обуздает погибель, тотчас другой расцветает, 260 [255] Дабы после исчезнуть... Айону лишь вообразимо Видеть и юность, и старость, текущие одновременно! Все же скажу я о роде моем, детьми именитом. Есть блистательный Аргос у Геры, чертог конепасный В сердце Тантала края, и там-то некую деву Муж растил благочестный, потомок лишь женщин... То Инах Был, гражданин инахийских полей и пашен преславных, Жрец - и грозные тайны, согласно обычаям древним, Блюл он, что града богиня ему одному и открыла, Предку нашему. Зевса, владыку Бессмертных и неба 270 [265] Взять отказался в зятья он, хранящий почтение к Гере! Обращенная в телку, в образе стадной телицы, Вместе с коровами в стаде паслася Ио в луговине. Гера тогда же наслала бессонного быкопаса, Аргуса, коего тело сияло повсюду очами, Дабы Зевс не предался любви с рогатой невестой, Зевс незримый! И дева пошла на пастбище кротко, Трепеща пред очами всевидящими быкопаса. После, гонимая слепня укусом жалящим, дева Зыбь ионийского моря топтала безумным копытом - 280 [275] Лишь у Египта очнулась, мне сродного, что называют Нилом сооттичи, ибо из года в год постоянно Он разливается, будто вступая со влажной землею В брак, и наносит на пашни новый ил плодородный! Дева, Египта достигнув, сбросила облик телицы, И явилася с ликом рогатой богини, отныне Плодородье дающей. Когда возжигают начатки Нашей нильской Деметре, Ио ветвисторогатой, Дым поднимается к небу с дыханьем смол благовонных Там родила она Дию Эпафа, ибо касался 290 [285] Муж божественный лона невинного инахийской Телки любовным движеньем. От сына бога, Эпафа, Ливия родилась, до ложа её добираясь, Бог Посейдаон даже Мемфиса града достигнул, Дабы найти Эпафиду. Приняв обитателя глубей (К ней тропою земною пришел он), дева явила Зевса ливийского, Бела. Он - нашего рода начало. Новый оракул Зевса асбистейского, равный Хаонийской голубке, провозвестили отныне Жаждущие пески... Бел же, предок, посеял 300 [295] Щедрое семя потомства - сынов пятерых он оставил! Были там Фойник с Финеем, изгнанники. Рос и Агёнор С ними, ходил он по градам, то тут, то там поселяясь. Он-то и есть мой родитель... По миру странствуя долго, В Фивы из Мемфиса вышел. Из Фив в Ассирию отбыл. Мудрый Эгипт, насельник земли египетской, многих Породил сыновей, несчастный, мужское потомство, Отпрысков недолговечных, столькое множество юных! Царь же Данай, изгнанник, на сродных себе ополчился: Дочкам дал он мечи, в покоях праздничных тайно 310 [305] Алая кровь пролилася растерзанных новобрачных. Ибо, припрятав железо на ложе брачном с собою, Женственная Энио с Ареем нагим опочила. Лишь Гипермнестре единой противно зло против мужа: Не захотела исполнить родителя злые наказы, Клятвы отцу и обеты позволила ветру развеять, Не осквернила пясти братоубийственной медью, Жалко ей стало супруга. Сестру же мою молодую Некий бродячий бык внезапно и дерзко похитил. Только вот бык ли то был? Не могу я в это поверить, 320 [315] Чтобы порода бычья к женам земным вожделела! Вот и послал за сестрою меня, как и братьев, Агенор Вслед похитителю девы свирепому; может, узнаем, Что за бык по равнине морской как по суше бегущий... - Вот почему я, тщетно странствуя, здесь оказался!" Так говорил он в палатах под звуки сладостной флейты, Кадм, изливающий речи от уст искусноумелых, Рассказавший о гневе отца, рассеявшем братьев, И о мнимом быке, рассекшем тирренские зыби, Неумолимом похитчике девы сидонской пропавшей. 330 [325] Выслушала Электра - и молвит утешное слово: "Гость мой, отчую землю, сестру и родителя струям Вод летейских оставь и беспамятному безмолвью! Участь сия человеков, муку влечь неизбывно За собою вовеки, ведь кто родился от чрева Смертной, тот пребывает в рабстве у мойриной пряжи. Ведаю я об этом, царица, одна из блестящих Звезд Плеяд поднебесных, их же некогда матерь Породила из лона на свет в мучительных родах, Призывая семижды богиню к себе Илифию, 340 [335] Дабы она облегчила приступы мук роженицы. Ведаю я: ведь живу вдали от жилища отцова, Нет ни Стеропы, ни Майи со мною, не вижу я боле И сестры Келено. Уж боле не поднесу я К лону сестрицы Тайгеты ее Лакедёмона сына, Не улыбнуся, младенца в объятьях баюкая нежно. Дом Алкионы не знаю, и не услышу вовеки Сладкоречивой Меропы слова, что по сердцу было... Но еще боле страдаю вот отчего: ведь мой юный Сын оставил отчизну. Лишь пух на ланитах пробился, 350 [345] Дардан отплыл к идейским долинам, чтоб там поселиться! Первую прядь посвятил фригийскому Симоенту, Пьет он влагу чужую речных потоков фимбрийских. И у пределов ливийских отец ненаглядный томится, Старец Атлас согбенный, плечом подпирающий полость Неба с семью поясами, взнесенными в горнем эфире. Но утешаюсь надеждой в страданье, ведь Зевс обещает: Скоро с сестрами вместе твердь оставив земную, Я на горние выси Атлантовы вознесуся, Буду на небе жить и стану седьмою звездою. 360 [355] Так что утешься в печалях своих и если внезапно Участи повороты тебя и гонят по свету, Страшною нитью закручены Мойры неодолимой, Претерпи - ты отмечен! - изгнанье, не бейся с судьбою, И надеждой утешься на то, что будет в грядущем. Корень первый Ио пустила Агеноридов, Ты потомок Либи́и, ты - Посейдоновой крови, Так ступай же в чужбину, как Дардан, устроить жилище, В гостеприимном граде правь, как Агенор-родитель Иль как Данай, отцовский брат, иль словно недавний 370 [365] Чужестранец, чей род от Ио, как и твой происходит: Отпрыск небесный, Зевеса воскормленник, некий Византий, После того как испил он от вод семиустого Нила, К новым краям удалился, поплыл к боспорскому брегу, К влаге, что древле прияла телицу, Инахову дочерь, Подал свет для народов окрестных, как только он силой Долу склонил дотоле быка несклонимого выю!" Молвила - и усмирила заботу Агенорида. Зевсом владыкою послан сын Майи резвоплесничный, Вестник быстрый, в домы Электры, чтоб Гармонию 380 [375] Отдали Кадму в жены на радость всем и согласье! Дева ж являлась небесной изгнанницей. Ведь Афродита В тайной связи зачала сего младенца Арею, Семени тайного ложа стыдясь и разоблаченья, Не вскормила малютку матерь - с небесного лона Отнесла, прижимая к сердцу нежною пястью, В домы Электры младенца. Богини рождения Хоры Приняли только дитя у нее, и взбухшие груди Матери исходили густым белеющим млеком Приняла мнимую дочерь Электра, кормить ее стала 390 [385] Грудью, как и Эматия, только рожденного ею Сына, и с равным вниманьем она к груди подносила Дланью кормящей своею сие двойное потомство. Словно охотница-львица с косматою гривой густою Двойню принесшая, милым детенышам млеко по капле Равно она выделяет из пары сосцов материнских, Милых щеночков обоих к груди придвигая поближе, Лижет ласково тельце еще не одетое мехом, Плод одного помета с равной заботою нежит - Так и Электра кормила малюток собственной грудью, 400 [395] Данных ей в воспитанье обоих новорожденных, И неразумный младенец часто с сестричкой молочной То к одному, то к другому сосцу, изобильному млеком, Припадали, а мать их баюкала в нежных объятьях. После сыночка с дочуркой она на колени сажала, Ноги расставив пошире, устраивалась поудобней, Дабы складки хитона глубокие чуть натянулись. И напевала тихонько она колыбельную песню, Оба пока младенца сладко не засыпали. После приподнимала, поддерживая головки, 410 [405] И на коленах качала, как будто в люльке, а краем Покрывала над личиками помавала Электра, Дабы прохладно им было. Зной она умеряла Этим движеньем своим, порождающим ветер прохладный! Но в то время как Кадм пребывал при владычице мудрой, Не замеченный стражей, как похититель бесшумный, К ним Гермес проникает, никем не замеченный в доме, Юноши облик приявший. Вкруг ясного светлого лика Пряди густые, венчая виски, свободно струились, Вкруг ланит и подбрадья еле пушок пробивался 420 [415] Юношеский, обрамляя бороздкою золотистой Лик с обеих сторон, и как посланник и вестник, Жезл привычный в деснице держал он. С невидимым ликом, Облаком скрыт от макушки до кончиков пальцев на ступнях, Он явился незримый к скончанью обильного пира. Ни Эматий не видел его, ни сама Гармония С Кадмом, сидящим рядом, из слуг и рабов - ни единый! Только одной боговидной Электре он показался, Красноречивый Гермес. Уведя в глубину помещений, Вдруг, перед нею представ, человечьим голосом молвил: 430 [425] "Матери милой сестра, супруга Диева, здравствуй! В женах ты присноблаженна, ведь повелитель Кронион Предназначил крови твоей владычить над миром! Над городами земными твое будет править потомство, Брачный дар предложен тебе с моей матерью Майей: Ты над Олимповой высью седьмою звездой воссияешь, Над орбитою Солнца вместе с восходом Селены. Я ведь твой родич, Гермес, о чадолюбивая матерь, Вестник бессмертных Блаженных крылатый и быстрый, и с высей Горних Зевс высочайший послал меня слово промолвить 440 [435] О богоравном госте. Крониону ты покорися, Мужу милому: деве дай Гармонии отъехать, В жены отдав без подарков брачных ровеснику Кадму, Будь милосердной к Блаженным и к Зевсу, ибо Бессмертных Гость твой спас, чаруя Тифона игрой на свирели. Этот муж защитил в беде супруга Зевеса, Этот муж возвестил о дне свободы Олимпа, Да не смягчишься ты плачем любящей матушку дочки, В жены ее отдай отвратителю горестей Кадму, Так желает Кронион, Арей и сама Афродита!"

 

Песнь IV

В песне четвертой поется о плаванье Гармонии

Вместе с Кадмом-супругом, ровесником милой юницы!

Молвив так, на Олимп благожезлый Гермес удалился, Легкими крыльями воздух колебля, подошвой плесницы Словно веслом он воздушный ток разрезает, бегущий... Что до Электры фракийской, владычицы верных кабиров, Повиновалась она велению Дия-супруга, Ибо его почитала: невестную дочерь Арея, Прямо ладонь воздымая, как будто знаком условным, Дабы без слов обойтись, призвала к себе Гармони́ю. Та взглянула прямо на лик округлый Электры, 10 И выраженье узрела печали и думы глубокой, Щеки запали и деве безмолвную весть доносили. Встала тотчас Гармония и вслед пошла за родимой В высокостенный покой. Затейливые затворы Опочивальни открыв семичастной, матерь Электра Каменный праг преступила и нежнолюбящей девы, Испугавшейся вдруг, задрожали колена от страха. Розовые ладони в свои белоснежные руки Нежно берет Электра и ласково их пожимает, Словно Гебы персты лилейнораменная Гера. 20 И по покоям ступая стопами в пурпурных плесницах, До последней светлицы в доме царица доходит Вечно юная дева, дочерь Атланта, на скамью Вырезанную искусно, садится, рядом с собою Девушку в кресло с накладкой серебряною помещает, О повеленье Кронида речет недоверчивой деве. Все ей о том сообщает, что в облике юноши милом Перед нею явившись, молвил посланец Олимпа. Выслушав весть о грядущем браке, сулящем скитанья, Муже без племени-роду, госте в собственном доме, 30 Воспротивилась дева, не верит рассказу Гермеса О покровителя Кадма могучего Зевса веленье, Хочет она супруга из тех же краев, чтоб избегнуть Связи с каким-то скитальцем без брачных даров и союза, И простирая руки к той, что ее воспитала, Льет горючие слезы и так укоряет Электру: "Матерь, почто отторгаешь от лона родимую дочерь? Хочешь отдать дитя ты первому же чужеземцу? Что же сей мореходец как брачный выкуп предложит? Разве подарком мне станут одни корабельные снасти? 40 Разве я знаю, родная, зачем ты безотчее чадо Предназначаешь для брака с бродягой каким-то безродным? Разве нет средь сограждан иных женихов, да получше? Что же за польза мне будет женою стать нищеброда? Голого попрошайки, бегущего гнева отцова? Ты говорила, он помощь Крониону подал супругу - Разве не воздана почесть Олимпова, если ты правду Молвишь? Коли сражался он за Олимп, что же Гера Диева юную Гебу не отдала Кадму в супруги? Зевсу всевышнему дела нет до какого-то Кадма! 50 Дий! Прости, умоляю! Гермес боговидный - обманщик, Он о родителе Дие солгал, совсем я не верю, Что пренебрег он Ареем, водителем браней свирепых, Ради смертного мужа, которого вызвал в подмогу, Он, владыка вселенной и неба. И как это странно: Стольких он ниспровергнул Титанов в недра земные, А одного погубить - он Кадма к себе призывает? Предки мои, ты знаешь, дважды они сочетались Браком. Зевс со своею сестрою Герой, на ложе Кровь смешавши родную, взошел, а Арей с Киферейей 60 В брачный покой единый совместно вошли, хоть и были Братом с сестрой и зача́ли там твою Гармонию, Род и кровь сохраняя! О горе, горе мне, жалкой: Родич родичу отдан, а мне достанется нищий!" Так говорила, а матерь, досадуя, плачущей деве Слезы с лица отирала, двоякою думой волнуясь: Гармонию жалела и гнева Зевеса страшилась. Тут, препоясавши чресла внушающим страсть и желанье Поясом, полным чар, кознодеющая Афродита, Облачилась в одежды Пейто, чтобы вызвать доверье, 70 И в благовонный девичий вступает покой Гармонии. Лик небесный богини она тотчас изменила, Приняв обличье девы, что рядом жила, Пейсинои, Кадма вдруг возжелавшей... Скрывая будто бы тайный Умысел, входит дева бледная с ликом печальным, Слуг отослав, и только оставшись одна с Гармонией, Будто стыдяся заводит такие хитрые речи: "Ах, счастливица, в доме такого ты принимаешь Странника милого, мужа-красавца иная невеста И не увидит вовеки, тебе ж такая удача! 80 Кровь Ассирии в нем, без сомнения, так и играет, Края, где плещет Адонис струею веселой! Прекрасен Юноша этот с Ливана, где пляшет сама Киферейя! Нет, не смертное чрево Кадма на свет породило! Он от Зевесовой крови и лжет о своем он рожденье! Знаю сей олимпиец откуда: если Электра Майи сестра, дочь титанида Атланта родная, То жених Гармонии - Гермес, но только без крыльев! Ведь не напрасно славят его как "Кадмила"! Небесный Облик он изменил и теперь он Кадмом зовется! 90 Коль божество другое имеет смертного облик, То Эматий лишь Феба в своем дому принимает! Дева, хвалимая миром! Удачливей матери будешь С небожителем в браке! Какое великое чудо! Зевс лишь втайне назвал Электру супругой своею, Сам Аполлон открыто назвал Гармонию невестой! О счастливица, ты Дальновержцем избрана! Если б Феб к Пейсиное желаньем, страстным таким загорелся! Нет, не отвергла бы Феба, как некогда Дафна! Нет, как Гармония не стала бы я упираться, 100 Я б оставила дом, родителей, все достоянье, Дабы отправиться с Фебом-супругом в дальние страны! Помню облик подобный: когда я с родителем милым В доме была прорицаний, в оракуле Фебовом, в Дельфах, Видела статую бога пифийского - на чужестранца Бросив взгляд, я узнала: сам Феб перед нами явился! Скажешь: златою повязкой повиты власы Аполлона! Словно злато сам Кадм сияет! Возьми, если хочешь, Всех рабов и домашних слуг без числа, за него я Златом всем, что имею, и серебром заплатила б, 110 Я б отдала и одежды, что зыбь тирийская красит Для царей, даже отчий дом! Сказать же по правде, Отбери и отца, и матерь, и слуг несчетных, Только бы стал мне супругом милый юноша этот! Ах, чего ты страшишься? Весной поедешь по морю, Узок пролив и спокоен... А я б с моим Кадмом желанным Я б в Океан безмерный кинулась с бурею зимней! Пенной соли и вала не бойся - хранит Афродита, Пеннорожденная дева, парусник Эроса в море! Кадм у тебя, Гармония! Зачем тебе троны Олимпа? 120 Я не желаю так страстно камня алого Индов, Или плодов золотых с дерев гесперийских, иль камня Янтаря от сестер Гелиад, как мрака желаю Брачного опочивальни, где б странник ласкал Персиною! Если ты род свой ведешь от Арея и Афродиты, Матерь мужа нашла достойного Гармонии! Не появлялось в мире цветка такого, природа Луг весной украшая, и Кадма тогда породила! Вижу, что белизною руки сияют, а очи Мед точат благовонный, лик, рождающий пламя 130 Страсти, как алая роза рдеет! Когда он ступает - Стопы белее снега в пурпурно-алых плесницах Блещут, а руки ги́бки и бе́лы как лилии цве́ты! Цвет кудрей назову я (Феб! Не прогневайся только!) Цветом от лепестков терапнийского гиацинта; Взглянет он на кого своим взором, рождающим страсти, Пламя как будто в сиянье полном над миром восходит, Месяц блестящий, а если вдруг рассыпаются кудри, Лоб открывая - как будто звездою утро мерцает! Об устах умолчу я. Рот его - гавань эротов, 140 Медоточивые речи из уст Пейто изливает! Вкруг его пляшут Хариты, о белизне его пястей И судить не могу - посрамлю белизну молока я! Ах, приюти ты меня! Я в смятенье! Коснуться бы только Юноши мне десницей, дотронуться бы до хитона, Я б исцелилась, от хвори тайной нашла б утешенье! Я б любовалася шеей, словно случайно пожала Пясти сидящего рядом... Ах, если б он дерзкую руку Опустил мне, лаская, на грудь - я бы так и сомлела, Чувствуя это касанье на персях моих без повязок, 150 Как приникают губы его, знаменуя начало Сладостно-жарких лобзаний... Ах, с юношей этим в объятьях Я б доброхотно спустилась и к самым зыбям Ахеронта Без сожалений, и Леты многослезным потокам Я бы поведала счастье, и мертвым о том рассказала б, И в Персефоне жестокой проснулись бы жалость и ревность! Я б обучила лобзаньям, где негою дышат Хариты, Тех несчастных влюбленных, которых любовь истерзала, И пробудила бы ревность в тенях, когда бы у Леты Жёны, уже после смерти, могли ненавидеть Пафийку... 160 Я пойду за тобою, если захочешь, и страха Хоть и неопытна я, не сведаю! Стань же супругой, Неумолимая дева, законной Кадма, служанкой Стану в опочивальне как мужу, так и жене я! Только страшусь: в тебе, хоть гнев ты, конечно же, скроешь, Из-за ложа супруга пробудятся ярость и ревность, Ибо и Гера богиня, высей владычица горних, Так была недовольна соложницами Зевеса, Что и Европу гнала и к скитаньям Ио́ принуждала! Да и богинь не щадила: не из-за гнева ль родимой 170 Гнал Арей и Лето, что родить была уж готова! Если ж ты не ревнива - позволь найти исцеленье: Дай мне ложе с супругом твоим разделить до рассвета! Хоть на одну только ночь, умоляю! А если ты против, Собственною рукою убей, чтоб не мучилась боле Я от денно и нощно меня сожигающей страсти, Гложущей сердце и чрево, не ведающей и предела!" Так сказав, Гармонию, брака бегущую деву, Поясом крепко стегнула, желанье в ней пробуждая! Тут раздвоились мысли в уме тотчас Гармонии: 180 Стать чужеземцу женою, но жить лишь в отчих пределах! И раздираема этим противоречьем, сказала: "Кто изменил мое мненье? Прощай же, берег родимый! О Эматий и дом мой, прощайте, пещеры Кабиров И Корибантов вершины я покидаю. Гекаты Матери светоч священный в ночи не увижу я боле, Участь девичья, прощай, отдают меня милому Кадму! Ах, не мсти, Артемида, поеду по влаге лазурной. Скажешь: море жестоко. Но буря меня не заботит Боле морская, пускай умру я вместе с любимым! 190 Кадма и Гармонию да примут родимые волны! Вслед за супругом пойду я, супругов морских призывая! Если меня на восток повлечет мой муж-мореходец, Эригенейе на вид поставлю страсть к Ориону, Да и Кефала припомню! А коль поплывем мы на запад Сумрачный, то и Селена, пылавшая к Эндимиону По-над кручею Латма, меня в страданьях утешит!" Вот что молвила дева, сладостной страстью палима, Ум затмившей ее, не в силах сопротивляться; Слезы жалобно льются по лику влажному девы, 200 Руки и очи Электры целует, объемлет колена, Жмется к груди, рыдая, и губы Эматия-брата, Выросшего вместе с нею, устами стыдливо лобзает, Шлет прощанье домашним слугам, слезно стеная, Даже дверную приступку резную горько ласкает, Даже бездушное ложе и стены светлицы девичьей... Даже и праха отчизны устами касается дева! Вот Электра берет Гармонию, деву без вена, За́ руку (Боги и видят, и слышат!), и Кадму Передает, и девичьих слез ее не отирает... 210 Приняв дочерь Киприды, покинул поутру странник Царский дворец, лишь служанка дряхлая провожала Деву в пути по улицам града до гавани самой. Только ее завидев на бреге морском, за пришельцем Шествующую покорно с сердцем, сгорающим страстью, Над Кипридою стала браниться насмешница Мена: "Ах Киприда, оружье против потомства подъемлешь, Жало страсти терзает твое родимое чадо, К собственному дитяте пощады не знаешь, какую Деву смягчишь ты, когда и дочерь родную неволишь? 220 Горе-то мыкать, подружка, придется, дочерь Пафийки, Матери молви: "Солнце смеется, луна укоряет!" Ах, Гармония, беглянка злосчастная, Эндимиона Мене оставь, за Кадмом-странником в море последуй! Вынеси равную муку, терзаясь любовной заботой, Помни, страдая: и я, Селена, истерзана страстью..." Так говорила, а Кадм сопутников подгоняет... Все корабельные снасти к отплытию скорому ладить. Ставит он парус, готовый наполниться ветром попутным, Намертво закрепив скобою двойные канаты; 230 Крепкосбитое судно правя к валу морскому, Травит причальные тросы ровно, как финикиец Рукомеслу такому обученный с самого детства, Держится он за прави́ло, а на корме Гармонию Размещает жену, сопутницу в плаванье мужа. Тут он увидел на судне попутчиков, их мореходы Взяли за плату на борт, и вот один из плывущих Молвит, оторопевший от дивного вида обоих: "В этой ладье сам Эрос плывет! Не грозит нам опасность, Коль Афродита морская нам родила мореходца! 240 Только вот стрелы и лук у него, и жаркое пламя, Коим Эрос, малютка крылатый, нас жжет, но я вижу Струг пред собою сидонский... Арей, может, злое замыслил, И на корме корабельной увозит в земли Либана Тайно от Фракии кущ ассирийскую Афродиту... Эроса матерь, молю! Ниспошли на безбурные глади Ветер благоприятный, ведь рождена ты на море!" Слово такое измолвил плывущий рядом сопутник, Время от времени глядя на Гармонию украдкой. Кадм направлялся в Элладу. Словом пророческим Феба 250 Подгоняемый в сердце и беспрестанно томимый Диевой речью, когда-то услышанной слухом безгрешным. Там, всем эллинам новый дар принеся, он Даная, Зачинателя зла, затмит жизненосное дело, Воду принесшее в Аргос... Что ж лучше было ахейцам, Как не рыть однозубой медной мотыгой прилежно Полную влаги жилу, вгрызаясь в землю глубоко, Аргос водой напоив, аргивянам жаждущим подступ К струям прохладным устроив - достойная гостеприимства Плата, ключ невеликий, бьющий из недр! Но в Элладу 260 Кадм с подношеньем идет, порожденьем мудрости с речью, Ибо придумал нечто, годное для разуменья - Там и гласный звук и согласный ладят друг с другом В нарисованных знаках - безмолвные, но не немые! Научившись в отчизне тайным дивным искусствам, Мудрости божьей египтян, когда родитель Аге́нор, В Мемфисе побывав, основал стовратные Фивы, Он напитался млеком бессмертным свитков священных, Справа налево рукою письма́ округлые знаки Вырисовывал, там египетского Диониса, 270 Он же странник Оси́рис, зрел святые обряды, В коих действам таинным и бденью ночному учился... Втайне он песнопенье творил сокровенное гласом, Жалоб исполненным слезных. В храмах с толпами статуй Он изучал на скальных стенах вязи рисунков, Будучи юношей только... Предмудрым своим разуменьем Неисчислимых созвездий огнистые выси измерил, Гелия бег расчислил и меру лугов или пашен, Пясти вместе с локтями переплетя воедино, Смог умом он проникнуть на зыбкие тропы Селены: 280 Как же она в трехфазье меняет свой облик лучистый, Убывая, взрастая и полным ликом сияя, Как, приближался тихо к мужескому блистанью Гелия-животворца блеск безмате́рний рождает, От отца укрывая сие самородное пламя. Вот каков он был, Кадм! И быстрый, по весям ахейским В путь пустился, оставив корабль. Со своей Гармонией И дружиной морскою посуху в путь он пустился, Правя упряжью конной повозок груженных скарбом, К прорицалищу Феба. Сразу же, только он прибыл 290 В Дельфы, к срединному камню пифийскому девы немолчной, Он вопрошает оракул, и камень пифийский срединный, Разумом наделенный, ответил гласом глубинным: "Странствуешь, Кадм неразумный, по кругу земному напрасно, Ищешь быка, что рожден не из чрева земного телицы, Ищешь быка, что ярма вовеки смертных не ведал? Землю оставь Ассири́и и назначенье исполни: Следуй за телкой земной, не ищи быка олимпийца, Ни один быкопас жениха не догонит Европы, Не в луговинах иль поймах он ходит; бодцом не заставишь 300 Повиноваться, бичом не стегнешь, лишь нежные узы Ведает он Афродиты, не иго в руках земледельца! Эросу выю подставит, но не богине Деметре! Что же, довольно о Тире мечтать, о родителе милом, Оставайся в чужбине, граду ты дашь основанье, Именем - Фивы, словно в Египте отческом, в месте Том, где телка приляжет по божьему соизволенью!" Рек и умолк, как будто в дреме, глас исступленный. И задрожали Парнаса выси от Фебова эха, И на ложе провидческом воды внезапно взметнулись 310 Влаги кипящей ключа касталийского, мудрости полной. Бог измолвил - и Кадм отступился. Около храма Он увидел телицу, она пошла - он за нею. Спутники быстрые следом пустились в дорогу тотчас же, Шаг с неспешным копытом идущей к цели телицы Соразмеряя... И скоро взору Кадма открылось Некое место святое, где древле Пифиец на склонах Горных заметил змея, что в девять колец свою спину Складывал - и умертвил смертоносного аспида Кирры. После герой-скиталец, оставив выси Парнаса, 320 Вышел к пределам Давлиды, где слышал я, сказ и родился О говорящих одеждах лишенной слов Филомелы, Оскверненной Тереем... И брачная Гера от брака Отвернулась, в теснинах без подобающих плясок Совершенного (в прахе дорожном юница рыдала) Без светлицы и ложа, и безъязыкая дева Сетовала на жестокость и гнев Афродиты фракийской, И безъязыкая Эхо с нею бесслезно стенала, Горько плача над долей девичьей, бегущей супруга Филомелы... Пурпурным кровь бежала потоком 330 Из обрубка во рту, мешаясь с кровию девства. Видел он Тития город, где дерзкий отпрыск Аруры, В чаще бродя Панопея пречистой, прекрасноветвистой, Страстью пылая, с Лето срывал одеянья святые! [204] После вступил он в край Хайрониды, там, где копыта Побелели телицы от пыли блестящей и светлой. И пройдя повороты многих дорог каменистых, Прах наконец отряхнул от стоп запыленных белесых. От хайронидской земли он в край Халиарта приходит, Феспиев грады минует, платейские долы лесные, 340 И беотийской равниной ступает в Аонии землю, Где Ориона, потомка злосчастного Геи-богини, Скорпион повергнул, Охотницы чистой защитник, Лишь только тот к незнавшей празднеств брачных богине Стал подбираться, хватая деву за край одеянья... Тут-то чудище бездны земной, ползущее тихо, В самую пятку гиганта вонзило хладное жало. После Беотии Кадм стопы в Танагру направил. Тут, подвернувши копыта, священная телка ложится, Возвещая тем самым место для града. Свершилось 350 Вещее слово в Пифо взгремевшее недрах подземных! Телку святую оставив у алтарей благовонных, Ищет Кадм ключей с бегущей водою, очистить Вещие длани, чтоб мог он жертву священною влагой Окропить... Средь угодий виноградных в округе Не возросли еще грозди порой плодоносною лета. Остановился Кадм у змеепитающей Дирки, Здесь он застыл в изумленье: пестрохребетный Арея Змей шевелился вкруг бьющих струй извивом змеиным! Затрепетала дружина Кадма, идущая следом - 360 Змей же в передового впивается зубом блестящим, Умерщвляет другого кровавою пастью своею, Третьему рвет он печень, прибежище жизни, и мертвым Падает шлемник, и гребень над змеем дыбится косматый Сам собою, над мордой влажной покровом спадая! Змей устрашает другого, метнувшись над головою, Воина, неукротимый, он хочет вцепиться уж в глотку Пятого, брызгая очи зельем отравным из пасти, Белый свет застилая очей его мраком ужасным! Этого он за пяту хватает и, зубы сомкнувши, 370 Плоть терзает и пена с клыков зеленая хлещет, Воина лик покрывая... Становится мертвенно-серым Лик, как будто железо под действием мерзкой отравы! Тот хрипит, задыхаясь, чуя челюсти хватку, Воспалилась и вздулась плоть от яда из пасти Змея излитого, влага из мозга размягшего вскоре [205] Потекла через ноздри, с кровью мешаясь и слизью. После подполз он к Кадму и подле коленей обвился, Кольцеобразным телом сдавить грозя понапрасну; Змей приподнялся, и бросился, вдруг оказавшись 380 В центре щита кругового, обшитого шкурою бычьей, Но средь извивных колец с оплетенными крепко ногами, Изнемогая под страшным бременем аспида плоти, Кадм устоял пред натиском змея, тот же низвергся Снова на землю и прянул, в ползущий клубок собираясь, Ненавистную пасть отверзая, кровавую глотку, Жаждущую добычи, словно врата, открывая, Голову наклоняет, тянется мордой к герою, Выю посередине свивая кольцеобразно. Кадм изнемог, но к нему приблизилась дева Афина. 390 Предрекая победу, эгидой она потрясает С головою Горгоны змеиновласой над нею, Битвенный клич испуская, вещает герою богиня: "Кадм, помог ты в битве Дию-Гигантоубийце, Чудища что же страшишься единого? Разве в сраженье Не на тебя полагался Кронион, низвергший Тифона, Чья вздымалася грива волос мириадами змеев? Не трепещи же пред пастью клыкастою дикого зверя - Ведь с тобою Паллада! У струй кровавистых Дирки Аспида-стража Арей спасет ли меднодоспешный? 400 Чудище только издохнет, возьми ты грозные зубы И засей это поле сиим змеиным приплодом - Войско пожнешь Гигантов, рожденное змеем ползучим! Землерожденных фаланги в битве междоусобной Сгибнут, но пятеро будут в живых, и в Фивах грядущих Спартов встанет потомство, деяньями славное племя!" Так изрекала Афина и мужество в Кадма вдохнула. После оставив глубокий след стопою в эфире, В дом удалилася Дия. Кадм же, оставшись на месте, Мрамора глыбу подъемлет (их много было на поле), 410 Дрот огромный и твердый, и прямо камнем ужасным Мечет в голову змея, пасть ему раздробляя. После, выхватив острый меч, у бедра укрепленный, Ею перерубает чудище... И неподвижна Голова, что от тела отделена, но о землю Бьется еще, свиваясь в кольца, хвост как обычно. Вот все стихло, и прямо дракон во прахе простерся И над чудищем мертвым Арей возопляет от скорби: Из-за гнева Арея и Кадм в грядущем изменит Облик свой человечий ради извивов змеиных, 420 Чуженином придя к брегам Иллирии круглым. Только случится все это нескоро. Вот Кадм собирает В чашу медного шлема жатву ужасную битвы, Зубы чудовища... После плугом гнутым Паллады Местной тучную землю взрыхлив от края до края, Он в рождавшие распрю борозды пашни привольной Сев многорядный бросает зубов ядовитых змеиных. Вот возрастают, колеблясь, из пашни колосья Гигантов, Видны высокие главы, уже и грудь показалась В панцыре, видятся плечи под выей высокой, могучей, 430 Грозно шевелятся выи по-над расступившимся полем, Вот один уж до чресел явился, другой уж поднялся Над землей, вполовину вооруженный землею, Третий колеблет гребнем на шлеме, и не показалась Грудь еще на поверхность... Материнского лона Не оставив, бросается воин на храброго Кадма, В полном вооруженье рожденный. Ведь Илифи́я - Чудо! - вооружила того, кого мать не рожала! Этот копьем потрясает, что вместе с ним появилось, Виден наполовину, а тот, на свет устремившись, 440 Пятки в земле лишь оставил, полон резвости бодрой! Только Кадм не забыл повеленья богини Афины: Стал собирать он жатву новорожденных Гигантов. Так, одного он уметил под грудь копьем быстролетным; А другого сражает, попав под ключицу у выи Мощной, кость раздробивши под подбородком власатым; Третьего он повергает каменной глыбою, прежде Чем поднимается воин... И среди грязи кровавой Проклятых миром Гигантов Арей неистовый реет, Кровию члены забрызгав, и над разгоревшейся схваткой 450 Ника зрит одеянье бога в росах пурпурных! В битву бросается новый - и Кадм мечом рассекает Щит и бедро Гиганта, рожденного вместе с доспехом. О, несказанная битва! Разрублено тело Гигантов! Льются крови потоки, смертные росы под взмахом Кадмова кладенца... По промыслу мудрой Паллады Мечет глыбу из камня герой в одного из Гигантов: Все, Энио кровавой подстрекаемы в битву, Бросились за Ареем и во взаимном убийстве 460 [459] Валятся в прах, сражены железом, что с ними явилось! Бьются друг с другом, забрызган каждый грязью кровавой, Как только падает мертвым Гигант, то щит из воловьей Кожи тут же чернеет, губят созданья земные В братоубийственной распре друг друга оружьем Аруры!

 

Песнь V

В пятой песне узнаешь о гибели Актеона,

Как, превращенный в оленя, растерзан он псами своими.

Вот и скосил, наконец, герой змеиную ниву. Жатву закончил Кадм из зубов рожденных Гигантов. Он возлияет Арею начатки от грязи кровавой, И омывает тело в Дирке, питавшей дракона. После телицу из Дельфов кладет на алтарь богоданный, Славную жертву Палладе. Вот, обряд зачиная, Он ей рогатый лоб окропляет влагой святою, Сыпет ячменные зерна и меч, у бедра укрепленный Поясом ассирийским, он обнажает изострый, 10 После клок шерсти срезает с протянутой выи телицы Кадм кладенцом рукоятным. Рога на хребет ей заводит Теоклимен тотчас, и открывши упругое горло, Шейные жилы Фиест двуострым топориком сразу Перерубает у телки, и крови ток изобильный Обагряет алтарный камень Афины Онкайи. От нанесенного мощно между рогами удара Валится наземь телица. Колют острым железом Мясо. Отрезав бедра, на части ножом расчленяют, Грубую шкуру телицы скоблят, на земле растянувши, 20 После сбросив блестящий плащ с одеяньем на землю, К туше герой приступает и делит тучные бедра, Их покрывает слоем жира двойным, на ломти Тонкие нарезая, а внутренности на угли Складывает, насадив куски на стержень железный, Жарит их над огнем несильным. А после их кравчий Мимо сидящих рядами разносит на вертелах медных, Их расставляя на низких столах, увитых цветами, Каждому предлагая вертел с мясом шипящим. Дым благовонный поднялся вверх, завивался в кольца 30 От возжигаемых смол ассирийских. Свершились обряды, Время для пира настало. Делит Кадм это мясо, Каждого одаряя равною долей от яствы. Так пировала дружина за стол округлый воссевши, Пищею насыщаясь согласно желанию сердца. Но с убиением змея не кончились испытанья: После борьбы с драконом, с диким родом Гигантов, Бился с энктенами Кадм и с племенем аонийским, Жатву сбирая Арея свирепую, и на теммиков Ближних обрушился он и на клич к набегам и к битвам 40 Пестрое племя стекалось многих народов окрестных. Эрис и Энио свели в жестоком сраженье Оба войска, и в битве, пылавшей неистовством диким, Гнулися луки, и копья неслись на врага, и звенели Шлемы, и дроты ломались, и с грохотом будто бы камни, Щит со щитом сходились, брошены друг против друга. Кровь лилася погибших. Много в кормилицу землю Воинов полегло, во прах повергшись главою. Вот уж войско вражье молит о милости Кадма: Кончилась битва, и Кадм, невредим в кровавом сраженье, 50 Основание Фивам безвратным кладет в этом месте! Землю всю разделяя, многие линии чертит Тут и там, размечает многих дорог перекрестки Острозубым железом, влекомым бычьей упряжкой. По четырем направленьям ве́тров он замышляет Улицы и отмеряет бечевкой длину с шириною. Град аонийский тирийским искусством он украшает В каменном деле, ведь он с камнеломен соседних различный Камень себе выбирал - один с беотийских нагорий, Этот - у рощ густолистых на холмах ближних тевмесских, 60 Там, где дубравы трепещут ветвями, а тот - в Кифероне Взят, а четвертый родом со склонов самих Геликона. Храмы воздвиглись Бессмертным, простые жилища - для смертных, Правилам строгим согласно. На нерушимых основах Камни воздвигнуты для семи ворот, что жилища Оградили людские по образу выси небесной В семь поясов. Амфиону Кадм возведенье оставил Стен под звуки кифары, строящей башни... Воздвиглись Створам небесных врат подобны, семь врат перед градом! Первые, что на запад направлены были ворота, 70 Названы в честь остроглазой Мены-богини "Онкайи", Напоминая о мыке телицы, сама ведь Селена Бычьи имеет рога и бычьей правит повозкой, Пряча под ликом тройным Тритониды облик Афины. Отданы в дар вторые блестящему Гермаону, Он ведь соседствует с Меной; Имя четвертым "Электры" - Вспомнил Кадм о сиянье огня Фаэтона в паденье На рассвете, ведь цвет того пламени сходен с электром! Гелию огненному врата посредине подарок, Что на восток выходят - ведь бог в середине созвездий! 80 Пятые - дар Арею, а третьи - дар Афродите, А между ними - стоят врата Фаэтона - Солнца, Дабы врата Афродиты от врат отделились Арея. Боле других изукрасил герой ворота Зевеса, Счетом шестые, седьмые сделаны были для Крона. Так построил он город и град святой сотворенный Именем он нарекает Фив, стоявших в Египте, Град, украшающий твердь по подобью пестрому неба. Дщери Аонии с пляской гимн зачинали хвалебный В честь Гармонии невесткой, и перед брачным покоем 90 Выкликали плясуньи имя девы фракийской. И украшает Пафийка новую опочивальню Кадму. Нежная матерь песней дочь величает Вместе с богами на свадьбе. Отец же милой невесты, Мирный Арей, без оружья, пустился в радостный танец, К Афродите склоняясь, тянет десницу к богине, Свадебный клич выдувает в трубу боевую, подобно Страстной и нежной сиринге! С главы, привычной шелому, Гребень грозный бросает, чтоб буйные кудри не вились, Он стянул их повязкой, не обагрившейся кровью, 100 И в честь Эроса пляску ведет! К Гармонии на свадьбу Вместе с сонмом бессмертных пришел Аполлон Исменийский, На семиструнной кифаре он нежный гимн исполняет! Девять Муз зачинают песнь жизненосную вместе, Матерь Полимния пляску, подъявши пясти, заводит, Будто беззвучные речи являются в танце богини, В жестах красноречивых, в движенье глаз столь премудро Все обустроено! Вот на плесницах пребыстрых над Зевсом Милая Ника вспарила, в покой жениха она вводит, Кадма, вспомощника Дия, и здравицу кличет, пред входом 110 Девственными устами брачную песнь зачинает, Движется шагом скользящим и в плавной пляске стыдливой Плещет крылами своими в кругу пернатых эротов. И от светочей многих в ночи совместно горящих Свет занялся, как будто Эос обманчиво-светлой! Там всю ночь раздавались клики звонкие подле Брачных покоев, где любы страсти забавы, до света Пели все и плясали, к торжеству поспешая. Жезл оставил привычный Гермес, хоть и вождь сновидений... Стал Олимпом фиванский край... И видели Кадма 120 Рядом с самим Зевесом сидящим на праздничном пире... Час наступает и должно вести новобрачную в спальню, Ибо Дракон показался, ведущий Возок за собою, Вестник судьбы, ведь с девой-ровесницей в будущем должен Землю покинуть для неба в образе Змея-Дракона Юный супруг Гармонии! Один за другим олимпийцы Свадебные подарки несут влюбленному Кадму: Зевс ему дарит Удачу; в честь Геры, сородницы славной, Матери бога Арея, приносит бог темновласый, Скакунов укротитель, дары из бездн океанских; 130 Дарит Гермес ему жезл, Арей - копье, Стреловержец - Лук, на чело Гармонии венец с драгоценным каменьем Бог Гефест возложил, что сиял переливчатым светом, А виски повязал невесты повязкой златою. Златотронная Гера престол с самоцветами дарит, Славя Арея при этом. Премудрая мать Афродита Ожерелье златое с каменьем сверкающим дарит - Яркий ограненный камень лучится на шее невесты Сделал Гефест ожерелье для матери Кипрогенейи, Дабы отметить рожденье Эроса-стрелоносца! 140 Думал супруг хромоногий, что сына родит Киферейя Слабого на ноги, так же как на ноги слаб и родитель... Тщетно так мыслил, но только узрел резвоногого сына, Блещущего крылами, словно бы отпрыск он Майи - Выковал бог ожерелье подобное гибкому змею, С хребтовиной из звезд! Двуустой оно амфисбеной Было, с двумя головами, и волнообразно змеилось, Яд источая из каждой главы, венчающей тело, С двух сторон извивалась плоть двойным трепетаньем, Словно ползла она, главы одну с другою содвинув, 150 Плоти извивы дрожали, биясь с боков, у ползущей. Так ожерелье цветное змеилось, струя хребтовину, Выгнув двойные главы, сплетаясь плотью двойною! Скрыт он наполовину пластинчатой чешу ею, Этот аспид двуглавый. Искусна была хребтовина: Словно живые вились эти кольца двойные в движенье, Две же главы трепетали, и можно было подумать: Шип змеиный исходит из пасти с присвистом легким! Между главами, там, где конец и начало изделья, Четырехкрылый вставлен орел из злата, как будто 160 Он парит посредине меж пастей разверстых змеиных, Он над ним поставлен, златое навершье с застежкой: В первом крыле золотистый яспис и камень Селены Белоснежный в другом, что вместе с рогатой богиней То умеряет сиянье, то ярче становится - если Мена влажным блистаньем с родившихся рожек заблещет, От родителя приняв Гелия огнь самородный; В третьем мерцает жемчуг, от блеска которого волны Эритрейского моря зеленые мягко сияют; В центре четвертого рдеет будто бы уголь индийский, 170 Камень агат своим блеском влажным и легким лучится - Только края ожерелья начнут сходиться друг с другом, Пасти голов змеевидных зевы свои разверзают, Дабы сокрыть в своих глотках двойных орла целокупно, Обхватив его крепко... И свет какой в лике орлином! Эскарбуклы сияют в очах алым блеском и ярким, Словно пламя живое колеблется в только возженной Лампе! Сие ожерелье блеском камней многоцветным Морю подобно, ведь рядом с темным зеленым смарагдом Словно пена прозрачный хрусталь пребывает, как будто 180 Белые гребни на черной зыби Понта струятся! Много на том ожерелье резьбы и все там сверкают Златом созданья, какие только не вскормлены морем; В водах плывущий странник средь волн изваян искусно - Резвый дельфин там пляшет над валом средь стаи подобных, Машет хвостом, и мнится, весь он в движении быстром; Там и пестрые птицы порхают, и будто бы слышен Шум рассекающих воздух крыл их в резвом полете. Вот какой Киферейя дочери дар подарила, Ожерелье златое с каменьем, невесте на радость, 190 С поясом, что владычит движеньями страсти любовной! Гармония потомство многое явит из лона По истечении времени, роды успешными будут, Освободится от бремени дева, дочек родивши, Девять лунных круго́в пройдет, их будет четыре: Автоноя из лона плодного явится первой, Девять месяцев матерь носила, прежде чем болью Разрешиться рожденья. Ино́ благая от той же Родилася четы, супруга царя Афаманта, Дважды матерь. Агава третьей дочерью стала, 200 Сочетавшися браком с одним из Гигантов, явила Сына супругу, рожденному от драконьего зуба; Дивным Харитам подобна ликом, будящим страсти, Дочкой четвертой Семела была, предназначена Зевсу - Только лишь ей одной, хоть и младшей, очарованье Даровала природа, неподвластное смертным! Будет и мужеский отпрыск, поздний сопутник потомству Женскому, в радость себе и Кадму дала Гармония Утренний светоч отчизне Аонии - Полидора, Розоволикой Семелы младшего брата, его же 210 Ради власти Пенфей из Фив отправит в изгнанье. Старец Хронос такие событья свершит лишь в грядущем. В срок своих дочек Кадм отдаст мужьям постепенно, Он четырежды двери брачных покоев откроет, Пары соединяя для брака. Первым же будет Аристей дароносный, "Агрей" он прозван и "Номий", Кровь премудрого Феба и благоумной Кирены, В жены возьмет Аристей Автоною, согласно закону. Агенори́д не откажет ему, знатоку скотоводства, Примет Фебова сына, дарителя жизни и блага, 220 С тем, кто милостью ветра, подаренного Зевесом, Усмирил смертоносный жар опаляющей Майры, Он породнится с супругом дочки высокого рода. О, сколь благою свадьба была! Ибо деве в подарок Дал он бычьи и козьи стада, приведенные с горных Пастбищ, толпы рабов, клянящих жестокое бремя; Много сосудов сгрузил он, полных доверху маслом, Брачное вено, и много меда, что мудрые пчелы С тяжким трудом собирают по восковым отделеньям! Первый сей муж, по отрогам гор блуждая, проворный, 230 Гон за ланью открыл, что любит прыгать по скалам, Вызнал, как гончих направить на дичь, что укрылася в чаще, Дабы учуял пес незримую оку добычу, Дабы пускался по следу петлистому, слух напрягая! Вызнал, как ставить искусно силки, сплетенные крепко, С жердью воткнутой прямо утром на почве песчаной Там, где по́утру след оставлен звериный, нетронут; Он научил человека ловитве и псовой погоне Неумолимой, охоте, которую не остановишь; Он научил как одежду, что бегу мешает, подправить, 240 Чтобы ловцу не мешала, не путалася под ногами, Чтобы хитон, ниспадая, преследованья не замедлил! Муж сей поведал опыт, как ульи пчелиные ставить В ряд, чтобы странницы-пчелки труд оставляли обильный, Пчелки, что от цветка к цветку по лугам пролетают, Венчиков полных златых, что виснут над гроздью душистой И хоботком преусердным не́ктар сосет сердцевинки; Сеткой льняною и плотной он первый опутывал тело От макушки до самых пяток без щелки единой, Приспособленьем искусным, огнем удушливым с дымом, 250 Он успокаивал злючку пчелу, помавая по ветру Факелом, не обращая вниманья на ропот пчелиный, Медные диски вздымал над самою кровлею улья, Где над сбором жужжали воинственно гневные пчелы, Там он трещоткой двойною гремел неустанно и громко, Защищая себя от жал ужасного роя, И меж тем потихоньку, разрезав воск многослойный, Мед собирал сокровенный, блестящий, сочащийся каплей. Первым он научился готовить масло густое, Как только плод на жернов каменный догадался 260 Положить... Так он выжал масло из жирной маслины! Он к тенистым пущам, на склоны холмов травянистых Научил пастухов приводить пасти свое стадо, Чтоб от зари до заката кормились быки или овцы. Часто скот разбредался, покорствуя собственной воле, Он же, шествуя следом, сбивал их в единое стадо, Чтобы шли друг за другом по тропке единственной рядом, А во главе пускал козла, чтоб шаг задавал им! Знал он и песни пастушьи Пана для пастбищ нагорных; Он иссушающей Майры смирил удушающий пламень, 270 Он икмейского Дия возжег алтарь благовонный, Крови бычьей, помимо, он сладостное возлиянье Положил совершать, пчелы трудолюбной подарок, Полня смешанным с медом питьем изящные чаши. Отчий Зевс Аристея внял мольбам и отправил Вслед благосклонные ветры внуку, коих дыханье Сириуса усмирило зно́йноогненный пламень. Даже еще и поныне вестники Аристея, Ветры Диевы, летней порою прохладу приносят, Лишь виноградные грозди соком начнут наливаться. 280 Вот кого провожал к аонийским празднествам Эрос, Сын кеосского Феба. Жертвенную телицу Заколоть устремились все в венках, распевая, Гимны и пляску ведя, у врат же опочивальни Пели "Ио́, гименей!" и хороводы водили! Сладкозвучные песни из уст юниц зазвучали, С брачной сирингой смешалась песнь аонийских авлосов. Так совершался брак Аристея и Автонои, Породивший на свет Актеона. Потомок Агрея, Отдал он сердце охоте, как и отец его славный, 290 Он служил Артемиде скитаясь в горах. Не мщенье ль Зверя лесного настигло злосчастного Актеона? Ведь он младший потомок львов убийцы, Кирены! Разве спасся горный медведь от него? Устрашал ли Львицу с детенышем гибель несущий взор Актеона? Сколько раз пантера прыжком внезапным бросалась - Ниспровергнута наземь была, и Пан изумленный, Пастырь заботливый, часто охотника-юношу видел Вслед за быстрым оленем бегущего быстро в погоню! Только ни резвоногость не помогла, и ни стрелы 300 Не защитили, ни меткость дротов, ни хитрость в охоте... Мойра его погубила, растерзанного борзыми, Ставшего быстрым оленем после с индами битвы, Дышащего еще, когда сквозь ясеня крону Он омовение плоти Лучницы грозной увидел! Созерцатель, не должный чего созерцать и не должно, Тело пречистое он неневестной девы увидел В святотатственной бли́зи. Да только глядящего тайно На госпожу нагую случайно нагая наяда, Некая нимфа, вдруг увидала издали оком: 310 Крикнула громко со страху, плакаться стала богине На нечестивого мужа влюбленного, на святотатство. Вмиг Артемида схватила повязки и одеянья, Платьем девичьим груди пречистые сразу прикрыла И погрузившись стыдливо в волны бегущие речки, Юная дева мгновенно спряталась в водных глубинах... Актеон! О, злосчастный! Мгновенно ты человечий Облик утратил, четыре ноги копыта одели, Щеки округлые стали костистыми челюстями, Бедра вдруг искривились, рогов ветвистых взметнулась 320 Над твоими висками пара, чуть удлиненных. Образ чужой расцветает странными пятнами зверя, Тело стало косматым, и в быстром как ветер олене Только лишь ум человечий! Прыжками дикими быстро Ты понесся по скалам чуждым резвым копытом - Ловчий, трепещущий ловчих! И прежнего господина Не признали собаки, ведь он изменился! И в скорби Лучница, стонам не внемля, в неистовстве полном, пускает Их по ложному следу, ярых от гнева богини. Псы же грызутся, оскалив зубы, сулящие лани 330 Смерть, обмануты видом хозяина в стати оленьей - Псы пятнистую шкуру мнимого зверя терзают. Казнь и другую богиня замыслила: песьи уж медлят Пасти, дабы подольше заживо рвать Актеона, Дабы он чувствовал сердцем более муки и боли, В горьком страданье! Томимый, как человек, непомерной Пыткой, жалобно плачет над роком, к собакам взывает: "О, блаженный Тиресий! Ты видел нагую Афину Против воли ее - милосердная не погубила! Ты не умер, оленем не стал! Над твоими висками 340 Нет и рогов ветвистых, сомкнувшихся сводом высоким! Жив ты, хоть очи твои и погибли для света, но в разум Свет осиянный глаз вложила богиня Афина! Лучница гневалась злее Тритогенейи бессмертной! Ах, когда б мне такое ж страданье ниспослано было, Если б мои зеницы дева взяла как Афина! Если б и ум изменила как тело! Но преобразилась Плоть, звериною ставши - людским мой разум остался! Разве звери лесные оплакивать могут погибель? Разум им не присущ - умрут они и не заметят! 350 Я же разум свой горький храню и в облике зверя, Плачу, на самом же деле как человек умираю! Ах, как вы стали жестоки, борзые! На львов не бросались Вы с такою безумной яростью на охоте! Милые горы! Звучите плачем по Актеону! Звери, вам я подобен - о том же вас умоляю! О, Киферон! Автоное скажи, что видел! Слезами Каменными Аристею о смерти жестокой поведай, О безумстве свирепом псов... О, рок мой жестокий! Собственными руками убийц своих я взлелеял! 360 Лучше б смирил меня горный лев, да лучше 6 я барсом Быстрым с мехом пятнистым был на части растерзан! Лучше б медведь свирепый кривыми когтями вцепился Мне в загривок олений, тело терзая клыками - Но не охотничьи псы, с которыми всем я делился! Псы не признали речи иноголосой и лика!" Так он стенал, умирая, и так умолял он свирепых Псов, глухих к слезам и жалобным мыкам оленя. Мнилось ему, он разумной речью корил их, но вместо Речи из уст его стоны невнятные слышались только. 370 Вот над горной грядою молва-самоучка уж плещет, И кричит Автоное о сыне, затравленном псами, Но не сказала, что образ оленя косматого придан, Молвила только, что умер. И нежно любившая сына Матерь, застигнута горем, раздета и босонога, Рвет уж кудри густые, хитона ткань разрывает, В скорби великой ногтями в кровь раздирает ланиты Нежные, по обнаженной груди, что помнила сына, Бьет кулаками, ибо ею вспитала-вскормила Некогда матерь младенца... Неиссякаемо слезы 380 Лик ее орошают и увлажняют одежды. Вот и псы Актеона, с гор прибежавшие, тоже Скорбную весть подтвердили, их слезы безмолвные ясно Юноши показали безвременную кончину. Видя как свора скулит, удвоила матерь рыданья. Старец Кадм обрезал с чела свои пряди седые, Плач подняла Гармония, жалобы горькие женщин Дом весь заполонили, слившись во плач погребальный. Автоноя с супругом милым своим, Аристеем, Кинулась в горы, искать рассеянные останки. 390 Мать дитя увидала - и не узнала, ведь облик С пестрою шкурой оленя не юноши милого образ! Много раз миновала она останки оленя, Что на земле простерлись, не узнав, ведь искала Сына погибшего тело, лик его жаждала видеть. Нет, не виню Автоною злосчастную! Ведь измененным Видела труп она сына, пред нею образ олений Лишь находился, не взоры родимого были пред нею! Пальцы рога́ осязали, не голову милого сына, Зрела оленьи копыта, ступне́й родных не узнала, 400 Видела сухожилья, не Актеона плесницы! Нет, не виню Автоною злосчастную! Смертным взором Сына ушедшего матерь искала, о лике зверином Не помышляла и горла не зрела с первой брадою, Что первоцветом пресветлым юноши кожу покрыла! Шагом неверным блуждая по горным взлобьям лесистым, Топчет она глухие нехоженые чащобы, В платье рваном, босая. После скорбных блужданий По ущельям, домой приходит. Скорбит, что напрасно Сына искала, не может заснуть она подле супруга. 410 Вот они оба смыкают очи и тайно приходит Сон под крылом соловьиным, насколько певцы дозволяют. Юноши дух явился отцу, сраженному горем, Обликом он - со шкурой пестрой олень, из глаз же Слезы струятся и молвит он голосом человечьим: "Отче, спишь и не знаешь моей ты горькой судьбины! Так пробудись и изведай: мой облик звериный, он ложен! О, пробудись и притронься ко лбу оленьему сына Милого, о поцелуй же лона плод Автонои! Сына видишь, тобою взращенного! Видишь и слышишь 420 Облик и речь Актеона, да, одного Актеона! Хочешь ладони и пальцы потрогать милого сына, В ноги оленьи всмотрись - увидишь сыновние руки, Голову видеть желаешь - вглядися в облик олений, Жаждешь узреть ты тело - в рога ветвистые вникни, Ступни же Актеона - задние ноги марала, Шкурой изюбра косматой и жесткой стала одежда! Отче, узнай же сына, не спас Аполлон его жизни, Сына оплакивай, отче, не спас его бог Киферона, Ты превращенное тело дитяти предай погребенью, 430 Ты не оставь без последних почестей зверя родного, Да не введет в заблужденье тебя мой облик обманный! Ах, отец, от охоты почто ты меня не отвадил? Мне бы за одинокой Лучницей не хотелось, За богиней Олимпа, подсматривать... Я бы любовью К деве смертной пылал... Но краткую страсть я оставил К смертных жёнам другим и только к бессмертной богине Воспылал я любовью и в гневе великом богиня, Отче, меня достояньем сделала псов, и отроги Горные видели это! Если же скалам не веришь, 440 Дев наяд вопроси, и гамадриады всё знают, Мне подобных оленей расспрашивай, горных Пастухов (я их звал!). Окажи мне последнюю почесть, Отче! И несмотря на кручину отчую, тварей Не убивай, истерзавших сына в облике зверя, Ибо собаки не знали, кого они убивают! Разве щадят борзые оленя на травле? Охотник Станет ли гневаться, если зверь затравлен? И сколько Времени бедная свора носилась по горным отрогам, Следа жертвы взыскуя! Из глаз их обильным потоком 450 Слезы печали струились, псы лапами истоптали Все силки и наметы, как будто в приливе горячей Верной любви к господину (и люди так в горе страдают), Как же они скулили над ложем моим из праха... Не убивай, умоляю, тварей разумных! Олений Облик один лишь косматый видели эти собаки - Вот мольбам и не вняли, вот потому и сомкнули Пасти на горле моем, что мык лишь олений слыхали! Ибо они вопрошали о роке моем даже камни: "Где ж Актеон наш сегодня сокрылся? Скажите нам, скалы! 460 Где на ланей устроил облаву? Скажите нам, нимфы!" Свора так вопрошала, гора же так отвечала: "Разве будет собрата олень преследовать горный? Я не слыхала о звере таком! Актеон превратился, Облик свой изменив, и стал оленем разумным! Стал охотник дичиной! Сородник героя Агрея Мужеубийцей-богиней, Лучницей ярой затравлен!" Так скулящим собакам гора в ответ возопила. Артемида же псу, убийце невольному, часто Речь бросала: "Не рыскай, злосчастный, в поисках следа! Актеона ты ищешь? В брюхо, пес, загляни-ка! 470 [471] Актеона ты ищешь, сожранного тобою? На луговине кости хозяина можешь увидеть!" Отче, явился тебе я поведать об участи горькой! Древо с густою листвою стояло, полумаслина, Полудичок. Ах я, бедный! Оставив побег, столь мне милый, Я взобрался на ветвь оливы соседней, чтоб видеть Наготу Артемиды, которую видеть не должно! Ах я, безумный, двойное свершил я тогда преступленье! На побег я Паллады взобрался, чтоб Лучницы прелесть Подглядеть нечестиво - вот за что Актеона 480 [481] Артемида с Афиной подвергли казни ужасной! Ибо в это мгновенье она, томяся от зноя, Дело охоты оставив, обычное дело богини, Омовенье свершала во влаге прохладной и чистой. Очи мои помутились от блеска белого тела, Что испускало сиянье льдов в струистые волны. Так, говорят, на зыбя́х Океана к истокам своим же Льнущего, Мена сияет, матерь, в волна́х на закате! Спутницы, Мены, наяды, поют! Локсо́, возопивши 490 Вместе с Упис, в во́дах недвижных остановила Бег неспешный по глади сородницы Гекаэрги Тут и туман разлился повсюду и застил мне очи; Я с ветвей соскользнул и в прах, бессильный, повергся Вижу - я в шкуре пятнистой, не в облике человечьем, Мех косматый и плотный укрыл мое тело повсюду, Псы же мои вцепились в меня и рвут меня яро! Но умолчу о дальнейшем... Что горе множить рассказом? Горькие слезы, боюсь, ты будешь лить в сновиденье... Миновал ты часто древо, где Актеона 500 Распростерлись останки, часто пятнистую шкуру Вместе с костями ты видел разбросанными во прахе, Жалкие кости, останки растерзанного Актеона, Брошенные как попало! Дам я тебе и другую Смерти примету, вернее: там, у злосчастного древа, Там колчан мой увидишь, увидишь и лук мой, и стрелы, Если только во гневе своем Артемида-богиня Стрел пернатых и быстрых, а также колчана и лука В дерево не превратила, растущее на опушке! О, как счастлив был От - не стал он оленем травимым! 510 О, ловец Орион - тебя псы не терзали! О, если б Актеона ужалил скорпион ядовитый! Ах я, жалкий, напрасно молва морочила душу! Ведь говорили, что Феб, брат Лучницы, вместе с Киреной Почивал, Аристею дав рожденье при этом! Думал и я Артемиду-сородницу сделать супругой! Ведь говорили, что Эос блестящая Ориона Увела, что Селена похитила Эндимиона, Что и богиня Део́ обнимала Иасиона, Смертного мужа... Я мыслил - и Лучница тоже такая! 520 Отче, предай погребенью мнимого тело оленя! Да не оставишь ты трупа собакам на поруганье! И, когда ты укроешь мои останки в могиле, Милость мне окажи такую: лук мой и стрелы Положи на гробницу, сие приношение мертвым! Только лишь лук и стрелы, ибо Лучница любит, Лук напрягая, стрелою меткой своей забавляться! Пусть же высечет в камне резчик искусный марала Облик, образ мой мнимый, от выи и до копыта, Только лицо человека оставив при изображенье, 530 Дабы все поняли сразу, кто прятался в ложном обличье! Не высекай ты надгробной надписи, и да заплачет Странник, мимо идущий, над ликом и смертью моею!" Молвив речи такие, мнимый олень исчезает. Словно на крыльях каких Аристей спешит к Автоное, Потрясенный своим пророческим сновиденьем. С ложа ее поднимает, трепещущую супругу, Молвит о лике оленьем и теле милого сына, Передает ей речи, поведанные разумным Зверем. Сколь горьки рыданья! Тотчас жена Аристея 540 В путь пустилась повторный. Как тяжко идти ей сквозь чащи Непроходимые леса, что вольно раскинулись всюду! И по извивам тропок обрывистых пробираясь, Поросль находит кровавую, также - лежащие вместе Лук и колчан у изножья ствола одинокого рядом, Также видит останки, разбросаны неподалеку... Кости сына в великом горе мать собирает, Нежной ладонию гладит хрупкий рога отросток, Обнимает главу шерстистую сына-оленя... С горестным воплем, рыдая, сына мать погребает, 550 И вырезает на камне, что Аристей ей поведал, Об Актеоне узнавший из горестного сновиденья. В то же скорбное время для Аристеева дома Прекрасногрудой Агавой рожден был для Эхиона Землеродного отпрыск, ставший врагом всем Бессмертным. И в дни скорби назвали сына супруги Пенфеем. После союза с Нефелой, первой своею супругой, Афамант стал мужем Ино́, прекрасной юницы, Та родила и Леарха злосчастного, и Меликерта. Ей суждена была участь жилицы морской, ибо стала 560 Юная матерь кормилицей Бромия вместе с сыном - Грудью одною вспитала Пале́мона и Диониса! Был предназначен Семеле блистательнейший соложник, Нового Диониса миру дать он замыслил, Древнего Диониса, явле́нного в облике бычьем... Ибо высокогремящий Зевес сожалел о Загрее! Со злосчастной судьбой родила его Персефонейя Зевсу с обличьем змеиным, мужем имея владыку Черноплащного... Зевс же тогда был плотью извилист, Змея облик прияв, свивавшего кольцами тело, 570 В сладостной страсти в покои тайные вполз к Персефоне Для любви. Ведь все боги, что вечно живут на Олимпе, Были тогда лишь одною очарованы девой, Состязаясь друг с другом в поднесенье подарков К свадьбе. Тогда-то Гермес, с Пейто́ еще не деливший Ложа, невесте поднес свой жезл как подарок на свадьбу. Сладкозвучную лиру дал Феб как свадебный выкуп. Бог же Арей, добавив копье и панцырь впридачу, Щит даровал новобрачным. Хромец лемносский, от горна Оторвавшись, подарок только что сделанный вносит: 580 Ожерелье с каменьем (блистают там самоцветы!). Там-то он и отрекся от прежней жены, Афродиты, После того как на страсти к Арею поймал он супругу. Всем явил он блаженным богам оскверненное ложе С помощью Фаэтона, и паутиною медной Афродиту нагую с нагим Ареем опутал. Зевс же Отец сильнее всех прочих пленен Персефоной: Лишь за девичьей красою следил ненасытным он взором, Взгляд его направляли и сопровождали эроты Прямо к самой Персефоне... В груди его бурное сердце 590 Билось, и не было силы с бессонною сладить заботой! Вспыхнула страсть внезапно, светочем ярким, раздутым С малой искры Пафийки, прекрасногрудой богиней Проданы в рабство Зевесу взоры, слепые от страсти. Тут-то юная дева взяла блестящую бронзу Зеркала, чье отраженье судит смотрящего, облик Вверила вестнику, правду безмолвно рекущему, дабы Мнимый образ во мраке зеркала явно увидеть - И своему отраженью смеялась. Так Персефона Облик свой отраженный пред зеркалом созерцала, 600 Призрачное подобье призрачной Персефонейи! Вскоре, пред наступленьем жажду несущего зноя, От появленья Хор, творящих жар полуденный, Дева бежит, оставив ткацкий станок и основу; Пот вытирая, обильно лицо ее увлажнивший, Все повязки грудные развязывает стыдливо. После она, погрузившись в бодрящие воды бассейна, Предается на волю струй водоема прохладных, Волны несут ее прочь от дев, сужденных Палладе! Но не ушла от Дия всевидящих глаз. И нагое 610 В волнах зыбучих узрел он тело Персефонейи... Не был охвачен он страстью такою и к Кипрогенейе - А ведь тогда, желаньем томимый, семя на землю Извергал он невольно, горячую пену эротов, Древле от коей на Кипре, обильном стадами и плодном, Двуприродное племя кентавров рогатых явилось... И владыка вселенной и мира, возница верховный, Выю склонил перед страстью, могучий! И ни перуны, Ни громовые раскаты не в помощь пред Афродитой! Дом он оставил Геры, отверг он ложе Дионы, 620 Бросил Део́, Фемиды бежал, Лето́ не заметил, Только одной лишь страсти желал он Персефонейи!

 

Песнь VI

В песне шестой ты увидишь: в честь бога Загрея

Дождливый Зевс поглощает землю своим ливненосным потопом.

Но не только Отец вожделел к Персефоне, другие Боги на горнем Олимпе, сраженные той же стрелою, Дщери прекрасной богини Део́ руки домогались. Побледнело богини сиянье румяное лика, Ибо мукой терзалась Део, пребывала в смятенье: И с чела венец из колосьев срывает богиня, Волосы распускает (пусть струятся за спину!), Затосковала по дочке. Скорбящей горько богини 10 [9] Сами собою струятся слезы по белым ланитам, Стольких многих влюбленных зажег от единственной стрелки Вверг их в раздор любовный жаждущих брака с одною Девою общий им Эрос, совсем безумных от страсти! Всех она трепетала, но боле всеплодная матерь Трепетала Гефеста - вдруг станет хромец этот зятем! Вот в жилище Астрея-провидца благою стопою Устремилась богиня с распущенными волосами. Ветер непостоянный, следом летя, забавлялся. Предупреждает старца, завидев ее, Эосфо́рос. Он же, выслушав гостью, поднялся: рассыпавши темный 20 Прах по ровности гладкой стола, фигуры рисует Циркулем острозубым медным, окружность выводит, После изображает квадрат на песке бледно-сером И добавляет еще равнобедренный треугольник. Тут он оставил занятье, чтоб встретить на самом пороге Гостью Деметру. Богиню ведет за собой по палатам Веспер, удобное кресло Део предлагает радушно Рядом с троном отцовым. С равным сердечным вниманьем Приготовив в кратере не́ктар, дающий забвенье Мук, богине Деметре в кубках его предлагают 30 Ветры, сыны Астрея. Но пить Део отказалась, По Персефоне печалью пьяна... Ведь если родитель Отпрыска лишь одного имеет, он вечно трепещет! Но, наконец, склоняет Део, не желавшую пищи, Сладкоречивый Астрей, имеющий дар убежденья. И учреждает старец пир великий, заботы Горько скорбящей Деметры за яствами пира развеять. Вот все четыре ветра, отчие верные слуги, Пояс пораспустив, на бедрах одежды скрепляют, Чаши несет с собою к кратеру, где пенится нектар, 40 Кравчий Эвр, а сосуд для рук омовенья подносит Нот, а Борей амвроси́ю располагает пред гостьей, Яство богов, и Зе́фир, нежновеющий ветер, Перебирая тростинки гибкие, песню играет! И венки Эосфорос свивает и ветви растений Яркозеленые блещут на листьях прохладной росою! Светоч ночной подъявши над головою высоко, Веспер пляс затевает, в лад стопой ударяя, Плавно ступая по кругу - ведь он водитель эротов, Свадебных хороводов и шествий он устроитель. 50 Но когда после пира пляскою услаждала Дух богиня, то жало муки не усмирила. Хочет спросить оракул и левою дланью колена Старца, что состраданья полон, коснулась... Десницей Тянется к подбородку с густокосматой брадою. О женихах своей дочки рассказывает богиня, Слов утешенья алкая пророческих... Ибо оракул В горьких наших заботах нам бывает поддержкой! Не отказал ей старец Астрей в мольбах: и рожденья День рассчитал он дочки и точно сроки зачатья, 60 Неумолимое время и миг часов неустанный Появления в мир и, пальцы искусно раскинув, Вычислил круговращенья и время возврата созвездий, Вычислил, пясти содвинув двойным движеньем ладоней. После Астерион-служка подносит по первому зову Старцу округлую сферу, образ вселенной с рисунком Всех созвездий небесных, пред ним на ларь ее ставит. После и приступает старец к гаданью: вращает Шар по оси́ и зорко на знаков бег зодиака Смотрит, звезд уясняя движенье и положенье. 70 После двигает полюс, и многих созвездий орбиты В беге своем неустанном соприкасаются точно С положеньем планет, проходя на подобии неба Среднюю ось. И находит старец, окинувши взглядом Сферу, сие положенье: орбита Селены растущей Пересекает кривую земной орбиты, и Солнце, Находясь перед ликом Мены-меридиана, К самой нижней точке своей устремляется; конус Темный идет, от земли восходящий, Селену-богиню Закрывает, что место Солнца сейчас занимает. 80 Выяснив, как же к браку желанному звезды стремятся, Старец Арея находит и над западным домом Бога вора он видит невесты, ведомый звездою Кипрогенейи... "Участок Родимых" под Колосом видит Девы небесный... Звезда, дающая жизнь, воссияла Там... Светило Кронида-Отца, подателя ливней! Все это выяснил старец, созвездий бег рассчитавши. После сферу с вращеньем вечных светил, эту сферу С пестрой поверхностью звездной он в сундук запирает. Гостье, в ответ на расспросы, тройной выкликает оракул: 90 "Чадолюбивая матерь Деметра! Конусом мрака Только затмятся Селены лучи, от сего и померкшей, Защити Персефону от полюбовника-вора, Умыкнувшего втайне неприкосновенную дочерь, Ежели пряжа Мойр дозволит... Ибо внезапно Перед свадьбой законной ты соблазнителя узришь Злоковарного в облике зверя, ибо Арея В точке заката с Пафийкой, изменника, я замечаю; Вижу созвездие Змея, что там, над ними, восходит! Но тебе я блаженство реку. Прекрасноплодной 100 Во вселенной пребудешь, ты изнуренную землю Колосом осчастливишь, ибо в "Участке Родимых" Дочери Звездная Дева стоит со снопом колосистым". После пророчества голос Астрея в устах замирает. Слышит Деметра, что серп сжимает в ладонях, о жатве Будущей и о муже, столь грубо похитившем дочерь, Вопреки всем обрядам, по собственному хотенью, И улыбается, плача. Тотчас же горней дорогой К дому, спеша, направляет стопы печально и мрачно В стойлах стояли драконы с ярмом на выях удобным, 110 Облегающим крепко и плотно звериные пасти, Их она запрягает, аспидов, ига не знавших! И укрощая их пасти упряжью кривозубой, Грозной повозкой своею Део светлокудрая правит, Дочерь под покрывалом из тучи туманов упрятав. Прямо пред колесницей Борей застонал многошумный. Но богиня взмахнула хлестким бичом, ускоряя Бег повозки, влекомой как будто бы скакунами, Развернувшими крылья драконами мчащими в небе Прямо к объятьям Либа у струй круговых Океана. 120 Слыша воинственный отклик воителей пестрошлемных С Дикты отрогов, богиня критский брег миновала, Где бойцы ударяли о щит гудящим железом. После она, заметив каменный дом в отрогах, К скалам летит пелоридским, к трехмысным брегам Сикели́и, К адриатическим мелям, где зыби морские к закату Вечно влекомые, гнутся как будто серпом кривозубым, От Борея направив к Либу дыбливые воды. Там же, где буйные воды пристанищем стали Кианы У родника, что влагу в жертву морю приносит, 130 Увидала богиня укрывище, словно крепость, С крепкою кровлей гранитной, прятавшей это место, С каменными вратами, содеянными природой, И со столбами из камня, там жили соседние нимфы. Тут богиня, пробравшись во мрак палат непроглядный, Прячет дочь средь громадин в этой пещере скалистой. Там, разрешивши драконов своих от повозки крылатой, Одного оставляет справа от мыса у входа, Слева другого, напротив каменного затвора, Чтоб стерегли Персефону, ведь дочерь не должно и видеть! 140 Каллигенейю приводит, чадолюбивую няньку С пряжей и всем, что потребно для рукоделья Паллады Женскому роду в тяжкой и кропотливой работе; Нимфам доверив хранить живущим в скалах потайных Гнутую колесницу, Део в небеса удалилась. Взявши изогнутозубый гребень железный изострый, Стала вычесывать пряжу дева Персефонейя, После взялась и за прялку: от движенья ладоней Колесо завращалось, свершая круги равномерно - А веретенцо мотает кольца прядущихся нитей! 150 Равномерно стопами вращению помогая Колеса́, выпрядает основу, ткани начало, После кладет ее рядом. Затем к тканью приступает Дева, челнок прогоняя по нитям, в работе склоняясь, Первой ткачихе, Афине, хвалебную песнь запевает. Юная Персефонейя! Нет от страсти спасенья! Ибо девичество будет отъято в змеином объятье. Зевс, волнуясь змеиным телом, в облике гада, Страстной любовью пылая, кольцом извиваясь в желанье, Доберется до самых темных покоев девичьих, 160 Помавая брадатой пастью драконам у входа. Обликом схож со змеем, сомкнет им дремотою очи, Полный томленьем страстным, лижет он нежное тело Девы, от жарких змеиных объятий небесного змея Плодное семя раздуло чрево Персефонейи: Так Загрей и родился, отпрыск рогатый, он Зевсов Трон занимал единый на небе и трогал ручонкой Детской зарницу Зевеса, в ладонях слабых младенца Неразумного эти зарницы казались игрушкой! Только недолгое время Дия трон занимал он - 170 Белым медом измазав лик злоковарный, Титаны, Подстрекаемы гневом Геры тяжкоразящим, Тартарийским ножом младенца в куски истерзали: В зеркало детка смотрела, любуясь своим отраженьем! Так, разделенный на части железом изострым Титанов, Кончил жизнь Дионис, дав новое жизни начало: Стал он тогда превращаться, часто меняя свой облик! То он Кронид хитроумный, юный, с грозным эгидом, То он немощный старец Крон, изливающий ливень, То он с ликом младенца является, то он предстанет 180 Юношей исступленным с первым пушком на ланитах, Темным, что вдруг подчеркнет округлость нежную лика. То вдруг львом обернется, в ярости грозным и страшным, Львом, что с рыком могучим огромную пасть отверзает, Гривою осененный густою, тянет он выю Вдоль хребтовины косматой, хлещет хвостом непрестанно, Шкуру мелькающим быстро будто бичом раздирая. То вдруг прикинется, львиную бросив тут же личину, С ржанием неуемным, высокогривым и диким Жеребцом, что стремится жалящие удила 190 Перегрызть, их кромсая, белою пеной исходит. То из уст испуская свистящее громко шипенье, Извивается в кольцах змеем чешуйчаторогим, Из глубокого зева мечет язык копьевидный И бросается он на испуганного Титана, Шею его окружая воротником ядовитым. То вдруг, покинув тело ползущего кольцами гада, Тигром становится с пестрою шкурой... То примет он бычий Облик, и ревом исходит, зубы ощеря свирепо, И пронзает Титанов рогами, бросаясь внезапно. 200 Так он за жизнь свою бился, пока из ревнивой глотки Мачехи-Геры гневом тяжкоразящей не вырвал Вопля, сотрясшего неба. Сама повелительность гласа Грохотом поднебесным ударила в створы Олимпа, На колени повергнув могучего зверя - убийцы Тут же в куски истерзали ножом быколикого бога. Зевс же Отец, как яденье свершилося Диониса, Понял, что в зеркале хитром темный призрак причина Смерти и матерь Титанов предал мстящим зарницам, Бросил убийц Загрея рогатого за затворы 210 Тартарийские, бурным пламенем вспыхнули чащи, Тяжкоогромной Геи огнем исходящие пряди. Предал огню он восточный край. От огнистого дрота Бактрианские пашни вспылали, вместе с ручьями Ближней Ассирии воды Каспия загорелись, Горные цепи индов. Эритрейские зыби Занялися огнем. Горит и Нерей аравийский... Запада не миновали чадолюбивого Зевса Распаленного громы, под пяткой Зе́фира-ветра Зыби закатные блещут сияньем зноя огнистым, Как и арктийские горы. Равно горит, закипая, 220 [221] Лед на северных водах, в странах ветра Борея И под шатром Козерога, где веет Нот ливненосный, Южные долы пылают от огненных сполохов жарких. Слезы потоков струятся и рек из глаз Океана - Молит о милости старец, лиющий влагу морскую. Гнев свой Зевс умеряет. Узрев, как страдает от молний Тяжкоогромная Гея, сжалился. Хочет водою Почву смягчить, исцелить огнем нанесенные раны. Вот сначала всю землю залили воды Зевеса, 230 Тучи все небо закрыли плотным покровом, и с неба Возгремела ужасно Дия труба громовая. Все светила, дотоле в домах бывшие, сразу Бег свой остановили. На колеснице с четверкой Гелий пылает ко́ней, сквозь Льва созвездье к палатам Собственным поспешая, а Скорпион восьминогий Вместе с ее повозкой трехликую принял Селену. Овна минуя, что влажной стопою проходит экватор, Бег свой правит Киприда к дому весеннему быстрый, Появляясь в созвездье Тельца безумного вскоре. 240 И близ Гелия сразу Арей оказался, в пределах Скорпиона, пред дышлом Медведицы самой смиряя Огнь Тельца, косится Арей на лик Афродиты. И, по двенадцати знакам скиталец, год завершая, С наступлением ночи Зевс появляется в Рыбах, Справа оставив с косой орбитой трехликую Мену. Крон же проходит дождливый хребет Козерога в то время, Влагой руна пресветлой обрызганный, а над крылатой Девой сверкающей всходит Гермес, ибо Дика-богиня - Зодиакальный дом судии. Семивратного неба 250 Все затворы открыты, когда извергается ливнем Влажный Зевс и на лоне земли и бьют, и вскипают Водные токи, бушуя, и водопады грохочут. И разбросаны всюду, отпрыски Океана, Прибывают озера, и бьет водометами влага Вверх, от вод подземных струй Океана питаясь. Скалы крошатся от влаги, и водопады рокочут С горных отрогов суровых, ущелья плещут ручьями, Море до гор достало, взметнулось над чащами леса, Ореадами стали вдруг нереиды, и Эхо, 260 Дева злосчастная, влагу бия неумелою пястью, За повязки девичьи боится (вот новые страхи) Как бы, спасаясь от Пана, не пасть Посейдону в объятья! Львы пучинно-морские, средь валунов оказавшись, Заплескались в пещерах влажно-пенною плотью Среди львов сухопутных. В логове каменистом Вепрь столкнулся с морскою свиньей, дельфином, случайно. И в приливе потопа, что залил и горы, и долы Дикие звери смешались с рыбами. И осьминоги, Над скалой проплывая, за зайцем запрыгали резво. 270 В пене морской тритоны в изножье гротов заросших, На крестце приподнявшись, бия хвостом раздвоённым, Прячутся в логовах Пана, после того как пропели, Гордо подняты к небу и ветерками омыты, Раковины цветные. Вот у скалы одинокой Пан, так любящий горы, старца Нерея встречает - Отказался Нерей от влажной сиринги плывущей, Но среди скал остается, сменяя море на сушу, Влажный грот занимает, служивший прибежищем Эхо. Много людей погибель влажную в водах снискали 280 Моря, и громоздяся один на другой по пучине, Трупы поплыли людей по воле волн пеннозыбких. И под прибоем, разверзшим воды у гор каменистых, Прибежавшие влаги испить от истоков нагорных Лев и вепрь погибают. В водовороте едином Реки, озера, потоки Зевса и воды морские Бьются друг с другом, и все четыре ветра, смешавшись, Хлещут яростным вихрем всеобщего зыби потопа. Материки завидев под зыбью, вызванной мощным Только одним мановеньем ливненосного Дия, 290 Энносигей пучинный метнул оружье в глубины, Гневаясь, что не может земли трезубцем достигнуть. Дев нереид порядки как посуху по морю ходят, И на смарагдовой вые влажный скиталец брадатый, Мчит Фетиду Тритон. На чешуйчатой хребтовине Рыбы восседает нереида Агава, И округлую спинку являя в пенных потоках, Дочь Океана Дориду несет дельфин к новоселью. Кит, взметаясь из бездны морской на поверхность, играет, Хочет в пещеру - а там устроила логово львица! 300 Вот у скалистых утесов, водой омываемых бурной, Вымокший Пан, Галатею плывущую видя, воскликнул: "Ах, Галатея, куда же плывешь? Здесь горы, не море! Уж не желаешь ли слушать нежные песни Киклопа? Ради Пафийки молю и ради прошу Полифема, Ты, познавшая горе страсти, если видала, Плавая средь валунов, мою Эхо - скажи мне! В водах ли зыбких ныряет? Или на спинке дельфина Пеннорожденной богини служки, она восседает Как Фетида нагая и плещется, милая Эхо? Страшно мне, как бы не сбросил пенный прибой ее в зыби, 310 [311] Страшно мне, как бы теченьем ее не снесло во глубины: Бедная, носишься в море средь гребней горообразных, Словно из горной Эхо стала ты Эхо морскою! Увальня Полифема забудь! Когда пожелаешь, Сам тебя и спасу я, на плечи себе взгромоздивши, Ибо бурные зыби не страшны мне, могу я Прыгнуть прямо на небо звездное, козлоногий!" Так отвечала ему Галатея с жалобным стоном: "Верный мой Пан, Галатею спаси, не умею я плавать! 320 Деву не спрашивай тщетно, как же я тут оказалась! Плаванье чуждое мне шлет вышний Зевс ливненосный... Сладкая песнь Киклопа? Не до нее мне, мой милый, Я не ищу Сикели́и уж брега, так я боюся Этого наводненья, меня Полифем не заботит!" Молвила так, проплывая мимо убежища Пана. Но прибывает влага, и вот уж водовороты Скрыли грады и веси, лишь зыби повсюду. Ни Оссы, Ни Пелиона не видно, единого голого пика Горного, над трехглавой горою плещутся зыби 330 Тирренийские, море хлещет ливень нещадно. Сикелийская влага бьется в пене о скалы Адриатийского брега, и на дороге воздушной Фаэтона сиянье дымка влажная застит. И над сферой седьмою, нависшею над землею, Водовороты прибоя лунный свет затмевают: Влажных быков отпустивши, остановилась Селена. И до самых созвездий достали волны потопа, Сделала Млечный Путь белее пена прибоя. Вот плодоносным потоком из семиустья лиющий 340 Влагу Нил-скиталец встречает Алфея-страдальца: Жаждет первый излиться со всей любовью на почву Плодородную, жаждет обнять любимую пылко; Хочет другой, отклонившись с привычной прежде дороги, Скорби любовной предаться; влюбленного встретив Пирама По пути, он молвит мольбою полные речи: "Нил мой, скажи, что делать, когда Аретуса исчезнет? Ах, Пирам, ты куда? Кому юную Тисбу оставил? Сколь же ты счастлив, Евфрат! Ты не ведаешь жала эротов! Я же страшусь и ревную, как бы Кронид, превратившись 350 В бурные токи воды, не возлег с моей Аретусой! Как бы разливом зыбей не поял, боюсь, твою Тисбу! Ах, Пирам, утешитель Алфея, ведь не от Дия Нам обоим опасность, от жала Афрогенейи! Жжет меня пламень страсти. Идем же со мной! Аретусу, Сиракузянку, стану искать, а ты свою Тисбу! Скажешь мне, знаю, земля содрогается, небо враждебно, Вздыбились глади морские, а по небесным окружьям, Где никто и не плавал, в пене потоки несутся. Я не страшуся ливней. Вот великое чудо! 360 Ливень Диев всецело землю и Понт запылавший Вместе с огнем потоков залил - и только Алфея Пламень, возженный Пафийкой, не смог угасить совершенно! Все же, хоть водовороты и мучат, скорбеть заставляет Пламя - есть и лекарство благое, чтоб исцелиться: Нежный Адонис-скиталец, мучимый Афродитой!" Но не кончил он речи, уста удивленье сковало: Ибо Девкалион, рассекая паводок бурный, Мореход несравненный, словно с небес показался! Сам по себе, без кормила, и гавани вовсе не видя, 370 Мчался вперед ковчежец по взвихренным водоворотам. Лад вселенной разлажен, стал хаосом, племя людское Всепитающий старец Айон растворил в наводненье! Но по божественной воле Зевеса фиалковокудрый Бог в сердцевину гор фессалийских мощно уметил И от трезубца разверзлась твердь, и в открытую бездну Между хребтов скалистых вал смертоносный низвергся. Вот, раздвигая гребни плещущих вод ливненосных, Вновь земля показалась и средь стекающих в недра Водных токов вершины нагие гор появились. 380 Влажный лик осушая земли сиянием жарким; Солнце взошло и по мере испарения влаги Под иссушающим жаром лучей опять показался Ил, оживленные снова высоким искусством, строенья Каменных городов поднялись на почве скалистой. Вот и жилища слагают люди. В селениях новых Новое племя людское по улицам засуетилось. Вновь улыбнулась природа, и так же быстро, как ветры, Птицы пернатые в небо, как некогда, устремились.

 

Песнь VII

В песне седьмой поется о кроткой мольбе Лиона,

Тайном ложе Семелы и пламени диевой страсти.

Вот, дабы плод появился неиссякаемой жизни, В борозду женскую семя мужское, что все зачинает, Эрос, любви прародитель, бросает за пахотой в землю. Во всекормящей природе в рост пустилися корни: Огнь смешался с землею, с воздухом влага сплелася, В четверояком слиянье род людской нарождался. Только вот смертное племя преследуют, видно, несчастья, Горе и всякие беды, и нет скончанья заботам. Для всемогущего Дня счастья не знавшее племя 10 Злополучное родич природы, Айон, выставляет. Шва родового Отец на бедре, Дионисом чреватом, Не распустил в то время, чтоб сын на свет появился, Утешитель злосчастий людских; аромат возлияний Винных в токах воздушных небес еще не струился С жертвенников, и Хоры, Ликабанта быстрые дщери, Из травы для бессмертных венки сплетали без песен. Надобно было вина... Какое же будет веселье В пляске и песне без Вакха? Только вино и чарует Очи, когда в исступленной пляске, в круженье с прыжками 20 Вдруг зайдется плясун, ударяя пятками оземь; Вместо речи звучащей - пясти, персты или перси! К Дня стопам припав, разметав серебристые кудри, Ключник племен человеков, Айон изменчиволикий, Пряди космато-густые брады распустивши привольно, Зевсу взмолился умильно: главу преклоняет он долу, Гнет с мучением тяжким спину, вытянув выю. Падает на колена, долгие пясти подъемлет, Старец, пастырь извечной жизни, так просит Зевеса: "Зевс владыка, на муки взгляни омраченного мира! 30 Видишь, Отец, Энио разорила круг обитанья, Преждевременно срезав колос младости быстрой, Нет, и потоп не схлынул, сгубив за собой все живое, С неба поток ливненосный льется влагой обильной, Водовороты бушуют, Мене самой угрожая! С жизнью прощаюсь я смертных, править боле не буду Доли кормилом небесным, боле не буду вселенной Мольбы внимать и пени, пускай другой из Блаженных, Божество помогучей, жизнью извечною правит, Бремя годов бегущих пусть снимут - меня не заботит, 40 Истомленного мукой, род смертных многострадальный! Разве мне старости мало, сменяющей медленно младость, Силы сосущей из мужа, выю сгибающей долу - Вот он идет согбенный (ноги его уж не держат), Опираясь на посох, опору обычную старца! Разве судьбы не довольно, нередко бросающей в Лету Жениха после пляски свадебной вместе с юницей Узам не должно ли брачным вовек пребывать нерушимым? Знаю, сколь мил и любезен брак честной, где лепечет Бога Пана сиринга с авлосом богини Афины! 50 Что же тогда в том проку, если у брачных чертогов Семиструнной форминги песнь полнозвучная плещет? Нет, не преграда пектида заботам. Даже сам Эрос Хоровод остановит и светоч свадебный бросит, Коли увидит: и брачный пир уже нежеланен! Пусть возрастет, коль молвишь, корень, дающий забвенье Горестям смертных злосчастных... Да хоть бы Пандора вовеки Пифоса не открывала небесного, племени смертных Сладкое зло обольщения! Сам Прометей, всезаступник Рода людского в несчастьях, повинен в причине сих бедствий. 60 Лучше 6 вместо истока бед, огня, он похитил С неба сладостный нектар, что радует сердце Блаженных, В дар принеся человекам, чтоб горести жизни рассеять Это питье, чтоб заботы избыть, одолевшие землю! Что же, презри волненья жизни тревожной, предайся Празднествам и пированьям мрачным... Да мыслимо разве Призрачным обольститься дымом без возлияний?" Так изрекал сей старец. В безмолвии долгом раздумий Зевс премудрый разум свой изощрял в размышленьях, Мыслей узду отрешивши. И по веленью благому 70 Мысли рядами теснились в его голове многоумной. Вот, наконец, измолвил Кронид и слово Айону, Речь провозвестная взмыла над сердцем пророческим мира: "Отче, пастырь годов неисчетных бегущих в тебе же, О, не гневися! Ведь смертных род, столь рано погибший, Не прекратится, взрастет он, подобно лику Селены! Нектар оставь Блаженным, оплотом утешным для смертных Сладкое станет вино, подобное самотечной Нектара влаге струящей. В горести мир пребывает Этот, пока не рожу я единородного сына. 80 Сам по себе я родитель, его в бедре доношу я, Боль претерплю родовую, спасая родов причину. Ныне по знаку Део, богини полей и угодий, Вскроются тучные почвы от жениха их, железа, Класов отец породит дитя сухое от пашни, Сын мой блистательнодарный тогда и высадит в землю Благоуханный и влажный плод целящего лета; Вакх, утолитель печалей, гроздь, гонящую скорби, Явит, соперник Деметры. Хвалу вознесешь мне, увидя Как лоза заалеет, росою гроздной налившись, 90 Вестницею веселья, как мнут селяне в давильне Тяжкой стопою грозди в пору позднего лета, Как Бассариды толпою, пястями потрясая, С криком несутся по долам, волны волос распустивши, Как помутившись духом, вакханствующее застолье Вопль испускает блаженный (за чашей следует чаша), Превознося Диониса, заступника рода людского! Он же, победный в сраженьях, свершит свой путь средь созвездий После с Гигантами битвы, после победы над Индом, Подле Зевеса взблистает зарницей, взнесенный на небо, 100 Бог лозы виноградной, в венке плющевом темно-алом, И со змеею вкруг кудрей обвившейся кольцами тела, В этой змеиной повязке, знаке божественной мощи, Ровня богам блаженным, он назван будет средь смертных "Дионис виноградный" (словно "Гермес златожезлый") , Словно "Медный Арей" и словно "Феб стреловержец"!" Молвил Отец, и Мойры с ним согласились. На это, Вестницы дней грядущих, кивнули быстрые Хоры. Тут они оба расстались, один направился в домы Гармонии, другой же к дворцу пестроцветному Геры. 110 Эрос, мудрец неученый, пастырь старца Айона, В темные двери стучит праначального Хаоса громко, После колчан вынимает дивный, кованный богом, В нем лишь одном храниться могли те стрелы, что в Зевсе Страсть пробуждали к женам земным, огненосные стрелы, Счетом двенадцать... Вот Эрос пишет слово златое Каждой - свое на спинке колчана, что полон желаний: "Первая Зевса сведет на ложе Ио волоокой, Тура-похитчика женит вторая на деве Европе, Третья к свадьбе с Плуто принудит владыку Олимпа, 120 Ко златому супругу четвертая кликнет Данаю, Пятая огненный брак готовит юнице Семеле, Неба царю, орлу, шестая подарит Эгину, Антиопу седьмая Сатира ликом обманет, Приведет восьмая к лебедю Леду нагую, А девятой удар обольстит перребийскую Дию, Дрот же десятый ночь Алкмены чарой утроит, А одиннадцатой прельстится Лаодами́я, Олимпиаду отдаться последняя трижды принудит!" Все осмотрел бог Эрос, каждую стрелку проверил, 130 Но отложил другие с огнепышущим жалом, Пятую выбрав: на пламень тетивы налагает, Плющ обвивает вкруг жала пернатого огненной стрелки, (Чтоб увенчал потом божество виноградное), после Острие он в кратеры с нектаром окунает, Дабы как нектар сладок был Вакх осенней порою! Вот направился Эрос к Диеву дому проворно... Дева ж Семела проснулась с зарею розоволикой, И над упряжкою мулов бичом из сребра заблистала, Их погоняя и в прахе улиц прямой оставляя 140 След от круглых колес своей благозданной повозки. Гипноса крылья, забвенье дающие, с глаз ее спали, Дух же девы блуждал в пророческом сновиденье: Куст с зеленою ветвью примстился ей в вертограде Некоем, с гроздию тяжкой на пышнолистных побегах, Гроздь, налитая соком, на ветвях тех поспевала, Плодоносной росою Крониона бога омыта. Вдруг с поднебесья упавший огонь охватил это древо, Наземь повергнув, но грозди новой нисколько не тронул. Некая птица, раскинув крыла, сию гроздь похищает 150 Недозревшую с ветви, с места рожденья, Крониду Зевсу тут же подносит - Отец к груди благодатной Плод прижал, а после зашил в бедро, и явился Юноша вместо грозди, быку рогами подобный, Он из бедра Зевеса в полной силе родился! Древом была Семела... В страхе дрожащая дева С ложа вскочила, и в ужас повергнув отца, рассказала Сон о ветви зеленой, об огненосном дыханье. От Семелы услышав о древе, от пламени павшем, Кадм-владыка трепещет. Зовет он дивного сына 160 Харикло, на рассвете говорит с ним о сне огненосном. Выслушав божий оракул из уст Тиресия, тут же Дочерь он посылает во храм родимый Афины, Дабы принесть Громовержцу, метателю огненных молний, В жертву быка, подобье рогатое бога Лиэя, Также козла, что враждебен лозе, подъедая побеги. Вот причина поездки: алтарь возжечь, дабы жертву Зевсу свершить Громовержцу. При поднесении жертвы Брызгала кровь святая, лоно Семелы кропила. Юную деву кровавый ток омывал, и все кудри 170 Увлажнилися кровью, намокли хитон и повязки. После, поросли мимо густых тростников, направляет Путь к родимым водам близлежащим Асопа Дева в грязной одежде, дабы в реке быстроструйной Смыть все бурые пятна с забрызганных кровью покровов. Новый испуг ожидает ее. С высокого брега Предается она реки охранительным струям Быстрым и страх оставляет, внушенный ей сновиденьем. Нет, не без божией воли она окунается в воды Резвые, речки этой, вели ее вещие Хоры. 180 И завидев Семелу, омытую влагой Асопа, Мимо летящая дева Эринния громко смеялась, Мысля Крониона подле, мысля их общую участь: Ибо низвергнут обоих громы палящие Зевса. Дева в то время купалась, служанки ей помогали Плыть, рассекая руками быструю влагу потока. Ловко (ей было привычно) главу Семела держала Высоко над волнами, до самых волос погрузивши Тело в струистый поток, а грудью волну разрезая, Сзади стопами взбивала обеими воду речную. 190 Не ускользнула от взоров всевидящего Зевеса Дева. С высот поднебесных ее он взглядом уметил. Эрос, податель жизни, свою тетиву напрягая, Встал перед ликом Отца, взирающего на Семелу, Несравненный стрелок. Под стрелкой, плющами увитой, Тетива засияла - вот лук до предела натянут - Дрот искусный слетает со звоном, рождающим отзвук. Зевс всемогущий мишенью являлся. Эрос же, крошка, В шею владыку уметил. Мерцающею звездою Стрелка эротов вонзилась в тело с трепетом брачным, 200 К сердцу Дия приникла, ведая умысел тайный, Бурно прошла до бедра до самого, провозвещая Будущее рожденье бога. Тут-то Кронион, Не отводя своих взоров, что сердце отдали страсти, Загорелся любовью, язвимый волшебным желаньем. Только узрев Семелу, себя вопросил: не Европа ль Явлена пред очами снова? Мукой сердечной Мучается, не забыл финикиянки. Так же прекрасна И Семела, в ней то же сиянье, как в сроднице, блещет Красоты несравненной, даруемой лишь от рожденья. 210 Зевс-Отец пустился на хитрость: в орла обратившись, Страстью к Семеле томимый, летит, помавая крылами, Высоко над Асопом, потоком многодочерним, И, уж предвидя с Эгиной крылатую свадьбу, он блещет Взором, орлиной повадке в воздухе подражая. Он с поднебесья спустился, приблизился к брегу речному, Взглядом окинул нагую прекраснокудрявую деву. Нет, оставаться не надо вдали, наслаждайся видом Девы с белою кожей столь близкой, чтобы возжечься Страстью, приблизиться надо, чтоб взором острым измерить 220 Созерцателя целой вселенной и миропорядка. Он не довольно ее разглядел, непорочную деву! Розовой кожей сияла она сквозь темную влагу, Струи речные предстали лугом прелестным, где блещут Красотою Хариты. Одна нагая наяда Выглянув из потока, кличет вдруг в восхищенье: "После Ки́приды древней серпом отца оскопивший Новый Кронос какой же ныне пену взбивая, Снова ведет к рожденью влагу обретшую облик, Он ли помог явленью младшей морской Афродиты? Можно ль речному потоку с плодным морем сравняться, 230 [231] Можно ль ему те зыби поднять самородные, где бы Родилася другая Киприда - точно как в море? Ах, возможно ль, чтоб Муза какая покинула склоны Геликона и в глуби отца моего опустилась? Ради кого оставляет конный ключ пегасийский Или воды Олмея... О нет, то в водах простерта Среброногая дева, плывущая вниз по теченью! Нет, наверно, желая взойти на латмийское ложе Эндимиона, вечно не спящего козопаса, 240 В аонийских ручьях омовенье свершает Селена! Если для своего любимца пастыря водах Моется, что ей в Асопе, текущим в поток Океана? Если она сияет красой белоснежного лика, В чем отличье от Мены? Распряженные мулы Вольно пасутся на травах, возок же среброколесный Рядом стоит, у брега. С ремнями яремными ига, Бычьей упряжки возница, богиня Селена не знает! С неба явилась богиня? Ибо, мнится мне, вижу Отблеск светло-зеленый глаз глубоко-спокойных. 250 Может, вражду презревши с Тиресием старцем былую, Плещется, скинув доспех, ясноокая дева Афина? Дева с розовым ликом красой божества обладает! Если же лоно смертной сияющий плод породило - Дева такая достойна Крониона страсти небесной!" Так она говорила, в водах глубоких ныряя. Зевс, обуянный стрелою огненной страсти любовной, Жадно смотрел на руки белые девы плывущей. Он поводил очами кругом, без конца озираясь, То сияние лика белого подстерегая, 260 То волоокого взора отблеск впивая пресветлый, Всматривался в струенье волос, поджидая, когда же Белая шея из прядей юницы нагой засверкает. Боле всего любовался он грудями - ибо, нагие, Стрелами были эротов, направленными на Кронида! Телом ее восторгался, не смея разглядывать только Скромное девушки лоно (тут взгляд отводил он стыдливо). Мысль всевышнего Дня покинула, плавая вместе С юной Семелой в потоке. Как и многажды дотоле, Пламенем жарким желанья зачарованный, страстью, 270 Сыну отец уступил: ведь Эрос-малютка стрелою Малою воспламенил метателя громов и молний! Не помогли ни ливни, ни огненные зарницы Своему господину, и был повержен небесный Пламень малою искрой не знающей битвы Пафийки! Эрос нагой, без доспехов, пробил и щит волокожий, Бился и пояс с эгидой... Перун же, рождающий отклик Громко-рокочущий - раб колчана, где страсть зародилась. Зевс от волшебной стрелки любовью к Семеле охвачен - Оцепенел, ведь с восторгом соседствует пламень любовный! 280 В небо решился вернуться Зевс, высочайший владыка, Замысел хитрый задумав, принял свой истинный облик. Пылким желаньем томимый взойти на ложе Семелы, Взгляд подъемлет на запад - придет ли сладостный Веспер... Он бранит Фаэтонта, тянущего с наступленьем Вечера и, удрученный любовью, так он вещает: "Ночь, уйдет ли Эос завистливая с небосвода? О, возжигай же светоч, горящей для страсти Зевеса, Светоч, что предвещает ночного скитальца Лиэя! 290 [289] О, Фаэтонт-ревнивец меня преследует, разве Он к Семеле пылает, завидуя страсти любовной? Гелий! Помилосердствуй, коль жала эротов изведал! Что ж ты не погоняешь бичом коней нерадивых? Знаю я средство другое ускорить ночи явленье, Если б желал, и тебя, и Эригенейю я б спрятал В тучах, ты б скрылся, и Ночь густая днем воцарилась, Ночь, споспешница страсти нетерпеливого Зевса! Звезды б под Солнцем сияли, с моим повелением вечный Спутник эротов, Веспер, взошел бы, не закатился! Ну же, влеки на закат Эосфороса, спутника Солнца, 300 Мне и себе свою милость яви, насладися с Клименой Ты всю ночь напролет, а я проникну к Семеле! О, запрягай же повозку, молю, светоносная Мена, Испусти же сиянье, что бодрствует над древами, Страсть моя предвещает рождение Диониса - Поднимись над прекрасным и милым домом Семелы, Вместе с звездою Киприды сияй, ибо так я желаю, Ночь счастливую страсти сделай для Зевса длиннее!" Слово такое измолвил Отец, томимый любовью. Гелий, молению внемля, одним прыжком неизмерным 310 Землю пересекает, влажному мраку ночному Уступая, и Эос заставив с собой закатиться! Зевс же горний, тайно звездные домы оставив, Поспешает к Семеле. В невидимые плесницы Он обулся и прянул чрез путь подлунный мгновенно, После у Фив оказался, влекомый словно пернатой Мыслью и вот уж стремится по залам дворца поскорее Пронестись, и пред ним замки словно сами спадают. Вот заключает Семелу в нежные узы объятий, И над ложем нависнув, мык быка испускает! 320 Тело в нем человечье, чело же с парою бычьих Рожек - будто он облик рогатого Диониса! Вдруг он во льва обратился с гривою густо-косматой, Вдруг - в пантеру (здесь сына храброго было зачатье, Сына, водителя львов, пантер укротителя диких); Вдруг обратился змеею юный супруг и лозою Виноградною пряди свил с плющевыми ветвями Цвета пурпурных вин, повязав побегами темя, Вакхово украшенье! - и змей этот сразу обвился Вкруг белорозовой шеи девы доверчивой, сладким 330 Язычком изливая ласки, потом опустился Он на упругие груди, сжав их кольцами плоти, Брачною песнью звеня и мед изливая пчелиный Сладостнотерпкий на грудь, а вовсе не яд смертоносный. Долго Зевс наслаждался, и будто бы рядом с давильней Вопль "Эвоэ!" испускал, столь милый зачатому сыну! Бог, обезумев от страсти, устами сливался с устами Милой Семелы и нектар в лоно Семелы безумной Изливал, чтобы сыном, царем лозы, разрешилась; Гроздь, грядущего вестницу Зевс воздымал над собою, 340 Дланию опираясь на жезл, пламенами чреватый. То, потрясая тирсом, увитым плющом виноцветным, В шкуру рядился оленью. В ласках любовных теряясь, Потрясал он небридой на левом плече помещенной... Вся земля улыбалась, пускала побеги растений, А виноградные листья опутали ложе Семелы, Стены покрылись цветами влажноросистого луга В честь зачатия Вакха- Бромия, Зевс же над ложем Без облаков громами внутри дворца потрясает, Дабы вещать о грядущих тимпанах Вакха Ночного. 350 Зевс к Семеле со словом ласковым обратился, Будущее предвещая соложнице, деве прекрасной: "Знай же, Кронид - твой любовник! И с небожителем, с богом Ты спозналась! Так выше гордой главою, юница! Страсти больше чем страсть моя не найдешь среди смертных! И с тобой не сравняться Данае! Затмила своею Страстью ты и союз с быком Европы, отцовой Кровной сестры, насладившись с Зевесом любовью, та дева К Криту направилась - ты же на небо вознесешься, Семела! Большего невозможно желать, чем звезды и небо! 360 Скажут однажды люди: почтил особо Кронион Миноса под землею, а Диониса - под небом! Смертный сын Автонои, отпрыск Ино - все погибли; Первый затравлен псами, второй от родителя принял, Детоубийцы, смерть, причиненную дротом пернатым. Недолговечный отрок растерзан безумной Агавой - Пусть же родится бессмертный, и станет Семела богиней! Ты, о благая, на радость богам и людям младенца Породишь, что забвенья подаст в злосчастье и горе!"

 

Песнь VIII

В песне восьмой поется о злобной ревности Геры,

Также о пламенном браке Семелы и Зевса-убийцы.

Слово промолвив такое, бог на Олимп возвратился, Но и в высокостенном дворце вспоминает он деву, К Фивам стремится желаньем боле, чем к небу, эфирный Дом для Крониона девы-Семелы жилище, служанки Кадма для Зевсовых мыслей - быстрые дочери, Хоры! Вот от пламенной страсти брачной, исшедшей от неба, Стала она тяжела - округлилось чрево Семелы, В честь божества Диониса венколюбивого стало Мило венков плетенье; из плюща плетеницы, 10 Словно вакханка, на плечи и голову возлагает (Вот Бассариды накидка!); в честь жен, что вот-вот разродятся, Жен капризных, стала Киссою величаться. Но и носящая в чреве тяжкого божьего сына, Только заслышав сирингу старого козопаса, Песнь, средь скал и утесов будящую отзвук ответный, Тут же, безумствуя, дева в хитоне простом убегала, Только двуустой свирели почуяв средь долов призывы, Тут же бросалась, босая, прочь из высокого дома, В чащи бросалась лесные, в поросли горного склона; 20 Если бряцали кимвалы - мчалась в неистовой пляске Дикой по лугу кругами, прыжками высокими дева, Если внимала мыку быка со лбом круторогим, Бычий мык вырывался из нежной глотки девичьей; Часто в горных ущельях напевы Пана безумным Гласом подхватывала, становилась сородницей Эхо; Часто, заслышав пастушью дудочку роговую, Тут же плясать принималась. Дитя зачатое тоже, Все понимая, во чреве материнском пускалось В пляс, обезумев от дудки; слышал песни пастушьи, 30 Что отражались в утробе, еще не рожденная детка! Так во чреве, сулившим младенца мужеска пола, Вестник веселия рос, разумный малютка - вкруг девы Служки Крониона, Хоры, вечали и звезды, и небо. Фтон же, зависти бог, следя за ложем владыки, Высочайшего Зевса, за мукой Семелы, зачавшей Вакха, божьего сына, к младенцу в утробе ревнует, Сам своим ядом отравлен, что губит любовь и терзает: В сердце своем замышляет замысел злой и коварный. Принял он ложный облик воинственного Арея, 40 Сотворил и доспехи, и цветом отравного корня Щит воловий окрасил, изобразивши кровавый След сраженья, и словно убийца он многих героев, Пальцы обманные в краску алую окунувши, Руки кровавит, словно в битве они обагрились. После он испускает вопль ужасный из глотки, Вопль, способный развеять ряды воителей грозных; Речью обманной и бурной волнует он разум Афины, Гнев разжигает и ревность в сердце завистливой Геры, И такими речами обеих богинь укоряет: 50 "Гера, ищи в поднебесье другого, получше, супруга, Зевса взяла Семела, ради милостей ложа Девы предпочитает он семивратные Фивы Небесам семислойным, вместо Геры в объятьях Дий чреватую деву земную ныне лелеет! Где ж материнская ревность? Где гнев твой и ярость, богиня, Что покарает Семелу - иль чувства эти ослабли? Где беспощадное жало овода? Разве телицу Боле не гонят за море? Разве же пастырь твой, Аргус, Чьи неисчетные очи гонят прочь сновиденья, 60 Не стерегут уж ложа тебе изменившего мужа? Что мне дом на Олимпе! На землю я возвращаюсь. Отчее небо оставлю, в родимую ныне отправлюсь Фракию, дабы не видеть матери боль, оскорбленной Зевсом, мужем неверным. Если когда он нагрянет В край мой, влекомый любовью к прелестнице бистонийской, То узнает, как может Арей яриться, ведь нашим Копнем смертоносным для дерзкого рода Титанов, Я прогоню Кронида, что обезумел от женщин. Он бесчестит юницу - вот вам мое обвиненье! 70 Так отомщу я, по воле собственной, Геры бесчестье! Он, сочетался браком с земными женами, звездный Свод блестящий заполнил плодами собственной страсти (О, да простит меня небо!) - домом сделал для смертных! Я ухожу. Разве в высях Каллисто не мелькает Там, где блистает созвездье аркадской Медведицы с гривой? Семипутье Плеяд ненавижу! Электра с Селеной Там сверкающей вместе долит меня горькой обидой! Что ж ты, Гера, спокойна? С ложа Лето ненавистной Ты погнала Аполлона - и щадишь Диониса? 80 Деве Тритогенейе помог ты, Гефест, народиться - Только в бедре от жены незаконной сына доносит Зевс, и сам породит, и будет отпрыск сильнее... Нет в топоре твоем нужды! Так подчинись же, Афина, Не прославляй ты Зевеса главы беременной боле, Ибо сие рожденье мудреное Дионису Будет казаться смешным: рожденный от смертного корня, Станет он жить на Олимпе, как и богиня Афина, Славу затмит Паллады, не знавшей матери девы. Стыдно мне мысли единой, что смертный станет смеяться: 90 "Зевс дал битву Арею, веселье дал Дионису!‟ Вот я и оставляю Кронида детям побочным Свод небесный, а сам удаляюсь, пусть Истра замерзший Ток увидит владыку, блуждающего по дорогам, Нежели кравчего Зевса, кудрявого Ганимеда, Пастуха на Олимпе, у самого Пергама встречу Гебы небесной супругом, девы с винною чашей, Нежели я Семелу и Вакха на небе увижу Иль Ариадну земную в венце небесных созвездий, Рядом идущую с Солнцем, подле Эригенейи. 100 Тут остаюсь, чтоб не видеть Кита и серпа Персея, Иль Андромеды лик, иль око Горгоны Медусы, Коих Кронид пристроит еще в небесах напоследок!" Так говорит и смущает ум самородной Афины, И разгорается злоба Геры и тяжкая ревность. Фтон стремительно прянул, коленами острыми взрезал Воздух, несясь по воздушным тропам. Для рода же смертных Он проносился по небу подобно струям тумана, Вооруженный коварством и злобным духом тельхинов. Не дремала и злоба тяжкая Зевса супруги. 110 Прянула бурной стопою, небо пересекая Пестрое, все в созвездьях, пылавших пламенем ярким, Неисчислимые веси повсюду земные минуя, Только б найти Апату, умыслов полную злобных. Вот с высоты диктейской, милой всегда корибантам, Гера Амнис узрела поток, дарующий жизни, Там, в горах, и наткнулась она на богиню обмана, Ведь Апата жила у мнимой гробницы Зевеса, Милая критянам, ибо лгут всегда эти люди! Пояс кидонский богини стягивал узкие бедра, 120 Изображенье там было всего, что смертных прельщало: Все воровское лукавство, лести искусной беседы, Хитрости и обманы, возможные при коварстве, Также и лживые речи, что ветер по воздуху носит! Вот к злоковарной Апате со словом лукавым богиня Хитроумная Гера, Зевесу мстя, обратилась: "Здравствуй, с сердцем коварным, рекущая речи коварства, Здравствуй! В искусном притворстве Гермеса ты превосходишь: Дай же мне пояс обманный, с помощью коего Рейя Бедра свои обернувши, мужа запутать сумела! 130 Не поднесу я Крониду каменной глыбы какой-то, Не обману я супруга какой-то мнимой скалою, Нет, лишь дева земная гнев возбуждает и ложе, Из-за коего небо Арей оставляет во злобе; Что мне званье богини, когда какою-то смертной Зевс уведен, отторгнуть коего мать Аполлона Не смогла; Высочайший более не был с Данаей, После того, как из медной темницы вызволил деву, Та супруга бранила и дождь его златоносный, И получила в подарок брачный соленую пену, 140 В ларчике этом медном плывя по воле течений! Снова на Крит не вернулся Телец олимпийский по волнам, Выйдя из брачных покоев, Европы он боле не видел; Даже Ио, телица, плыла, гонимая слепнем! Даже богини браком полностью не насладилась! Даже Лето, понесши во чреве, долго скиталась По островам округлым, на месте отнюдь не стоящим, По зыбям беспокойным негостеприимного моря, Только с великим трудом смогла разродиться у пальмы... Столько Лето страдала - помощи не было мужа! 150 Зевс ради страсти к смертной, что скоро умрет и исчезнет, Гере, сестре небесной, отказывает от ложа! Боязно мне, что известный как брат и супруг Кронидаон Из-за страсти земной меня с Олимпа изгонит, Геру - соделав Семелу владычицею Олимпа! Если Крониону Дню ты служишь больше, чем Гере, И не отдашь мне пояс, что полон чары обманной, Дабы вернуть на небо смогла я изгнанника сына, К самым дальним пределам отправлюсь реки Океана, Горние выси оставив из-за Зевесова брака, 160 И к очагу Тефи́и-праматери сяду. Оттуда К дому пойду Гармонии, с Офисном рядом пребуду! Ты же почти праматерь премудрую, Зевса супругу, Пояс мне дай, обольщу я воинственного Арея Беглеца, чтоб к Олимпу, на небо он снова вернулся!" Ей откликалась богиня ответным словом искусным: "Мать Эниалия бога, единая на престоле! Дам я тебе сей пояс и все, что мне ни прикажешь, Ибо ты правишь богами, первая после Зевеса! Вот тебе подпояска, вяжи ее прямо под грудью, 170 Дабы Арея на небо вернуть, а если желаешь, Ум зачаруй Кронида... Коль надо - и Океана Гневного! Зевс же, оставив женам земным вожделенье, Сам вернется на небо по собственному разуменью, Чарой опутан могучей, обманной моей опояски, Ибо она сильнее пояса дивной Пафийки!" Так коварная молвив, исчезла - словно, как ветер Прянула в воздух, высь рассекая крылатой плесницей Над диктейским отрогом с пещерой? где бычьи гремели Древле щиты и с гротом, где древле богиня рожала... 180 В опочивальню Семелы явилась коварная Гера, Ревностью горькой пылая. Преобразилась в старуху С речью слащавою, облик кормилицы приняв, что деток Взращивает и лелеет, Агёнора кто вспитала - Дал он ей землю и мужа выбрал, отцом ей родимым Стал, она ж, в благодарность, заботливой стала и верной Мамкой, и собственной грудью Кадма-младенца вскормила, И взрастила Европу от самой ее колыбели. Облик нянюшки приняв, явилася Гера в покои, Гневаясь на Семелу, Пафийку и Диониса, 190 Хоть он и не родился еще... И вставши у ложа Страстной любви, устремила взгляд свой на ближнюю стену, Взор отвратив, лишь бы ложа любовного Зевса не видеть. Пейсианасса, служанка Семелы, тириянка родом, Место ее пригласила занять на сиденье удобном, А Тельксиноя на кресло яркий ковёр подложила. Там разместилась богиня, зло затаившая, глядя На Семелу, мученьем томимую близких уж родов. Только еще не достигла дева срока рожденья, Так о том говорила бледность ланит и запястий, 200 Прежде таких румяных... Гера, устроившись рядом, Задрожав всем телом в трепете старческом мнимом, Головою кивая, выю долу склонила... Вот наконец старуха нашлась и речью плаксивой, Слезы лия, разразилась... Вся затряслась, застенала, Отирая рукою лицо, и лгала, обольщая, Голосом, льнущим к сердцу, словом таким хитроумным: "Ах, скажи мне, царица, что ж щечки твои побледнели? Сталось что с прежней красою? Покой твой кто же порушил, Угасивши то рденье, что так украшало ланиты? 210 Роза стала почто анемоном, чья жизнь столь непрочна? Точит забота какая? Иль слышала речи какие Стыдные, или слухи среди горожан преболтливых? Ох уж это злоречье из женских ртов, вот беда-то! Все расскажи, не таися, кто пояс порушил девичий, Кто из богов обесчестил? Кто твое девство похитил? Если к моей дочурке Арей пробрался украдкой, Возлегал с Семелой, не думая об Афродите, Пусть подойдет к ее ложу, копьем потрясая как даром, Пусть твоя матерь узнает о грозном воителе муже! 220 Если резвоплесничный Гермаон сей новобрачный, Ради красы Семелы пусть от Пейто отречется, Пусть тебе жезл свой предложит, брачный союз закрепляя, Или тебя украсит плесницами золотыми - Дар достойнейший к ложу брачному, чтоб величали "Златоплесничной" Семелу, как Геру, Дня супругу! Если это прекрасный пришел Аполлон с поднебесья, Дафну забыв, чтоб предаться любви с Семелою-девой, Если без всякой утайки слетел он с неба, беспечный, На возке, лебедей поющей стаей влекомом, 230 Пусть в ознаменованье страсти формингу подарит, Верный супружества знак! И только формингу увидев, Кадм-владыка признает кифару горнюю Феба, Ибо внимал он ей уже на пиршестве брачном, Где Гармонии свадьбу гимном она прославляла! Если тебя темнокудрый бог, безумный от женщин, Силой поял, предпочтя воспетой в стихах Меланиппе, Пусть приходит открыто, к привратью дворцовому Кадма, Пусть жениховский трезубец вонзит у самого входа, Равную почесть воздав и Дирке, воспитавшей дракона, 240 Точно как в Аргосе Лерне, гидру вскормившей, где встретил Страсть с Амимоной своею, в память сего и истоку Имя "Трезубец лернейский‟ от имени девы лернейской. Что же я называю Энносигея супругом - Разве есть у тебя Посейдона-бога подарки? Влажною пястью своею Тиро обнимал он когда-то, Бился изменчивым валом, как будто был Энипеем! Если промолвишь, что нынче возлюбленный твой - Кронидаон, Пусть он явится к ложу в сиянии пламенных молний! В громе великом перунов, дабы промолвили после: 250 "Гера лишь и Семела являются в блеске зарницы!‟ Зевса супруга ревнива, но горя тебе не доставит: Родич по матери твой, Арей, того не дозволит! Счастлива боле Европа - ее на бычьем загривке Зевс умыкал рогатый, гонимый пламенем страсти, Гребней касался копытом (не в силах достать его влага!), Эроса малой скорлупкой бык огромный являлся! Дева владычила - чудо! - владыкой целой вселенной! Счастлива боле Даная: на лоно ее ливненосный Зевс золотыми ручьями сквозь кровлю проникнув, пролился 260 Влагой росистообильной ласки любовнобезумной! Только счастливая дева ласки себе не просила: Мужа она получила, как дар любовный. Так кто же Муж твой? Ах, ради богов, помолчи! Как бы Кадм не услышал!". Молвив, печальную деву в светлице она оставляет, В ревности и обиде на брак владычицы Геры, Горько бранящей Зевеса. А Гера, в дом возвратившись Поднебесный, входит в жилище и видит у трона Брошенное оружье (как будто ненужное Зевсу!), Льстиво молвила Гера (как будто слышит оружье!): 270 "Огненный гром! И тебя оставил тучегонитель; Кто тебя снова похитил? Кто снял тебя снова с владельца? Ты уворован, гром, но сие не вина Тифоэя, Беды ты с Герой делишь, новою девой увлекся Зевс ливненосный, и оба мы брошены им в небреженье! Ливня земля не дождется, влаги, тучей излитой, Боле не будет на пашне, засуха поле изгложет; Колос не вызреет, боле не назовут земледельцы Тучегонителем Зевса, воскликнут, молясь: "О, бестучный!‟ Звезды, кликайте Дня огненно ликой зарницей! 280 Зевса влюбленного, громы, о други, зовите погромче! Отомстите за тяжкий позор, терзающий Геру! К ложу Семелы ступайте! Попросит подарка за ложе - Станете вы ей подарком, огненные убийцы!" Так восклицала Гера, жалуясь громам безмолвным; Оскорбленная, гневом богиня пылала ревнивым. Дух же Семелы терзался новой печалью обидной: Молний дева желала, пламенных стражей страсти И умоляла супруга, всячески упрекая; С Герой тщилась сравниться на ложе в блеске зарничном: 290 "Ради Данаи, молю я, дождем златоносным омытой, Милости, муж быкорогий Европы - стыдно Семелой Зваться, себя я видала только лишь в сновиденье. Кадма счастливей Акрисий, да и сама я желала б Свадьбу златую увидеть, о Зевс, мой супруг ливненосный, Если б матерь Персея меня того не лишила! Плыть и я бы желала, о бык похититель, на мощной Хребтовине, чтоб милый брат Полидор меня, долго Странствуя по далеким краям разыскивал, словно Некогда Кадм владыка, меня, быком уносимой! 300 Только вот что же мне в страсти такой с быком или ливнем? Почестей не желаю, доставшихся смертным на долю, Будь быком для Европы, ливнем златым для Данаи - К ложу я Геры ревную! Когда ты почтить меня хочешь, Пусть в моем брачном покое огонь разольется эфирный, Страсть да сверкнет из тучи зарницей - вот дар твой небесный, Вот любви твоей знак, вопреки неверью Агавы! Пусть Автоноя трепещет, внемля в соседнем покое Песни любви, что перун гремит, сторожа у порога, Знак для мира единый таимого брачного ложа! 310 Дай заключить мне в объятья пламень небес, насладиться, Огненный блеск лаская и пламенный гром перунов! Дай мне супружеский пламень! Ведь над любою невестой Светоч пылает брачный, когда свершается свадьба! Разве я не достойна зарницы свадебной блеска? Кровь Арея во мне и матери Афродиты! Горе мне! Ведь для Семелы кратко брачное пламя, Факел прост ее брачный, ведь огненною зарницей И перуном владеет одна только Гера-богиня! Муж мой громогремящий! Ты в полном божественном блеске, 320 Лик священный являя, нисходишь к Гере на ложе, Освещая супругу брачной своею зарницей, Пламенный Зевс! А к Семеле быком или змеем крадешься! Слышит она на Олимпе тяжкорокочущий отзвук Страсти, но бледною тенью скользишь ты мимо Семелы, Слышит она лишь мычанье мнимое мнимого тура, Зевс без туч, без перунов ложе мое посещает - С Герой, богиней надменной, возлег он средь туч с облаками! Дабы слухов постыдных не слышать про дочь любодейку, В доме Кадм затворился, по улицам боле не ходит, 330 Людям стыдясь на глаза показаться, ибо болтают Все горожане открыто об этаком тайном союзе, На Семелу бранятся с ее женишком малодушным: Что за брачный подарок - брань торговок базарных! Даже рабыни, и те судачат, но боле боюся Языка я дурного кормилицы невоздержной! Вспомни: кто чаровал Тифона искусной игрою, Кто вернул тебе снова им похищенный пламень? Что ж, отцу -то Семелы яви, что вернули, и старый Кадм тогда мне покажет брачные знаки Зевеса! 340 Только еще не видала я праведных взоров Кронида, Ни блистанья лучистых зениц, ни сияния лика, Ни зарницы, горящей слепительным светом в подбрадье! Нет, не знала я лика божественного олимпийца, Лев и барс пред очами - не лик божественный мужа, Смертный лишь предо мною - а богом должна разродиться! Я о другом слыхала огненном браке: ведь Гелий Деву Климену в объятьях огненных страсти покоил!" Так она кликала участь, ей дорогую... Как Гера Дева злосчастная пылко желала покоиться в страсти 350 С лаской зарницы, слетевшей с перуна, полного ласки! Зевс же Отец все слышал и проклял ревнивые Судьбы, Предрешенную гибель Семелы оплакал. На Вакха Неумолимая Гера зависть и гнев направляла. Он приказал Гермесу из огненно-пылкой зарницы Выхватить сына Тионы, пожранной пламенем неба. Слово молвил такое Отец юнице надменной: "Дева, умыслы Геры гордой твой разум затмили! Что ж ты думаешь, дева, молнии сладостны будут? Только немного осталось - от бремени разрешиться, 360 Только немного осталось до срока рождения сына, Не домогайся от Зевса явленья зарниц смертоносных! Не было пламенных молний, когда овладел я Данаей, Не было грохота громов, когда я с тирийскою девой Сочетался на ложе, не было там и перунов, Для инахийской телицы огни не пылали, одна лишь Ты о том умоляешь: Лето - и та не просила!" Так говорил, но Кронион и не дерзал состязаться С пряжею Мойр, и прянул, весь небосвод озаряя, Светом громовой зарницы к возлюбленной, громов молящей, 370 Против воли своей Кронид супруг-громовержец В опочивальне Семелы явился в неистовой пляске, Дланями воздымая погибельные зарницы. Дева Семела, увидев огонь смертоносной зарницы, Гордо встретила пламя такою достойною речью: "Я не желаю пектиды жалостной, прочь же авлосы, Громы и молнии Дня - вот сиринги эротов, Мой же авлос - громыханье громов, а светоч мой брачный - 380 [378] Горних высей сиянье! Жалких факелов чада Мне не надобно боле, светоч мой славный - зарница! Я - Зевеса супруга! Эхиону - участь Агавы, Пусть Автоноя зовется женой Аристея, пусть Зевса Делят Ино с Нефелой, а я - соперница Геры! Не Афаманта жена, не рожу Актеона для скорой Смерти от яростной стаи псов среди чащи нагорной! Нет, не желаю форминги смиренной, ибо небесной Звездной Кифары звуки Семелы брак воспевают!" Гордая, так она молвит - и возжелала в объятья 390 [388] Смертоносные громы заключить. Не противясь Мойре, коснулася пястью смелой громов смертоносных. Брак, погубивший Семелу, свершился. Во установленье И костром и гробницей Эринния сделала ложе. Вот зарница Семелу от бремени разрешивши (Зевс не удерживал боле), деву во прах обращает! Восприемником - гром, Илифией - зарница сказались, Только лишь Вакх из чрева горящего появился. Пощадило младенца пламя зарницы небесной, Хоть и невестную матерь сгубило огнем смертоносным, 400 [398] И до срока рожденный остался Вакх невредимым, Ведь дыханье сдержали его омывшие громы! Видя погибель, Семела счастливой себя почитала, Ибо родить успела... Средь пламени видеть могли бы Химероса, Илифи́ю с Эриннией в брачном покое! И недоношенный отпрыск как только родился, омытый Горним огнем, доставлен тотчас Гермесом к Крониду. И смягчает Кронион Геры злобноревнивой Умысел, что завершился, бремени гнева лишает: Пламенный прах Семелы возносит на свод небесный, 410 [408] Матерь Вакха приводит к дому звездному, дабы Там она обитала, ведь в близком родстве она с Герой, От Гармонии, дщери Арея и Афродиты. Там свое новое тело омыв сиянием звездным, Замерла навсегда в бытии нетленном. Не с Кадмом Ныне она на земле, не с Агавой, не с Автоноей - С Артемидою рядом, беседует с девой Афиной, Стал небосвод ей подарком свадебным, делит застолье С Зевсом, Гермесом, Ареем и самой Афродитой!

 

Песнь IX

Внемли песне девятой, найдешь там отпрыска Майи,

Ми́стиду, дщерей Лама, Ино́ прескромной обитель.

Зевс-Отец от Семелы пылавшего лона младенца, Полу рожденного Вакха, избежавшего молний, Принял и поместил в бедро, и ждал окончанья Бега месяцев лунных, положенных для рожденья. Вот и рожденье, и длань Кронида как повитуха Опытная в этом деле, бедро от швов разрешает, Где дитя пребывало, трудных вспомощница родов. Стало бедро Зевеса, как и у женщин, смягчаться: Слишком ранний младенец без матери чрева доношен, 10 Взят от женского лона, зашит он в бедро мужское! Только лишь появился от крови бога младенец, Хоры дитя увенчали из стеблей плюща плетеницей, Славя грядущее Вакха, и сами в цветочных уборах Благорогого змея кольца гибкого тела Располагают у чресл благорогого Диониса. Над драканийским отрогом, местом рождения Вакха, Майи отпрыск, Гермес, взлетел в простор поднебесный, Приняв во длани младенца. Родившегося Лиэя Он нарек Дионисом, ибо в ноге свое бремя 20 Выносил Дий, хромая с бедром непомерно раздутым; Значит и "нис" в сиракузском говоре "хромоногий" - Так вот в имени бога имя отца прозвучало! Бог народившийся также зовется "Эйрафиотом", Ибо в бедро мужское зашил младенца родитель! Только лишь бог народился (не требовалось омовенья!), Детку, не знавшую плача, во длани Гермес принимает - Бог был подобен Селене с рожками над висками. Нимфам, дщерям потока Лама, младенец доверен, Сын Зевеса, владыка лозы виноградной. И Вакха 30 Приняли на руки нимфы, в уста дитяти вливая Каждая сок свой млечный от груди, текущий свободно. Взоры дитя устремляет ко своду горнему неба, Глаз не смыкает, лежа на спинке, ножками воздух Маленький Вакх взбивает, млеком себя услаждая, На небосвод взирает, владенье отчее, дивный, Радуясь бегу созвездий, смеется дитя беззаботно. Отпрыска Дия кормящих, дщерей Лама потока, Гнев ревнивый и тяжкий супруги Зевеса бичует: И безумствуют нимфы, застигнуты яростью Геры, 40 Бьют рабынь и прислужниц, странников на перекрестках Троп и дорог на части острым ножом разрубают, Воя и завывая, с выпученными очами В пляске несутся свирепой, в безумстве раздравши ланиты, В разуме помутившись, бегут и бегут непрестанно, Кто куда, то кружася на месте, то прыгая дальше! Волосы, распустившись, вольно вьются по ветру Бурному, ткань хитона шафранная каждой безумной Пеною белой клубится, стекающей с грудей девичьих. Буйством влекомы, унесшим их разум, они бы 50 Неразумного Вакха ножом растерзали на части, Если б, нечуемый вовсе, ступая как вор по воздушным Тропам, крылатой плесницей Вакха Гермес не похитил! Сжав младенца в объятьях спасительных, тут же уносит Вакха Гермес в жилище Ино, разродившейся только. Дева младенца в то время к своей груди подносила, Новорождённого сына, дитя свое, Меликерта, И округлые груди полнились млеком обильным, С них сочилося млеко, сосцы тесня и терзая! Бог приветливым словом деву сию приголубил, 60 Вещие бога уста пророческой речью звучали: "Вот тебе, жено, новый сынок! К груди поднеси же Сына Семелы, милой сестры твоей, коего в брачной Опочивальне и громы с огненною зарницей Сжечь не смогли, но Семела в огне их грозном сгорела. Пусть же этот младенец в дому пребывает укромном, Пусть в покоях жилища невидимым он пребывает Для лучей Фаэтонта и глаз лучистых Селены, Пусть же сего дитятю (хоть, говорят, волоока) Гнев ревнивый и тяжкий злобной Геры не узрит! 70 Вот сестры твоей отпрыск - вознаградит Кронид&он Все труды и мученья по воспитанию Вакха! Да пребудешь в блаженстве средь дщерей Кадма-владыки! Ибо Семела и вправду пала от огненных дротов, Автоною же с сыном погибшим земля приютила, Вместо гробницы над ними воздвиглись холмы Киферона. Смерть и Агава узнает, по предгорьям скитаясь, Ибо забьют камнями (причиною смерти Пенфея) Изгнанную из града... Живою одна и пребудешь, Гордая пенного моря насельница, ты-то и внидешь 80 В дом божества Посейдона такою ж богиней морскою Как Галатея, Фетида - под именем Гидриады. Нет, в пещерах наземных тебя Киферон не укроет - Станешь ты нереидой, вместо родителя Кадма В чаянье лучшем Нерея отцом назовешь, укрываясь В доме его вместе с сыном, божественным Меликертом, Нарекут Левкотеей, ключницей волн и течений, Мореходцев защитой вослед Эолу... Доверясь Ясной погоде, по гребням пустится в путь мореходец Лишь с одним алтарем - Эносихтону и Меликерту - 90 На корабле торговом, бог же Лазурнокудрявый В колесницу морскую возьмет Палемона возницей!" Молвив, неуловимый Гермес в небеса устремился Резвоплесничной стопою, мчался он быстро, как ветер. Повиновалась Ино: и с нежнолюбовной заботой Бога-сиротку, Вакха, к груди материнской прижала, Поудобней устроив к локтям обоих малюток, Обе груди дала Дионису и Палемону. Отпрыска Мистиде юной, рабыне, после вручает, Мистиде, сидонийке прекрасноволосой, что с детства 100 Вместе с Ино возрастала по Кадма веленью для службы. Мистида отнимает от богокормящей Вакха Груди, и в темный уносит покой, чтоб никто не увидел. Дия миру вещая непроизвольные роды, Блеск озаряет лучистый лик, одевшийся светом, Темные стены покоев в ярких лучах проступают, Сумрак уходит пред светом священного Диониса. Бромия же младенца Ино всю ночь забавляет. Часто дитя Меликерт, насытившись грудью одною, Ищет губами своими другую, опору теряя, 110 Дионис же лепечет негромко "Эвой" или "Эвий". Мистида отнимает бога от груди хозяйки И над Лиэем, сомкнувшим глазки, бодрствует ночью. Так, по имени верной служанки, обряды назвали Празднеств полночных мистических никтелийского Вакха, В честь бессонного бденья над малюткой Лиэем; Первая погремушкой гремела над Вакхом служанка, Медью двойной ударяла в гудящие глухо кимвалы, Первая огнь запалила, чтоб свет был для плясок полночных, И "Эвой" завопила вечно бессонному Вакху! Первая гибким побегом лозы свежесрезанной кудри Вольные бога венчала, сплетая венок виноградный; 120 [122] Первая тирс оплетала плюща виноцветным отводком, Спрятав его острие железное в зелени пышной, Листья с отростками, дабы Вакховы длани не ранил! Мистида подвязала к груди обнаженной фиалы Медные, первая бога чресла укрыла небридой, К поясу прикрепила хранящую тайны корзинку, Вот погремушки какие Вакха сперва забавляли! Первая окружила змеиными кольцами ткани Вакховых одеяний: двойное сплетенье змеиных Тел образует пояс кольчатый Диониса. Только и в глубях дома, за всеми его замками, 130 [133] Всепроникающим взором Гера бога узрела, Хоть охраняла Вакха служанка в укрывище тайном. Стиксовой влагой богиня клялась, что в горестей море Дом Ино погрузится, что беды дом сей постигнут, Что погубит Зевесова сына... Гермес же малютку Подхватил и в отрогах лесистых укрыл Кибелиды. Резвоплесничная Гера прянула быстрой стопою, 140 Неустанная, с неба - Гермес ее опережает! Фанеса принял он облик, перворожденного бога... Из уваженья к древнейшим богам свой шаг замедляет Гера, сияньем лучистым обманута мнимого лика, Образ лживый не мысля в искусном явленье увидеть. Тот же еще быстрее бросается к горным отрогам, В нежных объятиях сжав круторогого сына Зевеса; К матери Дия приходит, к Рейе, кормилице львиной, Речь говорит богине, родившей бессмертных Блаженных: 150 [149] "Вот, прими, о богиня, нового сына Зевеса, Сокрушителя индов, что к высям звездным взнесется! Гнев почуяла Гера на Вакха, рожденного Дием; Нет, не Ино дитятю, я вижу, воспитывать должно - Матери, Дия зачавшей, ныне отдать подобает Внука, ибо лишь Рейя вскормить Кронида сумела!" Молвил Гермес быстроногий и прянул в высокое небо, Крылья расправив в воздушных потоках веющих ветров. Древлерожденного Фанеса лик благородный оставил, Принял он, возвращаясь, облик первоначальный, Бога растить оставив бабке и бодрой, и зоркой. 160 Вакха вспитала богиня, и, хоть и был он мальчишкой, Править хищными львами повозки своей дозволяла. Шумные корибанты в жилище, бога укрывшем, Пляскою соразмерной и пеньем дитя забавляли. Скрещивали железо мечей и попеременно Били в щиты воловьи, звенеть заставляя оружье, Дабы сокрыть возмужанье растущего Диониса. Отпрыск, внимая звону щитов охранных, мужает При неусыпном надзоре вспитавших отца корибантов. На девятом году убивал он диких животных, 170 Резвоногий и быстрый, зайца мог он настигнуть, Предаваясь погоне за ланью, детской рукою Тушу со шкурой пятнистой мог он на плечи забросить; Тигра с хребтом полосатым, мог он свободно над выей Воздымать и не нужно вязать было этого зверя. Львят приносил он в руках, показать их матери Рейе, Малых зверюшек, матерним напитавшихся млеком, Что же до львов свирепых, то он ловил их живыми, Дабы могла их Рейя впрягать в свою колесницу: Пару лапищ львиных каждой удерживал дланью; 180 Рейя же, изумляясь, со смехом блаженным взирала Отрока Диониса на силу и ловкость, и доблесть! Глядя, как Иовакх свирепых львов укрощает, Зрелищем сим услаждался, смеясь, родитель Кронион. Бог свое тело прятал под косматым хитоном, Эвий, хоть был он отрок, почти совсем еще мальчик, Шкурой пятнистой оленя кутал и грудь он, и плечи, Шкурой, подобной небу, усыпанному звездами. И на фригийских нагорьях, похитив из логова рысей, С пестрым их леопардом впрягал в свою колесницу, 190 Будто хотелось восславить ему отчизны обычай Часто он забирался, бессмертный, в Рейи повозку, Нежной и слабой рукою ухватывал упряжь кривую, Несся в быстрой повозке, влекомой свирепыми львами, И с возрастающим в сердце мужеством Зевса-владыки, В глотку медведицы лютой впивался юной десницей, Дланью неустрашимой ярую пасть усмиряя, Дланью почти ребячьей... Страшный зверь умилялся, Глотку свою подставляя юному богу Лизю, И, прикрывши клыки, ладони лизал Диониса. 200 Так возрастал он близ Рейи, любящей мчаться по взгорьям, Мальчик, средь гор взращенный, среди теснин и отрогов; Пановы дети плясали резво вкруг сына Тионы, Густокосматой стопою прыгая с камня на камень, Вакху "Эвой" кричали, носились вприпрыжку по склонам, И козлиным копытцем цокали звонко по скалам! Дева Семела и в небе огнь не забывшая молний, Радостно выпрямив выю, гордо так восклицала: "Гера! Тебя победили! Сын мой растет и мужает! Зевс родил его, вместо Семелы став матерью Вакха! 210 Семя отец посеял и выносил, без повитухи Обошелся, природы закон изменивши жестокий! Вакх Эниалия выше! Ведь Зевс зачал лишь Арея, Но не рожал его, бога, в бедре зашитого долго! Фивы и Ортиги́ю славой затмили, ведь Феба Втайне миру явила Лето, богиня-беглянка! Феба Лето рожала - вовсе не вышний Кронион! Майя Гермеса рожала, а не соложник законный! Сына ж Семелы открыто Отец породил! Что за диво! Зевс! Взгляни же на Вакха! Твоя же матерь в объятьях 220 Нежных его покоит: она ведь ключница мира Этого, всех Блаженных бессмертных она же начало И - кормилица бога Бромия! Вакху давала Грудь со млеком обильным, ту грудь, что Зевса вскормила! Что за Кронид Арея рожал, что за Рейя питала Сына Геры? Кибела-матерь и Зевса явила Миру, и Диониса вспитала на собственном лоне! Сын и отец, они оба во дланях покоились Рейи! С сыном Семелы не в силах безотчий Гефест состязаться, Гера его породила одна, неизвестен родитель, 230 Слаб ее отпрыск ногами, на обе стопы он хромает, Неудачные роды скрыть стараясь походкой! Спорить не может с Семелой и Майя, чей сын хитроумный, Бог Гермес, превратился в подобье бога Арея, Дабы у Геры богини млеком ее напитаться! Чтите меня как богиню: лишь у единой Семелы Муж, что выносил сына и миру явил Диониса! Счастлива дева, имея сына такого! Не надо Было лукавств и обмана Вакху, чтоб среди звездных Высей отчих он жил, ведь матерь родная Зевеса 240 Выкормила Диониса млеком, кормилица божья! Сам он взойдет на выси небесные, млека же Геры Сыну Семелы не надо, самою Рейей он вскормлен!" Так ликовала Семела на небе. Супруга же Зевса, Гневная, деву Ино погнала за пределы отчизны, Вдруг на дом Афаманта обрушившись в гневе великом. Ненавидела Гера Вакха, хоть и младенца! Вот из палат помчалась Ино, несчастная в браке, 250 [248] Вот, босоногая, скачет по склонам горным и скалам, След ища понапрасну исчезнувшего Диониса. Вот от отрога к отрогу блуждая без цели, юница Горной скалистой долины Пифо достигает дельфийской. Тут она остановилась у воскормившей дракона Чащи, неумолимо гонимая... Грудь обнажая, Ткани висели лохмотья в знак скорби великой и горькой У безумицы-девы. Заслышав ее причитанья Жалобные и стоны, пастух в долинах трепещет. Часто берет она змея, что кольца тройные свивая, 260 [258] Вкруг треножника бьется, приладить к спутанным прядям Грязным; к вискам изможденным змеиные кольца приладив, Вкруг неприбранных кудрей вяжет из змея повязку. К шествиям часто девичьим бросается - ни возлияний Нет при них, ни обрядов... боле никто не приходит К храму близ Дельфов священных. Свитой из плющевых веток Плетью отроковица хлещет жен проходящих. А зверолов, лишь завидев Ино, что несется по склонам, Забывает силки и ловушки, стадо же козье Козопас загоняет в укрывище в скалах отвесных. Пахарь, быков ведущий по полю под тягостным игом, Весь трепещет от страха, Ино в неистовстве видя! 270 Звуки подземного гласа заслышавши странного только, Пифия, дева-вещунья, бросается в горы внезапно, Панопеидским лавром над головой потрясая. После бежит к вершине, над долом глубоким нависшей, Прячется в гроте дельфийском, Ино страшася безумья. Только блуждая в безумье средь чащ запутанных леса, Не избежала всезрящих глаз Аполлона. И приняв Смертного облик, к безумной из жалости, он перед нею Предстает прямо в чаще, и лик Ино украшает Лавром, ладонию кроткой венцом из вещего лавра, 280 Сладостный сон насылая. Умащивает амвросией Члены юницы Ино, истомленной тяжким страданьем, Тело кропит Инахиды росой, разрешающей горе. Долго она, три года, в парнасском лесу пребывает, Подле покоится самой скалы пророческой, там же Учредит она после обряды в честь юного Вакха Во исполненье пророчеств Феба. Со светочем в дланях Корикийские девы-вакханки, благоухая, Празднества совершают, сбирая во длани святые Травы, хранящие разум и жен, и дев от безумья. 290 По Афаманта приказу тем временем посланы люди Во все стороны света, и в горных теснинах служанки Толпами ищут усердно, и в самых углах отдаленных Края безвестного следа своей госпожи убежавшей, Скрывшейся, неуловимой - плачут, стонут, рыдают Девы-служанки, ланиты ногтями они раздирают В кровь и белые груди терзают в горе перстами. Многоголосый отзвук воплей град наполняет, Горестный вопль раздается по всем покоям дворцовым. Мистиды благоразумной скорбь поболее прочих, 300 Ибо двойную муку терпит - Ино злосчастной Бегство безумное вместе с утратою Диониса. Но Афамант-владыка не плакал над девой жалчайшей. Царь забывает Ино пропавшую без сожаленья (Как забыл он Нефелу, двух отпрысков царственных матерь) Он Темисто на ложе сладостное приводит, Делает третьей женою дочерь царя, Гипсеиду, Брак расторгнув с Ино. Как будто нежная нянька Он с младенцем играет, подкидывает Меликерта В воздух, а тот как будто лепечет "папочка!", "папа!"; 310 Если же хочет младенец груди, млеком обильной, Тот ему в шутку свою подставляет, его утешая. И Темисто Афаманту во браке этом рождает Крепкогрудых сынов, и храбрых, и сильных в сраженье, Левкона и Схойнея, поросль новую силы, Плод ее первых родов. После и двойню приносит Матерь плодная, двух сыновей еще породивши, Порфиреона она вскормила грудью обильной Вместе со Птойем, потомство, что горе с бедой отвращает, Двух сынов, коих матерь, ровесников, равно и любит - 320 Только вот сгубит однажды их Темисто, ибо примет За других, за потомство Ино прекрасносыновной.

 

Песнь X

В песне десятой - безумье Афаманта и бегство

Девы Ино к зыбям со спасшимся Меликертом.

Так же как матерь-убийца детей своих погубила В помраченье рассудка, отец их безумьем наказан Был, ведь на Темисто, погубившую род их, женился! Афаманта ударил бич неистовый Пана: В стадо безумец ворвался и будто рабов нерадивых Коз густошерстых безвинных хлестал кнутом в исступленье. Вот он одну хватает, приняв ее за супругу, Козочку вместе с двойней, припавшей к сосцам, изобильным Млеком, мохнаты копытца вяжет крепко, веревку 10 Петлей двойной затянувши; после пояс срывает С чресел, бичует тело мнимой Ино, обмана Даже не подозревая! В слухе царя Афаманта Свищет один лишь только бич Паниада Кронийца. Часто неистовый, буйный, он с трона срывается дико, Только лишь в слух устрашенный шипенье змей проникает! Лук он тотчас напрягает, и с тетивы напряженной В небо стрела пустое летит, никого не уметив. То вдруг он видит змеиный лик тартарийской богини, В страхе трепещет от лика многообразного тени, 20 Снежная пена из уст извергается, признак безумья, И замутненные очи в глазницах вращаются страшных, И при блуждающих взорах белки наливаются кровью Глаз неподвижных, трепещут хрупкие темени кости; Третья часть погибает души: способности мыслить Ясно и твердо уж нет, поколеблено разуменье, Скачут зеницы как будто неистовые вакханки, Жалом гонимы безумья, волосы спутаны в космы, Вьются, нестрижены, вольно у царя за плечами, 30 [29] Что-то бормочут губы и с уст срывается в воздух Отзвук бессмысленной речи, бессвязных слов восклицанья; Смертных желание пищи вкусить похищает дыханье Дев-Эвменид, распухает язык от речи тиадской, Только кружась замечает, главу повернув, иноликий Образ Мегайры призрачной, девы, не должной являться - Царь Афамант впадает в приступ безумия ярый. И гонимый богини пястию, сеющей ужас, Хочет вырвать из длани ее он бич змееносный... Выхватив меч короткий в чело Эринии метит, 40 [39] Аспидоликие кудри алчет отсечь Тисифоны; С речью пустою стремится к стене соседней, как будто Призрачный образ увидел явленной мнимо богини Артемиды и призрак обманчивый углядевши, Он загорается страстью травить и преследовать образ... Вот на году на четвертом Ино, испытавшая много Горестей слезных, вернулась. Плачет вдвойне молодица: Муж охвачен безумьем, в дому Темисто и двое У нее сыновей; Ино же, соложницы верной, Не признает супруг, слишком долго странствия длились. 50 [49] Царь обуянный желаньем охотиться на оленей, Устремляется в горы, быстрый, как ярая буря... Видит отпрыска он, за животное отрока приняв, Вскидывает свой лук, устремляется на Леарха, Зрит лишь образ дичи ветвисторогатой в родимом, Уподобленном зверю... Мальчик спасается бегством, Робкий, и страх убыстряет голени юноши вдвое. Только безумною дланью спустив пернатую с лука, Пригвождает на месте сына убийца-родитель; Голову не узнавши, мечом коротким срезает, 60 [59] Мысля, что это олень. Над неузнанным ликом кровавым Радостно он смеется, пылко его воздымает, Словно охоты трофей, несется в припадке безумья, Тела земле не предавши милого сына Леарха, К дому, матерь он ищет косящим бешеным взором Слуги попрятались в страхе. В уме поврежденный проходит Свой дворец семистенный быстрым решительным шагом В поисках сына, коего сам и убил... И в покоях Младшенького Меликерта только внесенного видит. Ставит на разведенный огонь лохань для купанья, 70 [69] Сына туда помещает. Охвачена пламенем жарким, В сей лохани клубится, кипит и пенится влага. Жалобно плачет малютка, но ни один и не смеет Из рабов подойти... Тут бурно врывается матерь, Полусожженную детку выхватывает из лохани И несется прыжками Ино без пути и дороги. Лишь оказавшись на Левке, белом брегу, вспоминает Имя Белой Богини, Левкотеи... В безумье Афамант из покоев бросается, ветру подобный, Тщетно Ино стараясь догнать на склонах гористых. 80 [79] Все же ее ужасный преследователь настигает... Боле не в силах мчаться несчастная, гнутся колена: Остановилась у моря, плескавшегося перед нею, Запричитала, плача над участью милого сына, Обвиняя Кронида с глашатаем, отпрыском Майи: "Бог сребромолнийный, что за награда кормилице Вакха! Чуть не сгоревшего брата молочного узри, Лиэя! Коль такова твоя воля - дожги жестоким перуном Мать и младенца ея, Вскормленного тою же грудью, Что и божественный отпрыск, наш Дионис богородный! 90 [89] Сын мой! Богиня Ананке могуча, куда тебе деться? Горы какие сокроют? Мы ведь у самого моря! Где ж Киферон, что спрячет тебя во мраке пещеры? Смертный какой пожалеет? В родителе жалости нету! Примут лишь меч или море тебя, и уж если судьбина Смерть сулит, то пусть будет море, не мечная бронза! Ведала я - несчастье следом висело да вилось, Знала я, на меня Нефела Эриний наслала, Дабы я сгинула в волнах, как Гелла отроковица! Было известно мне: в землю колхов несомый по небу, 100 [99] Восседал на хребтине похитчика овна как всадник Фрикс, чтобы жить в изгнанье! Когда б влекомый бараном Златорунным по небу, мой сын путешествовать мог бы, Отыскать (о, изгнанник!) край для жизни спокойной! Ах, когда бы как древле Феб к Ино милосердный Сжалился Посейдон над нами, Главка приявший! Страшно, видевши гибель Леарха без погребенья, Видеть малютку, над телом не причитать, не поплакать Умерщвленным кровавой медью во длани отцовой. Да не увидишь, спасаясь от гневного Афаманта, 110 [109] Сыноубийцы, отца, убивающего и матерь! Море, прими меня после земли! Нерей, не отвергни И Меликерта, сердечно ты принял на лоно Персея! Не оттолкни же Ино (ведь Данаю в ковчеге ты принял!) Казни достойна, страдаю - ведь нашу же поросль младую Сделал бесплодной по праву и уничтожил Кронион! Ведь и сама я когда-то сделала землю бесплодной! Мачехой злобной была, незаконное мысля потомство Извести Афаманта, и гнев заслужила я Геры, Мачехи Диониса, недавнего только питомца". 120 [119] Молвила, и стопою неверной шагнула в пучину, Быстро стала с сыночком тонуть... Левкотею-богиню В гостеприимные длани принял Лазурнокудрявый, Дабы жила среди влажных божеств. Она помогает Мореходцам плывущим. Ино нереидой морскою Стала и правит отныне зыбей безмолвных покоем. Объясняет Кронид родительнице Лизя, Что ради Бромия сделал богиней Ино. И с великим Смехом та обращает сестре морской свое слово: "Морем, Ино, ты владеешь! Семела же царствует в небе! 130 [129] Мне подчинись! Ведь Кронида числю я предком и он же Мой бессмертный соложник, выносил вместо подруги Плод моего порожденья - а ты от мужа земного, Афаманта, терпела детей убиение кровных! Доля младенца Ино - в пучине! Мой сын вознесется К небу, в вышние домы Зевеса. Нет, не сравниться Гостю пучин, Меликерту, с горним вовек Дионисом!" Вышняя так Семела смеялась над жизнью морскою, Выпавшею Ино, сестре родимой, на долю. А Дионис по скалам бродил лидийских отрогов, 140 [139] Потрясая кимвалом Рейи Кибелеиды, Ибо он юношей стал. И вот, спасаясь от зноя Солнечного бича, что Гелий вздымает в зените, Стал он купаться в струях ясно и стройно журчащих Меонийского тока, и, угождая Лиэю, Златоносную влагу Пактол тотчас упокоил, Льющуюся по светлым пескам, средь коих в пучине Злато лежит, а вокруг златоспинные рыбки мелькают. Тут же и сатиры скачут и в воздухе кувыркнувшись, Устремляются в реку бурно вниз головою! 150 [149] Вот уж один резвится, пястями подгребая, Наперекор теченью след пролагая во влаге, А под водою копытца взбивают бурную воду; Тут же ныряет другой к жилищам глубоководным, Дабы бездонную дичь поймать с расцветкою яркой, Тянет незрячую руку за рыбкою резвоплывущей. Вынырнув, он предлагает добычу рыбную Вакху, Что блистает от злата в речном лежащего иле. Вот лодыжки и стопы содвинув единым движеньем, Старый силен согбенный, с сатиром состязаясь, 160 [159] Скачет, и вот уж мгновенно перевернувшись в полете, В воду ныряет, достигнув дна - и в иле уж космы! И упираясь ногами в окружье чаши блестящей, Он вынимает из влаги клад потоков песчаных. Третий в волнах покоясь, спину кажет из влаги, Плечи оставил сухими - в воду зашел он по пояс, Бедра лишь омочивши. А этот вот плоские уши Плотно прижав, только голень косматую окунувши, Влагу хлещет хвостом, что присущ ему от природы. Бог же, чело возвысив, вдохнув глубоко и сильно, 170 [169] Дланями подгребая, златую гладь рассекает, И на брегах тотчас распускаются пышные розы, Лилии расцветают, Хоры вьют плетеницы - Вакх же плывет по водам, и темноволнистые пряди Вьются по влаге, вбирая алый отблеск потока. Вот однажды охотясь у сени отвесной деревьев, Юношей Вакх пленился с ликом румяным и нежным. Ибо в отрогах фригийских юноша Ампелос вырос И возмужал, сей отпрыск цветущий страстных эротов. Нежный пушок подбородка, юности цвет золотистый 180 [179] Не препоясал ланиты округлые, снега белее Горного, пряди густые свободно падали сзади, Вились вольно по белым плечам без всякой повязки И под дыханием ветра они едва колыхались, Трепеща и вздымаясь, шею его обнажая (Ибо волною волос она была скрыта от взоров). Шея как будто сияла, белая, тени развеяв - Так Селена сквозь тучи влажное сеет сиянье. С уст, словно розы цветущих, медовые речи лилися, Словно весна, его тело цвело. От стоп его белых 190 [189] Розы алели на травах зеленых приречного луга. Взоры когда он бросает глаз огромноокруглых - Мнится, в полном сиянье блеск разгорелся Селены! Отрок взят Дионисом в сопутники для забавы, И божество, уподобив смертному голос и речи, Лик божественный спрятав, искусно его вопрошает: "Кто же отец твой родимый? Зачат ты не чревом небесным? Уж не Харита ли матерь? Не Аполлон ли родитель? Молви, милый, и рода не скрывай! Не бескрылый Эрос ли вновь появился без лука и без колчана? 200 [199] Кто из бессмертных на ложе тебя породил Афродиты? Нет, и я не сказал бы, что мать твоя Кипрогенейя, Я не назвал бы отцом Арея или Гефеста. Если тебя называют Гермесом, с неба слетевшим, Где же легкие крылья, плесницы пернатые бога? А нестрижены кудри, вьющиеся за спиною? Разве что сам появился, без лука и без кифары Феб, чьи волосы вольной волною за плечи струятся! Хоть и Кронид мой родитель, а ты от семени смертных, Сатиров быкорогих кровь в твоем сердце играет! 210 [209] Вместе побудь со мною, о богоравный, ведь крови Олимпийской Лиэя твоя красота не постыдна! Что ж говорю я со смертным, чьи лета столь краткосрочны? Чую твою породу, хоть ты и пытаешься скрыться! Гелию породила, соложница бога, Селена Юношу, что Нарциссу равен прекрасному, дивный И небесный твой облик - лик Селены рогатой!" Так он измолвил, и отрок чудною речью пленился, Гордый тем, что прекрасней он многих ровесников юных, Затмевая их блеском красы. Когда же в чащобах 220 [219] Отрок наигрывал песню - ею Вакх наслаждался. Юноша уходил - угасала бога улыбка. Если ж за пиром, где можно пылко резвиться, Сатир Бил в тимпан, порождая отзвук далекий и гулкий, А в зто время отрок охотился на оленя, Не появляясь на пире - то бог останавливал пляску. Если ж у вод Пактола, на брег цветущий и пышный, Юноша не являлся, желая к вечернему пиру Собственноручно владыке подать сладчайшую воду, Отрока подле не видя, Вакх тоскою томился. 230 [229] Если из флейты щемящей, либистидской работы, Эхо он выдувает, слабый звук и неверный, Вакху тут виделся Марсий, родил которого дивный Хиагнис, Марсий мигдонский, что на беду свою с Фебом Состязался, на флейте двойной играя Афины. Если же только единый отрок сидел с ним в застолье, Слушал он отрока речи, что сладостны слуху бывали; Только умолкнет мальчик - бог печалится тут же... Если вдруг обуянный желанием пляскою взвиться, Ампелос вдруг принимался резвиться в пляске веселой 240 [239] С дланью сатира длань резвящегося соплетая, Ставя поочередно стопу за стопой в хороводе, Вакх, за ним наблюдая, тяжко от ревности страждет. Хочет ли отрок резвиться с силенами иль на охоту С юным погодком каким пойти за быстрою дичью, Бог Дионис, ревнуя, удерживает любимца, Дабы раненный жалом таким же, служка эротов Не заронил желанья в душе переменчивой легкой, Как бы новою страстью томимый, не бросил Лиэя - К юноше юноша быстро влечется, юностью милый! 250 [249] Даже когда и тирсом медведицы ярость смиряет, Или же тяжким жезлом свергает свирепую львицу, Смотрит на запад со страхом, блуждает по небу взором: Вдруг там Зефир повеет снова, ветр смертоносный, (Некогда легким дыханьем этого ветра повёрнут Был метательный диск, что наземь поверг Гиакинфа!) Он и Кронида страшился, птицы эротов с крылами Страсти неумолимой - вдруг взмоет над склонами Тмола, С неба взыскуя любимца своими похитить когтями, Словно Тросова сына, что кубок ему наполняет. 260 [259] Он боится и страсти неистовой моря владыки (Тот принудил Танталида взойти на златую повозку), Как бы тот колесницы пернатой не бросил по небу, Ампелоса похитить, безумный в любви Эносихтон! Сладостное сновиденье он зрит на сновидческом ложе: Мальчик речи лепечет, полные лести любовной, Видя призрачный облик мнимого лика любимца! Если же мнимый образ изъяном каким отличался, Сладостным мнилось и это влюбленному Дионису, Милой плоти милее! А если любовным томимый 270 [269] Пылом, слабел он в внезапном полном изнеможенье, Сладостней сладкого меда казался возлюбленный Вакху, Даже и жирный волос кудрей неухоженных больше По сердцу часто бывал больному от страсти любовной. День они проводили вместе, и бог недоволен Был, если ночь приходила, ведь очарованным слухом Более не внимал речам и милым и нежным, Спавшего в Рейи пещере, матери мощного сына. Ампелоса узревший, влюблен и сатир в сей облик Дивный и прячась, лепечет украдкой любовные речи: 280 [279] "Ключница сердца людского, Пейто, божество, что милее Всех, пусть этот вот мальчик станет ко мне благосклонен! Если как Вакх я буду с ним - то не надо мне дома Поднебесного в высях эфирных и быть не хочу я Богом и Фаэтонтом сияющим смертным... Не надо Нектара мне с амвросией, ничто меня не заботит! Пусть и Кронид ненавидит, коль Ампелос нежит и любит!" Так говорил он, пронзенный под сердце стрелою эротов, Тайно и тяжко страдая и мучаясь ревностью жгучей, Пылкую страсть с восхищеньем чувствуя рядом, но даже 290 [289] Эвий, умеченный жалом медовым и вожделея, Улыбаясь, Крониду любвеобильному молвил: "Ты ко влюбленному будь благосклонен, Зевесе Фригийский! Я от матери Рейи, дитя неразумное, слышал: Дал ты Зарницу Загрею, предшественнику-Дионису, Гукающему младенцу - всесожигающий пламень, Громы небесных перунов, горних дождей водопады, Стал он, этот ребенок, вторым ливненосным Зевесом! Вовсе я не желаю присваивать пламень эфирный, Туч не надо и грома, а если ты милостив, отче, 300 [299] Огненному Гефесту дай от искры перуна, Пусть Арееву грудь окутает облачный панцирь, Хочешь - Гермаону даруй с небес излетающий ливень; Пусть Аполлон поиграет зарницей родителя вволю! Но лишь единого друга довольно мне, Дионису. Честь мне - малой зарницей играл я, Семела видала! Пламень, спаливший матерь, мне ненавистен, и вырос Я в Меонии... Что меж небом и Дионисом Общего? Сатиров норов добрый милей мне Олимпа. Молви, отец, не скрывай, поклянись мне новой любовью: 310 [309] Юноша, коего ты со склонов Иды Тевкридской, Ставши орлом, на небо вознес в объятиях нежных, Так ли прекрасен, что стоил (пастух этот!) места на пире Горнем... Поди, ведь хлевом несло от этого парня! Отче пространнокрылый! Смилуйся Зевс, не о кравчем, Сыне Троса реку я, что чашу твою наполняет! Пообольстительней пламя в челе и лике сияет Ампелоса моего, Ганимеда блеск затмевая... Тмола отпрыск милее отпрыска Иды... Ведь много Есть и других в этом мире! Возьми их, владей ими всеми - 320 [319] Этого же красавца оставь, отец мой, Лиэю!" Молвил он слово такое истерзанный страсти стрекалом! Даже когда и в чащобах густых лесов магнесидских, Стадо царя Ад мета гнал Аполлон-быкопасец, Так не безумствовал страсти пронзенный жалом нежнейш Как безумствовал Вакх, забавляясь с юным любимцем. Оба по чащам бродили, друг с другом беспечно играя: То они тирс бросают, ловя налету его ловко Средь густолиственной сени или на солнечном бреге; То охотятся в скалах на львят в их логове горном; 330 [329] То, одни оставшись на бреге потока пустынном, На песке предаются крепкозернистом и чистом Состязанью в борьбе шутливому для развлеченья. Не был наградой треножник, победы их не отмечали Чашей чеканной, с лугов кобылиц им не приводили, Ставка у них - звонкогласый авлос двуствольный эротов Это для них лишь страсти игра. Меж ними могучий Эрос, новый Гермес, пернатый судья состязаний, Страсти венец он явил, сплетая нарцисс с гиакинфом. Оба в борьбу вступили, потщась награды эротов. 340 [339] Вот друг друга руками за поясницу схватили, Каждый другого дланью стискивает поясницу, Попеременно пытаясь ребра стиснуть друг другу. Поочередно друг друга они от земли отрывают, Переплетаясь руками... Небесное наслажденье Вакх испытал в этой сладкой борьбе, ибо он похищаем Тут, и он же похитчик - влюбленному радость двойная! Бромия пясти захват проводит Ампелос быстро, Пальцами крепко сжимает, усиливая давленье, С силой удвоенной дальше крепкие пальцы разводит, 350 [349] Диониса десницу одолевая помалу! Тут, сведя свои длани у юноши на пояснице, Сжал его тело Вакх от любви ослабевшей рукою, Ампелоса приподняв, а тот у Бромия сразу Подколенок подсек, и со смехом сладостный Эвий От подсечки внезапной ровесника, милого друга, Валится, перевернувшись на прах песчаный спиною. Только навзничь простерся Вакх почти добровольно, Юноша тут же на торсе нагом его оказался; Тот же, руки раскинув, выгнувшись и напрягшись, 360 [359] Милую тяжесть подъемлет. О землю стопы опирая, Дабы не сдвинуться боле, он все сильней выгибался, Не извернулся спиною пока... Не являя всей силы, Перевернулся и быстро движеньем могучей десницы Наземь играючи сбросил с торса тяжесть эротов! На бок упав, на песок тот локтем успел опереться, Юноша ловкий, искусный, и спину противника жарко Обхватил, сжав ребра, и попытался подсечку С внутренней стороны провести стопы и лодыжки, Одновременно захватом двойным замкнув поясницу, 370 [369] Ребра стиснул, ударил своей стопой под колена И навалился: по брегу песчаному покатились Оба, и пот заструился, усталости вестник, обильный! Вот наконец побежденный (хоть был он непобедимым), Подражая Зевесу-родителю в состязанье, Дионис уступает. И сам Зевес Величайший На берегах Алфея вступивший в борьбу, ниспровержен Был, уступив добровольно, склонил пред Гераклом колена! Так борьба у влюбленных окончилась. Юноша принял За победу авлос двуствольный в нежные длани. 380 [379] Тело усталое после в потоке от пота и грязи Юноша омывает, песок счищая липучий, И засияло снова влагой омытое тело. После того как отдал победу ему в состязанье Силы, Вакх своих игр и забав отнюдь не оставил. И предложил состязаться в беге, быстром как ветер! Дабы и пыл пробудился у соискателей быстрых, Он учредил как награду. Рейи благой Кибелиды, Медный кимвал и шкурку пеструю олененка. А наградой второю стала сопутница Пана, 390 [389] Сладкоречивая флейта, и барабан гулкозвучный, Медью окованный. Третьей наградой была Диониса - Россыпи брега златые, намытые бурным потоком! Вот отмеряет Бромий для бега пригодный участок, И две меты кладет меж концом и началом дорожки, В десять локтей высотою пару жердей, чтоб бегущим Виден был знак для начала бега, вбивает, а дальше Тирс в песке укрепляет, мету конечную бега. Сатиров пригласили также соревноваться. Плясолюбивый Бромий кличет звонко начало: 400 [399] Первым Леней быстроногий место свое занимает, И резвостопый Киссос и милый Ампелос рядом. Так, быстроте доверяя ног на ровной дорожке, Встали друг с другом рядом и вот, от земли оторвавшись, Будто на воздух взвился - летит не касаясь ногами Почвы Киссос, порывом резвым вперед унесенный. Сразу за ним - след в след! - обжигая дыханием спину, Мчится бегун Леней, подобный бурному ветру. Так он близок к тому, кто немного опережает, Что наступает стопою в песчаный след неглубокий. 410 [409] И оставался меж ними всего такой промежуток, Что остается меж тканью на ткацком станке и ткачихой, Коли над ней наклонится та и грудью коснется! Ампелос мчался третьим и был среди них последним. Оком ревнивым смотрел Дионис на бегущих, терзался: Вдруг те двое быстрее окажутся у пределов, Ампелоса опередят, позорно оставят последним! Кинулся бог на помощь любимцу, дал ему силы, Так что пустился любимый быстрее бурного вихря! Вот из бегущих первый, что алчно жаждал награды, 420 [419] Вдруг споткнулся о холмик песчаный, колена ослабли Киссоса, и он в скользкий кубарем ил покатился! Сатир Леней пошатнулся, замешкался, быстроногий, И замедлил движенье. Так оба атлета остались Далеко позади и Ампелос вырвал победу! Ярый вопль испускают силены, внезапной победе Радуясь юноши в беге. Ведь мальчик пышноволосый Первую получает награду, Леней же - вторую, В сердце досадуя, ибо заметил он хитрость Лиэя, От ревнивой любви изошедшую... Глядя стыдливо И огорченно, принял третью Киссос награду...

 

Песнь XI

Ампелоса красоту в одиннадцатой ты увидишь

Песне с мужеубивцем-быком, что увлек его к смерти.

Так состязанье окончилось. Гордый победою отрок В пляс пускается вместе с верным сопутником-Вакхом, Неутомимо сплетая стопы в этой пляске по кругу, Белоснежной десницей касаясь плеча Диониса. Видя двойную победу, бог Иовакх веселился Радости юноши бурной и молвил милое слово: "Что же, давай-ка, мой милый, после победы в забеге И на борцовской арене третью распрю устроим! Непобедимый, с верным Вакхом плыть тебе надо, 10 Ампелос, коего бросил ты на приречную гальку. Будь и в быстром потоке быстрей своего Диониса! Сатиры пусть веселятся, довольствуясь только прыжками, Ты же старайся все силы в третьем напрячь состязанье! Коль победишь на воде и на суше, то милые кудри Я двойным увенчаю венком в знак победы, одержишь Дважды верх над Лиэем, не знавшим досель поражений. Эти милые струи подобны тебе и подобны Красоте твоей! Надо б Ампелоса отраженье Дать, что дланью златою плещет в струи златые! 20 Будешь нагим состязаться ты за победу в заплыве, Волны всего Пактола тебя, красавца, возвысят! Дай же дар олимпийский такой же каким Океана Фаэтонт одаряет, алеющий свет излучая Блеск своей красоты удели и Пактолу! Как светоч Утренний ты воссияешь, Ампелос! Будете оба В блеске светлы лучистом, Пактол от червонного злата, Ты же от собственной плоти! Поток! Ты отрока в лоно, Полное злата, прими, ведь отрока тело сияет! Славь красоту с красотою! Спрошу я сатиров тут же: 30 Роза ли с розой сплелись? К чему съединили сиянья Розовый тела отблеск и огнь искристый потока? Если б тут заструился вдруг Эридан многоводный, Как заблистали бы слезы дев Гелиад и я мог бы И янтарем, и златом омыть твое тело, любимый - Только вдали обитаю от гесперийских потоков! Двинусь к ближней Алибе, там, где течет по соседству Гевдис, сверкает сребристый волной изобильной и быстрой, Как только на́ берег выйдешь, омывшись в водах Пактола, Ампелос, в водах обильных сребром, тебя я омою! 40 Герм пусть сатиров прочих довольствует бурною влагой, Он ведь не бьет из златого истока! Ты лишь единый, Отрок златой, и достоин касанья златого потока!" Так он молвил, ныряя в воду. Не медля, с откоса Ампелос тут же ныряет и вслед за Лиэем стремится. Оба, один за другим по дуге как будто поплыли, Огибая реки поток широко-просторный. Бог проплывает упорно, то быстро, то медленно, токи Влаги быстрой, взрезая струи грудью нагою, Борется он с теченьем, стопою и дланью взбивая 50 Пену, скользя неустанно по глади злато-зеркальной. Держится он недалёко от верного друга-любимца, Уплывать от него он не хочет и осторожно (Ампелос плыл за спиною, в близи непосредственной Вакха!) Замедляет движенья дланей, словно усталым Сделался, стал уступать искусно победу любимцу Вот после плаванья отрок в чаще лесной оказался. Гордо главу поднимает, радуясь этой победе, Он плетеницу из змей на волосы возлагает Словно бы в подражанье главе змеевласой Лиэя! 60 Бромию подражая в его пятнистой накидке, Натянул он одежды с искусным пятнистым узором, Пурпурные котурны на легкой стопе укрепляет, Пестрый плащ одевает, воображая повозку, Что пантеры влекут, направляемы Иовакхом, Он, словно дикие звери, прыгает через камни, Спины медведей седлает в горах высоко живущих, Крепко вцепившись в загривок косматый бегущего зверя (А иной раз и спины львов хлестнет ненароком), Или взбирается быстро на тигра хребет полосатый 70 И погоняет, довольный, "конем" своим без поводьев! Видя его, Дионис любимца предупреждает, Речью пророческою исполненный, молвит такое, От укоризненных уст излетает одно состраданье: "Ах, куда ж ты любимый, так уж манит тебя чаща? Только со мною странствуй, странствуй лишь с Дионисом, На пирах да попойках сиди с единым Лиэем, Там веселись, а веселых сатиров сам соберу я! Мне не страшны ни пантера, ни пасть медведицы ярой, И меня не пугают оскалы львицы нагорной, 80 Ты же остерегайся острого бычьего рога!" Так он рек, ведь беспечным Ампелос был... И отрок Только ушами слышал, а в разум совета не принял. Знаменье тут явилось влюбленному Дионису: Ампелос на погибель раннюю предназначен! У скалы проползал, чешуёю блистая, рогатый Змей, на хребтине несущий еще молодого оленя. Нижние камни минуя, он пробирается выше, Сбрасывает оттуда, рогами подбросив, оленя В бездну, и кувыркаясь в воздухе, падает камнем 90 Вниз животное, долго вой несчастного слышен. Крови ручей как вестник свершившегося приношенья На алтаре валунном струится, прообраз далекий Возлиянья вином. Бог Эвий все это видел, Как сей змей оленя сбросил, знамение принял: Легкомысленный отрок должен погибнуть от рога Зверя... Но в скорби двойными чувствами обуянный, Бог смеялся при мысли о будущем даре для смертных, Плакал от слишком близкой и ранней смерти любимца. Вновь устремился с любимым он к склонам скалистым высоким 100 Гор: в каменистые долы, бог, предавшись охоте... Вакх смотрел со страстью на юношу милого, очи Бога не насыщались отрока лицезреньем; Часто с Бромием рядом на пире сидючи, отрок Игрывал на сиринге напев, непривычный для Музы, Собственную сочиняя песню на полых тростинках. Если же переставал играть искусную песню Отрок, то поднимался, стремительно вскакивал с ложа, Дланями громогласно бил одна о другую И прижимался устами к устам, на сиринге игравшим, 110 Будто бы их награждая искусное исполненье, Клялся самим он Кронидом: ни Пан-песнопевец не смог бы Песню сложить такую, ни Аполлон звонкогласый! Отрока тут увидала в горах смертоносная Ата Смелого, он на охоту вышел без друга Лиэя. Приняв ровесника облик пред ним, богиня обмана Ампелоса принялась обольщать соблазнительным словом, Мачехе угождая фригийского Диониса: "Отрок бесстрашный, напрасно тебя Дионис так пугает! Что ты имеешь от дружбы? Лиэй ведь не позволяет 120 Ни на повозке дивной поездить, ни править пантерой! Правит Ма́рон повозкой Бромия, оного в дланях Зверя гонящий бич и недоуздок тяжелый - Даром каким обладаешь ты тирсоносца Лиэя? Дети Пана пектидой играют, звонким авлосом, Есть у сатиров даже тимпан благошумный округлый, От твоего Диониса-хранителя, а по отрогам Бассариды несутся, на спинах львов восседая! И с какими ж дарами достойными шествуешь гордо Ты, возлюбленный Вакха, что славно пантер погоняет? 130 Часто на Феба возке восседая и гордо, и прямо, Едет по горним сводам Атимний, эфир рассекая! А́барис юный также по небу часто летает, Если Феб на стреле его отпускает в поездку. Правит орлом в поднебесье и Ганимед, восседая На пернатой хребтине Зевса, родителя Вакха! Ампелос же не обласкан Лиэем, в облике птицы Страстной он не похищен, в когтях его не уносили! И виночерпий троянец выше тебя, ибо Дия Домы - жилище его! А ты - ты томишься и страждешь 140 На повозке поездить, но этого даже не можешь! Ибо бурные кони, бия копытом могучим, Быстрые словно ветер сбросят наземь возницу! Главка некогда тоже повергли безумные кони! Некогда Посейдона крови, отпрыска бога Энносигея, от самых высей горних эфира Быстрокрылый Пегас низвергнул Беллерофонта! Следуй ко стаду за мной. Пастушки́ там звонко играют! Там быки столь прекрасны, что сесть к одному ты сможешь На хребет! Обучу я как править быком или стадом! 150 Твой владыка похвалит тебя, когда он увидит, Дионис быковидный, что ты на быке восседаешь! Нечего и бояться! Ведь даже нежная дева, Дева Европа на бычью взошла хребтовину бесстрашно, За рога ухватившись, бича и узды не хватившись!" Молвив так, божество тотчас растворилось, исчезло. Тут с утесов внезапно спускается бык одинокий, С кончиков губ его длинный язык иссохший свисает, Признак жажды. Открывши пасть, принимается жадно Воду лакать, и так близко встал подле отрока, будто 160 Пастырем был тот знакомым. И не грозился он рогом Остроизогнутым, только, неукротимый, извергнул Поглощенную воду из пасти своей преогромной. Юношу с головы и до ног омочила та влага - Весть грядущего! - ибо тяжко землю по кругу Истоптав, из колодца воду быки качают, Орошая сей влагой ростки лозы виноградной... Отрок смелый подходит к бычьей шее поближе И бестрепетной дланью за рог его гнутый хватает: Очарованный туром лесным, желает поездить 170 По горам и чащобам верхом на быке прирученном. Без промедления рвет он на луговине цветущей Травы различной, из стеблей вьет зеленых и гибких Что-то вроде хлыста, из ветвей же гибких сплетает, Их скрепив меж собою, род узды и поводьев. Отрок охапкой росистой цветов быка украшает, На хребтовину бычью роз кладет плетеницы, Взлобье венчают бычье лилии и нарциссы, Вьется по бычьей вые и анемон пурпуровый! Вот со дна он речного черпает полною горстью 180 Ил золотой и тем илом рога́ позлащает искусно, А на хребет возлагает зверя огромного шкуру Пеструю, сам же на спину взобрался словно для скачки. Вот над боками тура взмахнул он хлыстом и по ребрам Хлещет как жеребенка с гривой густой и волнистой! Дерзкий, такое он слово Мене кричит быковидной: "О, богиня Селена, рогатая, мне позавидуй! Стал я тоже рогатым, на турьей скачу хребтовине!" Вот такою он речью хвалился пред Меной округлой. Глянуло с высей небесных завистливой око Селены, 190 Ампелоса увидала на звере-мужеубийце... Насылает богиня бычьего слепня, и тут же Обезумев от жала, пронзившего толстую шкуру, Словно конь тот метнулся тотчас в бездорожную чащу. Ампелос же, увидев от жала безумного зверя, Вскидывающего выей и мечущегося по скалам, Устрашенный судьбою, так он, плача взмолился: "Тур мой, остановись же, завтра в скачке безумствуй! Не уноси на скалистый кряж пустынный и дикий, Вакх ведь должен проведать о судьбине злосчастной! 200 Тур мой! Рогов позолоту запачкаешь в беге безумном! Ах, не завидуй же злобно любимому отроку Вакха! Ты умертвить меня хочешь, не ведая про Диониса! Нет в тебе милосердья и к плачущему вознице, Я ведь совсем еще юн, я возлюбленный бога Лиэя - К сатирам мчи, не в горы, средь них убей поскорее! Там я умру, их слезы мой прах оросят и утешат! Тур мой, мой милый, тебя умоляю: утешусь я если Горькую смерть Дионис, хоть без слез, но все же помянет! Коль погубить ты хочешь того, кто за рог твой схватился, 210 Голос и речь обретя - тебе, подобному ликом, Бычьим весть о злосчастье моем передай ты, Лиэю! Бык! Сказался врагом ты Деметры и Диониса, Бромию боль причиняешь, Део изобильную ранишь!" Слово такое промолвил отрок розовотелый, Близкий Аиду, злосчастный... На сдвоенных мчася копытах, Бык, одержимый безумьем, в горах без пути и дороги, Отрока с хребтовины бросает на камни свирепо, Падает тот головою оземь, хряснули кости Выи юноши нежной, глава отделилась от тела... 220 Бык же бросился к трупу и стал подбрасывать тело Остроизогнутым рогом, в расселину голову сбросив. Обезглавлено тело, непогребенной осталась Белая плоть, струей пурпурной омытая крови... Видел лишь сатир некий любимца бога во прахе, Ампелоса, о злосчастье весть и принес он Лиэю. Бог же, нисколько не медля, несется, ветру подобный, Так и Геракл не мчался спасать от нимф злоковарных Гила, любимца, стащивших на дно водяного потока, Отрока предназначая одной из юных в супруги! 230 Ныне вот устремился Вакх на горные выси, Думал, лежит живое во прахе юноши тело - И разрыдался, увидя нагое... На плечи набросил Пеструю шкуру оленя, прикрыть охладелые члены, И на отроке мертвом ремни плесниц приторочил, Розами тело украсил, гирляндой из лилий, а кудри (Как у всех, кто случайно погиб в горах при паденье) Он украсил цветком быстровянущего анемона. Тирс вложил во длани и собственным одеяньем Алым прикрыл... С никогда и никем не стриженных кудрей 240 Прядь густую срезает - усопшему для посвященья, Наконец, и приносит он амвроси́и от Рейи, Раны телес затирая ею, чтоб отрок любимый От божественнодивной расцвел амвроси́и и в смерти. Так вот мертвого тела тлен никакой не коснулся, Хоть и на каменном прахе покоилось, милые пряди Развевались под легким ветром над милой главою Умершего до срока, над ликом отрока вились... Сколь он прекрасен лежал и во прахе! Подле же тела Плакали горько силены, вакханки горько стенали! 250 Отрока красоты и смерть не похитила, словно Сатир улыбчивый, мертвый покоился. Мнилось: Сладкие речи с безмолвных уст потекут, как и прежде! Глядя на мертвое тело, Вакх, смеющийся вечно, Прослезился и с лика улыбка ушла Диониса: "Зависти полное пря́дево Мойр прервалось... о, ужели Стали быки юнцов любить, как некогда ветры? Зе́фир ужель ополчился на Аполлона и Вакха? Я восхвалял, счастливый, Феба Атимния имя - Отрока взял он, любимца! Но терапнийца утешив, 260 В честь его имени корень взрастил он, цветущий на диво, На лепестках Гиацинта запечатлел свои стоны! Чем обовью я кудри, какой цветок взращу я, Скорбь и печаль утешить по отроку и исцелиться? Дабы отмстить за погибель ушедшего слишком до срока, Я на твоей могиле быка соделаю жертвой! Нет, не жертвенной медью умерщвлю я убийцу, Как и обычно бывает, нет, ненавистное чрево Зверя-убийцы рогами собственными разорву я На куски, точно так же, как некогда юное тело 270 Рвал твое на куски он, неистовый, в пропасть бросая! Энносигей блаженный! Фригийского отрока тоже Ты полюбил в стране по соседству с моей, и восхи́тил В домы златые Зевеса, привел пожить на Олимпе... Бог всепобедную отдал для скачек в честь Афродиты Собственную колесницу, чтоб деву Гипподамию Выиграл отрок... Любимый мой погиб слишком рано! Ампелос жен не ведал, цвет жизни, на брачное ложе Не восходил этот отрок, моей не правил повозкой, Смертную муку оставил бессмертному Дионису! Вот и богиня Пейто не ушла от уст твоих, милый - Хоть ты и умер, она на губах твоих бездыханных! 280 [282] Вот и у мертвого так же как в жизни ланиты сияют, В веках прикрытых улыбка таится, а пясти как прежде, Белы как горные снеги вместе с твоими плечами! А ветерки шаловливо вздымают милые кудри, И не стерла смертыня сияние розовой плоти... Все в тебе - как при жизни! Увы, увы мне, эроты! Ах, зачем тебе было на дикого зверя взбираться? Если тебе так хотелось коня быстроногого, что же 290 Ты не сказал мне об этом? Я бы от Иды соседней Колесницу привел с упряжкою древнею вместе Тросских коней небесных, родом из края, откуда И Ганимед похищен, питомец Иды лесистой, Равный тебе красотою, кого от свирепости бычьей Зевс высоко летящий умчал в когтях осторожных! Если хотел ты охоты за дичью в чаще нагорной, Что же ты мне не открылся, что надо тебе колесницу? Мог бы тогда на повозке моей безопасно поездить, Бич держал бы во дланях Рейи-богини запретный, 300 Сам легко бичевал бы пару змеев ручную... С сатирами ты боле здравиц веселых не вскличешь, С бассаридами в чаще шумя и играя, не прыгнешь, Не поохотишься боле с милым своим Дионисом! Горе! Аид не приемлет выкупа ни за какого Мертвого, и откупного златом ярким не примет! Ампелос! Если бы к жизни из смерти ко мне ты вернулся! Горе! Не убедить мне Аида! Когда б согласился Царь, то блестящий клад получил бы всего Эридана! Вырвал