Лицедеи Гора

Норман Джон

 

 

1. Самос

Я, оторвав глаза от доски, без особого интереса скользнул взглядом по двум охранникам, прижавшим какую-то вырывающуюся из их рук женщину, в непосредственной близости от нашего стола.

— Твой ход, — напомнил Самос.

Оценив расстановку сил на доске, я переставил своего Тарнсмэна Убара на Тарнсмэна Убары — Пять. Это был позиционный ход. При таком ходе Тарнсмэн может переместиться только не одну клетку. Зато при атаке его можно двинуть на большее расстояние.

Женщина отчаянно брыкалась в руках охранников, впрочем, без особого результата. Где ей было освободить себя!

Теперь уже Самос задумался, изучая ситуацию. Он сделал ход своим Домашним Камнем. Это был, судя по маленьким чёткам на краю доски, его десятый ход. Кстати, большинство стандартных досок Каиссы таких чёток не имеют. Они представляли собой десяток крохотных, цилиндрических деревянных бусин, нанизанных на проволоку. Домашний Камень выводится на поле игровой доски не позднее десятого хода. Самос поставил его на освободившееся место Посвящённого Убара — Один. В этой позиции, на клетке Посвящённого Убара — Один, он может подвергнуться атаке только по трём линиям. Другие возможные позиции предполагают удар с пяти сторон. Кстати, мой друг предпочитал позднее выведение Домашнего Камня, обычно, на девятом или десятом ходу. Таким образом, он мог учесть предыдущие ходы своего противника, и ответить на дебют и развитие позиции.

Что до меня, то я предпочитал более ранний вывод Домашнего Камня, который, кстати, уже был на поле, и его центральную позицию. Мне не хотелось бы, жертвовать мобильностью своего Домашнего Камня, размещая его в углу, и оказаться вынужденным отвлекать от атаки дополнительные фигуры для его защиты, что в конечном итоге могло бы стоить мне потери инициативы. Ведь расположение этой фигуры в центре, не только подставляет её большему количеству линий нападения, но и предоставляет большую маневренность и, таким образом, возможность самостоятельно выйти из под удара фигур противника. Впрочем, все эти соображения весьма спорны, и являются не более чем теорией. В действительности многое, если не всё, зависит от психологии и мастерства каждого отдельно взятого игрока.

Кстати, существует великое множество версий Каиссы, характерных для разных частей Гора. В некоторых из этих версий отличия сводятся лишь к разнице в названиях фигур. Но существуют и версии, в которых различия доходят до характера и силы фигур. Представители Касты Игроков, используя своё влияние, уже в течение многих лет всячески пытались ввести единые правила Каиссы.

Главный прорыв в этом вопросе произошёл всего несколько лет назад, когда каста Торговцев, организующая Сардарские Ярмарки и управляющая ими, предложила для турниров Сардара, одной из основных достопримечательностей Ярмарки, стандартизированную версию, выдвинутую, и предварительно одобренную высшим советом касты Игроков. Теперь Каиссой официально называлась игра по этим правилам, и именно по этим правилам проводились турниры. Об остальных же принято упоминать просто как о версиях Каиссы. Однако иногда, чтобы отличить стандартизованную Каиссу от иных версий этой игры, её называют «Торговая Каисса», отдавая должное той роли, что сыграли Торговцы в создании и продвижении этой официальной формы Каиссы для Ярмарочных турниров, или «Каиссой Игроков», за ту роль, что сыграли Игроки в разработке общих правил. Есть ещё одно название: «Каисса Ен-Кара», основанное на дате первого официального провозглашения правил на одной из ярмарок Ен-Кара, что произошла в 10 124 году со дня основания Ара, или в пятом году Суверенитета Совета Капитанов, в Порт-Каре.

Ярмарка Ен-Кара происходит весной. Она первая в ежегодном цикле Сардарских Ярмарок — гигантских ярмарок, которые организуются на равнинах, лежащих ниже западных отрогов Гор Сардара. Эти ярмарки, как и другие подобные, играют важную роль в культуре и экономике Гора. Они представляют собой важнейшую площадку для обмена идеями и товарами, среди которых немаловажную нишу занимают рабыни.

Женщина, задыхаясь от крика, сучила ногами.

Самос, выставив свой Домашний Камень, оторвался от доски и осмотрелся.

До Руки Двенадцатого Прохода оставалось два дня. На дворе стоял 10 129 год с основания Ара, или Одиннадцатый год Суверенитета Совета Капитанов Порт-Кар. А ведь, казалось бы, совсем недавно, были свержены те пять Убаров, что делили между собой власть в Порт-Каре. Коренастый, блестящий Чанг, и высокий, длинноволосый, похожий на ярла из Торвальдслэнда, Найджел, вместе с нами выступили навстречу флотам Коса и Тироса, и вместе с нами одержали победу в великом морском сражении Двадцать Пятого Се-Кара, в Первом Году Совета Капитанов. Оба остались в Порте-Каре уважаемыми людьми, членами Совета Капитанов, адмиралами нашего флота.

А Саллиус Максимус стал теперь всеми презираемым и мелким придворным при дворе Ченбара из Касры, Убара Тироса по прозвищу Морской Слин. Хенриус Севариус, теперь уже свободный молодой мужчина, имел собственный корабль и держал в Порт-Каре свой торговый дом. А ещё ему принадлежала соблазнительная молодая рабыня — Вина, которой он бескомпромиссно владел. Это ныне она его любимая рабыня, а прежде девушка была воспитанницей Ченбара — Убара Тироса, и когда-то её судьбой было стать партнёршей жирдяя Луриуса из Джада — Убара Коса, и быть провозглашённой Убарой Коса, дабы ещё больше упрочить союз двух великих островных Убаратов. Вот только судьба распорядилась иначе, и девушка была захвачена в море превратившись в рабыню. Естественно, что после того, как мы её заклеймили и одели ей ошейник, её политическое значение упало до нуля, и для неё началась новая жизнь, та, что характерна для простой рабыни. А вот местонахождение пятого Убара — Этеоклеса для меня и по сей день оставалось тайной.

Мы сидели в большом зале торгового дома Самоса в Порт-Каре. В зале освещённом множеством факелов, помимо нас присутствовали и многие из служащих Самоса. Также как и мы, они сидели со скрещенными ногами за низкими столами, и поглощали пищу и напитки, подаваемые рабынями. Мы с моим другом сидели несколько в стороне от остальных. Присутствовали в зале и музыканты, в данный момент отложившие свои инструменты. Послышался весёлый смех какой-то рабыни, одной из находившихся в зале.

Из-за окна, с каналов доносились звуки барабанов, цимбал и труб, сопровождаемые мужскими криками. Зазывала рекламировал превосходство некой театральной труппы, восхваляя ум её клоунов и красоту её актрис, подозреваю, что рабынь. Он объявлял, что они выступали в высоких городах и даже перед Убарами. Подобные странствующие ансамбли, театральные труппы, карнавальные группировки, и тому подобные группы, были весьма распространенным явлением на Горе. Обычно они состоят из бродяг и изгоев. Со своими фургонами и палатками, зачастую скрываясь от кредиторов и судей, они скитаются с места на место, разворачивая свои нехитрые подмостки на рынках и базарах, на площадях сёл и городов, во дворах и на улицах, и даже на пыльных перекрёстках оживлённых дорог, везде, где может быть найдена непритязательная аудитория.

Всего лишь с несколькими досками и масками, и изрядной долей смелости и нахальства, они создают таинство лицедейства, волшебство театра. Они — эксцентричные и несравненные бродяги. Их любят, но им отказывают в достоинстве похоронного костра и других формах благородных похорон.

Труппа снаружи, скорее всего, передвигавшаяся на зафрахтованной барже, была далеко не первой за этот вечер, проследовавшей под узкими окнами дома Самоса. В данный момент в городе находилось несколько подобных групп. Их рукописные афиши и нарисованные от руки плакаты, расклеенные на стенах домов и на досках новостей, не могли не броситься в глаза. Всё это было связано с приближением Руки Двенадцатого Прохода, предшествовавшей Руке Ожидания.

Рукой Ожидания назывался пятидневный период, предшествующий весеннему равноденствию, считающемуся на Горе первым днём весны, и являющемуся священным праздником для большинства гореан. В эти дни не принято начинать рискованные предприятия, вести дела, или заключать сделки. В это время большинство гореан сидит дома, зачастую за дверями запечатанными смолой и украшенными ветками брака, кустарника, чьи листья обладают очищающим организм, слабительным эффектом. Эти предосторожности, как и другие, им подобные, должны воспрепятствовать проникновению в дом неудач и несчастий.

В домах в эти дни предпочитают свести разговоры к минимуму и ни в коем случае не петь. Это вообще, время траура, размышлений и поста. Всё это, конечно, сменяется радостью наступления весеннего равноденствия, в большинстве гореанских городов отмечаемого как Новый год.

На рассвете, в день весеннего равноденствия, обычно Убаром или иным правителем города проводится церемониальное приветствие Солнца. В Порт-Каре, честь встретить Новый год выпала Самосу, первому капитану в Совете Капитанов, и должностным лицам совета. По завершении этого приветствия, по всему городу разносится звон больших сигнальных рельсов, на это время развешанных в разных районах города. Под этот звон люди с радостью и весельем покидают свои дома. Ветки кустарника брака сжигаются на пороге, а смола отмывается. Везде проходят праздничные шествия, конкурсы, состязания и игры. Это — время празднеств и фестивалей. День празднования Нового года.

Эти празднества, конечно, заметно контрастируют с торжественностью и трезвенностью Руки Ожидания, времени страданий, тишины и поста, а также, для многих гореан, особенно представителей низших каст, время беспокойства, трепета и дурных предчувствий. Кто знает, что за вещи, видимые или невидимые, могли бы притаиться за дверями в течение этого ужасного времени? Соответственно, во многих гореанских городах, эти пять дней Руки Двенадцатого Прохода, предшествующие Руке Ожидания, являются временем, которого большинство гореан ожидают с нетерпением. Это дни Карнавала. Именно тот факт, что до Руки Двенадцатого Прохода оставалось всего два дня, объяснял присутствие в городе необычного числа театральных и карнавальных трупп.

Кстати, такие труппы, прежде чем выступить в городе, должны подать в магистратуру прошение относительно права на это. Обычно для получения разрешения, артистам необходимо показать свой репертуар, или часть репертуара перед высоким советом, или комитетом, состоящим из чиновников, делегированных советом. Зачастую от актрис ожидают конфиденциального выступления для более тщательной, если можно так выразиться, «проверки» перед этими отобранными чиновниками. Если труппа одобрена, то уплатив определённый налог в казну, она может получить лицензию.

Ни одной труппе не разрешат выступить в городе, если у неё нет такой лицензии, действительной, обычно, в течение пяти дней Горенской недели. Иногда они выдаются на одну ночь или на одно конкретное выступление. Кстати возобновить такую лицензию в течение данного сезона, труда не составит, надо лишь уплатить всё тот же налог. Ну и конечно, в связи с этими взносами на лицензирование, взяточничество рассветает махровым цветом. Это особенно актуально, когда лицензированием занимаются небольшие комитеты, а то и вовсе их полномочия отданы на откуп, таких людей, как распорядители городских развлечений или мастера банкетов. Впрочем, из того, что за лицензию предстоит кроме официального налога уплатить ещё и мзду, уже никто и не делает особой тайны. Существует даже довольно понятная шкала взяток, базирующаяся на типе труппы, её предполагаемых сборах, сроке лицензии, и так далее. Эти сведения настолько открыты, и так хорошо известны, что, похоже, о них нужно думать скорее как о таксе или взносах за услуги, чем как о взятках. Большинство чиновников занимающихся городскими увеселениями расценивают их как вполне честный побочный доход его конторы.

А женщина всё пыталась вырваться из рук охранников. Она даже попыталась пнуть одного из них.

— Прикажите этим негодяям отпустить меня! — потребовала она.

Теперь уже и я оторвался от обдумывания очередного хода и уставился на неё. Женщина сердито сверкала глазами то на Самоса, то на меня поверх своих вуалей.

— Немедленно! — крикнула она, топая ногой.

Самос незаметно кивнул своим охранникам.

— Так-то лучше! — сказала она, сердито отскакивая от охранников, делая вид, как если бы она, освободилась сама.

Она раздражённо пригладила свои длинные, шёлковые, расширяющиеся книзу рукава. При этом, я успел заметить, как в проёме рукавов мелькнуло весьма очаровательное округлое предплечье, тонкое запястье и спрятанная под изящной белой перчаткой кисть.

— Это — произвол! — заявила она.

А ещё она носила маленькие, позолоченные сандалии. И её шёлковые одежды сокрытия, струились и мерцали в колеблющемся свете факелов. Женщина поправила свою вуаль, небрежным, почти бессознательным жестом, с головой, выдавшим её природное тщеславие.

— И что всё это означает? — с гордым видом спросила она. — Я требую освободить меня, немедленно!

Одна из рабынь, стоявшая на коленях в нескольких футах справа от нашего стола, одна из тех на ком из одежды был только ошейник непроизвольно засмеялась, но тут же замолкла и испуганно побледнела. До неё дошло, что она осмелилась смеяться над свободной женщиной!

— Пятнадцать ударов, — бросил Самос, повернувшись к охранникам и указав на провинившуюся рабыню.

Девица в страдании замотала головой, и залилась слезами ужаса. Она прекрасно знала, что под ударами, о которых шла речь, подразумевалась гореанская рабская плеть. О, это очень эффективный инструмент для наказания женщин!

Надсмотрщик наносил удары тщательно выверенными силой, местом приложения и периодичностью. В его действиях не было ничего связанного с личным отношением к этой женщине или эмоциональной составляющей. Он действовал почти с точностью циклического природного процесса или часового механизма, оставляя между ударами ровно столько времени, чтобы дать ей почувствовать боль от каждого индивидуально и полностью, и тем увеличить, и увеличить до предела, ощущения от предыдущих, при этом предоставляя женщине достаточно времени, чтобы погружённая в пучину боли, воображения и ужаса, она, жутко и остро, готовилась и ожидала следующего удара. В конечном счете, это не было избиением до полусмерти ради удовольствия. Она допустила оплошность, и была наказана. Её лежащую на животе, на каменном полу зала просто выпороли. И она даже не смела пошевелить своим телом, реагируя на вспышки боли. Вынужден признать, что Самос был довольно милосерден с ней. Рассердись он на неё всерьёз, и, возможно, её бы уже доедали слины.

Меж тем мы вновь обратили наше внимание на женщину в шёлковых, поблёскивающих одеждах сокрытия, стоявшую перед нашим столом. Кажется, что в её глазах, выглядывающих из-под вуали, поселился страх. Я не мог не отметить, что произошедшая на её глазах порка рабыни произвела на неё неизгладимое впечатление. Она глубоко дышала. Её груди, поднимающиеся и опускающиеся под шёлком, радовали глаз.

— Могу я представить Вас моему другу, — поинтересовался Самос, — Леди Ровэна из Лидиуса?

— Леди, — уважительно склонив голову, сказал я, подтверждая представление, как это приличествовало при знакомстве со свободной женщиной, особенно с одной из таких, как Леди Ровэна, очевидно, бывшей довольно высокопоставленной особой, во всяком случае, до настоящего времени.

Она, в свою очередь, склонила голову в мою сторону, затем выпрямившись, отвечая на мое приветствие.

Лидиус — шумный, густонаселенный город, расположенный в устье Реки Лауриус, был центром оживлённой торговли на севере. Многие города держат там свои склады и небольшие торговые представительства. Множество товаров, в особенности древесина и шкуры, оседают в Лидиусе, попадая туда по Лауриусу, чтобы позже быть загруженными на суда различных городов, компаний и ассоциаций для доставки на юг. Таким образам, как и следовало бы ожидать, население Лидиуса является смешанным, состоящим из людей различных рас и оттенков кожи.

Женщина выпрямилась во весь свой рост, и теперь сердито, свысока смотрела на Самоса.

— И в чём причина моего здесь нахождения? — потребовала она ответа.

— Леди Ровэна из касты торговцев, — не обращая на её вопрос никакого внимания, пояснил мне Самос. — Судно, на котором она следовала из Лидиуса на Кос было захвачено двумя моими рейдерами. А её капитан любезно согласился передать груз нам.

— Так в чём причина моего присутствия здесь? — сердито повторила женщина.

— Конечно, Вы знаете какое сейчас время года? — поинтересовался Самос.

— Я не понимаю, причём здесь это, — ответила она. — Где мои служанки?

— В загонах, — усмехнулся Самос.

— В загонах? — задохнулась Леди Ровэна от возмущения.

— Да, — кивнул Самос. — За них можете не беспокоиться. Они в полной безопасности в своих цепях.

Работорговцы активны на Горе круглый год, но пик их деятельности приходится на весну и начало лета. Это является результатом погодных условий на море, и большим спросом на рынке, связанным с проводимыми а это время пирами и празднованиями, ярким примером которых является «Пир Любви» в Аре, который даётся в конце лета, и длится целых пять дней Руки Пятого Прохода. Кроме того, в течение этого сезона, происходят большие торги, связанные с ярмарками Ен-Кара и Ен-Вера. На них совершаются самые крупные сделки на Горе, по объёму проданных женщин превышающие все остальные вместе взятые.

— В цепях? — эхом прошептала она, отпрянув и прижимая руки к груди.

— Да, — подтвердил Самос.

— Мне на голову надели мешок, — сказала она. — Я даже не знаю, где я.

— Вы находитесь в Порт-Каре, — снизошёл до ответа мой друг, и женщина покачнулась так, что я забеспокоился, что она упадёт в обморок.

— Кто Вы? — дрожащим шёпотом спросила Леди Ровэна.

— Я — Самос, — представился он, — первый работорговец Порт-Кара.

Она, с тихим стоном, вздрогнула. Похоже, что она многое слышала о Самосе из Порт-Кара.

— У меня есть какая-нибудь надежда? — поинтересовалась женщина.

— Никакой, — усмехнулся Самос. — Снимите вуаль.

— Сделайте рабынями моих служанок, — отчаянно крикнула она. — Ни для чего другого они не годятся. Но я — свободная женщина!

— Вы думаете, что Вы чем-то лучше их? — удивлённо спросил Самос.

— Да, — гордо ответила Леди Ровэна.

— Вы ничем не отличаетесь от них, — осадил её работорговец. — Вы, также как и они, всего лишь женщина.

— Нет! — крикнула женщина.

— Снимите вуаль, будьте так любезны, — попросил Самос.

— Я слишком красива, чтобы быть рабыней, — простонала она.

— Вашу вуаль, пожалуйста, — повторил Самос, причём довольно мягко, всё же она была, по крайней мере, пока, свободной женщиной.

Рабыни, находившиеся в зале, частью полностью нагие, а частью одетые так скудно, что ненамного отличались от первых, посмотрели друг на дружку. Если бы они попробовали затянуть или поколебаться, хотя бы на миг с их повиновением приказу мужчины, несомненно, их ждали бы серьезные наказания. Впрочем, они-то, конечно, уже были рабынями.

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась Леди Ровэна.

— Вы — моя пленница, — напомнил ей Самос. — Думаю, Вы понимаете, что стоило бы мне отдать приказ раздеть Вас, и Вы бы уже стояли бы передо мной абсолютно голой.

Дрожащими руками женщина расстегнула булавки с одной стороны, и позволила вуали опуститься и повиснуть на булавках другой стороны.

— Откиньте капюшон, — велел Самос.

Леди Ровэна провела по голове обеими руками, как будто причёсываясь, и капюшон до этого скрывавший её золотистые волосы упал на спину. Женщина, гордо вскинув голову, освободила свои длинные косы и перебросила их себе на грудь. Её косы, ниспадая вниз, лишь немного не доставали до её колен.

— Расплетите волосы, Леди, — приказал Самос.

Она, опустив голову, расплела волосы и пригладила их. После этого женщина снова подняла голову.

— Откиньте волосы за спину, — велел Самос, и, сделав это, она как настоящая женщина представила себя нам для внимательного осмотра.

— Могу я узнать, какова теперь будет моя судьба? — осторожно поинтересовалась она.

Мы с Самосом восхищенно рассматривали её. Впрочем, немногие из мужчин, находившихся в зале, смогли удержаться от этого. Некоторые из них даже встали и приблизились к нашему столу, правда, держась позади, откуда они могли бы разглядеть пленницу получше. Я услышал даже тихие восхищённые крики нескольких рабынь. Даже они оказались под впечатлением от увиденного. Женщина выпрямилась и расправила плечи, похоже, ей было лестно нашей восторженное внимание.

Я немного обернулся и бросил косой взгляд в сторону. Меня заинтересовала реакция рабыни с белокурыми волосами, в короткой, откровенной тунике, незаметно подкравшейся и теперь стоявшей на коленях около Самоса. Это была Линда, в прошлом земная девушка, одна из самых любимых рабынь Самоса. Она смотрела на стоящую перед мужчинами женщину со страхом и злостью. Линда потянулась и коснулась рукава своего господина, заставив того слегка вздрогнуть от её неожиданного прикосновения.

Улыбнувшись, я вновь перенёс своё внимание к стоявшей перед нами женщине.

— Как Вы можете видеть, — заявила та Самосу, — я слишком красива, чтобы быть рабыней.

Что до меня, так мне приходилось видеть тысячи рабынь, которые были гораздо красивей её, но, и это надо признать, без сомнений она была весьма лакомым кусочком.

Самос, молча, рассматривал своё новое приобретение.

— Что Вы собираетесь сделать со мной? — беспокойно спросила она.

— Вы слишком красивы, чтобы не быть рабыней, — заметил Самос.

— Нет! — закричала она испуганно. — Нет!

— Уведите её вниз, — приказал Самос одному из своих охранников, обрамляющих женщину. — Поставьте на её левое бедро, обычное клеймо кейджеры, и, как мне кажется, общий ошейник нашего дома подойдёт для неё.

Ошеломленная женщина смотрела на него, вытаращив глаза, кажется, она даже не поняла, что обе её руки снова оказались в захвате у охранников.

— Твой ход, — бросил он мне, снова глядя на доску.

Я, также, обратил своё внимание к игре. Охранники сделали вид, как если бы собирались увести женщину прочь с наших глаз. Мы с Самосом, тоже всем своим видом показывали, что все дела с нею закончены.

— Нет! — закричала и задёргалась в руках охранников Леди Ровэна. — Нет!

Самос удивлённо посмотрел на неё, удерживаемую между двух дюжих мужчин.

— Вы протестуете? — спросил он.

— Конечно, — выкрикнула женщина.

— На каком основании? — как бы озадаченно поинтересовался работорговец.

Она была его законной добычей, и он мог делать с нею вообще всё что угодно. Любой суд на Горе поддержал бы его.

— На том основании, что я — свободная женщина! — гордо заявила она.

— О-о-о? — протянул Самос.

— Да! — воскликнула Леди Ровэна.

Самос сделал вид, что начал раздражался, и ему не терпелось вернуться к его игре.

— Я лучше умру, чем стану рабыней! — бешено кричала и рвалась она.

— Замечательно, — кивнул Самос. — Разденьте её.

В следующий момент её одежда была наполовину сорвана с неё, и осталась висеть на её бедрах.

— Как Вы посмели снять мою одежду! — возмутилась женщина.

— Во-первых, не твою, а мою, а во-вторых, я не хочу запачкать её кровью, — ответил он.

— Кровью, почему кровью! — испуганно крикнула она. — Я не понимаю!

Затем, уже полностью раздетую, её бросили на колени, правым боком к нам. С неё сняли даже её перчатки и сандалии. Один из охранников за заломленные назад руки удерживал её согнутой, на коленях. Другой взял её обеими руками за волосы, обнажая её шею, и оттягивая её голову вперёд и вниз.

— Что Вы собираетесь делать? — в ужасе завизжала она.

Самос махнул одному из своих мужчин, и тот, вытащив свой меч из ножен,

аккуратно приложил остриё клинка к её шее, и затем он поднял оружие над своей головой, словно замахиваясь для удара. Мужчина держал меч обеими руками, причём левая ладонь, слегка выступала за край эфеса. Всё было готово к казни. Многие рабыни отвели взгляд и старались не смотреть на происходящее.

— Что Вы собираетесь делать! — заверещала Леди Ровэна.

— Голову Тебе отрубить, — спокойно осведомил женщину Самос.

— Почему-у-у! — выкрикнула она.

— В моём доме нет места свободным женщинам, — объяснил он.

— Ну, так поработите меня! — закричала женщина.

— Я не верю своим ушам, — заявил работорговец, скептически.

— Поработите меня! — заплакала Леди Ровэна. — Поработите меня!

Мужчина, стоявший с занесённым над головой женщины мечём, слегка опустил его, и выжидающе посмотрел на Самоса.

— Неужели это действительно говорит гордая Леди Ровэна из Лидиуса? — спросил Самос.

— Да, — сквозь рыдания проговорила она, беспомощно растянутая руками охранников за руки и волосы.

— Гордая свободная женщина? — уточнил он.

— Да, — прорыдала Леди Ровэна.

— Давай-ка мы с Тобой уточним, — предложил Самос. — Несмотря на то, что я был готов предоставить Тебе достоинство быстрой и благородной смерти, столь подходящие свободной женщине, Ты вместо этого выбрала и предпочла унижение рабства?

— Да, — прошептала она.

— Говори яснее, чего Ты от меня хочешь, — потребовал Самос.

— Я прошу рабства, — сказала она.

— Надеюсь, Ты понимаешь, — заметил он, — что, рабство, о котором Ты просишь, будет полным и абсолютным?

— Да, — признала женщина.

Я улыбнулся про себя. Гореанское рабство иного и не предполагало.

— А мне показалось, что раньше Ты думала, что такое рабство могло бы быть в порядке вещей для твоих служанок, но не для Тебя самой, — напомнил её Самос.

— Я была неправа, — проговорила она. — Я действительно ничем не отличаюсь от них. Я, такая же женщина, как и они.

Мужчина, стоявший над ней, наконец, опустил свой занесённый меч. Но теперь Леди Ровэна, несомненно, видела его прямо около своей шеи.

— Я расстроен, — задумался Самос.

Леди Ровэна с трудом повернула голову вправо, морщась от боли из-за оттянутых охранником волос, и попыталась в глазах Самоса прочитать свой приговор. На её лице отпечаталось страдание и безысходность, губы женщины дрожали.

— Предоставьте мне шанс, прошу Вас, — взмолилась она.

— Признаться, я сомневаюсь, — заметил Самос, делая задумчивый вид.

— Вы сомневаетесь, из-за некой неуверенности относительно моего характера, из-за опасения в уместности или приемлемости для меня этого действия?

Самос неопределённо пожал плечами.

— Выбросьте такие сомнения из своей головы, — заявила она, не переставая вздрагивать от рыданий. — Мои претензии на свободу всегда были обманом. Теперь я готова, наконец, стать женщиной. В действительности, в этом, я чувствую возможность осуществить всё, о чём я до настоящего времени мечтала, и даже больше. Как изумительно, наконец, отвергнуть фальшь взятой на себя роли и стать, той кем я действительно являюсь!

— Говори яснее, — попросил Самос.

— Моё порабощение будет совершенно уместным, — заявила она.

— И почему же? — поинтересовался он.

— Да потому, что в самых глубинах моих сердца и живота, я уже являюсь рабыней.

— Откуда же Тебе это стало известно? — спросил работорговец.

— Это ясно дали мне понять мои потребности, — призналась Леди Ровэна. — Это ясно мне исходя из моих чувств. В течение многих лет со всей очевидностью это проявлялось в скрываемых от всех мыслях и желаниях, в бесчисленных повторяющихся снах и фантазиях.

— Интересно, — заметил Самос.

— Поработите меня, — тихим голосом попросила женщина.

— Нет, — вдруг отказал он ей.

Затрясшаяся от охватившего её ужаса, Леди Ровэна умоляюще посмотрела на него. Палач снова взялся за эфес меча двумя руками.

— Объяви себя рабыней, — приказал Самос, и его работник ослабил хватку на мече.

— Прошу Вас, не заставляйте меня делать это, — взмолилась она. — Пожалейте меня! Вспомните о моей чувствительности!

На бесстрастном лице работорговца не дрогнул ни один мускул.

— Я — рабыня, — наконец смогла выговорить женщина, объявляя себя рабыня.

Несколько рабынь в зале вскрикнули, и их крик ознаменовал появление на Горе ещё одной новой невольницы.

Повинуясь жесту Самоса, палач вложил своё оружие в ножны, а два охранника, до того удерживавшие девушку в положении для казни, отпустили её и встали на ноги.

Та, что ещё несколько мгновений назад была Леди Ровэной, осталась стоять на руках и коленях, голой, на плитках, перед нашим столом. Она дикими глазами уставилась на Самоса.

— Посмотрите на эту рабыню! — засмеялись насколько девушек, тыкая в неё пальцами.

И на этот раз никто не сделал им даже замечания. Испуганная женщина, переводила взгляд с одного лица на другое. Роковые слова были произнесены, и забрать их назад она была уже не в силах. Отныне она была бесправным, безымянным домашним животным, неспособным сделать что-либо вообще, дабы изменить свою судьбу или повысить свой статус.

— Рабыня! Рабыня! — смеялись присутствовавшие в зале женщины.

По жесту Самоса двое охранников, схватив новую рабыню за плечи, вздёрнули её на ноги, держа перед нами.

— Уберите её отсюда, — скомандовал Самос, — и бросьте её к слинам.

— Нет, Господин! — закричала она, пытаясь упасть на колени. — Пожалуйста, нет, Господин! Будьте милосердны, Господин!

Могло показаться, что Самос был не слишком доволен её, той, кто прежде была Леди Ровэной из Лидиуса.

— Господин! — заливалась слезами женщина.

Охранники легко подхватили её и развернулись якобы собираясь вытащить из зала. Женщина оказалась практически беспомощна в их руках. Пальцы её ног едва касались пола. Она вывернула голову, отчаянно пытаясь поймать взгляд Самоса.

— Почему Вы это делаете? — прокричала она, в этот раз, уже не оспаривая его права, сделать с нею всё чего бы ему захотелось.

Охранники как будто заколебались, удерживая её в месте, спиной к нам, и ожидая, не захочет ли Самос ответить на её вопрос. Если бы Самос не заговорил, то через мгновение они продолжили бы свой путь к клеткам со слинами, прихватив с собой их предполагаемый ужин.

— Есть разница между тем, чтобы быть рабыней, — снизошёл до объяснений Самос, — и тем, чтобы Тебе разрешили жить.

— Почему Вы собираетесь сделать это со мной? — прорыдала она, глядя через плечо. — Почему Вам приказали бросить меня к слинам?

— Просто я уверен, что в Тебе ещё осталось слишком много от свободной женщины.

— Нет! — отчаянно закричала она. — Во мне ничего больше нет от свободной женщины! Свободная женщина ушла!

— И это правда? — спросил Самос.

— Да, — крикнула женщина. — Да, Господин!

— И что же, тогда, осталось в Тебе? — уточнил он.

— Только рабыня!

— А что Ты имела в виду, говоря «во мне»? — поинтересовался он.

— Я сказала неточно, Господин, — прорыдала женщина. — Простите меня. Теперь я всего лишь рабыня, полностью!

— Но это разные вещи, быть рабыней, и быть полезной рабыней, — усмехнулся работорговец.

— Господин? — воскликнула она со страданием и непониманием в голосе.

— Содержание Тебя, скорее всего, будет пустым расходом ошейника и каши, — пояснил он.

— Нет, Господин. Я буду стремиться служить Вам хорошо. Я буду отчаянно стремиться, чтобы Вы нашли меня достойной того, чтобы сохранить меня в Вашем ошейнике!

— В Тебе нет того, что требуется, чтобы стать хорошей рабыней, — пожал плечами Самос. — Ты слишком глупа, холодна и эгоистична.

— Нет, Господин!

— Отпустите её, — приказал Самос двум своим охранникам.

Женщина, наконец освобожденная из их рук, обернулась и бросилась на живот перед нашим столом.

— Позвольте мне доказать Вам, что я могу стать полезной рабыней! — со слезами в её глазах, взмолилась она, поднимая голову.

— Надеюсь, Ты понимаешь то, о чём меня просишь? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — ответила женщина не переставая плакать.

— Что Ты думаешь по её поводу? — обратился Самос ко мне.

Я лишь пожал плечами. На мой взгляд, решение в этом вопросе следовало принимать не мне, а ему самому.

— Пожалуйста, Господин, — простонала женщина, глотая слезы.

— Ты думаешь, что сможешь доставлять удовольствие мужчинам? — спросил Самос рабыню.

— Я буду отчаянно добиваться этого, Господин, — пообещала она.

— Встать, — отрывисто скомандовал работорговец, и женщина подскочила как ужаленная.

— Спину выпрями, — скомандовал Самос хныкающей женщине. — Живот втяни. Грудь выпяти. Вот так. Запомни, моя дорогая — Ты больше не свободная женщина. Ты уже вошла в новую жизнь целиком и полностью. В жизнь, в которой холодность и комплексы для Тебя под запретом, в жизнь, в который, Тобой строго и бескомпромиссно управляют, причём самыми разными способами, а твои самые скрытые желания и потребности больше не только нельзя сдерживать, но Ты должны их полностью высвободить. В этой жизни, Ты, хотя и будешь подвергнута совершенной и абсолютной дисциплине, той в которой всегда держат полных рабынь, как это ни парадоксально, будешь свободна быть собой.

Женщина, ещё в слезах, но уже смотрела на Самоса с любопытством.

— Пока, это может показаться трудным для твоего понимания, — добавил Самос, — но истинность этого вскоре прояснится для Тебя, если конечно, Тебе сохранят жизнь.

— Да, Господин, — сказала она с благодарностью.

Я заметил, что она, уже теперь будучи рабыней, ощутила, что его слова правдивы. В её глазах появилась решительность, и она задрожала.

— Подними руки на уровень плеч, — приказал Самос, — колени слегка согни.

Женщина послушно выполнила приказ, и Самос тогда жестом показал музыкантам, сидевшим неподалёку, что именно они должны быть готовы сыграть.

— Ты знаешь то, что мужчина хочет от женщины? — спросил Самос.

— Всё, и даже больше, — прошептала она.

— Точно, — улыбнулся работорговец, и рабыня вздрогнула. — И я советую Тебе преуспеть в этом, — намекнул Самос.

— Да, Господин.

— А сейчас Ты станцуешь и покажешь себя, если конечно, хочешь жить, — велел он.

— Да, Господин.

— Ты готова?

— Да, Господин, — прошептала рабыня, и Самос вновь махнул музыкантам.

По залу потекла чувственная, медленная мелодия.

— Я выставил свой Домашний Камень, — напомнил Самос, возвращаясь к игре. — Теперь твой ход.

И то верно. Мой одиннадцатый ход. Изучив расстановку сил на доске и размещение его Домашнего Камня, я решил, что нападать сейчас будет преждевременно. Пожалуй, стоило развивать ситуацию и подготавливать комбинацию для атаки. На мой взгляд, следовало попытаться занять центр доски, сохраняя, таким образом, мобильность своих фигур, и держа под контролем все, обычно самые важные, направления линий атаки. Некоторые говорят, что тот, кто контролирует дороги, тот правит городами. Это, конечно, верно, в мире, где большинство товаров переносится на спине людей и животных, но далеко не так очевидно в мире, где есть тарны.

— Её место к клетке со слинами, — услышал я, недовольный мужской голос неподалёку от нас, и Самос вновь отвлёкся от игры, поглядев на танцующую рабыню.

Я, также, не выдержал и взглянул с ту сторону. Да, с первого взгляда видно, что она ничему не обучалась. Танец рабыни ей был совершенно не знаком. Её движения были характерны для девственницы, рабыни белого шёлка. Её ещё никто не научил, что значит быть беспомощной рабыней. Ни один мужчина ещё не преподал ей, что это значит, оказавшись в руках господина, испытать изящные преобразования униженной и используемой рабыни, сопровождаемые мучительными судорогами рабского оргазма, вызванными у неё его желанием. Она ещё не познала опыта покорённой невольницы. Того опыта, который стоит только получить, и она никогда не забудет его. Опыта, который она будет испытывать страстную потребность повторить, и ради его повторения будет готова на всё. Того опыта, который, желает она этого или нет, полностью отдаёт её в зависимость от милосердия мужчин.

— Она неуклюжа, — раздраженно поморщился Самос, но я не мог не заметить, что в действительности у него не было намерения убивать её.

Мужчина, перед которым она попыталась танцевать, засмеялся над нею.

— Спорим, что её горло будет перерезано не позднее ана, — со смехом поддержал его второй.

Рабыня попыталась танцевать перед ещё одним из гостей, но тот отвернулся от неё, стоило только ей приблизиться к нему, ради кубка паги, наполняемого соблазнительной, полуголой рабыней в ошейнике дома.

— Неуклюжая, и неповоротливая, — покачав головой, проворчал Самос. — А я-то думал, что у неё могли бы быть задатки рабыни для удовольствий.

— Ничего, зато она старается, — заметил я.

— Она понятия не имеет, как это надо делать, — бросил Самос.

— Её тело прекрасно сформировано, — обратил я его внимание. — Это предлагает обилие женских гормонов, а это, в свою очередь, обещает большие потенциальные возможности, способность к любви, чувственности и предрасположенность к рабским удовольствиям.

— Она не годится, — презрительно отмахнулся Самос. — Толку с неё не будет.

— Зато обрати внимание, как отчаянно она пытается понравиться, — указал я.

— Но и не преуспевает в этом, — ответил он.

— У неё есть прекрасное тело, — продолжил я защищать женщину. — Возможно, за гроши кто-нибудь и купит её в качестве кувшинной девки.

— Она бесполезна. В моём доме она годится только на корм слину, — отрезал Самос, и вернулся к ситуации на доске.

Краем глаза я заметил, как некоторые из рабынь, услышавших слова Самоса, испуганно посмотрели друг на дружку. Я не думаю, что они питали столь нежные чувства к своей новой сестре по неволе, прежней Леди Ровэне из Лидиуса, которая ещё совсем недавно, в силу её бывшего статуса, считала себя неизмеримо выше их. Но я также не думаю, что они хотели бы видеть как её живую и кричащую от ужаса и боли, рвут слины. В конце концов, теперь, она была всего лишь рабыней, мало чем отличавшейся от них.

— Танцуй, Ты глупая рабыня, — прошипела одна из невольниц. — Ты что, не понимаешь, что Ты теперь рабыня? Ты что, не никак не можешь поверить, что Ты теперь собственность?

По лицу танцующей невольницы пробежала тень внезапного озарения. Мелькнул её дикий взгляд испуганный взгляд. Совершенно определенно, до этого момента она не думала о происходящем с ней с этой стороны. Конечно же, она принадлежала. Теперь она была собственностью. Её в любой момент могли купить и продать, как тарска, для удоволетворения тех или иных потребностей хозяев.

Конечно, она принадлежала Самосу. Это было в рамках обстоятельств, по праву пленения её им как свободной женщины, и её добровольного произнесения формулы порабощения. Учитывая всё это, она автоматически стала его собственностью. В данном случае требования закона ясны и категоричны. Вопрос оказывается несколько более спорным, когда женщина находится вне рамок ситуации с правами пленения. Здесь уже законы отличаются в зависимости от того в каком городе это произошло.

В некоторых городах женщина не может, юридически обоснованно, представить себя определенному мужчине в качестве рабыни. В этих городах её интерпретируют как, по крайней мере, временно помещённую в условия рабства на согласованных условиях, но в тоже время такое её признание будет обладать законной силой, а её рабство будет абсолютным. В таких городах, женщина делает себя рабыней, безоговорочно. И уже от рассматриваемого мужчины, зависит примет ли он её как свою рабыню или нет. В этом вопросе он волен поступать по своему усмотрению. Но как бы он не поступил, в любом случае она, со времени её заявления, является рабыней, и только ей.

С другой стороны, в остальных городах, причём в большинстве их, к такому признанию свободной женщины, относятся более терпимо с точки зрения закона, и она может представить себя в качестве рабыни определенному мужчине. Если же он отказывается от неё, то она всё ещё остаётся свободной. Но, стоит ему принять её, и она становится рабыней, с которой тот может сделать всё, что ему заблагорассудится, продать или подарить, или даже убить.

Здесь стоит отметить, что существует различие между законами и кодексами. Согласно кодексам воинов, если воин принял женщину в качестве рабыни, то ему предписывается, по крайней мере, какое-то время, причём какое именно на его усмотрение, сохранять её. Но в случае, если она вызовет, хотя бы минимальное количество его недовольства, или выкажет непокорность, даже наименьшую, он может немедленно от неё избавиться, причём любым способом по своему выбору.

Надо добавить, что это не накладывает на воина каких-либо юридических обязательств. Скорее он должен так поступать во исполнение норм поведения и морали, предписанных кодексом воина, основанным на многовековых традициях. Если женщина, находясь вне ясных рамок, таких как право пленения, право дома, или право лагеря, вынуждена объявить себя рабыней, то она, безусловно, становится субъектом, на который он заявил свои права. Воин может сделать это в явно видимой форме, например, поставив клеймо или временную метку, связать или надеть ошейник, или произнеся предписанную фразу, такую как: «Ты принадлежишь мне», или «Ты — моя», или «Ты — моя рабыня», так и в неявной форме, например, разрешая рабыне питаться со своей руки или следовать за собой.

— Танцуй, дура! — крикнула одна из рабынь той, что прежде была Леди Ровэной из Лидиуса.

— Вы только посмотрите на эту свободную женщину! — засмеялась другая её товарка.

— Да за такой танец, она и правда заслуживает знакомство со слином, — поддержала третья.

— Пожалуйста, мужчины! — крикнула ещё одна. — Кажется, она думает, что это Вы для неё, а не она для Вас!

— Смотри как надо! — выкрикнула брюнетка, выскакивая из-за столов, и срывая с себя рабский шёлк и отбрасывая его в сторону.

— А ну не вмешивайся, — рявкнул на неё мужчина, и испуганная брюнетка, подхватив шёлковый лоскут, поспешила исчезнуть за столами, в тени, забившись среди стоявших там на коленях других рабынь.

А та кто ещё недавно была Леди Ровэной, зарыдав, упала на колени, беспомощно закрыв лицо руками. Музыка оборвалась на полуноте.

— Какие же Вы жестокие, Вы все! — выкрикнула блондинка Линда, рабыня Самоса, а в прошлом землянка, вскакивая на ноги.

Удивлённые глаза всех мужчин, да и не только их, вперились в неё.

— Вы заковываете нас в ошейники! Вы отбираете нашу одежду! Вы заставляете нас служить Вам! Вы делаете с нами всё, что Вам заблагорассудится!

Как прекрасно она смотрелась, в её короткой тунике, босиком, с наполненным страстью телом, со сжатыми маленькими кулачками и в ошейнике!

— И Вам это нравится! — рассмеялся один из мужчин, разрядив обстановку.

— Да! — закричала Линда. — Мне это нравится! И Вы даже не сможете представить себе, насколько я люблю это! Я происхожу из мира, где нет, или почти не осталось настоящих мужчин, мира, где мужество почти упразднено и вычеркнуто из жизни общества. Я происхожу из мира голодных до любви женщин. Я не знала того, что такое настоящие мужчины, пока не попала на Гор, и не оказалась в ошейнике! Здесь меня дрессируют и наказывают, здесь я принадлежу и служу! И здесь я счастлива! И мне даже жаль своих свободных гореанских сестёр, которые до сих пор являясь выше меня, не могут познать той ошеломительной радости от исполнения своего предназначения, что досталось мне, и в тысячу раз больше мне жаль своих несчастных свободных земных сестёр, находящихся столь далеко отсюда, и втайне жаждущих познать своих владельцев и их ошейники!

В зале повисла гробовая тишина. Линда подошла к коленопреклонённой на полу женщине, и присев рядом, обняла её за плечи. Не отпуская её, отважная девушка обвела нас взглядом и проговорила:

— Она же всего лишь бедная рабыня, совершенно не знакомая со своей новой реальностью. Она изо всех сил пытается понравиться Вам, просто она пока ещё не знает, как это надо делать. Пожалуйста, будьте же добры к ней. Дайте ей время. Позвольте ей научиться. Разве она не красива? Разве Вы не видите, что она может и хочет научиться доставлять Вам удовольствие? Так окажите же ей милосердие!

И снова в зале воцарилось напряженное молчание.

Линда, в каком-то оцепенение встала и отошла от рабыни. Она встала на колени позади нашего стола, смиренно опустив голову. Кажется, она сама была ошеломлена своей дерзостью.

— С твоего разрешения, — сказал я Самосу и, встав из-за стола, подошёл к женщине, склонив голову сидевшей на полу. Присев рядом, я заглянул в её красные от слёз глаза.

— Ой! — вскрикнула она, когда бросил её спиной на пол.

Я обращался с ней так, как и положено обращаться с рабыней. Женщина испуганно смотрела на меня. Несомненно, никто и никогда прежде не обходился с ней подобным образом.

— Её лицо красиво, — отметил я, — тело соблазнительно, ноги и руки развиты пропорционально. Кажется, она должна принести хорошую цену.

Она задохнулась, оцененная как женщина.

— Но в женщине важнее то, что у неё внутри, — заметил мой друг.

— И это верно, — признал я.

Некоторые наиболее сочные и возбуждающие рабыни, которых я знал, обладали, по крайней мере, на мой взгляд, и по сравнению с другими их сестрами по неволе, весьма заурядной внешностью. Именно такие женщины оказываются наиболее изумительным приобретением на невольничьих рынках. Да, они стоят гораздо меньше, чем любая из их более дорогих и красивых конкуренток, но всё же, в конечном итоге, оказываются гораздо ценнее. Частенько мужчины, возвратившись домой с невольничьего рынка, полагая, что они купили девку по своим средствам, внезапно, к своему восхищению обнаруживали, что вместо серой мышки они нашли свою мечту. Безусловно, не всё так просто. Например, рабство удивительным образом, искусно увеличивает красоту женщины. Красота многих женщин, после пары лет проведённых в неволи, расцветает настолько, что их цена может удвоиться или даже утроиться от начального уровня.

— Мужчины страстно хотят женщин, — пояснил я ей.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— А Ты как раз и принадлежишь к этому полу, — улыбнулся я, — такому изящному и невыносимо желанному.

— Да, Господин.

— И Ты, на мой весьма искушённый взгляд, — добавил я, — объективно, одна из самых красивых представительниц этого пола.

— Спасибо, Господин, — шепнула женщина.

— Поэтому, нет ничего удивительного в том, что мужчины могут найти Тебя желанной.

— Да, Господин.

— Неужели Тебе это не нравится? — поинтересовался я.

— Это пугает меня, — вздрогнув, призналась она.

— Но ведь у Тебя возникают нормальные чувства к мужчинам, не так ли? — спросил я.

— Мне кажется, да, Господин, — кивнула она.

— Теперь, когда Ты стала рабыней, Тебе не только допустимо уступить этим чувствам, но Ты должна это сделать так, — объяснил я ей.

— Господин! — задохнувшись, прошептала женщина.

— Да, — сказал я, — и Ты теперь рабыня.

— Да, Господин, — вздрогнула она.

— Это всё существенно меняет, не так ли? — спросил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Да у неё же совсем нет рабских рефлексов, — презрительно бросил один из сидевших поблизости мужчин.

Взяв её за волосы, я вытянул её до сидящего положения, а затем, опять же за волосы, запрокинул ей голову.

— Ой! — вздрогнув, пискнула женщина.

— Держи ладони рук прижатыми к полу, — приказал я.

Когда её ладони оказались на полу, она оказалась в сидячем положении передо мной со слегка согнутыми и разведёнными коленями.

— Ой! О-о-ох! — внезапно вскрикнула она.

— Ладони на пол, — напомнил я.

— Да, Господин, — вздохнула она. — Простите, Господин!

— Есть у неё рефлексы рабыни, — сообщил я.

— Да, — признал один из мужчин.

— Точно, — поддержал его другой.

— Кажется, у мужчин появился несколько больший интерес к Тебе, не находишь? — поинтересовался я.

— Да, Господин! — заметила она осмотревшись.

— А теперь мы попробуем соединить две вещи, — сказал я. — Первое, Ты — изящная желанная женщина. Ты — тот вид женщины, что может завести любого мужчину до безумной страсти. Ты — такая женщина, ради обладания, которой мужчины готовы перегрызть горло своему сопернику. Кроме того, Твоя красота и желанность увеличены тысячекратно, потому что Ты — чья-то собственность, Ты — рабыня.

— Да, Господин, — прошептала она. — О-о-ох, Господин!

— Ты заметила, как возрос интерес к Тебе у этих мужчин, не так ли? — спросил я.

— Да, Господин! — всхлипнула она.

— Ладони на пол, — повторил я.

— Да, Господин, — простонала она.

— Всё это весьма важно с точки зрения мужчины, — пояснил я ей.

— Да, Господин.

— А теперь второе, давай-ка рассмотрим эти вещи с точки зрения женщины, с твоей точки зрения, — предложил я.

— Господи-и-ин! — вдруг вскрикнула женщина.

— Ладони на пол, — сказал я.

— Да, Господин.

— Как рабыне, зашептал я ей, — Тебе не только допустимо отдаться своим самым глубоким, самым волнующим, самым примитивным, и всецело женским порывам, но Ты ещё и должна сделать это, и сделать это, забыв о стыде, ярко и полно.

— Да-а, Господи-и-иннн, — закричала она, и внезапно отчаянно попытавшись плотнее прижаться к моей руке.

Но я, резко отстранившись и потянув волосы, бросил её ничком на пол. Она изо всех сил вывернула голову, чтобы посмотреть на меня через плечо. Я рассмотрел в её глазах закипающую страсть. От меня не скрылось, что она начала ощущать то, что должна чувствовать пробужденная рабыня.

— Плеть, — скомандовал я тому мужчине, который ранее наказывал глупую рабыню, что позволила себе, выказать веселье по поводу тяжёлого положения свободной женщины.

— Господин? — испуганно вздохнула девушка, увидев вложенную в мою руку плеть.

— Я не заметил, что Тебе дали разрешение прекратить танец, — объяснил я.

— Да, Господин, — признала она.

— Учитывая, что Ты — глупая девка, оказавшаяся в новых для Тебя условиях, наказание, на первый раз, будет легким. Три удара плетью.

— Три! — зарыдав, воскликнула она.

— Не ожидай, что все рабовладельцы будут настолько снисходительны к твоей глупости в будущем, — предупредил я её.

— Да, Господин, — залилась она слезами.

И вот, несомненно, впервые в её жизни, она, та, кто ещё несколько енов назад была гордой свободной женщиной, Леди Ровэной из Лидиуса, а сейчас валявшаяся на полу голой, как обычная девка, впрочем, которой она теперь и была, почувствовала на своей коже, что такое гореанская рабская плеть.

— Встать, — скомандовал я ей. — Спину прямо, живот втянуть, груди выпятить. Руки к плечам, колени слегка согнуть.

— Меня выпороли, — всё ещё не веря, пробормотала она.

— Видишь разницу в том, как она стоит? — указал один из мужчин своему соседу по столу.

— Да, — признал тот.

Я, трогая её плетью то тут, то там, умело подправил её позу, вынуждая выставить напоказ самые выгодные линии её фигуры.

Женщина вздрагивала при каждом прикосновении плети. Теперь она знала, какую невероятную боль может доставить ей этот инструмент. Она почувствовала её на своей коже. Любая девушка, единожды познакомившись с плетью, больше никогда не захочет повторить этого знакомства. С этого момента одного вида плети обычно бывает достаточно, чтобы немедленно привести её в чувство.

— Что висит на стене? — обычно может спросить недовольный хозяин.

— Рабская плеть, Господин, — отвечает она, и покорно спрашивает: — Как я могу стать более приятной?

Я вернул плеть надсмотрщику, и с чувством выполненного долга, сел на своё место за столом Самоса. Тот махнул рукой музыкантам, и по залу вновь поплыла тягучая мелодия. А я уделил своё внимание позиции на доске. Я всё ещё не сделал своего хода. На прежнюю Леди Ровэну из Лидиуса я больше не обращал внимания. Она была простой рабыней, танцующей для своих владельцев. Несомненно, на протяжении этого вечера, и другие девушки, возможно Тула, Сьюзан, и даже Линда, будут вызваны на пол, танцевать перед сильными мужчинами, и тогда, скорее всего, каждая из них в свою очередь, будет брошена поперёк стола.

Я сделал ход своим Наездником Высокого Тарлариона Убары переставив его на Писца Убары — три. Это, поддерживая центр, также открывало бы вертикаль, развивая фигуру Строителя Убары. От гореанской танцовщицы, обычно ожидают, что она удовлетворит страсть, которую она сама же и разожгла в мужчине.

— Твой ход, — сказал я Самосу.

Судя по крикам удовольствия, аплодисментам — хлопкам ладонью по плечу, я сделал вывод, что на этот раз новая рабыня показалась мужчинам весьма приемлемой.

— Ну и как она? — поинтересовался я.

— Думаю, что нет необходимости, по крайней мере, немедленно, бросать её слинам, — признал Самос, присматриваясь к танцовщице.

— Твой ход, — напомнил я, и Самос, уставившись на доску и оперевшись подбородком на кулаки, погрузился в размышления.

А я, тем временем, подняв голову, бросил взгляд через зал, залюбовавшись рабыней, танцевавшей перед мужчинами. Она покрутилась в каких-то дюймах от дюжего гребца, но вовремя отпрыгнула от него, уклоняясь от его пьяной попытки схватить её. Довольно грациозно проскользнула между столами, прямо как настоящая рабыня и давно находящаяся в собственности женщина. Опустившись на колени перед другим мужчиной, целуя и лаская его, при этом держа руки скрещенными за спиной, и вдруг сделав вид, как будто бы её насильно оттаскивают за воображаемую верёвку, привязанную к её рукам, отступила от него. Через мгновение она уже покрывала следующего мужчину своими волосами и поцелуями. Затем, прижав кубок к низу своего живота, и чувственно извиваясь при этом, она предложила мужчине вина. И вот она уже с другой стороны столов, в центре зала. Она сделала вид, якобы собиралась заговорить, но внезапно, остановилась, как будто бы пораженно, и, подхватив свои золотые локоны, быстро свив их в клубок, с высокомерным видом запихнула его себе в рот, и укоризненно посмотрела на мужчин. Это было похоже, как если бы мужчина, не желая больше слушать её вздор, заткнул ей рот кляпом из её собственных волос. По залу прокатился одобрительный смех. Затем женщина изобразила движение, как если бы развязала шнур удерживавший кляп глубоко между её зубов, и, вытянув волосы изо рта, круговым движением головы, красиво рассыпала их, задрапировав своё тело. Причём всё это делалось в ритме музыки. Теперь казалось, что она скромно и испуганно, используя свои волосы, как если бы это был плащ или покрывало, отчаянно надеялась скрыть, по крайней мере, хотя бы минимальную часть своей красоты от грубого мужского исследования. Но даже это отныне ей было не разрешено.

Медленно кружась в водовороте музыки, она сжала ладони вместе, и, склонившись вперёд, просунула их сквозь волосы перед телом, а затем, как будто получив команду господина, резким движением бросила руки в стороны и выпрямила тело. Вся её красота внезапно оказалась бесстыдно обнажена перед жадными глазами мужчин.

— Хорошо! Здорово! Отлично! — послышались со всех сторон одобрительные мужские голоса, сопровождаемые гореанскими аплодисментами.

Даже кое-кто из рабынь, не выдержав, вскрикнули от удовольствия. Что и говорить, девушка постаралась на славу! Она не остановливалась на достигнутом, ведь музыка не прекращалась. Теперь она снова двигалась среди столов, и плавные движения её танца приковывали к себе внимание и радовали глаз. Надо признать, что теперь она отлично справлялась с задачей развлечения мужчин. Если бы Самос мог знать, что она так удачно докажет свою полезность, то он, возможно, сразу бы выдал ей непременные в таком случае колокольчики или цепи. Что до меня, то я сильно сомневался, что некоторые из показанных ей вещей, исполненных во всём их изобилии и яркости, были просто навеяны ей под влиянием обстоятельств и музыки. Меня не оставляли подозрения, что это всё было многократно продумано и проиграно ей в мечтах и фантазиях, где она точно также танцевала перед мужчинами как рабыня. И всё это пригодилось ей, чтобы однажды ночью в Порт-Каре, действительно став рабыней, своим танцем спасти свою жизнь.

Меж тем музыка приблизилась к кульминации, которую она встретила перед нашим столом, танцуя отчаянно и умоляюще, перед тем, кто должен был стать её первым господином. Она вначале опустилась на колени, потом по змеиному извиваясь, опустилась на бок, перетекла вначале на живот, потом на спину, и продолжила свой танец уже лёжа.

Мужчины одобрительными криками подбадривали её. Движения на полу считаются самыми стимулирующих среди большинства аспектов рабских танцев.

Я внимательно следил за каждым её движением. Надо признать, она была неплоха. Конечно, она была совершенно необучена. Истинные ценители рабских танцев, я полагаю, наверняка указали бы на многочисленные ошибки в акцентировании пальца ноги, вытягивании конечностей, использовании рук, неверное положение тела, отсутствие тонкого приглашения зрителю заглянуть в глубину её глаз, и тому подобные аспекты, но, в целом, она определенно неплохо справилась. Учитывая нехватку обучения, впрочем, нехватка эта могла быть легко исправлена, она действительно отлично справилась. Большая часть того, что она нам показала, как мне кажется, заложена в женщине на уровне инстинктов. Ну и, конечно же, не надо забывать, что она своим танцем зарабатывала право жить.

Она прекрасно извивалась, совершенно беспомощная, умоляющая рабыня. И вдруг музыка резко оборвалась, и она замерла перед нами, стоя на коленях, опустив голову, всем своим видом выказывая покорность Самосу. Осторожно подняв голову, она, по лицу своего господина, попыталась предугадать свою судьбу. Она разглядывала его лицо, и ожидала вердикта. Именно он имел право решать, жить ей или умереть.

— Я хочу надеяться, Господин, — осторожно сказала она, — что со временем я смогу стать не совсем бесполезной как рабыня.

— Пожалуй, Ты сможешь к этому приблизиться, — кивнул Самос.

Она не осмелилась встать, и на четвереньках, с опущенной головой приблизилась почти вплотную к краю стола. Там она, опустив голову ещё ниже, поцеловала каменные плитки пола. Потом, немного приподнявшись, всё так же на карачках, подползла совсем вплотную к нам, изящно изогнувшись, и коснулась губами края стола.

— Ты умоляешь оставить Тебе жизнь? — спросил Самос.

— Да, я умоляю Вас, мой Господин, позволить мне жить, — подтвердила она.

— На каких условиях? — уточнил он.

— Условия Ваши, Господин, — ответила женщина, — ведь я всего лишь рабыня полностью в Вашей власти.

— На колени, — скомандовал Самос, и она встала на колени, откинувшись на пятки.

Кое-кто из людей Самоса подошёл поближе, и теперь стоя вокруг стола, с интересом наблюдали за ней.

— Ну, что ж, по крайней мере, в настоящий момент, — сказал Самос, — Тебя не бросят к слинам.

— Спасибо, Господин! — крикнула она. — Спасибо, Мой Господин!

Самос кивнул одному из мужчин, стоящих поблизости, тому самому дюжему гребцу, от которого она ранее, ускользнула. Тот взял её запястья и небрежно связал их спереди, её собственными волосами, причём оставив небольшой отрезок в качестве поводка.

Женщина с интересом, снизу вверх, смотрела на возвышавшегося над ней гребца.

— И смотри, чтобы Ты вдруг снова не оказалась бесполезной, — пригрозил Самос.

— Да, Господин! — ответила она, вздёрнутая на ноги рывком привязи из её собственных волос была уведена к столу гребца.

— Тула! — закричал один из мужчин. — Пусть Тула станцует!

Несколько мужчин своими одобрительными криками, поддержали это предложение, длинноногую брюнетку вытолкнули в центр зала, по пути сорвав с неё лоскут шёлка, бывший всей её одеждой. Девушку отличали скуластое лицо, смуглая кожа и золотой ошейник.

— Тула! — радостно приветствовали её мужчины, и она чувственно подняла руки, приняв возбуждающую позу, и замерла в ожидании начала музыки.

Всем своим видом она показывала мужчинам, что сейчас они увидят, каким должен быть настоящий танец рабыни.

А в другом конце зала я увидел как та, что прежде была Леди Ровэной из Лидиуса, закинув свои по-прежнему связанные её собственными волосами руки на шею гребца, жадно прижималась своими губами к его. Руки мужчины блуждали по её телу. Затем он аккуратно уложил женщину на пол около своего стола, и они исчезли из вида.

Вновь музыка наполнила зал, и Тула начала своё выступление. Я заметил, что остальные девушки придвинулись поближе к столам, ловко занимая места более удобные с точки зрения их заметности для мужчин, таким образом, видимо, надеясь оказаться у тех под рукой в момент необходимости. Тула считалась, и не без оснований, самой блестящей танцовщицей Самоса. Остальные его женщины отчаянно конкурировали между собой за второе место. Моей собственной лучшей танцовщицей была распутная девка по кличке Сандра. Некоторые другие, например, Арлин, Дженис, Эвелин, Мира и Вэлла, были также довольно хороши в этом виде рабских искусств.

С той стороны, где мужчина подмял под себя ту, что была Леди Ровэной из Лидиуса, внезапно, донёсся приглушённый вскрик.

— Твой ход, — напомнил я Самосу.

— Я помню, — встрепенулся он, отрывая глаза от танцующей Тулы, и на какое-то время задумываясь на доской.

Он сходил Наездником Высокого Тарлариона своей Убары на Строителя Убары — три. Его ход показался мне не слишком удачным, ведь он открывал диагональ Посвящённого Убары. Мой Наездник Высокого Тарлариона оставался достаточно надёжно прикрыт от атаки, и я использовал первый трёхклеточный ход Копейщиком по линии Писца Убара. Далее, я планировал выдвинуть Строителя Убара на Писца Убара — один, и этим держать под боем колонны Писца Убара.

У меня всё больше складывалось впечатление, что Самос играл не в своей обычной манере. Его дебют, в частности, показался мне неудачным. Он преждевременно выдвинул наиболее значимые фигуры, а затем потерял инициативу и время, отводя их назад. Казалось, что он собирался предпринять некие существенные ходы, или чувствовал, что он должен их сделать, но никак не мог решиться на это.

Он как-то нерешительно сходил копейщиком.

— Это не кажется мне сильным ходом, — заметил я.

Самос лишь пожал плечами.

Я, как и планировал, переставил Строителя Убара но Писца Убара — один. Безусловно, его необычное начало партии вынудило и меня не раз изменить свои планы относительно ходов некоторыми фигурами в моём собственном дебюте.

Тула теперь похотливо, настойчиво и развязно извивалась перед нашим столом. Трудно было не заметить, какие полные ярости взгляды бросает на неё Линда, стоявшая на коленях несколько позади Самоса. Рабыни обычно бесстыдно конкурирует между собой за место фаворитки в постели рабовладельца. Тула, со своими длинными, стройными, загорелыми ногами, высокими скулами, и чёрными волосами, выглядела просто прекрасно в своём золотом ошейнике. Приятно владеть женщинами. Но Самос практически не обратил на неё своего внимания, и, тряхнув головой, она, вращаясь в танце, заскользила дальше. Похоже, что эту ночь она проведёт в руках другого господина.

На мой следующий ход Самос ответил своим.

Я услышал тихие приглушённые крики с дальнего конца зала, сопровождавшиеся звоном упавшего кубка. Оказывается, прежняя Леди Ровэна из Лидиуса больше не была связана, но теперь её руки оказались в мощных кулаках уже другого мужчины, и прижавших их за её головой. Теперь она лежала на спине, брошенная на один из низких столов.

Мне показалось, что этим вечером Самос как будто постоянно выпадал из игры. Похоже, его мысли были заняты чем-то другим. И меня крайне волновал вопрос, не могло ли что-то в наших общих делах пойти не так.

— Ты хотел видеть меня? — спросил я Самоса, для которого приглашение меня в его торговый дом просто на партию в Каиссу было весьма необычным.

Он не ответил. Он ушёл в свои мысли, и было трудно сказать касались ли они обстановки сложившейся в нашей партии, или же обстановки на несколько иной доске. Самос хорошо играл, но он не был ярым энтузиастом Каиссы. Как-то он сказал мне, что он предпочитает другую Каиссу, ту в которой вместо фигур выступают политики и воины.

— Подозреваю, что Ты пригласил меня сюда, не ради партии Каиссы, не так ли? — напрямую спросил я, но Самос предпочёл отмолчаться. — Побереги своего Убара.

Самос задумчиво вернул фигуру на место и снова задумался.

— Что слышно о кюрах? — зашёл я с другой стороны.

— Немногое, если не сказать вообще ничего, — ответил он.

Наш последний крупный источник информации по этому вопросу, насколько я знал, оказался белокурой рабыней по имени Шейла. Я запомнил её, стоящую на коленях перед нами, и имеющей на себе из одежды лишь ременную рабскую сбрую. Она ничего не скрывала, но зато сильно увеличивала её привлекательность. Женщина покорно рассказала нам всё, что ей было известно. Но при всей её разговорчивости, толку от её показаний для нас оказалось немного. Кюры, несомненно, из соображений безопасности, выдают информацию своим человеческим агентам строго дозировано.

Эта Шейла когда-то была Татрикс Корцируса, но к нам в руки она попала уже невольницей Хассана из Касры, больше известного как Хассан — Охотник на рабынь. Мне приходилось прежде бывать в Касре. Это — речной порт на Нижнем Файене, и важный перевалочный пункт в торговле солью из Тахари. Едва Самос закончил с её допросам, как она по команде Хассана, всё также находясь в рабской сбруе, принялась ублажать нас обоих. Лишь после этого, Хассан накинув на её прелестную белокурую головку непрозрачный рабский мешок, забрал её из камеры пыток. В последний раз, я видел её, уже лежащей на дне баркаса под ногами её господина направлявшегося к каналу. Щиколотки красотки были связаны вместе и притянуты к ягодицам ремнём, пристёгнутым к кольцу на спине, закреплённому в рабской сбруе. Что-то меня заставляло думать, за исключением кормёжки, всё остальное долгое время вплоть до прибытия в Касру она проведёт в этом мешке. Можно не сомневаться, что Хассан проследит за тем, чтобы эта блондинка служила ему с великолепием гореанской рабыни.

Я кивнул своим мыслям. Исходя из сведений, полученных от Шейлы, а также и от других источников, которые, казалось, независимо друг от друга подтверждали её показания, мы пришли к выводу, что кюры от нетерпеливых лобовых ударов и прямых попыток уничтожения противника, перешли теперь к неторопливым хитростям, и подрывной деятельности, к взятию под свой контроль городов, с помощью постепенной инфильтрации во властные структуры своих агентов. Похоже, теперь они поставили задачу, завоевать этот мир, держась в рамках законов и правил Царствующих Жрецов. Надо признать, что придерживаясь такой стратегии, в конечном счете, достижение их целей уже не казалось маловероятным, по крайней мере, терпимость самого Сардара к своим действиям они себе обеспечат. Я вздрогнул, подумав, что появление неких связей и договорённостей между Царствующими Жрецами и кюрами не сулит ничего хорошего людям.

— Может какие-нибудь новости из Сардара? — осторожно поинтересовался я, и Самос, наконец, оторвался от созерцания доски.

Снаружи донеслись хриплые крики, бой барабанов и рёв труб ещё одной труппы, пересекавшей канал. Я уже сбился со счёта, которая это была труппа за этот вечер. До карнавала Руки Двенадцатого Прохода оставалось всего два дня.

— В конце Се-Вара, — заговорил Самос, — моряк из Торвальдслэнда, Ингвар Странник, покупал пагу в Четырёх Цепях.

Я понимающе кивнул. Я знал о каких Четырёх Цепях идёт речь. Это была таверна, принадлежавшая Прокопию — Младшему. Она находилась неподалёку от Шестнадцатого волнолома. Не стоит путать этого Прокопия с Прокопием — Старшим, важным торговцем в Порт-Каре, интересы которого не ограничивались одними только тавернами, но распространялись на бумагу, железо, шерсть и соль. Зато об Ингваре Страннике я услышал впервые. Никогда прежде это имя мне не встречалось. Случай, о котором упомянул Самос, произошёл приблизительно два месяца назад.

— В подпитие этот Ингвар рассказал множество историй. В целом ничего интересного, обычный трёп и морские байки, но вот одна меня напугала и озадачила. Приблизительно в пятидесяти пасангах к северо-востоку от острова Скангар, по его утверждению, он и его команда видели, как нечто кувыркалось и вращалось в небе, нечто похожее на гранёный стакан, нечто сверкающее в лучах солнца. А ещё они видели второй объект серебристый и дискообразный поблизости от первого. Оба объекта, казалось, спустились на поверхность моря. Чуть позже, второй объект, серебристый диск поднялся над морем и исчез в небе. Испуганные, но переполненные любопытством они повернули свой драккар к тому месту, где, по их мнению, должны были сесть странные объекты. Но там не было даже скалы, за которую можно было бы зацепиться. Моряки уже собирались вернуться на прежний курс, когда один из них заметил нечто. Оно, полузатонувшее, было не более чем в двадцати ярдах от судна. Они решили, что это какое-то довольно крупное крылатое существо. Никто из них никогда прежде не видел ничего подобного. Оно было мертво. Они ткнули его несколько раз копьями. А через несколько енов оно скрылось под водой и исчезло в глубине.

— Я слышал эту историю, — кивнул я.

Правда, надо признать, что слышал я это всего несколько дней назад. Эта, как и другие похожие истории, оказывается, уже давно гуляли из таверны в таверну. Ингвар со своими соратниками из Торвальдслэнда, вскоре подписал бумаги и сев на свой корабль и отбыл на север. Мы с Самосом уже были не в состоянии опросить их лично.

— Дата этого события вызывает некоторые сомнения, — заметил я.

— Но совершенно очевидно, что произошло это давно, — признал Самос.

Скорее всего, произошло это уже после моего похода в Торвальдслэнд, иначе, как мне кажется, я услышал бы эту историю ещё тогда. Интересные истории имеют способность распространяться стремительно от зала к залу, от города к городу, благодаря торговцами и певцами. Несомненно, такая история, случись он раньше, была бы широко известна, уж наверняка на Большой Ярмарке её бы рассказывали на каждом углу. А я ходил в Торвальдслэнд 1006-м Рунном году.

В хронологии Торвальдслэнда, отсчёт ведётся со времени когда Тор подарил Торвальду, легендарному основателю и герою северных земель ручей Торвальда. Календарь хранится Жрецами Рун. По другому летоисчислению это было 10 122 года от основания Ара, или 3 года Суверенитета Совета Капитанов Порт-Кара. По моим расчётам, хотя уверенности у меня не было, описанные Ингваром Странником события, имели место от четырёх до пяти лет назад.

— Скорее всего, этим событиям уже несколько лет, — озвучил мои подсчёты Самос.

— Вполне возможно, — поддержал его я.

— А судно, вероятно, принадлежало Царствующим Жрецам, — предположил он.

— Я тоже так думаю, — кивнул я, соглашаясь, ибо мне казалось маловероятным, что корабль кюров осмелится бы открыто вторгаться в гореанское воздушное пространство.

— Но история интересная, — задумчиво сказал Самос.

— Да, — не мог не признать я.

— И возможно, весьма значимая, — добавил работорговец.

— Возможно, — задумчиво проговорил я, погружаясь в воспоминания.

Перед моими глазами снова всплыла сцена в Гнезде. Я стоял перед умирающей Матерью.

— Я вижу его…, я вижу его, и его крылья подобны золотому дождю, — прошептала она, и неподвижно замерла на камне.

— Мать умерла, — сказал Миск.

Вероятно, её последним воспоминанием был её Свадебный Полет. Я больше не сомневался, в Гнезде теперь была новая Мать. Уверен, что Ингвар Странник со своими товарищами оказались невольными свидетелями инаугурации новой династии Царствующих Жрецов.

— Так есть ли какие-нибудь новости из Сардара? — решил я спросить снова.

Самос уже смотрел на доску. Я не стал давить на него, хотя, признаться, его молчание, вместо прямого ответа меня здорово озадачило. Конечно, если у него и имелись какие-нибудь сведения, то, в конечном счете, это было не моим делом. У меня не было намерений совать нос в его дела, или дела Царствующих Жрецов. А может, всё было ещё проще, и ему просто нечего было мне поведать.

— Ты играете совсем не так, как обычно, — заметил я.

— Извини, — вздохнул он.

Я осмотрел зал. Кажется, веселье разгоралось. Уже танцевала следующая девушка — Сьюзан. Та, что была Леди Ровэной из Лидиуса, лежала животом вниз на столе, вцепившись в края столешницы и до скрежета сжимая зубы. Тулу мужчины передавали из рук в руки. Кое-кто из девушек, также, уже лежали под мужчинами. Другие, ещё не достигнув желаемого, облизывали, целовали, шептали в уши мужчин, умоляя уделить им внимание.

Мы с Самосом обменялись ещё парой ходов.

— И всё же, что беспокоит Вас? — не выдержал я.

— Ничего, — ушёл он от ответа.

— А как на счёт других новостей? — поинтересовался я.

— Тарнсмэны из Трева совершили набег на предместья Ара, — сказал Самос.

— Ребята осмелели, — заметил я, усмехнувшись.

— Кос и Ар по-прежнему делят сферы влияния, — добавил Самос.

— Ну, в этом ничего нового, — отмахнулся я.

— Тирос продолжает активно строить корабли, — сообщил он.

— Ченбар злопамятен, — кивнул я.

Большая часть военно-морской мощи Тироса отправилась на дно в морской битве 25-ого Се-Кара в первый год Суверенитета Совета Капитанов Порт-Кара.

— Мои агенты на Косе докладывают, что проводятся воинские тренировки мужчин, и развёрнута вербовка наемников.

— Мы вполне можем устроить рейд, и уничтожить верфи Тироса, — предложил я, — десять галер с тысячей отборных десантников.

— Их верфи слишком хорошо укреплены, — заметил он.

— Ты думаешь, Кос и Тирос готовятся к нападению? — уточнил я.

— Да, — уверенно ответил Самос.

— Когда? — спросил я.

— Этого я не знаю.

— Вот это уже интересно, — признал я. — Пожалуй, я бы не стал рассматривать Порт-Кар как большую угрозу для них. И вот возрастающее влияние Ара в бассейне Воска кажется мне намного большей угрозой для их торговых и политических интересов.

— Возможно, Ты и прав, — пожал плечами Самос.

— А ситуация там запуталась ещё сильнее после формирования Лиги Воска, — добавил я

— И это верно, — согласился со мной Самос.

— Для каких действий тренируют новобранцев на Косе? — уточнил я.

— Пехота, — коротко ответил он.

— Совсем интересно, — задумался я.

Пехота при нападении на Порт-Кар, на мой взгляд, практически бесполезна, по крайней мере, при её классическом использовании и тактике. Прежде всего, это обусловлено расположением города, в северо-западной части устья Воска, с юга защищённого водами залива Тамбер и моря Тасса, а с севера обширными труднопроходимыми болотами дельты Воска.

— Это что же получается, — удивился я, — Кос планирует бросить вызов Ару на суше?

— Это было бы безумием для них, — заметил Самос.

Я кивнул, признавая его правоту. Ар у всех ассоциируется с самой мощной сухопутной армией на известном Горе. Пехота Коса, встреться она с пехотой Ара в открытом сухопутном сражении, была бы просто раздавлена.

— Значит, остаётся только один вариант, — предположил Самос, — они планируют каким-то образом применить пехоту против Порт-Кара.

Я опять кивнул. Кос никогда не бросит вызов Ару на его территории. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

— Так вот значит что, беспокоит Тебя, — наконец-то понял я.

— Что? — удивился он.

— Возможность того, что, Кос и Тирос могут вскоре выступить против Порт-Кара, — ответил я.

— Нет, — огорошил меня Самос.

— Тогда что же столь обеспокоило Тебя? — совершенно запутавшись, спросил я.

— Ничего, — вновь отмахнулся он от меня.

— Тебя что, тревожит близость Руки Ожидания?

Это, действительно, пугающее и трудное время для многих гореан.

— Нет.

— Давай остановим партию и признаем ничью, — предложил я.

— Нет, — ответил он. — Мы продолжим. Я в порядке.

Я сходил Строителем Убары, угрожая его Убару. Это совершенно явно предполагало последующую атаку моего Посвящённого Убары на его Домашний Камень. Самос прикрылся своим Строителем Убара, которого я, конечно тут же взял Посвящённым, фигурой менее ценной, причём угроза домашнему камню, конечно, никуда не исчезла, и Самос вынужденно взял моего Посвящённого своим Строителем Убары. Размен фигур оказался в мою пользу, к тому же, я, конечно, удалил с доски его Убара своим Строителем Убары.

Самос поворачивался к Линде и бросил:

— Танцуй!

Девушка вскочила на ноги и поспешила в центр зала, на место Сьюзан, которую уже за волосами тянул к своему месту келеустес, тот, кто с помощью барабана задаёт ритм гребцам. В некоторых военных флотах, и на торговых судах некоторых городов, келеустеса ещё называют — хоратор. Он подчиняется непосредственно гребному мастеру. А сам гребной мастер наряду с рулевыми, которых на каждой вахте обычно по двое, ведь большинство гореанских судов имеют по два рулевых весла, подчиняется только капитану.

Мы на некоторое время оторвались от игры, чтобы полюбоваться на танцующую Линду. Казалось, что её глаза не отрывались от Самоса. Своими пальчиками она дразняще поигрывала с концами шёлка, торчащими из узла на её левом плече.

— Раздевайся, рабыня, — скомандовал Самос.

Лёгкий рывок узла, и лоскут шёлка, сопровождаемый аплодисментами восторженных мужчин, полетел на пол. Линда прекрасно танцевала. Как же мало осталось в ней сейчас от Земной женщины. Сколь счастливой и завершённой стала она на Горе. Безусловно, вначале став простой рабыней.

Я, вслед за Самосом вновь обратил своё внимание на доску. Впрочем, думать там уже было не над чем.

— Захват Домашнего Камня в четыре хода, — объявил я свой вердикт.

Мой друг согласно кивнул, и снял с доски свой Домашний Камень, признавая поражение.

— Она прелестна, — сказал Самос, подняв голову и задумчиво глядя на Линду.

— Да, — не мог не признать я.

— Ты доверяешь мне? — вдруг спросил он.

— Да. Конечно, — озадаченно ответил я.

Она отлично извивалась, соблазнительная гореанская рабыня.

— И всё же, почему Ты пригласил меня этим вечером? — вновь спросил я. — Не за тем же, чтобы сыграть партию в Каиссу?

Самос спокойно расставил фигуры, на сей раз, выбрав для себя жёлтые.

— Копейщик Убара на Убара — пять, — вместо ответа сказал он.

Этот ход начинает атаку с претензией на захват центра и открывает диагональ для Убары. Это также делает возможными только позиционные ходы, для фигур противника в центре, тем самым не давая ему развивать свои тяжёлые фигуры на этой вертикали, и в то же время, обеспечивая преимущества для своих Убары и Тарнсмэна Убара. Это — вообще один из наиболее распространенных первых ходов в Каиссе.

Мы сыграли ещё дважды той ночью. Я выиграл обе, и выиграл легко. Первую таранным ударом Копейщиков при поддержке Наездников Высокого Тарлариона с фланга Убара, а вторую в миттельшпиле комбинацией Писца Убары, самой Убары и Тарнсмэна Убара.

Уже было довольно поздно. Линда, свернувшись, лежала на полу подле Самоса. За исключением ошейника на девушке ничего не было. Она была красивой и соблазнительной, и она была его.

— Капитан, — обратился к Самосу один из двух охранников, подошедших к нашему столу.

Это были те самые ребята, которые представили нашему вниманию свободную женщину, Леди Ровэну из Лидиуса. И вот, женщина, которая в начале вечера ещё была Леди Ровэной из Лидиуса, теперь снова была на их попечении. Теперь она стояла на коленях между ними, лицом к нам, а охранники крепко держали её руки, вверх и в стороны. Теперь она уже без всяких сомнений была рабыней.

— Должны ли мы отвести её к слинам, Капитана? — уточнил тот, кто был старшим из них.

— Дорто! Крембар! — крикнул Самос.

— Да, Капитан, — послышались мужские голоса из другого конца зала, и двое здоровяков направились в нашу сторону.

Дорто был тем самым гребцом, который вскрыл прежнюю Леди Ровэну из Лидиуса для использования мужчин. Крембар, также гребец, использовавший женщину дважды за вечер, предварительно заставив её принимать замысловатые рабские позы.

— Как по вашему, парни, — обратился к ним Самос, — это девка смогла показать что-нибудь, ради чего мне стоило бы сохранить ей жизни и даровать свой ошейник? Рабыня из неё получится?

— Да, Капитан, — один за другим признали Дорто и Кренбар.

— Этим вечером, как Ты знаешь, моя дорогая, — сказал Самос, — Ты танцевала и отдавалась ради сохранения своей никчёмной жизни.

— Я прошу Вас о милосердии Господин, — проговорила она.

— На основании свидетельств Дорто и Кренбара, и по моим собственным наблюдениям за Тобой, твои действия я считаю приемлемыми, но лишь со скидкой на то, что Ты новая рабыня.

Мне показалось, что она чуть не упала в обморок от облегчения.

— Так что, по крайней мере, в этот раз, Твой визит в клетку к слинам отменяется.

— Спасибо, Господин! — со вздохом облегчения поблагодарила она.

— Ты — Ровэна, — назвал он женщину.

— Спасибо, Господин, — радостно сказала она, получив свою первую кличку.

Надо отметить, что рабыня, получив имя, чувствует себя несколько более уверенно. Большинство рабовладельцев не будет называть рабыню, если они планируют немедленно избавиться от неё, тем или иным способом. Это было бы бесполезной тратой имени. Но, безусловно, надо помнить, что имена могут быть как даны рабыням, и также легко отобраны по прихоти их хозяина.

— И хотя Тебе сохранили жизнь, по крайней мере, пока, не советую Тебе останавливаться на достигнутом, — предупредил Самос.

— Да, Господин!

— Теперь Ты, как и любая другая рабыня, должна осознать, что жить Ты будешь в условиях стандартной, безоговорочной рабской дисциплины.

— Да, Господин! — ответила Ровэна, которая уже теперь отлично поняла, что была рабыней как и любая другая женщина в этом доме, ни больше и ни меньше.

— Отведите её вниз, — велел Самос старшему из двух охранников. — На левое бедро стандартное клеймо Кейджеры. На шею обычный ошейник дома.

— Да, Капитан, — кивнул охранник.

В случае девушки, такой как Ровэна, уже самой объявившей себя рабыней, клеймо и ошейник были немногим более чем простыми идентификационными формальностями. Тем не менее, она будет носить их. Их поставят ей, явно и ясно отмечая её статус. Это делается в соответствии с предписаниями законов касты торговцев. Ну и, конечно же, они делают побег совершенно невозможным делом для гореанской рабыни.

— Когда закончите с ней, приведите её в мою спальню, — приказал Самос.

— Да, Капитан, — кивнул старший из этих двух охранников.

— Господин! — попробовала возмутиться Линда, но под строгим взглядом Самоса, сразу пожухла и, опустив голову, пролепетала: — Простите меня, Господин.

— Я буду стараться доставить Вам удовольствие, Господин! — пообещала испуганная Ровэна, и тут же была вздёрнута на ноги охранниками и выведена из зала.

— Она толстая, — сердито буркнула Линда глядя ей вслед.

Честно говоря, это замечание Линды, было не совсем справедливо. Новая рабыня — Ровэна, вовсе не была толстой. Фигурка у неё была вполне себе привлекательной, для новой рабыни. Безусловно, посаженная на строгую диету, и проведённая через специально разработанный комплекс упражнений, она быстро доведёт свою фигуру до совершенства рабыни.

Гореанская рабыня — это уже не свободная женщина, соответственно она должна поддерживать себя в строгих рамках, быть красивой и желанной.

— Неужели Линда Вам больше не нравится? — обиженно проворчала Линда.

— Ты мне нравишься, — терпеливо ответил Самос.

— Линда может доставить Вам удовольствия гораздо больше, чем Ровэна, — заявила она.

— Возможно, — улыбнулся Самос.

— Я могу, и я сделаю это! — гордо говорит рабыня.

— Кто? — строго уточняет Самос.

— Линда может, Линда сделает! — тут же исправляется она.

— В конуру! — отрывисто командует Самос.

— Да, Господин, — покорно ответила невольница и, со слезами на глазах подобрав тунику с пола, поднялась на ноги.

— Не волнуйся, — с улыбкой успокоил её Самос. — Завтра ночью уже Ты будешь той, кто будет прикована цепью рабскому кольцу моей кровати.

— Спасибо, Господин! — радостно крикнула она.

— Но сегодня вечером, Ты вызвала моё неудовольствие, — добавил он, — передай надсмотрщику, что эту ночь Тебе следует провести в строгих кандалах.

— Да, Господин! — засмеялась она со счастливым видом и, поклонившись хозяину, сжимая в руке свою тунику, выскочила из зала.

У неё впереди была тяжёлая ночь. Довольно трудно спать в строгих кандалах, не имея возможности развести в стороны ноги или руки, но она просто светилась от счастья и радости. Она была уверена в своей интересности для господина.

— Какие у Тебя планы относительно рабыни Ровэны? — поинтересовался я.

— Она, одна из сотни девок, что должны быть проданы на ярмарке Ен-Кара — не стал скрывать своих планов Самос.

— Несомненно, рабыня Линда, — улыбнулся я, — будет рада услышать это.

— Уверен, она узнает об этом, так или иначе, рано или поздно, — заметил Самос.

— Кто бы сомневался, — со смехом поддержал я его, вставая из-за стола.

Да, долго же мы просидели! Всё тело затекло. Готов поспорить, что Самос просто влюблён в эту землянку, рабыню Линду. Впрочем, уже ни для кого в Порт-Каре не было секретом, что смазливая шлюха в ошейнике дома Самоса была первой на его цепи.

Самос, также, с кряхтением, встал на ноги. Мы осмотрелись. В зале было пусто, мужчины и рабыни разошлись по своим комнатам и конурам. Мы остались одни. Наши взгляды встретились, и в его глазах я прочитал, что ему страстно хочется о чём-то поговорить со мной. Но он опять промолчал.

— Твои люди ждут Тебя в лодке, — вздохнул он.

Самос проводил меня от зала, до самого лодочного причала. Перебравшись на баркас, я осторожно потряс за плечо, и разбудил Турнока, светловолосого гиганта, в прошлом крестьянина, а уже он поднял гребцов. Стоило мне занять своё место на кормовой банке у румпеля, как один из людей Самоса сбросив огон с кнехта, швырнул швартовный конец в лодку.

— Всего хорошего, — крикнул мне Самос, поднимая руку.

— И Тебе всего хорошего, — махнул я рукой в ответ.

Мои гребцы, упёрлись вёслами в причал и, поднатужившись, оттолкнули лодку на фарватер. Через мгновение, подгоняя баркас неторопливыми ударами вёсел, мы уже шли вдоль канала, назад к моему дому. Канал тонул в ночной мгле, но мы все отлично знали дорогу. А ведь всего через два дня, здесь всё будет сиять огнями. Со стен домов ограждающих канал, подобно утесам, на длинных шестах вывесят разноцветные фонари, натянут гирлянды и флаги. Всего лишь два дня осталось до Руки Двенадцатого Прохода, до время карнавала.

Из ночной тьмы, расколов тишину, до нас долетел звон сигнального рельса. Наступил двадцатый ан — гореанская полночь.

А меня по-прежнему озадачивал и не давал покоя всё тот же вопрос, зачем Самос пригласил меня в свой дом этим вечером. Меня не покидало чувство уверенности, что он хотел о чём-то поговорить со мной. Но почему же тогда он этого не сделал.

Я постарался отбросить эти мысли в сторону. Если у него возникли некие собственные секретные дела, то это было его личным делом, и не мне в них вмешиваться, и выяснять его побуждения. Лучше уж подумать о том, как неплохо я сыграл в Каиссу сегодняшним вечером. Безусловно, Самос не относился к истинным энтузиастам этой игры. Насколько я помню его слова, он предпочитал другую каиссу, ту, в которой фигурами были политики и воины.

 

2. Карнавал

— Господин! — смеясь, обхватив мою шею руками, и жадно припадая к моим губам своими, прокричала разбитная девица, голая и в ошейнике, судя по всему бывшая рабыней.

— О-о-ох! — вскрикнула она, почувствовав мои руки на своих бедрах. Хм, действительно рабыня. Высоко на её левом бедре, чуть ниже ягодицы мои пальцы нащупали рельефное рабское клеймо.

Бывают случаи, когда во время карнавала свободные женщины выскакивают на улицу нагишом, притворяясь рабынями.

Собственническим жестом я провёл руками вверх от бёдер, скользнув по изумительной талии, до подмышек и, наполовину приподняв её лёгкое тело, плотно прижимая к себе, вернул ей поцелуй с набежавшими процентами.

— Господи-и-ин! — восхищенно промурлыкала рабыня.

А я повернул её к себе спиной и, добродушным, но хлёстким шлепком ладони пониже спины, но повыше клейма, придал ей ускорение на её пути. С весёлым, жизнерадостным смехом, девушка исчезла среди праздничных толп.

— Пагу буш, братан? — заплетающимся языком предложил какой-то, с трудом державшийся на ногах моряк.

Я глотнул паги из его бурдюка, протянув ему свой, из которого, парень не преминул отхлебнуть приличный глоток.

Я резво отскочил к стене, чуть было не сбитый с ног гигантской фигурой на ходулях. По пути я столкнулся с парнем, яростно дувшим в рожок.

Возможно, здесь, на большой рыночной площади, самой большой площади Порт-Кара, что перед залом Совета Капитанов собралась не менее чем пятнадцатитысячная толпа. И эта толпа бурлила и кружила между разбросанными тут и там палатками и платформами, сценами и киосками, балаганами и стойлами. Всё это было ярко украшено расписанными холстами, резными деревянными панелями, трепещущими флагами и вымпелами, освещено развешенными на верёвках гирляндами ламп и факелами на длинных шестах.

Казалось, что здесь можно было приобрести тысячи различных вещей и сотни посмотреть. Потные мужчины, голые по пояс, держа в руках пылающие факелы, развлекали зевак глотанием огня. Жонглеры демонстрировали свою ловкость, исполняя фантастические трюки с кольцами, шарами и булавами. Клоуны кувыркались, акробаты вращались и прыгали, устраивали живые пирамиды, и благодаря пониженной гравитации Гора, возвышались над толпой футов на тридцать. Один канатоходец устраивал головокружительные кульбиты на натянутой между столбами противотарновой проволоке. Дрессировщик развлекал окруживших его зрителей танцующим под музыку слином.

Прекрасная ассистентка, одетая в одежды свободной женщины, но без капюшона и вуалей, вероятней всего, рабыня, заковала фокусника в наручники, и затем помогла ему залезть в сундук, да ещё и упаковала его в мешок. А когда мужчина присел, она плотно завязала мешок над его головой и помогла улечься на дно. Закрыв крышку сундука, ассистентка с немалой экспрессией вогнала на места три тяжёлых засова, запирая сундук. В качестве последнего штриха она замкнула три увесистых навесных замка, фиксируя засовы на месте. Одного из зрителей пригласили на подмостки проверить замки. Тот тщательно проверил, и даже подёргал, проверив на прочность, и затем, с некоторой неохотой засвидетельствовал их закрытость и надёжность. Ему даже вручили, и потребовали сохранить ключи. Проделав всё это красотка, вошла, в стоявший по соседству, вертикальный шкаф и закрыла за собой дверцу. Люди в толпе, изумлённо перешёптываясь, посмотрели друг на друга. Парень на подмостках начал отбивать медленную дробь на своём барабане. Потом палочки барабанщика замелькали быстрее, всё с большей силой стуча по натянутой коже. Достигнув кульминационной скорости и громкости, парень внезапно прекратил бой, и в повисшей напряжённой тишине, дверца шкафа с пронзительным скрипом распахнулась и… сопровождаемый взрывом криков удивления, страха и восторга оттуда вышел улыбающийся фокусник. Мужчина, непринуждённо приветствуя толпу, помахал своими абсолютно свободными руками. Он, не теряя времени даром, забрал у пораженного парня ключи и начал быстро, один за другим, отпирать замки. Через мгновение, откинув запоры, он поднял крышку сундука. В толпе затаили дыхание, не понимая, что он собрался найти внутри, если сам он уже снаружи. Но фокусник спокойно наклонился, и рывком вдернул из сундука мешок, поставив его вертикально. Я обратил внимание, что теперь на горловине был затянут узел захвата, тот самый узел, что обычно используется для связывания пленниц и рабынь. Мужчина распустил узел и, под вновь начатую барабанную дробь, распахнул горловину мешка. Но лишь когда барабанщик достиг кульминации звука и скорость, он отпустил полы мешка, и во внезапно наступившей тишине, перед заинтригованной публикой появилась прекрасная фигура обнажённой женщины, голова которой была скрыта в мешке, а на запястьях красовались рабские наручники. Фокусник с достоинством поклонился толпе.

Могло показаться, что выступление завершено, и на подмостки даже прилетело несколько монет.

— Постойте! — крикнул кто-то в толпе.

— Кто это? — поддержал его другой.

— Это же другая девка! — торжествующе закричал первый.

Могло показаться, что фокусник просто обезумел от испуга, и только и ищет возможности, как бы половчее скрыться с помоста.

— Показывай нам её! Открывай её! — заорали в толпе зрителей.

Иллюзионист, делая вид, что неохотно уступает толпе, делая это лишь по необходимости, и под беспрецедентным принуждением, развязал мешок. А затем, вдруг расцвёл победной улыбкой и резким движением сдёрнул мешок. Это была она! Та же самая девушка, конечно! Она улыбнулась и, качнув головой, отбросила свои прекрасные локоны за спину. Теперь, сопровождаемый восторженным рёвом толпы, на подмостки полился настоящий дождь из монет. Девушка, поддержанная фокусником под руку, грациозно вышла из сундука. Она, широко улыбаясь, опустилась на колени. Теперь, когда на ней больше не было ни одежд свободной женщины, ни мешка на голове, стал отлично виден стальной ошейник. А кроме того она всё ещё носила рабские браслеты, и у меня не было ни малейшего сомнения, что эти были настоящими, и держали её аккуратно и бескомпромиссно, с типичным гореанским совершенством.

Я сам, не удержавшись, бросил на подмостки золотой тарновый кружок. Заметившая это рабыня удивлённо посмотрела на меня. Возможно, она никогда не видела такой монеты прежде. За эту монету можно было бы купить несколько таких женщин, как она.

— Спасибо, добрый Господин! Спасибо, благородный Сэр! — крикнула она, поскорее хватая жёлтый диск и подзывая фокусника.

— Весьма искусная труппа, — прокомментировал стоявший около меня мужчина.

— Да, — согласился я с ним, но тот уже отвернулся, и скрылся в толпе.

Заговоривший со мной мужчина, был без маски, впрочем, как и я сам. Хотя маски были обычным делом во время карнавала, и большинство в толпе их носило. Стоит упомянуть, что в это время особо популярны, самые причудливые костюмы. В толпе можно было встреть самые невероятные и дикие маски и наряды, что, в общем-то, было одной из особенностей карнавала. В это время, проводятся даже парады карнавальных костюмов, а за самые лучшие и экстравагантные присуждаются призы, причём в нескольких различных категориях. Хотя, большинство, конечно, делает это не столько ради победы в конкурсе или получения призов, сколько, если можно так выразиться, ради самого карнавала, ради получаемого от этого удовольствия. Впрочем, я предполагаю, что кроме простой забавы и удовольствия от неё, присутствует и польза в психологическом плане. Переодевшись, люди могут, например, получить возможность примерить на себя иные, новые для себя личности, разогнать скуку, разбить рутину повседневности, сбросить напряжение, и так далее. Кто-то получает возможность для дурачества, не боясь за это быть осмеянным, кто-то любит пошутить, иногда даже весьма грубо, попроказничать, разыграть знакомых и незнакомых. Кто был тот весельчак, что вылил пагу Вам на голову? Кто именно был тем нахалом, могла бы задуматься свободная женщина, что отвесил ей столь внезапный, столь неожиданный и столь увесистый шлепок по ягодицам? А может ещё повезло, что наглец не сдёрнул вуаль и не сорвал с её губ сладкий поцелуй? Да и был ли этот незнакомец, на самом деле незнакомцем? А кто те парни в одеждах касты врачей, что потчуют друг друга лекарствами, после которых они скачут и катаются по мостовой, как будто от серьёзного недомогания? Они что, в самом деле, врачи? Не правильнее ли будет предположить, что они — лесорубы или уборщики из арсенала. Карнавал, с его свободой и вседозволенностью, часто используется как мужчинами, так и женщинами, как время для мимолётных любовных интрижек, и тайных свиданий, участники и участницы которых, зачастую даже не знают друг другу. Тут маски просто незаменимы, особенно если партнёры предпочитают так и оставаться анонимными. Людей в масках, кстати, время от времени можно встретить на Горе, и вне развлечений карнавала. Часто их преимуществом пользуются люди, путешествующие инкогнито, либо те, кто по той или иной причине, не хочет быть узнанным в определенном месте или в определенное время. А уж упоминать про их использование бандитами и разбойниками, и вовсе, было бы банальностью. Бывает, что ватаги молодых знатных бездельников, выходят прошвырнуться по улицам города, дабы отловить для своего вечернего развлечения зазевавшуюся прелестницу рабыню. Банды выходцев из низших каст, развлекающиеся подобным промыслом, редко утруждают себя ношением масок в подобных ситуациях. Эти могут позволить себе быть относительно открытыми в данном случае. Чего им опасаться? Тела рабынь общедоступны, а на неприятности связанные со скандалом, им по большому счёту наплевать.

— Пага! — закричал мужчина, и мы обменялись с ним бурдюками, сделав по приличному глотку, после чего тот раскачиваясь, ввалился в толпу.

Трое мужчин шли, удерживая покачивающиеся карнавальные чучела. Это были особые конструкции, представлявшие собой огромные, похожие на тыкву разрисованные головы, и длинные ниспадавшие одежды. Головы были насажены на длинные шесты высотой порядка девяти футов. Мужчина, державший такой шест, полностью скрывался под одеждами чучела, и смотрел наружу сквозь узкое прямоугольное окошко в одеждах забранное марлей. Высокие конструкции раскачивались и кивали толпе.

Я увернулся от проскочившей мимо меня стайки детей игравших в пятнашки, и чуть не столкнулся с полураздетой женщиной. Вся её одежда состояла из лоскута ткани на бёдрах, и ошейника на горле. Она бросила на меня недовольный, но заинтересованный взгляд и отвернулась.

По крайней мере, в дюжине мест площади расположились группы музыкантов.

Я заметил одного своего знакомого по имени Таб, как-то мы с ним вели совместные дела с его торговым домом, да и впоследствии у нас случались встречи на почве общих интересов в бизнесе. Он пришёл сюда со своей рабыней, Мидис, сейчас повисшей на его левой руке. Отцепись она от своего господина, и удержаться рядом с ним в этой толчее будет просто невозможно. Я окликнул Таба, но проще было перекричать шторм, чем шум толпы. Он меня, конечно же, не услышал. Ножны на его боку были пусты, впрочем, также как и мои. Все пришедшие на площадь сдали своё оружие городской страже.

— Я вынужден попросить Вас об одолжении Сэр, — обратился ко мне один из гвардейцев Арсенала, которому не повезло дежурить сегодня вечером. — Вы должны сдать свой меч.

— Нет, — вмешался другой. — Ты что, не узнал его? Это же — Боск, Адмирал, он член Совета Капитанов.

— Простите меня, Капитан, — тут же вытянулся гвардеец. — Вы можете идти так.

— Нет, Вы совершенно правы, — отмахнулся я, и медленно вытащив меч из ножен, протянул ему, то же самое я сделал и с кайвой.

Я обычно носил с собой ещё и этот, прекрасно сбалансированный для метания, седельный нож тачаков. Раз уж я сам голосовал в совете за принятие закона о сдаче оружия при входе на главную площадь города во время карнавала, то, как минимум я сам, как это казалось мне, должен был бы показать остальным пример того, как надо соблюдать законы.

Только сейчас я вспомнил, где и когда видел того мужчину, который заговорил со мной около подмостков фокусника. Он кого-то ждал поблизости от одного из пропускных пунктов, где гвардейцы принимали оружие. Да, точно, именно там я его и видел, у того самого кордона, через который прошёл на площадь я сам.

Сдача оружия происходила следующим образом: мужчина сдавал оружие, гвардейцу, а тот, в свою очередь, рвал квиток пополам, закрепляя одну половину на оружие, а вторую половину отдавая владельцу. На обеих частях квитка имелся номер. Для получения своего оружия, требовалось предъявить свою половину, причём она должна соответствовать, той, что осталась не, только по номеру, но и по линии отрыва. Моя половина квитка в данный момент находилась в моём кошеле. Сам квиток, кстати, был сделан из ренсовой бумаги, которая в Порт-Каре, благодаря близости к одному из главных на Горе мест произрастания ренса, обширным болотам дельты Воска, была необыкновенно дешёвой.

— Капитан, — послышался голос за моей спиной.

— Капитан Хенриус? — уточнил я, обернувшись.

Парень, с усмешкой, поднял на лоб свою маску, впрочем, я и не сомневался, что это был он. Я узнал его по голосу. Молодой Капитан Хенриус по происхождению был из Севарии. Прежде он был служащим моего торгового дома, а ныне уже владел своим собственным. А рядом с ним стояла никто иная, как Вина, его прекрасная рабыня, когда-то давным-давно предназначенная в свободные спутницы толстяку Луриусу из Джада, дабы разделить с ним трон Коса, и стать его Убарой. Вместо этого ей выпало стать рабыней в Порт-Каре. Честно говоря, я не сразу узнал её из-за ярких красок, которыми было раскрашено её тело. Она стояла на коленях подле Хенриуса, обхватив его бедро, по-видимому, опасаясь быть оторванной от своего хозяина в бурлящей вокруг толпе.

— Кто-то Вас разыскивает, — сообщил Хенриус.

— И кто же? — поинтересовался.

— Понятия не имею, — пожал тот плечами. — Но он просил передать Вам, что Вы можете его найти среди пурпурных палаток. Он будет ждать Вас в семнадцатой.

— Спасибо, — поблагодарил я Хенриуса, и капитан, с весёлой усмешкой, вернул маску на место, вздёрнул Вину на ноги и, подхватив за локоть, исчез в толпе.

Посмотрев им вслед, я невольно улыбнулся. У меня оставались тёплые чувства к ним обоим.

Свободная женщина, в ниспадающих одеждах сокрытия, с закрытым вуалью лицом, внезапно вынырнув из толпу, появилась передо мной.

— Примите мою благосклонность, пожалуйста! — со смехом кокетливо предложила она, дразнящее помахивая, продемонстрировав мне ленту. — Ну, пожалуйста, красавчик! Пожалуйста, пожалуйста! Пожалуйста!

— Хорошо, согласен, — улыбнулся я, уступаю её натиску.

Она подступила ко мне почти вплотную, и объявила:

— Настоящим, я, хотя и свободная женщина, с удовольствием и охотой, добровольно, осмеливаюсь предоставить Вам мою благосклонность!

И она протолкнула лёгкую ленту, сквозь петельку на вороте моей туники и протянула его наполовину. Теперь ленточка уже не потеряется в толчее царящей вокруг.

— Спасибо благородный сэр, благодарю красавчик! — засмеялась она и, не переставая смеяться, устремилась дальше на поиски приключений.

Я отметил, что на её поясе осталось ещё две ленты. Обычно эту игру женщина начинает с десятью. Задача — первой раздать все свои десять лент и возвратиться победительницей в исходную точку. Я с усмешкой посмотрел ей вслед, и подумал, что было бы грубостью отказать ей в любезности. Тем более что она попросила об этом так красиво. Конечно, не стоило ожидать подобной смелости от женщины в любое иное время кроме карнавала. Вероятно, у подобной игры, имеется своя запутанная история, уходящая своими корнями в традиции Земли. Можно предположить, что раньше в качестве такого символа благосклонности, использовалась косынка или шарф. Возможно, избранник леди носил такой символ её расположения прикрепленным к шлему или повязав на перчатку.

Однако, не трудно отстранившись от предполагаемых исторических корней и распространённых поверхностных толкований этого обычая, в то же время, задуматься о глубоком смысле этих лент. Нужно понимать, что, во-первых, их раздают свободные женщины, причём делая это добровольно, а во-вторых, не забывать, что эта лента подразумевает, что данная женщина свободно предоставляет, если не продаёт, свою благосклонность мужчине. Безусловно, понимание этого, столь же очевидное и честное, как если бы вытащенное на солнечный свет из тёмных углов её сознания, станет разоблачительным и несколько постыдным потрясением для женщины. Это — один из тех случаев, в которых то, что она долго стремилась скрыть от всех, а главное от себя самой, внезапно, возможно к её испугу и тревоге, станет неоспоримо ясным для неё. В пользу этих соображений говорит тот факт, что лента в этой игре даруется женщинами не просто любым мужчинам вообще, а, по крайней мере, чаще всего, сильным и красивым. Кажется, что среди женщин разгорается настоящее соревнование за то чтобы вручить символ своей благосклонности наиболее предпочтительному кандидату, чтобы потом, можно было почувствовать себя несколько значимее своих менее успешных сестер. По крайней мере, в этом отношении, эта игра для участвующих в ней свободных женщин наполнена захватывающей атмосферой вседозволенности и очаровательного озорства, что, несомненно, указывает на некую сексуальную подоплёку, вовлечённую в данное действо, возбуждение от которой, как кое-кто полагает, не соответствует достоинству высоких свободных женщин.

Короче говоря, игра в ленты позволяет свободным женщинам, в социально приемлемом контексте, с помощью символического превращения, до некоторой степени, успокоить свои сексуальные потребности, а в некоторых случаях, если они того пожелают, подать намёк заинтересовавшим их мужчинам. Конечно, нет, и не будет никакого полного удовлетворения женской сексуальности, вне пределов контекста мужского господства. Но, честно говоря, меня заинтересовало, на что будет похожа свободная женщина, символ благосклонности которой я теперь носил, будучи раздетой и в ошейнике. Интересно было бы посмотреть, во что бы она превратилась, если зажечь в её животе рабское пламя. Подозреваю, что ей стало бы не до раздачи шёлковых шарфов. После такого, ради сообщения о своих потребностях, ей пришлось бы делать совсем другие вещи, например: завязывать свои волосы в рабский узел, предлагать мужчинам вино или фрукты, танцевать голой перед ними, или стоя на коленях с плачем и поскуливанием облизывать и целовать ноги господина, стараясь привлечь его внимание.

Тут мне на глаза снова попалась женщина в ошейнике, раздетая до талии, прикрывавшая бёдра лишь коротким лоскутом ткани, каким-то чудом ещё не свалившимся с неё. Стоило нашим глазам встретиться, как она мгновенно отвела взгляд.

Я не скрывая своих намерений шагнул к ней, и она торопливо и испуганно, принялась пробираться сквозь толпу прочь от меня. Я последовал за ней, но не прямо, а обходя по дуге. Как я и ожидал через некоторое время, она остановилась и, обернувшись, принялась осматриваться, не последовал ли я за ней. Женщина, замерев, стояла среди людского моря, и с тревогой сканировала взглядом толпу в том направлении с которого она сама пришла. О чём она сейчас могла думать? Только ли о том преследовал ли я её или нет? Но вот вопрос, со страхом или с надеждой? Я не стал ждать дальше, и внезапно вынырнув из толпы позади неё, и обхватив руками, прижал её к себе. Теперь она не могла даже пошевелиться. Она оказалась столь же беспомощной в кольце моих рук, как если бы была заперта в тиросской клетке, сконструированной так, чтобы вплотную прилегать к телу.

— Сэр! — испуганно взвизгнула она, напрягаясь всем телом.

— Сэ-э-эр? — протянул я, как бы удивлённо.

— Господин! — быстро исправилась моя пленница.

— Ты ведь рабыня, не так ли? — поинтересовался.

— Да, конечно! — ответила она.

— Конечно, что? — уточнил я.

— Конечно, Господин! — покорно добавила женщина.

— А у Тебя неплохая грудь, — заметил я.

— Спасибо, Господин, — задохнувшись, прошептала она, расслабляясь по мере того, как моя правая рука заскользила вниз по талии к бёдрам, тщательно исследуя её тело, а левая продолжала надёжно удерживать захват.

— У Тебя хорошее тело, — признал я. — Уверен, что окажись Ты на рабском прилавке, и за Тебя бы дали отличную цену.

— Вы, правда, так думаете? — спросила пленница, с плохо скрываемым удовольствием в голосе.

— Да, — прошептал я ей прямо в ухо и спросил. — А что это за странная ткань на твоих бедрах? Её качество, кстати, кажется мне через чур высоким, чтобы достаться простой рабыне.

Мои руки, как раз достигли жалкого подобия юбки и игрались с завязками на её левом бедре.

— Не снимайте это, — взмолилась она, — пожалуйста! Пожалуйста!

— Но ведь, раз Ты — простая рабыня, — заметил я, на мгновение задержав свою руку, — то какая мне разница, чего хочешь Ты, если этого хочу я?

— Пожалуйста, — в отчаянии простонала женщина.

— Очень хорошо, — сказал я, убирая свою руку от пояска на талию, но продолжая одерживать её спиной ко мне.

— Я могу обернуться? — спросила она.

— Нет, — отрезал я.

Кажется, услышав мою команду, она вздрогнула от удовольствия, оказавшись в пределах желаний другого.

— Готов поспорить, сегодня вечером здесь на площади хватает работорговцев, — заметил я. — И если Ты не хочешь, чтобы ошейник оказался на Тебе навсегда, то не стоит привлекать их внимания.

— Но, раз я — всего лишь простая рабыня, — сказала женщина, — то, наверное, мне должны быть не совсем понятны слова Господина.

Она вскрикнула от неожиданности, потому что в этот момент я сорвал ткань с её бёдер и, держа перед её лицом, начал дразня покачивать им.

— Кажется, Твой владелец забыл клеймить Тебя, — усмехнулся я.

Моя пленница сердито выхватила лоскут, торопливо возвращая его на место и снова завязывая узел на бедре.

— Возьмите меня на полку удовольствий, — вдруг попросила она.

— Ты — свободная женщина, — напомнил я. — Иди туда сама.

— Никогда, никогда! — воскликнула гордячка. — Вы отлично знаете, что я не могу этого сделать!

— Господин, — послышался мягкий голос снизу. — Я — рабыня. Возьмите меня на полку довольствий!

Я бросил заинтересованный взгляд вниз. Там, на коленях, на каменной мостовой площади, у моих ног, стояла нагая рабыня.

— Я не забыла Вашего поцелуя, — улыбнулась она. — Возьмите меня на полку удовольствий, я прошу Вас!

Я вспомнил её. Это была та самая голая рабыня в простом стальном ошейнике, что всего несколько енов назад, обняв, поцеловала меня, и получила в ответ поцелуй рабовладельца.

— Я искала Вас в толпе, — призналась она.

Женщина, казалось, даже задохнулась от ярости, когда я наклонился и поднял невольницу на ноги, предусмотрительно удерживая рукой в стороне от её свободной сестры.

Отвергнутая свободная женщина, возмущенная моим пренебрежением, и тем, что оказалась для меня менее интересной, чем рабыня, что-то закричала, мне вслед. А рабыня вцепилась в мою руку, счастливая уже от того, что я позволил ей это сделать, плотно прижималась ко мне, стараясь не оторваться от меня в бурлении толпы.

— Но это не путь к полкам удовольствий, — удивилась девица.

— Терпение, крошка, — бросил я.

— Да, Господин, — простонала она, прижимаясь ко мне ещё плотнее.

Она будет терпелива. А что ещё ей оставалось делать? В данном вопросе у неё не было никакого выбора. Она была всего лишь рабыней.

Уже прилично отойдя от места моего маленького приключения, я оглянулся назад и увидел свободную женщину, отвергнутую, несчастную, стоявшую на полусогнутых ногах, прижимая к груди дрожащие руки. Впрочем, дрожали не только руки, но и всё её тело содрогалось от рыданий. И полагаю, не только от рыдания, но и от вспыхнувших потребностей. Трудно было не заметить, что её переполняет сильнейшее сексуальное влечение. Я улыбнулся своим мыслям. Такое влечение, рано или поздно, бросит её к ногам мужчины, ибо только там находится единственное место в мире, где оно может быть удовлетворено.

На некоторое время я задержался, чтобы понаблюдать за выступлением труппы игравшей водевиль. Тем самым я не столько хотел полюбоваться зрелищем, сколько давал возможность рабыне, цепляющейся за меня разгореться ещё больше.

Девушка, играющая роль Золотой Куртизанки, очень напоминала Ровэну, запомнившуюся мне с той самой ночи в доме Самоса, произошедшей три ночи назад. Были в её лице похожие черты, а ещё такая же фигура, и те же длинные, золотистые локоны. Кстати, стоит отметить, что, обычно, Роль Золотой Куртизанки, в классической гореанской комедии исполняется, как и прочие роли в подобных комедиях, да и в большинстве форм серьезной драмы, в маске. Наиболее вероятная причина этой традиции, по моему мнению, состоит в том, что, большинство ролей как в комедиях, так в драмах вообще, исполняются мужчинами. Во многих гореанских театрах, и, на мой взгляд, это совершенно ошибочно, женщин на сцену не пускают. Некоторое считают, что эта практика — результат того, что женские голоса звучат не так хорошо как мужские в открытых летних театрах. Но я полагаю, особенно принимая во внимание превосходную акустику многих из этих театров, настолько превосходную, что звук упавшей на сцену монеты отлично слышим в верхних рядах, что эта практика более тесно связана с традициями, или ревностью, чем с акустикой. Также, можно добавить, что во многие драматические маски встроены рупоры для усиления голоса актера. И если женщины в основном отстранены от выступлений на главных драматических подмостках, то они более чем широко представлены в огромном разнообразии мелких театральных разновидностей, существующих на Горе, таком как водевиль, пародия, пантомима, фарс и танцевальные истории. Стоит ли упоминать, что в большинстве случаев эти женщины — рабыни. В целом же для свободных женщин сама мысль о том, чтобы выйти на профессиональную сцену, особенно в её низших формах, непередаваемо отвратительна и неприлична. Они приходят в ужас уже от идеи того, чтобы по своей воле выйти на сцену. Это для них равносильно тому, чтобы быть публично выставленной на рабской платформе или прилавке. Они даже выступления посещают инкогнито.

Как я уже упомянул, обычно маски надевают в классических драме и комедии, в то время как, в большинстве мелких разновидностей, таких как пантомимы или танцевальные истории, вполне обходятся без них, конечно, если того не требуется по сценарию, например изображая бандитов. С другой стороны, фарс представляет собой интересный случай когда, какие-то роли обычно исполняются в масках, а какие-то нет. Например, Незадачливый Отец, Педант, чаще всего изображаемый представителем касты Писцов, и Трусливый Капитан обычно играются в масках, тогда как молодые любовники, Золотая Куртизанка, Очаровательная Наследница, и некоторые другие, представляются с открытыми лицами. Некоторые роли, такие как, нахальных свободных девиц, весёлых слуг, и тому подобные могут исполняться как в масках, так и без оных, в зависимости от труппы. Как Вы возможно уже поняли, многие из ролей гореанской комедии, как в классической, так и в низких её формах, являются, по большей части, типовыми характерами. Снова и снова в разных сценариях встречаются напыщенные торговцы, самодовольные солдаты, гадалки, нахлебники, крестьяне и рабыни.

Эти стандартные характеры хорошо известны гореанским зрителям и популярны среди них. Вот, к примеру, любимые многими Напыщенный Торговец и Коварный Крестьянин. Аудитория уже прекрасно знакома с ними по многочисленным встречам с ними в десятках комедий и фарсов, в большинстве из которых действие разыгрывается вокруг стандартных ситуаций. Публика в большинстве случаев заранее знает, как именно будут действовать эти характеры и с нетерпением ждут этого. Зрители знакомы даже с манерами и диалектами того или иного стандартного персонажа. Ну, кто принял бы Незадачливого Отца, если бы актёр не изобразил у него турианский говор, или Очаровательную Наследницу, если она не говорила с мягким акцентом жительницы Венны? Как отнеслись бы к Трусливому Капитану, если бы у него из-под его длинноносой полумаски, не торчали жёсткие лихо закрученные усы, а на поясе у него не болтался огромный, деревянный, вечно цепляющийся за всё подряд меч? Даже жесты и гримасы известны, разучены, и нетерпеливо ожидаемы. Подобное дружественное отношение, конечно, дает актеру весьма надёжную основу для начала спектакля, но при этом не отнимает у него простора импровизации. Конечно, актёр, ещё до того как он поприветствует публику в начальном представлении персонажей, практически во всём богатстве и сложности, в деталях знает, что от него ожидается и приветствуется, но при этом, что интересно, Торговец сыгранный одним актёром будет отличаться от того же самого Торговца в исполнении другого актера. Так или иначе, в пределах принятых схем роли, и связанных с этим традиций бизнеса, актерам удается сделать свои версии уникальными и особенными. Лично я считаю, что не существует искусства основанного на простом заучивании роли, любое искусство в конечном итоге предполагает творческий подход.

— Пожалуйста, Господин, — всхлипнула девушка, трясущимися руками держа меня за локоть, прижимаясь ко мне всем телом. — Пожалуйста, Господин.

Я бросил оценивающий взгляд в сторону боковой поверхности подмостков, где стояли две девушки, ожидая их выхода на сцену. Судя по их коротким колоколоподобным юбкам, форма которых, несомненно, поддерживалась кринолинами, и голыми руками, с короткими набитыми рукавами, это должны были быть нахальные служанки, обычно их называли Бина и Бригелла.

Бригелла, в частности была особенно красива. У меня не было ни малейшего сомнения, что задери я эти юбки, и увижу там стандартные клейма гореанских рабынь. Юбки, кстати, сделаны поднимающимися. Это используется в различных видах действий комичного содержания. Например, один весёлый слуга может делать вид, что по неуклюжести роняет лармы, одну за другой, со своего блюда, за которыми девушка наклоняется, в то время как другой слуга стоит позади неё, с интересом рассматривая открывшийся вид. А когда девица начинает распекать первого за его мнимую неуклюжесть, парни меняются местами, и, к её притворному раздражению, повторяют свою уловку. Юбку может задрать, например, Хитрый Крестьянин, сообщив служанке, что ищет потерянного вола и так далее. И конечно зрители наблюдают за этими шутками с того же самого удачного угла зрения, что и удачливый слуга или Хитрый Крестьянин.

Подле этих двух девушек стоял обеспокоено выглядевший мужчина, выделявшийся своим немаленьким брюхом, длинными бакенбардами и кепкой без козырька. С ним вёл переговоры другой мужчина, я думаю — торговый посредник, и, судя по бросаемым обоими взглядам, дело шло к перепродаже артистки игравшей Золотую Куртизанку. Толстяк покачал головой, по-видимому, протестуя против того, что девушку заберут у него прямо посреди спектакля. Но посредник, похоже, был готов подождать. Затем, мне показалось, что пузатый товарищ, хотя и явно очень соблазненный предложенной ценой, решил держаться за девушку. Несомненно, он нуждался в деньгах, но как он будет ставить пьесу без Золотой Куртизанки? А ведь она, скорее всего, также играла роль и Очаровательной Наследницы. Не было ничего удивительного, в том, что одна и та же девушка часто использовалась для обеих ролей. У толстяка сейчас жадность боролась со здравым смыслом. Оглянувшись на сцену, я посмотрел на Золотую Куртизанку, вероятно, ещё не знавшую, что она уже почти перешла к другому хозяину.

— Господин, — снова всхлипнула девушка рядом со мной.

— На колени, — скомандовал я ей.

— Да, Господин, — простонала она, становясь на колени у моих ног. Я не собирался из-за неё прерывать заинтересовавшее меня зрелище.

Вновь оглянувшись к толстяку, я заметил, что тот, тряся животом, с опаской всматривается в толпу. Обе его девушки, Бина и Бригелла также казались несколько обеспокоенными.

Решив, что их проблемы ко мне не имеют никакого отношения, я вновь уделил внимание действию на сцене.

Золотая Куртизанка, с гордым видом отворачивалась, симулируя безразличие к ухаживаниям, как Незадачливого Отца, так и Педанта. Двое слуг, Лекчио и Чино, также находились на подмостках. Чино, обычно слуга Незадачливого Отца или Торговца, гибкий и озорной, носил чёрную полумаску, с раскосыми отверстиями для глаз, красно-желтые клетчатые трико и пуловер. Лекчио, чаще всего слуга Педанта, наоборот, был невысоким и пухлым, исполнительным простофилей, и постоянным объектом, либо участником шуток и забав Чино. Он носил коричневую тунику с капюшоном, который он иногда натягивал на голову, пряча смущение. Незадачливый Отец и Педант, меж тем, продолжали свои ухаживания, пытаясь обратить на себя внимание девушки. Чино и Лекчио тем временем сговариваются между собой. Чино пнул Незадачливого Отца, и быстро отвернулся, как будто изучая облака. А через мгновение уже Лекчио отвесил пинка Педанту. Это они повторили несколько раз, и вскоре Незадачливый Отец и Педант, думая каждый на другого, заводятся до готовности к потасовке, и похоже к этому всё и идёт. Но тут Чино, при поддержке Лекчио, обращает внимание хозяев на то, что их богатые одежды могут быть испорчены, а их кошели даже быть потеряны в такой драке. Незадачливый Отец и Педант быстренько скидывают туники и, вместе с кошелями передав их слугам, начинают ругать друг друга и дёргать за бороды. Пока хозяева выясняют отношения, хитрецы, конечно, немедленно надевают полученные одежды и, многозначительно покачивая кошелями на поясах, шествуют перед Золотой Куртизанкой, которая, сразу приняв их за богатых почитателей, покидает сцену вместе с ними. Незадачливый Отец и Педант, внезапно обнаружив себя без одежд и кошельков, да ещё и избитыми, с гневными криками бросаются вслед за своими слугами.

Девушка, стоящая на коленях подле меня, обхватив мою ногу, сначала прижалась к моему бедру щекой, а потом и губами. Она с отчаяньем посмотрела на меня снизу.

— Пожалуйста, возьмите меня на полку удовольствий, Господин, — со стоном проговорила она.

— Терпи, — бросил я ей.

— Да, Господин.

Следующая сценка, начавшаяся сразу после первой, оказалась одним из множества вариантов фарса на тему любовной микстуры. Основными участниками здесь были Золотая Куртизанка, Чино, Торговец и Педант. Торговца играл тот самый пузатый обеспокоенно выглядевший мужчина, которого я видел ранее у подмостков. Педант, на сей раз, был представлен не как Писец, а как представитель касты Врачей. Если описать вкратце, Торговец, собираясь к Золотой Куртизанке, посылает Чино за любовной микстурой. Но, как и следовало ожидать, весельчак вместо любовной микстуры, берёт у Врача сильное слабительное. Торговец, приняв микстуру, навещает Золотую Куртизанку, прихватив с собой и Чино. По вполне понятным причинам, купец вынужден постоянно прерывать свои заигрывания, которые, конечно, и без того весьма неуклюжи и топорны, и не вызывают особой симпатии у куртизанки, для того чтобы поспешно скрываться в углу сцены где, весьма кстати, был установлен большой горшок. Тем временем, Чино, заполняя эти промежутки, в превосходной степени описывает куртизанке мастерство торговца как любовника. И он настолько успешен в этом, что куртизанка вскоре начинает тяжело дышать и звать своего гостя, который, с нетерпением, мчится к ней, но лишь затем, чтобы через мгновение, к величайшему сожалению обоих, броситься обратно к горшку. Зато Чино начинает не только уверять смущенную и колеблющеюся куртизанку, в достоинствах своего хозяина, но и демонстрирует на практике, с какой нежностью тот будет целовать её, и насколько он опытен в этом. От этого Куртизанка становится уже совсем беспомощной и возбуждённой. Тут на сцене появляется Врач, пришедший выяснить эффективность своей микстуры. Его беседа с торговцем наполнена большим количеством двусмысленностей, вызывающих гомерический хохот среди зрителей. Врач, в конце концов, покидает сцену, озадаченный тем, что его снадобье ещё не подействовало, уверяя при этом торговца, сидящего на горшке, чтобы тот немного подождал, дав лекарству ещё немного времени, и, несомненно, он вскоре почувствует его эффект. Торговец, однако, убедившись, что сегодня не его день, прихрамывая, отправляется домой, прижимая к себе горшок, сопровождаемый усмешкой, пожимающего плечами Чино. Едва купец покинул сцену, как шутник запрыгнул на Золотую Куртизанку. В конце концов, за время ей заплатили.

Через мгновение все актеры вышли на сцену и раскланялись перед публикой. С ними, появились и несколько актеров принимавших участие в предыдущих сценках. Обычно выступление труппы состоит из четырёх — пяти коротких спектаклей. По доскам сцены застучали прилетевшие из толпы тарски. Чино и Лекчио быстро подобрали монеты, а Бина и Бригелла, тем временем, обходили толпу с медными чашами. Надо признать, что обе они были прекрасны, в особенности Бригелла. Такие девушки, как и другие актрисы в подобных малочисленных труппах, обычно служат ещё и палаточными девками. Это помогает труппе сэкономить на расходах. Мой тарск присоединился к остальным в чаше Бригеллы.

— Спасибо, Господин, — не забыла поблагодарить она.

Толстяк всё ещё в костюме торговца, покачивая животом приблизился к краю сцены и объявил публике, что следующее выступление, состоящее из других сценок начнётся через ан. Я заметил, что на его лицо как будто набежала тень. Оглядевшись, как мне кажется, я обнаружил возможную причину его беспокойства. В толпе появился служащий из департамента распорядителя развлечений, да ещё и в сопровождении двух солдат Гвардии Совета.

Я потянул девушку, сидевшую подле меня на ноги.

— О, да, — выдохнула она, хватаясь за мою руку и прижимая ко мне своё порабощённое тело, — теперь, возьмите меня на полке удовольствий. Сейчас, пожалуйста. Я уже полностью готова. Я вся горю!

— Ещё нет, — отказал я ей, направляясь к лотку булочника.

Там я купил ей печенье.

— Съешь это, — велел я, — медленно, очень медленно. Растяни её на как можно большее время.

— Да, Господин, — прошептала она.

Когда женщине приказывают съесть печенье подобным способом, она знает, что должна в основном касаться его языком, и лишь иногда при этом использовать при этом свои маленькие зубы. Это усиливает её чувство неволи, является хорошим упражнением для её языка и, помимо всего прочего, разжигает её сексуальный жар. Это в случае свободной женщины язык обычно — это нечто, что служит прозаическим целям, например с помощью его она говорит. В случае рабыни, его назначение гораздо шире.

Мы прошли сквозь толпу вдоль ряда подмостков, я и держащаяся за мой локоть рабыня, зажавшая в руке печенье. Я задержался только в ярде или двух от перед палаткой для Каиссы. Меня заинтересовала крупная фигура шедшая мимо нас. Возможно, этот человек сошёл с одной из длинных, узких, крытых тентом сцен, более характерных для представления классического спектакля, драмы, или комедии. Он носил которнии — ботинки на высокой платформе, длинные одежды с расширенными до невероятного размера плечами, и большую разрисованную холщёвую маску с гипертрофированными чертами лица. Голову его покрывал онкос — высокий, импозантный головной убор. Такие костюмы часто используются для главных ролей в серьёзных драмах. Подобное преувеличение размеров тела и лица, как мне кажется, соразмерно важности играемой роли в спектакле. Я понятия не имел, был ли этот мужчина актёром или просто кем-то надевшим этот костюм, ради участия в карнавале. Когда он прошёл, я заметил, что его маска была двусторонней, на затылке было нарисовано тоже лицо, но с другим выражением. Такое, на самом деле не очень распространенное устройство маски, позволяет менять выражение лица по ходу спектакля, не прибегая к её замене.

Я заметил одного знакомого парня. Это был кузнец, изготавливавший шкивы для арсенала, и по совместительству бывший чемпионом Каиссы среди работников арсенала. Он как раз встал от доски, где сидел со скрещенными ногами.

— Превосходная была игра, — сказал он, в замешательстве потирая голову. — Я разгромлен, уничтожен! Я даже не могу понять, как он это сделал! Всего четырнадцать ходов, и он победил меня! За четырнадцать ходов он взял три моих фигуры, и следующим ходом взял бы Домашний Камень! Неужели он играл нечестно? Но я не заметил никакого подвоха!

— Ну, так сыграй ещё партию, — предложил толстяк, тот самый, которого я видел на сцене. Оказалось, что он также имел свой бизнес в палатках Каиссы. — Возможно, удача повернётся к Тебе лицом!

Но производитель шкивов покачал головой, и на негнущихся ногах, скрылся в толпе.

— Почему Ты сделал это? — поинтересовался толстяк у мужчины, сидящего с другой стороны доски.

— Он думал, что знает, как надо играть в Каиссу, — пожал плечами тот.

— Сколько же Ты выиграл за сегодняшний вечер? — спросил толстяк, раздражённо, указывая на медный сосуд с крышкой, имевшей отверстие для монет, и закрытый на замок, стоявший подле низкого стола.

Игрок молча, не обращая внимания на толстяка, принялся расставлять фигуры на доске. Но актёр не успокоился и, подхватив сосуд, встряхнул его, пытаясь по звону оценить его содержимое.

— Четыре, или пять бит-тарсков? — уточнил он.

Судя по звону запрыгавших внутри монет там врятли было больше.

— Три, — спокойно ответил мужчина, не отрываясь от своего занятия.

— Возможно, Вам ничего не стоило нанести ему поражение хотя бы на двадцатом ходе, — заметил толстяк, возвращая медный сосуд с монетами на место у стола каиссы.

— Мог, но мне это не интересно, — отозвался мужчина.

Что интересно, мужчина позади доски был одет в чёрные одежды и подобную капюшону маску, также черную, которой он прикрыл всю голову. Похоже, он не принадлежал к касте игроков, иначе носил бы одежду в красную с жёлтым клетку. Все игроки из гордости за свою касту носят именно такие одежды. Однако, его навыки в игре, насколько я понял, оказались просто замечательными, раз уж чемпион арсенала, входивший в двадцатку лучших игроков Порт-Кара, не смог оказать ему достойного сопротивления. Можно, конечно, предположить, что он сделал жульнические ходы. Это казалось мне более вероятным, чем факт, что такой человек как он, один из тех, кто ассоциируется с актерами и прочим карнавальным сбродом, мог переиграть чемпиона арсенала. Хотя, конечно, сейчас время карнавала, и наш чемпион мог быть изрядно пьян.

— Если игра не будет интересна для них, если они не будут думать, что действительно играют всерьёз, то они не захотят сыграть вторую и тем более третью игру, — заметил толстяк. — А нам бы хотелось, чтобы они вернулись! Нам хотелось бы, чтобы доска была занята! Именно так мы делаем деньги!

Цена за игру обычно, колеблется между бит-тарском и медный тарском. Если претендент выигрывает или сводит партию в ничью, его монета остаётся при нём. Иногда к одному из шестов палатки могут прибить медный, или даже серебряный тарск. Он достанется претенденту, если тот сможет одержать победу, а в случае ничьей, каждый останется при своём. Вот только, дело в том, что искусный игрок, всего лишь грамотными разменами и осторожной позиционной игрой, может свести в ничью любую партию. Игра становится гораздо менее рискованной, если играть на ничью, а не на победу. Консервативные игроки, во время турниров за чемпионское звание, часто прибегают к этой хитрости, используя её, зачастую к ярости толпы зрителей и своих противников, дабы защищать и лелеять с таким трудом завоёванное лидерство. В конце концов, за победу он получит очко, а за ничью каждому игроку засчитают половину.

— Тебе стоит проигрывать время от времени, — сказал игроку толстяк. — Это сможет вернуть клиентов! Таким путём, в конечном счете, мы заработаем намного больше денег!

— Я играю, чтобы победить, — заявил мужчина, смотря на доску.

— Да я вообще не понимаю, почему я упрашиваю Тебя! — воскликнул пузатый. — Ты — всего лишь подёнщик и бродяга!

Про себя я отметил странность расстановки фигур на доске. Мужчина спрятавший лицо под маской воспроизвёл на доске не начальную конфигурацию, а ту, что возникает на доске после серии ходов. И надо признать, что-то в данном положении показалось мне знакомым. И вдруг меня осенило, что именно я видел на доске. Это была позиция, которая возникает на семнадцатом ходу розыгрыша Гамбита Убары, Жёлтый Домашний камень, выставленный ранее на клетку Строителя Убары — один, отступил с главной диагонали, на турианскую линию. Обычно, в этом месте, игрок продолжает ходом Копейщика Посвящённого Убары, поддерживая атаку, проводимую по смежной колонне Строителя Убары. Этот же сходил Копейщиком Посвящённого Убара использовав двухклеточный ход, поставив его на клетку Посвящённого Убара — пять. Я опешил настолько, что у меня закралось подозрение, а знал ли он вообще что-нибудь о каиссе? Но, внезапно, этот ход показался мне интересным. Да ведь это же отличная отвлекающая атака! Она может вынудить жёлтых перевести часть фигур на сторону Убара, таким образом, ослабляя свою оборону в колонне Строителя Убары, делая её гораздо уязвимее, для главной атаки. Это действительно интересная идея, я мне даже стало интересно, играл ли так кто-либо всерьёз.

— Тебе надо научиться проигрывать! — поучал толстяк игрока.

— Я уже проигрывал, — пожал плечами мужчина в маске. — Я знаю на что это похоже.

— Вы, Сэр, — повернулся ко мне пузатый, — Вот Вы, играете в каиссу?

— Немного, — осторожно сказал я.

— Ну, так рискните сыграть с ним, — пригласил он. — Всего-то один бит-тарск!

Толстяк бросил выразительный взгляд на своего игрока, и снова повернувшись ко мне, пристально посмотрел мне в глаза.

— Я почти гарантирую, что Вы победите, — заявил он.

— А почему Ваш игрок в маске? — поинтересовался я. — Его маска не слишком подходит для карнавала.

— Он никогда не снимает её, с самого детства, ну или почти с детства, — пояснил пузатый, вздрогнув, — из-за ожога, сильного ожога. Ему правда не стоит снимать маску. Под ней скрывается урод, практически монстр. Свободные женщины упадут в обморок от одного его вида. Даже животы сильных мужчин не выдержат такого зрелища. Да они просто заорут от ужаса и попытаются напасть на него. Такой уродство, такое безобразие не должно быть выставлено на всеобщее обозрение.

— Я понял, — кивнул я.

— Всего бит-тарск, — напомнил мне толстяк.

— Не бойтесь того, что Вы не сможете победить, — бросил мне игрок в маске, яростно, выставляя фигуры в положение начала игры.

Закончив расстановку, он, высокомерно, убрал с доски своих Убара, Убару, Строителей и Врачей — все шесть самых сильных фигур.

Бросив на меня сердитый взгляд, он снял и швырнул в кожаный мешок, стоявший сбоку от стола ещё и своих тарнсмэнов. Кстати доску он развернул так, что я играл жёлтыми, и имел право первого хода. Таким образом, он отдал мне инициативу. В результате, теперь я мог выбирать выгодный для себя дебют.

— Ваш ход первый, — объявил мужчина. — Сделайте его, и я опрокину своего Убара, и игра Ваша.

— Ты не мог бы быть несколько более любезным с клиентом? — отнюдь не любезно спросил пузатый у игрока в маске.

— Я не буду даже рассматривать игру на таких условиях, — ответил я.

— Но почему нет? — удивлённо спросил толстяк. — Вы сможете абсолютно честно сказать всем, что победили. Другие же не будут знать, какой именно была эта игра.

— Это будет оскорблением каиссы, — заметил я.

— Он прав, — поддержал меня мужчина в маске.

Рабыня, не в силах терпеть, постаралась стоном обратить на себя моё внимание. Печенька, которую она уменьшала своим языком, кусочек за кусочком, крошка за крошкой, была зажата в обеих её руках. Таким образом, положение её рук казалось провокационно скромным, что впрочем, могло быть изменено при моём малейшем желании. А, кроме того, её маленькие, тонкие запястья располагались так близко друг к другу, настолько близко, что казалось, как будто они были скованы рабскими наручниками.

— Пожалуйста, Господи-и-ин, — прохныкала она.

— Рискните сыграть, — всё ещё на что-то надеясь, предложил пузатый.

Но я уже утонул в глазах рабыни. Она с дикой мольбой смотрела на меня снизу вверх, и медленно, чувственно, с изысканной осторожностью, слизывала сладкую сахарную глазурь покрывавшую печенье. Она могла бы уже быть совершенно беспомощной перед своими потребностями, но я видел, что она прошла хорошую дрессировку.

— У меня на уме сейчас другая игра, — наконец ответил я.

Она, не отрывая от меня своих глаз, потянулась ко мне губами украшенными крошками печенья и глазури.

— Я хочу любить Вас, — проговорили ей губы, и я почувствовал сладость сахара на её губах.

— Ну что ж, я могу понять такие игры, — вздохнул толстяк. — Должно быть, приятно держать в своих руках голую рабыню, а?!

— Это точно, — не мог не согласиться я.

— Наденьте ошейник на любую женщину, — усмехнулся он, — и она быстро научится тому, для чего она нужна. Женщина ничего не стоит, пока на ней нет ошейника. Ни одна из них ничего не стоит, пока их не сделали ничего не стоящими.

— А что Ты думаешь по этому поводу? — спросил я рабыню.

— Это верно, Господин, — сказала она.

— Но этот парень, — указал толстяк, на игрока в маске, — отличается от нас. Он живет только для каиссы. Его не волнуют даже женщины. Безусловно, вполне вероятно, также как и он их. Готов поспорить, что они бы просто свалились в обморок от ужаса, увидь его без маски.

— Так Вы хотите играть, или нет? — уточнил игрок, пристально посмотрев на меня.

— При тех условиях, что Вы мне предложили, я не принял бы победу от Вас, даже если бы Вы были Сентиусом с Коса, — ответил я.

На данный момент Сентиус с Коса, возможно, был самым лучшим игроком на Горе. Он стал чемпионом турниров Ен-Кара три раза за последние пять лет. Да и то в 10127 году, он не захотел принимать участия, решив уделить время совершенствованию в игре. В том году чемпионом стал Теренс из Турии. А в 10128 Сентиус всё же явился на турнир, но потерпел поражение от Аякса из Ти, одного из городов Салерианской Конфедерации, который одолел Теренса в полуфинале. Но уже в 10129 году, на последней ярмарке Ен-Кара Сентиус с Коса обыграл Аякса и вернул себе чемпионское звание.

При упоминании имени Сентиуса с Коса, игрок в маске напрягся.

— Уверяю Вас, что я не Сентиус с Коса, — сердито сказал он и, сметя фигуры с доски в свою кожаную сумку, привязал её к поясу, сунул доску подмышку, и прихрамывая удалился.

— Эй-эй, ещё рано заканчивать работу! — возмущённо закричал пузатый вслед игроку. — Ты куда это собрался?

Но мужчина уже исчез среди палаток.

— Мне жаль, — сказал я. — Я не хотел его расстраивать.

— Не волнуйтесь на этот счёт, — раздражённо отмахнулся толстяк. — С ним это случается постоянно. Он — весьма раздражительный человек, импульсивный, высокомерный и безответственный. Несомненно, он считает, что земля должна быть благодарна, что он соизволил шагать по ней. Но с другой стороны, он кажется очень сильным игроком в каиссу. На самом деле, даже слишком сильным, чтобы мы в нём нуждались.

— Возможно, ему стоило бы просить о вступлении в касту игроков, — предположил я.

— Мне кажется, это его не интересует, — ответил толстяк.

— Это странно, — заметил я.

— Не забудьте, что он ещё и ужасный монстр, — напомнил он. — Настолько отвратительный, что от него шарахаются даже рабыни.

— Тогда всё понятно, — кивнул я.

— Кроме того, если по-честному, между нами, будь он действительно так хорош, как он полагает, разве он бы ходил с нами.

— Я понял, — улыбнулся я.

Безусловно, можно было бы заработать куда больше, играй он в клубах каиссы или на высоких мостах. Но вот, что меня сильно заинтересовало, так это его хромота. Прежде я знавал одного игрока каиссы, с таким дефектом. Но это было так давно.

— А Вы сами когда-нибудь играли с ним? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил мужчина. — Каисса — это не для меня.

— Понятно, — кивнул я.

— Это Ты — Бутс Бит-тарск? — послышался строгий голос из-за спины, от которого пузатый, только что спокойно говоривший со мной сразу побледнел.

Я обернулся.

— Приветствую Вас, Капитан, — поздоровался со мной подошедший.

— Приветствую, — отозвался я.

Это оказался служащий из департамента управляющего городскими развлечениями. Позади него стояли двое дюжих стражников из Гвардии Совета.

— А ну, стоять, — рявкнул чиновник толстяку, который, стараясь стать как можно незаметнее, как мне показалось, отступил назад и уже поворачивался, явно намереваясь исчезнуть между сценой и палаткой каиссы.

— Это Вы мне? — подобострастно спросил пузатый, поворачиваясь, и делая вид, что осматривается в поисках, кого-то к кому ещё мог обратиться чиновник.

Многозначительный жест чиновника, указавшего на место перед ним, вынудил толстяка поторопиться назад пред наши очи.

— Да? — с милейшим видом спросил он.

— Насколько я понимаю, Ты — Бутс Бит-тарск, — заговорил с ним чиновник, — из компании Бутса Бит-тарска.

— Он должен быть где-то поблизости, — сказал толстяк. — Если Вас это устроит, я могу попытаться найти его для Вас.

— Стоять, — протянул чиновник, и пузатый вернулся на прежнее место.

— Это — он, — заявил один из гвардейцев.

— Что Вы, что Вы, никакого преднамеренного нарушения благородный сэр, — забормотал Бутс, — это просто шутка!

— Итак, Ты — Бутс Бит-тарск, — сказал чиновник, заглядывая в исписанный листок, сколотый вместе с другими его бумагами. — Актёр, антрепренёр, импресарио, и владелец компании Бутса Бит-тарска?

— К Вашим услугам, — сказал пузатый, низко кланяясь. — Чем я могу быть полезен для Вас?

Девушка теперь стояла на коленях около меня низко опустив голову. Она приняла это положение сразу же, как только появился чиновник и стражники.

— Мы здесь в связи с вопросом лицензии, — объявил служащий.

— Да, — подобострастно улыбнулся пузатый, которого, как выяснилось звали Бутс Бит-тарск.

— Итак, у Тебя имеется таковая? — уточнил чиновник.

— А Вы не хотели бы пройти в мои покои? — поинтересовался Бутс, пытаясь перевести разговор в другое русло. — У нас есть прекрасные лармы, и возможно Вы и Ваши мужчины захотели бы оценить моих Бину и Бригеллу.

— В лицензии, есть положение, что девушки, работницы такой компании как Твоя, если они являются рабынями, могут посланы в покои и использованы тем, кого совет, или делегированный чиновник совета, туда направит.

— Признаться, я едва ли когда-то читал все положения лицензий, — вздохнул Бутс. — Такие вещи столь утомительны.

— У Тебя есть лицензия? — повторил свой вопрос чиновник.

— Конечно! — с негодованием воскликнул Бутс. — Всем известно, что это обязательная процедура. Никто, обладая наименьшим количеством здравого смысла даже не подумает о том, чтобы находиться здесь без одной.

— И я могу, наконец, увидеть эту лицензию? — поинтересовался чиновник.

— Конечно, — заверил его Бутс, принявшись возиться в своих одеждах. — Она должна быть где-то здесь.

Он заглянул в свой кошель, и вновь принялся обшаривать свои одежды.

— Где-то здесь, — бормотал он себе под нос, но после второго обыска своих одежд, и третьего осмотра кошеля, наконец, признал: — Увы. Она, должно быть, осталась в моих покоях, скорее всего, в платяном шкафу. Я сбегаю туда, и быстро возвращусь обратно. Надеюсь, что я не обнаружу, что я был ограблен за время моего отсутствия!

— А ну, стоять, — приказал чиновник.

— Да? — отозвался Бутс, возвращаясь.

— Согласно нашим бумагам, — усмехнулся чиновник, — нет у Тебя никакой лицензии и быть не может. Ты не подавал прошение об этом, и соответственно не получал лицензию.

— Но я отчетливо помню, что получил лицензию! — возмущённо воскликнул Бутс, но под насмешливым взглядом чиновника сразу стушевался. — Впрочем, возможно это было в прошлом году, или даже в позапрошлом. Понимаете, столько выступлений, столько забот!

Чиновник молчал, продолжая сверлить антрепренёра взглядом.

— Неужели, я забыл о таком важном деле? — испуганно спросил Бутс. — Возможно, это просто вылетело у меня из головы? Это кажется невозможным!

— Почему-то это не кажется мне столь уж невозможным, — усмехнулся чиновник. — Ведь это происходит уже три года подряд.

— Нет! — в ужасе закричал Бутс.

— Именно из-за таких как Ты люди считают всех актёров негодяями и жуликами, — презрительно бросил чиновник, углубляясь в свои бумаги.

— Что Вы там пишете? — с тревогой спросил Бутс.

— Расположение, — снизошёл до ответа чиновник.

— По какому поводу, если мне позволено будет поинтересоваться? — взволнованно спросил Бутс, вытягивая шею и пытаясь заглянуть в бумаги.

— Твоя собственность будет конфискована, — объяснил чиновник, — включая актрис. Они будут неплохо смотреться в государственных цепях. А самого Тебя публично выпорют на площади, и вышлют из города. И потом в течение пяти лет Тебе будет запрещено появляться в Порт-Каре.

— Эй, сейчас время карнавала, — обратился я к чиновнику.

— Капитан? — удивился тот.

— Сколько он должен? — спросил я.

— Лицензионный платеж — серебряный тарск, — ответил чиновник.

— Уверен, — сказал я, поворачиваясь к Бутсу Бит-тарску, — Ваши артисты заработали на серебряный тарск.

— Нет, — хмуро ответил антрепренёр. — На данный момент, за весь сегодняшний вечером, нам удалось заработать только девяносто семь бит-тарсков. Не набралось даже десяти медных тарсков.

Чеканка монет на Горе значительно варьируется от города к городу. В Порт-Каре, как и вообще в Бассейне Воска, десять бит-тарсков составляют медный тарск, а сто медных равняется одному серебряному.

— Неужели, у Вас нет никаких накоплений на чёрный день? — удивился я.

— Их недостаточно, — сказал он. — Мы живем одним днём. Зачастую, у нас просто нечего есть.

— Фактически, вопрос стоит уже больше, чем об одном серебряном тарске, Капитан, — вмешался чиновник. — Не забывайте о делах двух предыдущих лет, и набежавших за те нарушения штрафах.

— Я разорён, — простонал Бутс Бит-тарск.

— Офицер, давайте не будем спешить в этом деле, — сказал я. — Бутс Бит-тарск, мой старый друг, и уже довольно давно.

Бутс смотрел на меня, словно громом пораженный, но кивал при этом совершенно искренне. Ведь, мы действительно были знакомы друг с другом уже достаточно долгое временя, по крайней мере десять енов.

— Раз уж Вы за него ручаетесь, Капитан, — улыбнулся чиновник, — я не буду настаивать на оплате прежних его прегрешений.

Этот чиновник знал меня. Он был с флотом во время битвы 25-го Се-Кара.

— Бутс, насколько мне известно, — заметил я, — честный парень.

Кажется, Бутс сам поразился подобной характеристике.

— И он всегда платит свои долги, — заверил я чиновника.

— Я? — удивлённо переспросил Бутс, но тут же пришёл в себя, и твёрдо заявил чиновнику: — Конечно же, я всегда делаю это!

— Ну так заплати ему, парень, — предложил я.

— С чего? — отчаянным шепотом спросил Бутс, обращаясь ко мне.

— С Твоих доходов, — бросил я ему.

— Там же нет даже десять тарсков! — прошипел мне Бутс, выпучивая глаза.

— Так проверь горшки своих Бины и Бригеллы, — посоветовал я.

— Да я их уже проверял, — ответил антрепренёр.

— Проверь их ещё раз, — велел я.

Он отвернулся, собравшись было идти к сцене, но возвратился и наклонился, чтобы поднять медный сосуд стоявший у стола каиссы.

— А этот оставь здесь, — шепнул я.

Он пожал плечами, и затем покинул нас.

— Он, несомненно, вернется за этим, — улыбнулся чиновник.

— В любом случае, он отлично понимает, что не сможет сбежать из города, — заметил один из стражников, увидев, что я наклонился и поднял копилку.

Я бросил взгляд вниз, на рабыню, стоящую на коленах подле меня, голую, в ошейнике, сжимавшую в руках печенье.

— Ты можешь уже съесть печенье, — разрешил я. — Заканчивай с ним.

— Спасибо, Господин, — счастливо проговорила рабыня, находившаяся в моём полном распоряжении уже около половины ана.

Один за другим, я отсчитал и вложил в копилку три серебряных тарска.

— Это покрывает платежи за лицензию за три года, — пояснил я, и добавив ещё одну серебряную монету сказал: — А это, должно с лихвой погасить любые набежавшие проценты на скопившиеся долги.

— Этого более чем достаточно, — согласился чиновник.

— А этот тарск, — сказал я, засовывая кружок в сосуд, и памятуя о принятой взятке, — для распорядителя городских развлечений.

— Вы очень щедры, Капитан, — заметил чиновник, впечатленный моими действиями. — Это даже больше, чем обычно ожидается.

— И вот ещё один, — добавил я, — для Вас и Ваших спутников.

— А вот в этом нет никакой необходимости, Капитан, — попытался отречься чиновник, но монета уже проскочила в щель, и зазвенела внутри.

— Это — карнавал, — улыбнулся я.

— Спасибо, Капитан, — поблагодарил меня чиновник.

— Спасибо, Капитан, — гаркнули довольные стражники.

Я поставил медный сосуд на прежнее место у стола каиссы, и посмотрел на рабыню ожидавшую меня.

— Ты покончила с печеньем? — поинтересовался я.

— Да, Господин, — во весь рот улыбнулась девушка.

— Очисти пальцы. Обсоси и оближи их, — приказал я.

— Да, Господин, — ответила она, и меня бросило в жар от вида того, как она начала выполнять моё требование.

Ничего, скоро я получу её на полке удовольствий.

— Это бесполезно, благородные господа, — сказал Бутс Бит-тарск, вернувшись, и демонстрируя две пустых чаши. — Они пусты.

— А как на счёт того сосуда? — спросил чиновник, указывая на тот, что стоял подле стола каиссы. — Вдруг именно здесь Ты держишь все свои доходы с труппы, а вовсе не то что зарабатывает на каиссе твой игрок?

— Увы, там в лучшем случае всего три бит-тарска, — пожаловался Бутс.

— Неужели мы будем доверять этому пройдохе? — поинтересовался чиновник повернувшись к одному из солдат.

— Только не я, Сэр, — совершенно честным тоном ответил тот.

— Открывай его, — скомандовал чиновник.

— Да без проблем, — пожал плечами Бутс, поднимая копилку.

Вот тут на его лице появилось выражение удивления. Он нетерпеливо встряхнул сосуд, прислушиваясь к звуку, который безошибочно дал ему понять, что внутри монет несколько больше, чем того ожидал. Лихорадочно, в миг задрожавшими руками, он вытащил ключ из своего кошеля, и, не сразу попав в замочную скважину, отпер замок. Снимая крышку, он чуть не выронил копилку из рук.

— Ах Ты, хитрый жирный проходимец, — возмущённо обругал его чиновник. — Так вот где Ты скрывал от нас свои сборы.

Бутс, вытаращив глаза и не веря в происходящее, пересчитал монеты в сосуде.

— Ну, и сколько там? — строго спросил чиновник.

— Три бит-тарска, — пробормотал Бутс и сделав паузу добавил, — и пять серебряных тарсков.

— Три серебряных тарска за лицензии, настоящую и две прошлых, один за беспокойство для распорядителя развлечений, — быстро посчитал чиновник.

Бутсу ничего не оставалось, кроме как вытащить монеты и вручить их чиновнику.

— А что Ты можешь предложить непосредственно для меня и моих людей? — язвительно поинтересовался офицер.

Бутс нехотя вытянул последний серебряный тарск из своего рукава и, нерешительно, протянул его чиновнику. Хм, ловко, я даже не заметил, как он спрятал его там. Надо признать, сделал он это весьма умело.

Девица, стоявшая на коленях рядом со мной, не выдержав, обхватила мой ногу руками и, всхлипнув, поцеловала моё бедро, словно напоминая о своём присутствии.

— Кажется, что эта девка готова для удовольствий, — усмехнулся чиновник, посмотрев на меня с долей зависти.

— Возможно, — кивнул я, приняв безразличный вид.

— Полка, Господин, — послышались сдерживаемые рыдания снизу. — Пожалуйста, возьмите меня на полку!

— О, а вижу, что Вы поимели благосклонность свободной женщины, — заметил чиновник, указав на дорогую, легкую, красочную ленту, просунутую сквозь петельку на моей одежде.

— Да, — признал я, вспомнив богато одетую, скрытую под вуалями, и весьма любезную свободную женщину, которая с моего разрешения закрепила этот символ на мне.

Каким грубияном должен был бы я быть, чтобы не принять это, после того как свободная женщина так красиво об этом попросила.

— Ну возьмите же меня полку, Господин, пожалуйста, я прошу Вас об этом! — взмолилась девушка у моих ногах.

— Впрочем, я вижу, что и Вы приняли благосклонность свободной женщины, — улыбнулся я.

— Да, — усмехнулся чиновник.

Лента, которую носил он, отличалась от моей, и формой, и цветом. Само собой, в игре в благосклонность, ленты каждой участницы должны быть уникальны, по модели, материалу, структуре, цвету, форме, оформлению и тому подобным признакам. В противном случае, как бы их можно было использовать в качестве фишек в этой игре? И, конечно, они оказались бы менее эффективными в выявлении результатов глубоко скрытого, но вовлеченного в эту игру соревнования, того соревнования, в котором женщины отчаянно соперничают друг с дружкой ради того, чтобы оказаться для мужчин желаннее других. Так или иначе, каждая женщина желает быть более притягательной для мужчин, чем другие. Это важно для них. Это заложено в них природой.

— Честно говоря, мне интересно уже то, что свободные женщины играют в игру благосклонности, — заметил я.

— Это дает им возможность пофлиртовать, — улыбнулся чиновник. — А ещё это дает им почувствовать себя, в некотором смысле, во власти мужчины, ведь, прося разрешения у него на принятие своей благосклонности, женщина вынуждена просить его о снисхождении. В этом не трудно рассмотреть форму символического подчинения, помещение себя в зависимость от его желаний. Также, конечно, это ещё и дает им способ проверить их желанность и публично объявить об этом.

— Всё-таки они соблазнительные и тщеславные существа, — усмехнулся я.

Я раньше и сам размышлял по этому поводу в том же ключе. Безусловно, игра в благосклонность, как и большинство игр, традиций и обычаев, имела сложный и множественный подтекст. Такие вещи иногда приобретают дополнительное значение и ценность, будучи обогащены исторической традицией и глубиной благодаря различной интерпретации в разных ситуациях.

— А ещё это дает им возможность установить свой рейтинг среди себе подобных, — усмехнулся мой собеседник, — вероятно, лучший, который они могут составить, пока не обнаружат себя порабощенными, помещёнными голыми на рабские прилавки на невольничьем рынке и оцененными по достоинству, на сей раз мужчинами.

— Не могу не согласиться, — засмеялся я.

Бесспорно, что такие игры, как игра в благосклонность, обеспечивают механизм, определения рейтинга желанности, среди женщин, в котором они, свободные женщины, как оказалось, весьма заинтересованы.

— А что лично Вы думаете о свободных женщинах, Капитан? — поинтересовался моим мнением чиновник.

— Признаться, я даже не знаю, что можно Вам ответить, как не знаю и того, существуют ли они в природе, — признался я.

У гореан есть выражение: «Есть только два вида женщин, рабыни, и… рабыни».

— Капитан, ну Вы же знаете, что я имею в виду, — с укором сказал он.

— Я полагаю, что с ними всё в порядке, — пожал я плечами.

— Но Рабыни несравнимо лучше, не так ли? — захохотал чиновник.

— А вот это верно и неоспоримо, — согласился я. — И нечего даже начинать сравнивать.

— Пожалуйста, Господин, отведите меня на полку, — вновь послышался снизу отчаянный женский плачь.

Свобода, с её запретами, инертностью и враждебностью, имеет тенденцию блокировать проявления глубинной женственности. В неволе эта блокада снимается, реально, а не на словах освобождая женщину, чтобы указать ей её настоящее место, место определённое ей природой, место рабыни у ног её господина.

— Пожалуйста, Господин, — молила девушка. — Я умоляю взять меня на полке.

Я подхватил её за руку, и вздёрнул на ноги.

— Счастливого карнавала, — пожелал я чиновнику.

— Счастливого карнавала, — отозвался он.

— Счастливого карнавала, — сказал я Бутсу Бит-тарску.

— Счастливого карнавала, — ответил он мне.

Я, толкая рабыню впереди себе, начал пробираться сквозь толпы веселящихся горожан. Для того чтобы пересечь площадь и добраться до полок удовольствий нам понадобилось несколько енов. Здесь было два типа полок, обычные и улучшенные. Улучшенные полки, или полки ремней, имели подгоняемые по росту ремни закреплённые на крепких стальных кольцах и были застелены матрасами покрытыми перекрещенными ремнями. Простые же, или полки верёвок, действительно, были немногим больше, чем простыми крепкими деревянными полками, дополнительно покрытыми сетью из обычной пеньковой верёвки, чтобы можно было слегка обездвижить свою невольницу. Если возникало желание закрепить её покрепче, то на такой полке можно было воспользоваться обычными шнурами, лежавшими здесь же поблизости. Были здесь и несколько просто скамеек. Я подтолкнул рабыню к одной из простых полок, поскольку все улучшенные к этому времени оказались заняты.

Я заметил, что свободная женщина, которая носила короткую набедренную повязку, также ошивалась поблизости. Не обращая на неё своего внимания, я бросил девку на живот на сетку, а потом, перевернув её на спину, просунул её запястья и лодыжки сквозь ячейки сети определенным способом. Не став беспокоиться дальнейшим закреплением её конечностей, я присоединился к ней на полке. И уже через момент, она задыхалась от страсти, смотря на меня ошалелыми, но благодарными глазами, и извивалась в муках рабского оргазма. Довести свободную женщину до грани оргазма, хотя бы до того на который она способна, обычно может потребовать от трети до четверти ана. С другой стороны, рефлексы рабыни, в основном по психологическим причинам, и благодаря пройденной дрессировке, позволяют сделать это намного легче, глубже и чаще. И в этом нет ничего удивительного. В конце концов, свободная женщина — это свободная женщина, а рабыня — это рабыня.

— Купите меня, — заговорила рабыня, напряжённым голосом, едва только смогла прийти в себя. — У Вас же есть деньги. Купите меня, пожалуйста! Я буду хорошо служить Вам!

Благодарно поцеловав её губы, и поднялся с неё, и через мгновение уже стоял рядом с полкой, поправляя свою тунику.

— Я могу нарушить положение, Господин? — спросила она.

— Да, — разрешил я.

Девушка выпутала руки и ноги из сети и, соскользнув с полки, опустилась на колени передо мной. Когда она склонилась, чтобы поцеловать мои ноги, я увидел следы верёвок отпечатавшиеся на её спине. Рабыня подняла голову и посмотрела на меня.

— Прежде, до Вас, я не хотела быть превосходной, — призналась она. — Пожалуйста, простите меня. Накажите меня, если Вы того пожелаете.

Улыбнувшись столь искреннему признанию, я поднял её на ноги, и нежно поцеловав, сказал:

— Всё в порядке.

Она удивлённо смотрела на меня.

— А теперь беги, ищи твоего собственного владельца, — велел я. — И смотри у меня, только попробуй доставить ему меньше удовольствия, чем Ты только что доставила мне.

— Да, Господин, — улыбнулась она и, повернувшись ко мне спиной, исчезла в толпе.

Рабыня в первую очередь обязана думать о наслаждении своего собственного хозяина.

— Пага? — предложил раскачивающийся из стороны в сторону мужчина, и мы с ним обменялись большими глотками из наших бурдюков, я из его, а он из моего.

Я заметил, что та свободная женщина в бутафорском ошейнике всё также стояла и заворожено смотрела на меня. В ответ я принялся рассматривать её оценивающим взглядом работорговца. Меня заинтересовало то, что она отважилась приблизиться к полкам удовольствий. В момент, когда наши глаза встретились, я властно кивнул в сторону полки. Женщина в ужасе отпрянула.

Безразлично пожав плечами, я направился обратно на площадь. Лишь раз, уже покидая закуток с полками, я оглянулся назад, она стояла всё там же, полуприсев, спрятав лицо в руках, и сотрясаясь всем телом от страха и рыданий.

Как раз в это время, я вновь заметил Хенриуса и его невольницу. На небольшом свободном пятачке, Вина танцевала перед своим господином и ещё несколькими мужчинами под музыку сидевших рядом музыкантов, и хлопки окружавших зевак задававших ей ритм. Надо признать, девушка преуспела в своём танце. Возможно, она изображала обнаженную, взятую на поводок, упакованную в рабскую сбрую уличную танцовщицу, являющуюся одной из самых низких разновидностей танцовщиц на Горе. Что-то заставляло меня подозревать, что ещё немного и Хенриус сгребёт ей в охапку, чтобы утащить в столь близкий закуток и бросить на полку, или возможно назад в свой дом, чтобы разобраться с ней более вдумчиво. Она была просто невероятно привлекательной молодой рабыней, и любила своего господина от всего сердца. Пот сбегал струйками по её телу, промывая влажные дорожки в краске. Я не выдержал, и задержался ещё на какое-то время, любуясь танцующей Виной. Насколько же искренней и живой была эта рабыня.

Наконец, я нашёл в себе силы, оторваться от этого зрелища, обеспокоенный всплывшей в голове мыслью, но никак не мог, понять, что же меня столь взволновало. Было уже достаточно поздно, и я задумался, не пора ли мне вернуться домой. Вот тут-то я и вспоминал свою предыдущую беседу с Хенриусом. Ведь он же передал мне, что кто-то ищет меня. Интересно, кто же это мог быть. Возможно, это как-то связано с Самосом. Конечно, в прошлый раз, когда я был в его доме, мой друг был весьма сдержан и уклончив. Кто-то хотел встретиться со мной, насколько я помнил в палатке номер семнадцать. Охваченный любопытством относительно того, кто и зачем мог бы пригласить меня на встречу, я направил свои стопы к пурпурным палаткам. Палатки этого цвета обычно устанавливаются работорговцами, и используются для размещения в них девушек, обычно рабынь наиболее высокого качества, наиболее дорогих товаров, где их могли бы в спокойной обстановке тщательно осмотреть и скрупулёзно оценить покупатели или посредники. Такие палатки как правило устанавливают во внутренних дворах работорговых домов в особые времена вроде праздников и фестивалей. В других случаях, такие девушки могут быть обследованы и опробованы в приватных комнатах в домах работорговца. Пурпурные палатки, поставленные сейчас на площади, имели отношение к карнавалу. В действительности, они являлись свидетельством доброй воли различных домов работорговцев, их пожертвованиями к празднествам, выставленными для удовольствий свободных мужчин. Впрочем, на мой взгляд, основным их назначением была реклама того или иного торгового дома. Дом Самоса, например, установил первые пять палаток, все с полной обстановкой, включая очаровательных обитательниц. Насколько мне стало известно, в его пятой палатке содержалась золотоволосая рабыня — Ровэну. Он поставил себе цель воспитать её как можно быстрее. Если не ошибаюсь, он планировал вскоре выставить её на продажу, вместе с несколькими другими, на Ярмарке Ен-Кара, близ Сардара. Кое-кто из мужчин полагает, что девушки, выставленные в общественных пурпурных палатках на карнавале, это те же самые, кого продают на закрытых торгах в таких палатках во всех остальных случаях. Однако большинство мужчин знает, что дело обстоит не совсем так. Например, Ровэна была совсем свежей рабыней. Так что, не смотря на её необыкновенную красоту и привлекательность, скорее всего, по причине её неопытности, ей, по крайней мере, в течение нескольких месяцев или даже года, врятли светит быть отобранной для закрытых торгов в приватной комнате. Для любой девушки требуется время и немалое, чтобы развить в себе соответствующие навыки.

Я шёл вдоль линии палаток, пока я не добрался до семнадцатой. Большинство из них были задёрнуты занавесками. Как материал самих палаток, так и занавесок на входе был непрозрачен, впрочем, как обычно. Лишь в двух палатках занавески были приоткрыты. В одном я увидел обнажённую рабыню, медленно извивавшуюся в цепях перед мужчиной. В другой я краем глаза рассмотрел рабыню и её временного господина, державших друг друга за руки. Девушка при этом стояла на коленях на большой мягкой подушке, как это обычно происходит, когда она, почтительно, приветствует входящего в палатку. Подле большинства палаток ожидали по два — три мужчины.

Мне показалось достаточно странным и неожиданным, но семнадцатая палатка оказалась помечена знаком, висевшим на закрытой занавеске. Этот знак ясно сообщал всем — «Закрыто». Но, хотя сама занавеска была задёрнута, от моего взгляда не укрылось, она не была натянута, то есть изнутри она не была закреплена. Я осмотрелся. Поблизости находились несколько мужчин, некоторые в карнавальных масках, но ни один из них не казался заинтересованным именно этой палаткой. Ради приличия я выждал снаружи некоторое время. Однако никто мной не заинтересовался, и не приблизился ко мне. Безусловно, я предполагал, что встречу человека около палатки номер семнадцать, согласно словам Хенриуса. Интересно, кто же назначил мне встречу через него. И имела ли эта встреча, отношение к Царствующим Жрецам. Всё это показалось мне излишне таинственным. Любое нормальное дело, я полагаю, велось бы более традиционным способом.

Я осторожно отодвинул занавеску в сторону и вошёл в палатку. Входная портьера, не сдвинувшись в сторону на кольцах, упала позади меня, закрывая внутренности палатки от взглядов мужчин снаружи. Маленькая масляная лампа тускло освещала интерьер. Эта палатка была единственной, выставленной домом Варта, прежде звавшегося Паблиусом Квинтусом из Ара, а ныне ставшего довольно незначительным работорговцем в Порт-Каре. Снаружи я его не заметил. Интересно, почему эта палатка была закрыта для посещений. Возможно, Варт сдал свою палатку кому-то ещё на ан или около того. А возможно, моё решение прийти сюда было ошибкой. На большой, диаметром около пяти футов, мягкой подушке, у дальней стены палатки, лежало маленькое, прекрасное тело. Стройное, соблазнительное, рыжеволосое. Вот только лежало это тело подозрительно неподвижно. Ужасающе неподвижно! Я приблизился к ней и, присев рядом, приложил кончики пальцев к её горлу, сбоку, над ошейником, и облегчённо вздохнул. Жива. Приподняв девушку в сидячее положение, я принюхался к запаху изо рта, потом осторожно лизнул её губы. Ничего серьёзного я не обнаружил, лишь лёгкий вкус вина Ка-ла-на слева в уголке рта. Готов поспорить, здесь применили порошок Тасса. Это снадобье очень эффективно, и совершенно не оставляет следов. Можно не сомневаться, что в течение многих часов разбудить её будет невозможно. Замерцавшая вверху лампа давала совсем немного света, но его хватало, чтобы разглядеть, что запястья женщины были связаны за спиной, а лодыжки, перекрещены и также связаны. Шнуры были узкими, тёмными и плотно прилегавшими. Я аккуратно уложил её на подушку.

Резкий бросок в сторону. Я сделал это из расчёта уклониться от захвата левой рукой, за мой капюшон, и от укола в спину или удара по горлу ножом, зажатым в правой руке, если конечно мой противник был правшой, и если он был представителем касты убийц или воинов. Ой, не случайно маленькая масляная лампа была подвешена таким образом, чтобы я не смог заметить тень от фигуры вошедшего через занавеску. Вот только, воины замечают такие вещи автоматически. Также, позволив занавеске закрыться позади меня, я сделал это отнюдь не случайно. Если бы она не закрылось, я бы сам поспособствовал её закрытию. Трудно сдвинуть такую портьеру, тяжелую и складчатую, как это, обычно делается в пурпурных палатках, без шелеста ткани, или скрипа колец по шесту. А ещё, конечно, атмосфера в палатке, пусть немного, но изменилась, когда был сдвинут занавес. Именно поэтому замерцало пламя в лампе. Однако нож и рука, по нисходящей скользнули по моему телу. У удара сверху есть много недостатков. Начиная с того, что требуется занести руку для замаха, и невозможности использовать другую руку для удержания цели, кончая тем, что его легче заблокировать. У него нет той мощи и неожиданности, что есть у прямого укола. Клинок длиной всего в шесть дюймов, благодаря действующей на него всей массе тела бойца, при прочих равных условиях, проникает в тело жертвы гораздо глубже, чем при ударе сверху, когда вовлечена масса только плеча и руки. Конечно, не менее важно, что прямой удар с короткой дистанции будет точнее. Жертва, после начала удара, даже если её не удерживают на месте, имеет очень немного времени на срабатывание рефлексов и уход с линии атаки. Итак, для меня стало ясно, что мой противник, не имел никакого отношения к кастам убийц или воинов.

Я откатился в сторону, рукой инстинктивно хватая эфес моего меча. Вот только ножны были пусты. Всё своё оружие я оставил на пропускном пункте, через который вошёл на площадь. Мужчина среагировал быстро, даже слишком быстро. Он был стремителен. Его лицо скрывалось под полумаской. И хотя вместо моего тела он вонзил нож в подушку, прежде чем я смог встать на ноги, он уже оседлал меня. Мы сцепились. Мне в последний момент удалось перехватить его руку с ножом, и вывернуть запястье так, что клинок оказался направлен остриём к нему. Внезапно он расслабился. Я отпихнул его в сторону, с торчащей из груди рукоятью его же кинжала. Повезло! Я тяжело дышал, с трудом втягивая воздух в лёгкие. Сдёрнув с нападавшего полумаску, я всмотрелся в лицо и узнал его. Это был тот самый мужчина, которого я видел у пропускного пункта, и с кем разговаривал у подмосток фокусника.

Я быстро осмотрел его одежды, но не смог найти ничего, что хоть как-то помогло бы идентифицировать его. Он видел, что я бросил золотой тарновый диск на подмостки. Предположим, его побуждением был обычный грабёж. А почему тогда я видел его раньше у пропускного пункта? Совпадение? Но тут я открыл его кошель. Там было полно золотых монет! Хм, золотые статерии Брундизиума, порта на побережье Тассы, на материке, приблизительно в ста пасангах к югу от дельты Воска. По моим сведениям, этот город совсем недавно заключил союз с Аром.

С такой суммой в кошеле, грабеж уже не казался столь безоговорочным мотивом для нападения. Всё, что я знал о Брундизиуме это то, что у него предположительно, были сношения с Аром. Интересно, был ли этот мужчина, и тот, кто пригласил меня на встречу в палатку номер семнадцать одним и тем же лицом? Версию о том, что в этом замешан работорговец Варт, в палатке которого всё происходило, я отмёл как бредовую. Он, скорее всего, только сдал свою палатку на определённое время. Всё же, он был не настолько глуп, чтобы организовывать покушение в своей собственной палатке. К тому же, я сильно подозревал, что у него осталось слишком мало любви к Ару, и возможно, на том же основании, к Брундизиуму. Когда-то его изгнали из Ара, и ему ещё повезло. За фальсификацию данных рабыни, искажение информации относительно уровня обучения и умений товара, его могли и на кол посадить!

Мне, тоже, когда-то отказали в соли, хлебе и очаге в Аре, и изгнали из города. Вот только Марленус из Ара, его Убар, тот самый, кто объявил меня вне закона, вероятно, был последним человеком, который подослал бы ко мне убийцу, да ещё и из Брундизиума. Нет, вероятность такого мне показалась маловероятной или незначительной. Если бы такой человек, как Марленус, захотел расправиться со мной, то он сделал бы это своим собственным клинком. Марленус был слишком прямым и гордым для такого коварства. К тому же, в действительности врагами мы не были. Будь у него желание поквитаться со мной, захоти он вдруг подослать ко мне убийцу, то он не стал бы ждать столько лет. Впрочем, тот факт, что в кошеле нападавшего оказались статерии Брундизиума, вовсе не означал, что он сам был из того города. Да кто угодно мог расплатиться с ним этим золотом! Тогда кто мои враги? Неужели, в конце концов, его мотивом, всё же был именно грабеж?

Меня трясло от переполнявшего меня адреналина. Я не мог понять произошедшего. И мне это крайне не нравилось.

Мой взгляд зацепился за лежавшее рядом, только протяни руку, соблазнительное тело рабыни. Перевернув её на живот, я осторожно уложил её голову щекой на подушку, и принялся развязывать узел на её щиколотках. Я был возбуждён, потрясён и напряжён. Я только что убил человека, и чуть было не был убит сам. Мне требовалось успокоиться. А это — одна из тех вещей, для которых нужны женщины. Она застонала под моими ударами, её маленькие ручки задёргались, пытаясь вывернуться из стягивающих их кожаных шнуров. Закончив с ней, я вновь связал ей ноги, но на сей раз притянув её запястья к щиколоткам. К ошейнику рабыни я привязал кошель найденный на убийце, и наполненный золотыми статериями Брундизиума. Пусть у Варта будет некоторое утешение. Ему ещё разбираться со скандалом, из-за обнаруженного в его палатке трупа.

— Тэрл, — услышал я знакомый тихий голос из-за портьеры.

Это был голос Самоса.

— Заходи, — позвал я.

— Я давно ищу Тебя, — сказал мой друг, появляясь в проёме. — Я встретил Хенриуса, и он предположил, что Тебя можно найти здесь.

Тут глаза Самоса чуть не вылезли из орбит.

— Что здесь произошло? — спросил он. — Кто это?

— Ты знаешь его? — поинтересовался я.

— Нет, впервые вижу, — ответил Самос, осматривая тело.

— Я тоже, но он попытался убить меня, — пояснил я.

— Почему? — удивился Самос. — Из-за рабыни что ли?

— Нет. Не из-за девки, точно, — ответил я. — Я вот думаю, может, просто грабеж.

— Одежда у него слишком богатая, — скептически заметил Самос.

— Да, а в кошеле несколько статериев Брундизиума, золотых между прочим, — добавил я.

— Это — дорогие статерии, — признал Самос. — И судя по весу, точно золотые.

— Он знал, что у меня было с собой золото, — объяснил я. — Он видел, как я кинул монету на сцену фокуснику.

— Даже учитывая это, — с сомнением сказал Самос, — мне он не кажется, человеком, столь отчаянно нуждающимся в деньгах.

— Признаться, я тоже так думаю, — признал я. — И всё же ограбление кажется мне единственным разумным объяснением.

— Ну, не знаю, — протянул Самос. — Возможно, конечно, Ты и прав.

— Ты кажешься не слишком уверенным, — заметил я.

— Грабители, друг мой, редко носят с собой золото, идя на дело, — пояснил он.

— Возможно, он украл его только этим вечером, — предположил я.

— Да, только мне не сообщили каком значительном ограблении этим вечером, — сказал Самос, — Этого не было ни в одном из недавних докладов городской стражи.

— Ну, он ведь мог, убить человека, у которого забрал монеты, а затем столкнуть тело в канал, — предположил я.

— Возможно, — признал Самос. — Вот только его одежда не предлагает в нём неуловимого, стремительного грабителя.

— Он мог одеться так, чтобы вызвать доверие, и иметь возможность приблизится к жертве вплотную, — выдал я вполне разумное объяснение.

— И это, тоже не исключено, — согласился со мной Самос.

— Кроме того, в такой одежде легче спрятать нож, минуя пропускные пункты, и пронести его на карнавал, — добавил я.

— Возможно, — снова кивнул мой друг.

— И всё же, Ты не кажешься мне убежденным, — сказал я.

— Так и есть, — признал Самос.

— Эта палатка была закрыта. Я готов поспорить, что это не Ты арендовал и закрыл её, не так ли?

— Нет, не я, — ответил работорговец.

— Хенриус, сказал мне, что некто хотел бы встретиться со мной здесь.

— А это было до того, как этот человек увидел, что Ты бросили золото фокуснику? — уточнил Самос.

— Нет, — ответил я. — После.

— Что ж, возможно, твоё объяснение имеет под собой основу, — задумчиво произнёс он.

— А вот теперь я сомневаюсь, — признался я. — Между тем, как я ушёл от сцены фокусника и встретил Хенриуса, прошло совсем немного времени. Не уверен, что засаду можно было подготовить и назначить встречу столь быстро. А ещё мне не показалось, что Хенриус говорил так, как если бы с ним только что связались.

— Но он этого и не отрицал, не так ли? — поинтересовался Самос.

— Нет, — кивнул я. — Но если бы этот мужчина был чужаком, простым грабителем, то, откуда он знал моё имя, откуда ему было известно о моём знакомстве с Хенриусом, или кем-либо другим?

— И это верно, — согласился работорговец.

— А ещё надо было успеть арендовать палатку и усыпить рабыню, — добавил я.

— Я понял Те