Скитальцы Гора

Норман Джон

 

 

1. Рабыня

— Когда-то Ты была Леди Темионой, не так ли? — спросил я.

— Да, Господин, — ответила женщина, немного отрывая голову от земли.

Мы находились посреди лагеря косианской армии на южном берегу Воска, к северу от Хольмеска. Едва завидев меня, она опустилась передо мной на колени, и оперевшись ладонями в землю, ткнулась лбом между ними.

— Ляг на правый бок, — приказал я, — и вытяни левую ногу.

Женщина легла передо мной, и при этом лоскут шёлка, бывший её единственной одеждой, соскользнул вправо, обнажая линию её ягодицы, бедра и икры, и демонстрирую мне небольшую отметину, безошибочно идентифицирующую свою носительницу. Это было самое распространённое на Горе клеймо кейджеры, жезл и ветви, красота, под дисциплиной, которое носит большинство гореанских рабынь на своих бёдрах. Судя по тому, как она вытянула пальцы левой ноги, соблазнительно выгибая икру, я пришёл к выводу, что некоторое обучение, она уже прошла.

— Можешь вернуться в прежнее положение, — разрешил я, и невольница

снова приняла обычную позицию рабского почтения.

Я отметил, что с тех пор, как видел её последний раз, несколько недель назад, на цепи маркитанта Эфиальта, ещё свободной женщиной, её волосы несколько отросли. С Эфиальтом мы познакомились на постоялом дворе «Кривой тарн», что на Дороге Воска. Он оказался достаточно любезным, что согласился действовать в качестве моего агента в определенных вопросах.

— А теперь давай, рассказывай мне о том, что произошло с тобой с нашей последней встречи, — потребовал я.

— Вы имеете в виду нашу встречу в «Кривом тарне»? — уточнила рабыня.

— Возможно, — ответил я.

— Или это случилось позже в косианском лагере, под стенами Форпоста Ара? — спросила женщина.

— Это Ты о чём? — поинтересовался я.

— Просто, как-то раз, когда нас в очередной раз показывали мужчине, нам всем завязали глаза, — пояснила она.

— Неужели? — усмехнулся я.

— Да, — кивнула женщина.

— Рассказывай, — велел я.

— Как господин помнит, — начала рабыня. — Меня задержали в «Кривом тарне» как задолжавшую шлюху.

— Помню, — кивнул я.

— Я была вынуждена отрабатывать своё содержание, — продолжила она.

— Да уж, — усмехнувшись, сказал я.

Попользоваться ей мне стоило одного бит-тарска. Если бы для такого использования ко мне прислали рабыню, то оно стоило бы мне целых трёх медных тарсков всего-то за четверть ана. А Темиона оставалась со мной в течение целого ана. Всё дело в том, что в тот момент она была свободна. Пожалуй, сейчас она обошлась бы мне намного дороже. На это намекал стальной ошейник, плотно облегавший её шейку. Короткие волосы не могли его скрыть. Женщина лишилась своих волос несколько недель назад. Хозяин «Кривого тарна» сбрил их, чтобы продать в качестве сырья для тросов катапульт. Женские волосы, мягкие, шелковистые и эластичные, значительно прочнее растительных волокон, меньше подвержены влиянию погоды, и, следовательно, куда лучше подходят для этой цели.

С одной стороны, понятие «отработать своё содержание», в строгом юридическом смысле, скорее относится к свободной женщине, чем к рабыне. Рабыня, например, ничего не может заработать от своего имени, или для себя, а лишь от имени и для своего владельца, как и любое другое домашнее животное. Однако, с другой стороны, в практическом смысле, никто не «отрабатывает своё содержание», как это делает рабыня. Она отрабатывает это даже с удвоенной силой. Её хозяин проследит за этим. Впрочем, то «отрабатывание своего содержания», о котором говорила прежняя Леди Темиона, было довольно специфичным. Оно скорее походило на то, что больше подходило рабыне, поскольку, если мне не изменяет память, владелец постоялого двора присваивал себе весь доход с неё, якобы чтобы оплатить расходы на её содержание. Понятно, что делалось это ради того, чтобы лишить женщину возможности, уменьшить сумму своего выкупа хотя бы на бит-тарск.

— Рано утром, на следующий день после той ночи, когда меня связали и принесли на ваше место, чтобы обслужить вас, меня, вместе с остальными задолжавшими …,

— Задолжавшими шлюхами, — поправил я.

— Да, господин, — вздохнула она, — были выкуплены. Все мы были вне себя от радости, полагая, что будем освобождены, но вместо этого, к своему ужасу, оказались в караване, идущем по Дороге Воска на север, в сторону Форпоста Ара.

— Понятно, — усмехнулся я.

— К тому же, перед тем как передать нас выкупившему нас торговцу, владелец постоялого двора обрил нам головы, по-видимому, решив продать наши волосы для тросов катапульт.

— Да, я видел их на столе владельца постоялого двора, — кивнул я.

Волосы бывшей Леди Темионы были красивого тёмно-рыжего оттенка. Этот цвет волос очень популярен среди мужчин Гора и соответственно, приносит хорошие деньги на невольничьих рынках.

— Мужчину, внёсшего за нас выкуп, звали Эфиальт, — продолжила рабыня. — Он оказался маркитантом с Коса.

— Значит, это именно он выкупил вас? — уточнил я.

— Я так не думаю, Господин, — покачала она головой.

— По-твоему, он действовал в качестве чьего-то агента? — спросил я.

— Мне кажется, что именно так оно и было, Господин, — кивнула женщина. — При этом совершенно очевидно, что у него были полномочия покупать и продавать нас, по своему усмотрению.

— От имени его нанимателя? — поинтересовался я её мнением.

— Несомненно, Господин, — ответила она.

— Ты можешь снова встать на колени, — разрешил я.

Женщина выпрямилась и замерла на коленях, откинувшись на пятки и широко разведя ноги, прижав ладони к бёдрам. Причём, хотя я умышленно и не уточнил положение, которое она должна принять, она приняла одну из наиболее распространенных поз для женщины-рабыни — позу рабыни для удовольствий. Это был своего рода тест, и надо признать, она его прошла. У меня не нашлось повода наградить её оплеухой.

Со стороны берега Воска доносился плеск волн могучей реки.

— Несмотря на то, что мы все шестеро, включая меня саму, как Вы, наверное, помните, были свободными женщинами, нас, к нашему возмущению, собирались приковать к фургону маркитанта вести цепью за шеи и вести голыми в караване, как простых рабынь.

— Ты осмелилась возразить? — спросил я.

— Не только я, но и Клио, возможно, Вы её помните, — ответила она.

— И чем же это для вас закончилось? — поинтересовался я, усмехнувшись, поскольку, уже знал ответ.

— Нас выпороли, — обиженно сообщила мне женщина. — Причём это сделала ужасная женщина, которую звали Лиадной и которую поставили над нами первой девкой. И это притом, что мы были свободны и она простой рабыней!

Лиадну я помнил. Прекрасная девушка! Найдя её во время грозы под фургоном её владельца, завёрнутой в брезент и дрожащей от страха и холода, я, не удержавшись, попользовался ей. Но я заплатил владельцу рабыни за её использование, оставив монету во рту девушки. У меня не было сомнений в том, что она станет превосходной старшей рабыней, способной доходчиво преподать её свободным сёстрам некоторое понимание их женственности, а потому поручил Эфиальту наутро приобрести и её.

— После этого ни у кого из нас даже мысли не возникало о непослушании, — добавила женщина.

Точно так же я не сомневался, что Лиадна будет держать этих высокомерных, испорченных свободных женщин под великолепной дисциплиной. И, конечно, эта моя уверенность была полностью подтверждена, когда позднее в я увидел их в косианском лагере близ Форпоста Ара выстроенных с завязанными глазами в шеренгу на коленях, голых и скованных цепью за шеи.

— В конце концов, мы оказались в лагере войск Коса под стенами Форпоста Ара, — продолжила бывшая Леди Темиона. — Там нас держали голыми и скованными между собой за шеи и под постоянной угрозой плети, а однажды утром нам всем завязали глаза и кому-то показали.

Я не хотел, чтобы они знали или, по крайней мере, знали наверняка, что именно я был тем, кто выкупил их, тем более что это было сделано не столько ради удовольствия или тщеславия, сколько ради моих собственных целей. Впрочем, в подобном поведении не было ничего необычного. Похитители далеко не всегда сразу ставят пленниц в известность относительно своей личности. Зачастую бывает забавно держать женщин в неведении относительно того в чьей власти они оказались. Пусть они помучаются от неопределённости. Пусть в их испуганных мозгах бешено помечутся самые дикие мысли. В конце концов, сочтя, что прошло достаточно времени, похититель показывает себя своим жертвам, возможно подтверждая при этом самые худшие их ожидания.

— На следующее утро, проснувшись, мы обнаружили, что Елена и Клио пропали, — сообщила мне рабыня, — зато появилась новая девушка, стройная и очень красивая, и так же как все мы в том караване, за исключением Лиадны, свободная.

— Как её звали? — осведомился я.

— Феба, — ответила бывшая Леди Темиона.

— Расскажи мне о ней, — потребовал я.

— О, эта девушка носила свой ошейник и цепи с любовью, красивее и лучше любой из нас, — вздохнула она. — Феба повиновалась Лиадне первой, немедленно, спонтанно, интуитивно, естественно, с робостью и совершенством. Мне казалось, что она подсознательно понимала законность власти старшей рабыни над собой, и правильность своего ей подчинения. Думаю, мне редко приходилось встречать женщину, которая едва оказавшись в плену, уже была настолько готова для истин ошейника, и это притом, что она, как и все мы, за исключением Лиадны, всё ещё юридически оставалась свободной.

— Ну, возможно, она, за долгие годы, уже прояснила для себя эти вопросы, лёжа на мокрых от пота и слёз простынях её собственной кровати, — заметил я, усмехнувшись.

— Так же как это сделала и любая из нас, — смущённо улыбнулась рабыня, потупив взгляд.

— Ты красива, — прокомментировал я, окинув оценивающим взглядом черты её лица и линии фигуры, подсвеченные мерцающим светом соседнего костра.

— Спасибо, Господин, — прошептала она, зардевшись от удовольствия.

— Как, по-твоему, та новая девушка была горда? — спросил я.

— Думаю да, но только в отношении таких понятий, как её способность к любви, и её рабство, — ответила женщина.

— Но Ты же сказала, что она была свободной, — напомнил я ей.

— Я имела в виду её внутреннюю рабскую сущность, — улыбнулась она.

— То есть, получается, что она не была гордячкой, в нормальном смысле этого слова? — уточнил я.

— Во всяком случае, не в том смысле, который является типичными для тщеславной свободной женщины, — пожала плечами рабыня.

— Однако, — улыбнулся я, — та девушка, в отличие от всех вас остальных, носила рабскую полосу.

— Ах, Господин, — воскликнула женщина, — значит, я правильно подозревала. Значит, это были Вы! Это именно Вы выкупили нас.

— Конечно, — усмехнулся я.

— Та пленница ничего не говорила про личность своего похитителя, но я-то догадалась, что это Вы были тем, кто привел её в караван Эфиальта!

Я понимающе кивнул. Конечно, я предупредил Фебу о молчании относительно того, чьей пленницей она была на самом деле, всё же мои дела на севере, по крайней мере, в тот момент, следовало держать в секрете.

— Её покорность и красота на цепи, её рвение повиноваться и тому подобные мелочи, сразу заставили меня предположить, что, возможно, её похитителем были Вы, или, по крайней мере, это должен был быть кто-то очень на вас похожий, — заявила она.

Я лишь пожал плечами.

— А потом, по её небольшим оговоркам, тонким намёкам, понимающим взглядам, опущенным глазам и уклончивым ответам на наши вопросы я поняла, что, скорее всего, это были Вы, — проговорила рабыня. — Существует много способов, которыми женщина может сказать нечто даже тогда, когда она делает вид, что не говорит ничего особенного. Уверена, что Феба втайне просто жаждала поведать нам о вас.

Я снова кивнул. Для меня не были секретом осторожные сигналы, тонкие намёки и несложные загадки, которыми рабыня может лучше любых слов дать понять о своих желаниях. Я нисколько не сомневался, что Феба подобными методами, возможно, даже без особых провокаций, рассказала обо мне и наших отношениях куда больше того, что я мог бы одобрить. Всё же она была женщиной, и очаровательной к тому же, со свойственными все женщинам недостатками и достоинствами. Пожалуй, у меня не было серьёзных поводов для того, чтобы пороть её плетью, всё же она пока свободная женщина, тем более что даже в случае с рабынями, рабовладельцы склонны быть достаточно терпимыми к подобным мелочам. В конце концов, рабыни тоже женщины и ничто человеческое им не чуждо.

— Значит, это Вы забрали Елену и Клио из каравана? — спросила бывшая Леди Темиона.

— Конечно, — признал я.

— И что Вы с ними сделали? — полюбопытствовала она.

— А рабыня не забыла спросить у меня разрешение говорить? — напомнил я.

— Простите меня, Господин, — тут же проговорила женщина.

— Как тебя теперь зовут? — спросил я.

— Темиона, — представилась она.

Само собой, теперь она носила это имя, как простую рабскую кличку, данную ей по желанию её владельца. Рабынь, как и любое другое домашнее животное, можно называть как угодно.

— Я продал их, — снизошёл я до того, чтобы удовлетворить я её любопытство.

Она выжидающе и заинтересованно посмотрела на меня.

— Ты можешь говорить, — разрешил я.

— Обеих? — тут же спросила Темиона.

— Да, — кивнул я.

Я продал их в то же утро в передовых осадных редутах. Девушки послужили мне прикрытием, давшим мне повод приблизиться к стенам Форпоста Ара.

— Теперь расскажи мне об Эфиальте, Лиадне, караване и всём что с этим связано, — велел я.

Помнится, на постоялом дворе мне досталось шесть задолжавших шлюх, из которых Леди Клио, Ремис, Лиомач и Темиона были с Коса, Леди Амина из Венны и Леди Елена с Тироса.

— У Эфиальта всё замечательно, — улыбнулась женщина, — и как многим кажется он без ума от Лиадны, впрочем, как и она от него. А спустя два дня после падения Форпоста Ара мимо фургона Эфиальта проходил один наёмник, который очевидно много повидал и пережил за последние дни. Так вот, едва завидев его, Лиомач дико испугалась и попыталась скрыться за нашими спинами, но тот оказался весьма наблюдательным и очень быстрым. Как только он заметил её, то сразу метнулся к нам. Конечно, убежать у неё не получилось бы, мы были скованы одной цепью. Тем более, она, как и остальные была совершенно нагой. Мы все были абсолютно беспомощны, точно так же, как если бы были простыми рабынями. Лиомач вскрикнула от ужаса и боли, когда наёмник схватил её, легко оторвал от земли и встряхнул словно куклу!

— Лиомач! — прорычал он. — Это — Ты!

— Нет! — взвизгнула девушка.

— Я узнал тебя, — бросил воин. — Я узнал бы тебя из тысяч, где угодно и когда угодно. Ты — одна из тех шлюх, что живут за счёт мужчин, и, задолжав по счетам, потом заманивают дураков, чтобы они платили за них. Однако насколько я помню, в нашу первую встречу, Ты была несколько менее успешна в своём бизнесе, чем обычно, и застряла на постоялом дворе в ожидании выкупа. Как жалобно Ты тогда упрашивала меня, какие сказки придумывала о леди попавшей в бедственное положение, о соотечественнице с Коса, лишь бы я вытащил тебя из того затруднительного положения!

— Нет! Нет! — причитала девушка. — Это не я!

— У тебя здорово получилось сделать из меня дурака и простофилю! — выплюнул ей в ответ мужчина. — Я оплатил твои счета на три серебряных тарна, целое состояние для меня в тот момент, и ещё Ты выпросила денег на дорогу якобы до Коса!

— Это не я! — всхлипнула Лиомач.

— И за всё это я получил всего лишь поцелуй и твоё утверждение, что переведя наши отношения в «физическую плоскость» мы унизим самих себя.

— Это была не я! — заплакала девушка.

— Я думаю, мне никогда не забыть момент, когда Ты, сидя в наёмном экипаже, быстро удаляющемся прочь, со смехом, махала мне моим кошельком и бумагами о выкупе из-под залога, гарантировавшими тебе свободу!

— Это была не я! — в отчаянии выкрикнула бедная Лиомач.

И тогда мужчина ударил её по лицу. У нас перехватило дыхание! Ведь он сделал это так, как если бы Лиомач была рабыней. Его удар выбил из девушки все способности к сопротивлению, и она безвольно обвисла в его руках. Потом наёмник отпихнул её от себя и, окинув Лиомач взглядом, насмешливо произнёс:

— Но, кажется, что в этот раз тебе попался кто-то, оказавшийся не таким дураком как я, и Ты теперь прозябаешь на цепи в воинском лагере.

Девушка была в состоянии только смотреть на него сквозь слезы. Наконец, она осознала, что проиграла.

— О, — выкрикнул мужчина, — сколько раз, вспоминая о тебе, я представлял, что сделаю с тобой, когда Ты окажешься в моей власти, окажешься голой и в ошейнике!

Он резко повернул Лиомач из стороны в сторону и, осмотрев, радостно закричал:

— Превосходно! Тебя ещё не заклеймили!

Девушка упала перед ним на колени, и зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

— Эй, торговец, — громко позвал наёмник.

Эфиальт появился моментально, и было заметно, что он изрядно взволнован.

— Ты продашь её мне, или её заберёт мой меч! — заявил воин.

В общем, вскоре Лиомач была продана, за огромную сумму в две золотых монеты. Она сама была поражена тому, насколько он жаждал заполучить её. Разумеется, уплаченное золото было частью его трофеев взятых в Форпосте Ара.

— Ты знаешь, что сталось с Лиомач в дальнейшем? — поинтересовался я.

— Я встретила её на следующий день. Голую, в его ошейнике и уже с клеймом на бедре. Лиомач с гордостью рассказала мне, что он заклеймил её сам, своими руками. Надо признать, клеймо получилось аккуратным и очень красивым. Кроме того, руки девушки в тот момент были привязаны к ярму. И что интересно, она вовсе не выглядела недовольной.

— А после того раза, Ты её видела? — уточнил я.

— Нет, — покачала головой Темиона, — хотя я подозреваю, что она находится где-то в этом лагере.

— Ну, а с тобой что произошло? — осведомился я.

— Торговец пагой, человек по имени Филеб, заметил меня на следующий день и проявил интерес. Ничего удивительного, ведь нас никто не собирался прятать, а сами мы скрыть себя не могли, так что мы сразу привлекали к себе внимание всех мужчин, проходивших мимо. А дальше всё просто, мужчина выказал свой интерес, я показала себя, и сказала: «Купите меня, Господин», сама удивившись тому, как легко у меня это получилось.

— Ты выглядишь значительно красивее, чем я тебя запомнил, — заметил я.

— Мой владелец говорит тоже мне, говорит мне, что моя красота усилилась, — улыбнулась Темиона. — Но сама я не знаю, насколько это верно.

— Это так, — заверил я женщину.

— Спасибо, Господин, — искренне поблагодарила меня она.

— Получается, что когда тебя забрали из каравана, там остались только Амина, Ремис и Феба, — сказал я

— Да, — кивнула рабыня.

— Как ты думаешь, они всё ещё в лагере? — осведомился я.

— Полагаю, что да, — ответила она. — Но наверняка я этого не знаю.

— И каковы были их дела на момент вашего расставания? — спросил я.

Темиона рассмеялась.

— Феба явно хочет быть только рабыней, — проговорила женщина сквозь смех. — Она презирает саму мысль, что ей снова придётся прятать свои чувства и жаждет только одного, чтобы её внутреннее состояние поскорее было закреплено юридически. Что до Амины, то я не думаю, что она хоть на мгновение забывала тот поцелуй господина, которым Вы наделили её во время грозы, когда та была беспомощно прикована цепью к стене постоялого двора. Ремис, эта соблазнительная маленькая шлюшка, уже больше чем наполовину рабыня, впрочем, Вы и сами это знаете. На мой взгляд, справедливости ради стоит отметить, что все они до мурашек жаждут прикосновения владельца.

— «До мурашек», — удивленно переспросил я.

— Выражение рабынь, — улыбнулась Темиона.

— А Ты? — уточнил я. — Ты тоже до мурашек жаждешь прикосновения господина?

Женщина немного наклонилась вперёд и её глаза увлажнились.

— Я уже — рабыня, — прошептала она. — Я уже не жажду прикосновения господина. Скорее я кричу и умоляю об этом!

— Не удивлюсь, что к настоящему времени все они уже проданы, — предположил я.

— Да, Господин, — согласилась рабыня.

— В конце концов, все они были товаром, — усмехнулся я.

— Да, Господин, — повторила Темиона.

— Значит, тебе о них больше ничего неизвестно? — уточнил я.

— Нет, Господин, — ответила она. — Но я рискну предположить, что в той или иной роли, они всё ещё где-то на территории лагеря.

На мой взгляд, в этом не было ничего невозможного, но, в то же время, это было совершенно необязательно. Когда женщину продали, её могут перевозить или переводить куда угодно, впрочем, как и любой предмет собственности, которым она отныне и является.

— Откинься назад, — приказал я, и рабыня, из глаз которой от возбуждения брызнули слёзы, опершись руками в землю, выгнув спину, откинулась назад и задрожала от переполнявших её потребностей.

Я окинул взглядом загородку, в которой Филеб торговал пагой. Это был круг выровненной и утрамбованной земли, ярдов сорок в диаметре, обнесённый чисто символической оградой, представлявшей собой легкие жерди, уложенные на треноги, высотой по пояс. Такой барьер можно легко разбирать и так же легко снова устанавливать, раз за разом, по мере перемещения лагеря. Внутри периметра были разбиты несколько крошечных палаток, служивших своего рода альковами. Загородка освещалась небольшими кострами, разбросанными тут и там. Эти костры, обычно используемые в таких заведениях, впрочем, как и повсеместно в лагерях подобных этому, могут быть быстро погашены. Рабыни в этой походной пага-таверне, в отличие от заведений в городах, не носили колокольчиков, таким образом, в случае тревоги, весь лагерь по команде дозорных, мгновенно мог погрузиться в темноту и тишину, растворяясь, если можно так выразиться, в ночи. Такие предосторожности служат, прежде всего, для защиты от нападений тарнсмэнов. Зачастую в воинских лагерях существуют строгие правила, относительно размеров костров, как, впрочем, и относительно многого другого, например общего порядка в лагере, его обороноспособности, его геометрии и расположения, местоположения его вспомогательных служб, таких как госпиталь, склады с продовольствием и кузни. То же касается и поддержания безопасности, порядка и очерёдности несения дежурств, типов палаток разрешённых в лагере и количества их обитателей, интервалы их установки, дренажные канавы, и даже такие прозаичные вещи, как отхожие места для солдат. Соблюдение этих правил и распоряжений обычно держат под контролем и проводят в жизнь маршалы лагеря. Понятно, что контингент этого конкретного лагеря, в значительной мере состоявший из наёмников, относился к подобным правилам, мягко говоря, с прохладцей. Довольно трудно поддерживать порядок и дисциплину среди подобного воинства, особенно учитывая, что эти люди теперь возвращались на восток с победой, после взятия Форпоста Ара. На моих глазах один из них облегчился, отойдя лишь на несколько ярдов от ограждения. В воинском лагере Ара за подобное нарушение его, скорее всего, ждал бы штраф, а то и порка. Сверху донеслись хлопки крыльев, и, подняв взгляд, я увидел, как на фоне одной из лун мелькнула спускающаяся к лагерю фигура тарна с наездником на спине. Судя по тому, что он был один, я предположил, что это, скорее всего, курьер. В патруль тарнсмэнов обычно отправляют отрядом по двое или более. В таком случае у них больше шансов выйти победителями при встрече с одиночным нарушителем, а в случае встречи с многочисленным отрядом один может быть послан, чтобы проинформировать командование или привести подмогу, в то время как другой, или другие, будут следить за действиями противника.

— Паги мне! — потребовал мужчина, сидевший со скрещенными ногами в нескольких ярдах от меня.

Одна из девушек мгновенно сорвалась с места и метнулась к клиенту, держа перед собой сосуд с напитком.

Людей выживших после падения Форпоста Ара, бывшего главным оплотом Ара на Воске, среди которых большинство составляли женщины и дети, спасли с обложенных со всех сторон пирсов горящего порта корабли неопознанного флота. У косианцев на севере не имелось сил, чтобы помешать этому. Впрочем, хотя принадлежность этих кораблей официально предполагалась неизвестной, на деле, на реке это был секрет полишинеля. Все знали, что часть эскадры прибыла из Порт-Коса, а остальные галеры принадлежали флоту Лиги Воска. Дело имело отношение к топазу и клятве, а также было связано с некими событиями, которые происходили на реке несколько лет назад. Во всяком случае, насколько мне известно, Убарат Кос решил, и, по моему мнению, довольно разумно, не делать каких-либо официальных заявлений относительно этого инцидента. Подозреваю, что дело здесь было не столько в уважении к авторитету Порт-Коса, сколько в желании сохранить влияние, если не управлять через свою бывшую колонию, на политику Лиги Воска, а через это и на весь бассейн реки в целом. Мне посчастливилось оказаться среди этих оставшихся в живых. Нас всех доставили в Порт-Кос.

По моим прикидкам, внутри загородки находилось около сотни мужчин, расположившихся тут и там, и где-то пятнадцать — двадцать девушек. Рабыни держали заполненные напитками сосуды с двумя высокими ручками, похожие на гидрии, которые было удобно опускать в большой котёл с кипящей водой, подвешенный на треноге над костром около входа в загородку. Считается, что тёплая пага пьётся лучше и быстрее бьёт в голову. Что до меня, то мне подогретая пага не нравится, разве что иногда, холодными ночами. Как раз эта ночь холодной не была. Конец весны, воздух уже достаточно прогрелся. Кстати, кое-кто из косианцев вообще предпочитает пить пагу горячей. Что интересно, такая традиция имеет некоторое распространение среди жителей северных островов, таких как Хуньер и Скьерн, лежащих к западу от Торвальдслэнда. Вероятно, это результат влияния культуры Коса, распространившейся через торговцев и моряков. Но вообще-то, на севере более распространена медовуха, напиток, сделанный из разведённого водой и перебродившего мёда, часто со специями, и, кстати, местные жители зачастую предпочитают её паге.

— Господин, — шёпотом окликнула меня девушка.

Я строго посмотрел на неё. Она не спросила у меня разрешения говорить. Осознав свой проступок, рабыня быстро опустила голову, и пробормотала:

— Простите меня, Господин.

Она испуганно постаралась развести колени ещё больше, всем своим видом демонстрируя умиротворить меня и загладить вину.

Большинство девок работало внутри периметра походной пага-таверны, часть обслуживали клиентов, некоторые стояли на коленях в ожидании пока их позовут. Но были ещё две девушки, голые, согнувшись в три погибели, сидевшие в крохотных клетках, в которых едва могли шевелиться. Видимо, эти пока ещё были плохо знакомы с тем, что такое рабство. Трудно сказать, сколько они просидели в заключении, но думаю, сутки или около того. Обе, просунув пальцы сквозь узкие щели между прутьями решёток, настолько узкие, что их тела даже было трудно разглядеть, о чём-то попросили мужчину, я рискнул предположить, Филеба, их хозяина и владельца этого заведения, проходившего мимо. Не трудно догадаться, что они умоляли выпустить их и позволить служить мужчинам. Мне было трудно сказать, обращал ли торговец внимание на мольбы рабынь или нет, но один раз он резко ударил по прутьям палкой, недвусмысленно давая понять пленницам, своё нежелание их слышать.

— Да, Господин! — испуганно вскрикнула девушка, отпрянув от решётки.

Было ещё пять или шесть рабынь, одетых, если можно так сказать, в лоскутки рабского шёлка, не работавших в данный момент, сидевших, стоявших на коленях или лежавших около крепкого столба, глубоко врытого в землю одним концом, к которому они были прикованы цепью за шеи. По мере того как в загородку паги подходили мужчины, прикованных женщин освобождали от столба, дабы они могли поучаствовать в их обслуживании. Кроме того, любой из клиентов, если бы он того пожелал, мог обратиться к хозяину заведения, и потребовать освободить от цепи ту или иную рабыню, для обслуживания его лично. С Темионы как раз и сняли цепь в тот момент, когда я сюда пришёл. Само собой, я сразу узнал её и не замедлил подозвать к своему месту.

Я окинул оценивающим взглядом прежнюю гордую свободную женщину. Она не посмела поднять на меня глаз, лишь задрожав, издала тихий, жалобный, умоляющий стон, говоривший о её потребностях.

— Ты что-то сказала? — уточнил я.

— Простите меня, Господин, — отозвалась Темиона.

— Но Ты чего-то хотела от меня, не так ли? — усмехнулся я.

Женщина подняла на меня глаза, полные страха и мольбы, и ответила:

— Я хотела бы служить вам, — прошептала она.

Какие, однако, интересные преобразования способен вызвать в женщине простой ошейник.

— Пожалуйста, Господин, — всхлипнув, попросила рабыня.

— Хорошо, — кивнул я, — тебе можно обслужить меня.

— Спасибо, Господин! — выдохнула Темиона радостно.

— А теперь принеси мне паги, — приказал я.

— Ох! — едва не заплакала женщина от разочарования. — Ох!

Я недовольно посмотрел на неё.

— Да, Господин, — всхлипнула она, и быстро подскочив на ноги, поспешила к чану с пагой.

Глядя ей вслед, я восхищался, насколько прекрасной она стала! Как замечательно она двигалась! В какую рабыню она превратилась! Я любовался Темионой, пока та ожидала своей очереди, чтобы опустить свой кувшин в емкость с пагой. Какой привлекательной, какой возбуждающе желанной она выглядела! Женщины вообще хорошо смотрятся, когда они служат мужчинам.

Мимо меня проскочила другая пага-рабыня, блондинка, торопившаяся по вызову одного из клиентов.

Как я уже упомянул, девушки не носили традиционных колокольчиков, что было обусловлено возможной потребностью в темноте и тишине, в случае нападения на лагерь. Этот вечер выдался довольно тёплым. На небе пока не было ни одной Луны. Автоматически я отметил, что эта ночь словно создана для внезапного нападения на лагерь. Однако я не ожидал, что это могло бы произойти. Кому-кому я мне было хорошо известно, что если что-то может произойти, это далеко не всегда означает, что это должно произойти. Более того, я знал, что если бы нападение должно было произойти, то это случилось бы гораздо раньше. А теперь я не ждал нападения, даже, несмотря на то, что безопасность в этом лагере была поставлена из рук вон плохо. По крайней мере, у меня и моего товарища, которого я согласился сопровождать, молодого человека, в прошлом воина Форпоста Ара, юноши по имени Марк, или если полностью — Марк Марселлий, из клана Марселлиани, не возникло ни малейших сложностей с проникновением на территорию лагеря под видом мелких торговцев. Фактически, можно было считать, что мы были шпионами. Молодой воин Марк, с согласия своего начальника Амилиана, прежде бывшего командующим обороной Форпоста Ара, ныне ставшего одним из беженцев в Порт-Косе, отправился сюда, чтобы отследить передвижения косианских войск на севере, и затем передать эту информацию на юг главному командованию наземных войск Ара, которые в настоящее время располагались в Хольмеске. Мой спутник по-прежнему оставался верным приверженцем своей прежней присяге, даже, несмотря на совершенно необъяснимый, с военной точки зрения, отказ Ара в помощи в обороне Форпоста Ара. Марк, на мой взгляд, был прекрасным солдатом, хотя и обладавшим скверным характером. Это именно ему удалось передать в Порт-Кос половину топаза Форпоста Ара, что, во исполнение клятвы топаза, привело корабли Порт-Коса, а заодно и эскадру Лиги Воска к Форпосту Ара, и в последний момент, из-под носа косианцев, эвакуировать оставшихся в живых защитников и гражданских с пирсов. И всё же, несмотря на мою сильно возросшую симпатию к молодому воину, я должен признать его тяжёлый нрав и невероятную ненависть к косианцам и всему косианскому. Конечно, эта ненависть, казавшаяся почти патологической, родилась не на пустом месте, несомненно, являясь последствием тех событий, что произошли во время войны, и особенно во время штурма Форпоста Ара. Довольно трудно видеть, как всё что ты любил, разрушил враг, и не начать ненавидеть того, кто стал виновником этого разрушения. Впрочем, если быть абсолютно честным перед самим собой, то я уверен, что если бы войска Ара высадились в Тельнусе, то результат мало чем отличался бы от того, что сделали косианцы на материке. Как бы это ужасно не звучало, но я вынужден признать, что многие из воинов, да и я сам в том числе, склонны рассматривать войну скорее как рискованное и волнующие спортивное состязание, даже, пожалуй, самое рискованное и волнующее из таковых, этакую игру воинов и Убаров. Кроме того, мне очень нравится получать трофеи, особенно когда они красивые, соблазнительные и с хорошей фигурой.

Наконец, подошла очередь Темионы, и она, аккуратно держа свой узкий кувшин за высокую ручку, опустила его в котёл с нагретой водой. Мне показалось, что женщина при этом плакала, по крайней мере, она украдкой вытерла глаза тыльной стороной ладони, хотя не исключено, что это был результат жара и пара шедших от котла. И всё же, я также заметил, как сжался её кулак, впечатав ногти в кожу ладони, и как в расстройстве дёрнулись её бёдра, неконтролируемо и беспомощно. Для женщины довольно трудно держать под контролем такие реакции, особенно когда она скудно одета и в ошейнике, особенно, если она — рабыня.

Надо отметить, что косианцы двигались совершенно открыто, неторопливым маршем, и даже не озаботившись переправой на северный берег Воска, а так и оставаясь на южном. С обычной точки зрения, это было верхом безумия. Ведь косианцев в любой момент могли прижать к реке и просто перебить. В конце концов, теперь ситуация совсем не походила на то, что было под стенами Форпоста Ара, и они сильно уступали в численности армии Ара. Казалось, что Поликрат, командующий вставшего лагерем войска, проявлял как минимум беспечность в вопросах ведения войны. Однако я был склонен полагать, что он обладал некой информацией, позволявшей считать, что у него есть немного поводов чего-либо опасаться. Вообще-то, судя по тем сведениям, которые мне удалось собрать о косианском генерале, я был полностью уверен, что Поликрат знал что делал. Похоже, он даже бравировал своей неприкосновенностью, обеспеченной причинами политического, а скорее просто изменнического характера. Конечно, общеизвестно, что южный берег Воска, по причине того что прежде здесь простиралась бывшая зона опустошения Ара, из которой в давние времена изгнали жителей, намного менее населён, по сравнению с северным, следовательно, передвижения войск можно было довольно долго держать в секрете. Однако нетрудно было предположить, что косианцы могут двигаться либо к Брундизиуму, порту базирования их флота вторжения, либо на юг, чтобы присоединиться к армии Мирона под Торкадино, где, словно ларл запертый в логове, сидел в глухой осаде капитан наёмников Дитрих из Тарнбурга. И всё же, при всей своей мощи армия Ара не сделала даже робкой попытки, по крайней мере, пока, прижать к Воску, встретить их в поле и принудить к сражению или хотя бы блокировать их. Здесь, в этом лагере было каких-то несколько тысяч косианцев и наёмников, в то время как Ар, по слухам, мог выставить на поле боя около пятидесяти тысяч воинов, просто невероятную армию по гореанским меркам, причём вся эта силища находилась неподалёку. К слову сказать, в среднем гореанская армия не превышает четыре — пять тысяч человек, а численность наёмных отрядов зачастую лежит в пределах от ста до двухсот мужчин. С этой точки зрения, Дитрих из Тарнбурга, собравший под своим командованием почти пять тысяч бойцов, был скорее исключение из правил. Но, в конце концов, он — один из наиболее прославленных и грозных командиров наёмников на Горе, и само собой, его контракты одни из самых дорогих. Кстати, Поликрат, генерал командовавший силами косианцев на севере, вставшими лагерем на берегу Воска, по слухам когда-то был пиратом, спасенным от галер Мироном Полемаркосом из Темоса, кузеном Луриуса из Джада, Убара Коса. Так вот, несмотря на откровенное приглашение Поликрата, армия Ара так и не атаковала лагерь, более того, даже не попыталась помешать или хотя бы побеспокоить их фуражиров. С военной точки зрения, действия, а точнее бездействие Ара объяснить было невозможно. Мне казался невероятным тот факт, что генералы Ара просто не знали сил и местоположения косианских войск.

Темиона тем временем нагрела пагу в своём кувшине до требуемой температуры, и сняла кубок со стеллажа подле котла. Полки стеллажа были сделаны из узких деревянных реек, а кубки стояли вверх дном, чтобы после мойки остатки воды стекали, и поверхность оставалась сухой и относительно защищённой от пыли. Я отметил, что женщина тщательно вытерла кубок. Горе той рабыне, которая посмеет подать пагу или вино в грязном кубке!

Вокруг слышались звуки большого лагеря, гул голосов беседовавших посетителей и плеск воды со стороны берега реки.

Рабыня обернулась, бросила взгляд в мою сторону, но заметив, что я смотрю на неё, кротко опустила голову, по-видимому, ужасно смущённая тем, что я разглядываю её. Насколько же красива она была. Женщина, приблизившись, встала передо мной на колени, наполнила пагой предназначенный мне кубок и тихо произнесла:

— Господин.

— Паги мне! — крикнул мужчина, сидевший неподалёку, рыжеволосой рабыне, которая, не теряя времени, метнулась к нему и, встав на колени, ткнулась головой в землю.

Я улыбнулся. Девушка не мешкала ни мгновения. Конечно, она отлично сознавала, что клиент в таком месте, может подвергнуть наказанию любую рабыню в случае малейшего неудовольствия, в том числе и за нерасторопность. Так что не стоит удивляться, что девушки, живущие под постоянной угрозой знакомства с плетью, которую, не задумываясь, пускают в ход, быстро и безжалостно, заинтересованы в том, чтобы мужчин оставались полностью довольны ими.

— Господин? — окликнула меня Темиона, выводя из задумчивости.

Я принял кубок с пагой у неё из рук.

— Что-нибудь ещё, Господин? — робко спросила женщина.

Пригубив пагу, я покачал головой. Горячая.

— На твоей лодыжке нет колокольчиков, — заметил я.

— Но их нет, ни на одной из нас, — растерялась Темиона.

То как она мне ответила, давало понять, что, скорее всего, ей не известно объяснение этого.

— А с колокольчиками твоя ножка смотрелась бы превосходно, — признал я.

— Я ещё ни разу не носила колокольчиков, — сказала она, застенчиво потупив глаза.

— А ещё, тебя было бы очень легко найти в темноте, — добавил я.

— Несомненно, Господин, — понимающе улыбнулась рабыня.

Подобная практика, украшение пага-рабынь колокольчиками, довольно широко распространена, хотя и не обязательна. Звон рабских колокольчиков, сопровождающий каждое движение девушки, оказывает очень возбуждающее воздействие на мужчин. Порой, в городах расположенных в оазисах Тахари, а также и по соседству с великой пустыней, даже свободные женщины надевают на себя колокольчики, и даже цепочки на щиколотки, чтобы ограничить длину шага и сделать походку красивее. А возможно, ещё и затем, чтобы не забывать, что даже притом, что они свободны, но они по-прежнему остаются всего лишь женщинами. В конце концов, кто может знать, когда петля или сеть работорговца упадут на одну из них? Вообще, почти каждой рабыне, в тот или иной момент своей жизни, приходится надеть на себя колокольчики, и не один раз. Наверное, всё дело в том, что колокольчики настолько красиво смотрятся на них, и являются столь ярким и бескомпромиссным символом их статуса домашних животных, того что они — имущество, того что они находятся в неволе. Причём большинство девушек носят свои колокольчики с поднятой головой и расправленными плечами, гордясь исполнением своей женственности. Правда, иногда они боятся, носить колокольчики на улицах, поскольку в этом случае они могут подвергнуться избиению разгневанными и оскорблёнными свободными женщинами, и эти избиения они, будучи рабынями, должны вытерпеть. Однако, в помещениях, невольницы с радостью надевают свои колокольчики, а зачастую сами упрашивают хозяев позволить им это. И, уверяю вас, любая из этих маленьких самок слина прекрасно знает, как следует использовать эти миленькие, привлекательные аксессуары, незаметно и с виду невинно, доводя рабовладельцев до полубезумного состояния от страсти. Иногда, стоит только у рабыни появиться опасениям, что она может потерять расположение своего хозяина, и она сама встанет перед ним на колени и попросит: «Позвольте мне носить колокольчики». Такой нехитрой просьбой, рабыня как бы ставит себя в своё законное место у ног своего господина, подтверждая для него, что она с любовью и трепетом принимает свою неволю, демонстрирует ему своё желание доставить удовольствие, и обещает тому наслаждение захватывающее и интимное, такое, какое возможно лишь в отношениях рабовладельцев и их женщин. Бывает и так, что рабыня, почувствовав, что она, возможно, не смогла доставить ожидаемого от неё удовольствия своему мужчине, сама раздевается и ползёт к нему на четвереньках, опустив голову, держа плеть во рту. Это — один из её способов ясно продемонстрировать хозяину своё желание ублажить его. Обычно, кстати, для рабыни будет намного лучше сделать это самой, чем получить приказ приблизиться к владельцу таким способом. Если ей не посчастливилось услышать такой приказ, то это может означать, что в конце пути её может ожидать порка, и не исключено весьма суровая. Если же рабыня приползёт по своему собственному решению, то она может рассчитывать получить прощение или, возможно, она ограничиться более лёгким, а то и немногим более чем символическим наказанием. Приближаясь к хозяину по его команде, у женщины хватает причин опасаться за свою судьбу, ведь тот может сделать с ней всё, что захочет. Она — принадлежит ему, причём полностью, как вещь. Однако следует заметить, что плеть на Горе, хотя и всегда находится на виду, используется довольно редко. Как это ни парадоксально, возможно, звучит, но то, что она мгновенно будет использована, если того потребуют обстоятельства, и является причиной её редкого использования. Большинство женщин, стремясь быть превосходными рабынями, всеми силами стараются избегать встречи с плетью, и чаще всего им это удаётся. Разумеется, каждая рабыня, в случае провинности, почувствует её на себе. Обычно, этого опыта бывает достаточно, чтобы приложить все усилия и старания, и свести подобные ситуации к минимуму. Само собой, есть некоторое количество женщин, которые не сразу, либо не до конца понимают, что отныне они являются имуществом, но ровно до первого знакомства с плетью.

Калитка загородки внезапно отлетела в сторону и с треском впечаталась в шаткий забор.

— Эй, это же Бортон! — радостно воскликнул один из присутствовавших.

— Да будет праздник! — выкрикнул вновь прибывший, крупный, широкоплечий, бородатый мужчина, швырнув увесистый кошель в живот того, кто по моим прикидкам, должен был быть Филебом, владельцем этого питейного заведения.

Филеб попытался было перехватить кошель, но тот, почти долетев до его рук, вернулся обратно к своему владельцу. Вошедший не выпустил шнурок, за который кошель подвешивают на пояс, и резким рывком вернул тяжёлый мешочек себе. Филеб вскрикнул, изобразив разочарование. Меж тем, товарищ, которого назвали Бортон, уверенно вложил кошелёк в руки торговца пагой.

— Я только что вернулся из долгого полёта, успел только доложиться капитану и сразу сюда, — заявил бородач. — Моя задница болит от седла, и всё чего мне хочется это выпить чего покрепче и поскакать на чём-то мягком!

Его заявление было встречено взрывом смеха и приветственными криками, столпившихся вокруг него мужчин. Прикованные цепями к столбу рабыни испуганно сжались, стараясь сделаться как можно меньше и неприметнее. Похоже, этот парень был своего рода местной достопримечательностью, решил я. К сожалению, и мне не повезло как-то раз свести с ним знакомство.

У Темионы перехватило дыхание. Она тоже его узнала.

Бородач носил униформу и знаки отличия тарнсмэнов Артемидория, известного косианского наёмника.

— Давайте уже начинать пир! — экспансивно махнув рукой, призвал Бортон, тут же поддержанный многоголосым рёвом.

— Это — Бортон! — крикнул один из мужчин.

— Бортон вернулся! — поддержал его другой.

— Бортон! — восхищённо выкрикнул третий.

Многие, до сих пор остававшиеся за оградой, заметив возникший ажиотаж, поспешили войти внутрь. Филеб, или, по крайней мере, тот, кого я принял за хозяина этой походной пага-таверны и владельца Темионы, выкрикнул какие-то команды паре парней, по-видимому, бывших его заместителями или помощникам, скорее всего, относительно напитков и закуски. Один из них первым делом закрыл калитку загородки, однако ещё несколько человек попали внутрь, перескочив через ограду.

— Ты не на моём ли месте расселся? — довольно любезным тоном поинтересовался вновь прибывший у бедолаги, сидящего почти в центре заведения.

Обычно это место рассматривается как наиболее привилегированное, поскольку быстрее обслуживается и отсюда открывается лучший вид на танцующих рабынь. Парень, сидевший там, стремительно вскочил на четвереньки, и поспешно ретировался, освобождая место для нахала. Его поведение вызвало очередную волну смеха среди присутствовавших.

Тот, кого звали Бортон, бросил свой шлем на отвоёванное место, как бы закрепляя его за собой. Я пришёл к выводу, что найдётся немного смельчаков, что решились бы передвинуть этот символ его претензий хотя бы на хорт.

Поставив кубок с пагой на землю, я осторожно, примерно на дюйм вытащил свой клинок, проверив, насколько легко тот выходит из ножен.

— Не стоит, приятель, — шепнул мужчина, сидевший около меня. — Это же Бортон.

— Я догадался, — кивнул я в ответ.

— Это один из лучших мечников в лагере, — предупредил он меня, и я вернул меч в ножны.

— Господин, — сверкнув глазами, прошептала мне Темиона срывающимся голосом. — Это — он.

— Да, — пожал я плечами, не особенно задумываясь о причинах всплеска её эмоций. — Действительно он.

Вновь прибывший, тем временем, направился к столбу. Девушки, находившиеся там и пока не занятые в обслуживании клиентов, вцепились кто в цепи на шеях, кто в столб, как будто это могло каким-то образом гарантировать им безопасность, некую защиту или убежище. Покрутив то одну, то другую рабыню и исследовав их, на некоторое время он сосредоточил своё внимание на одной из них, уложив на землю и, то переворачивая её ногой, то заставляя выгнуть спину, то принять другую позу. У Темионы перехватило дыхание от того с какой небрежностью бородач обращался с женщинами.

— Между прочим, Ты такая же рабыня, как и они, — напомнил я ей, — и с тобой тоже можно обращаться точно также.

— Я знаю, — выдавила из себя женщина.

— А приведи-ка мне тех девок, что сидят у тебя в клетках! — потребовал Бортон, устраиваясь на месте, которое он забронировал для себя.

Не прошло и мгновения, как обе девушки, голые, если не считать их ошейников и дрожащие от ужаса, уже на четвереньках торопливо семенили вслед за Филебом, тащившим их за волосы к месту занятому грозным клиентом. Торговец пихнул одну из рабынь в сторону, так что она неловко завалилась на бок, а вторую девушку, блондинку, толкнул вперёд, и она оказалась на спине поперёк колен, восседавшего со скрещенными ногами бородача.

— Не вздумай сопротивляться или помешать ему, — строго предупредил её хозяин заведения.

— Эй, Бортон! — весело крикнул мужчина, сидевший на другом конце огороженной площадки, — а нам случайно не придётся, снова выкупать тебя, как это было в прошлый раз на постоялом дворе!

— Кажется, я тоже вложился в тот выкуп! — добавил ещё один наёмник, также как и Бортон носивший униформу тарнсмэнов Артемидория.

— Ах Вы слины, не я ли вернул вам впятеро против того, что вы тогда выложили! — прорычал Бортон и захохотал.

Девица, лежавшая на его коленях, внезапно поражённо вскрикнула.

— Не дёргайся, — снова предупредил её мужчина.

Вторая рабыня, та, что лежала на земле поблизости, дёрнулась, явно собираясь отползти в сторону.

— Не вздумай! — остановил её строгий приказ. — Оставайся, где лежишь.

Девушка испуганно вздрогнула, и, вопреки своим прежним намерениям подползла ещё ближе к бородачу, и взволнованная происходящим, подняла голову и робко поцеловала мужчину в колено. Невольница, переброшенная через его колени, вскрикнула снова. Её широко открытые глаза были устремлены в звёздное небо. Ноги беспорядочно задёргались. Ладони то сжимались в кулаки, то раскрывались. Послышались стоны.

— Несколько недель назад, — сообщил мне мужчина, сидевший рядом, — ещё до падения Форпоста Ара, Бортон, доставляя почту для Артемидория, остановился на ночь на одном постоялом дворе у Дороги Воска. Так вот, там, пока он, решив освежиться, принимал утреннюю ванну, какой-то ловкий мошенник стащил его одежду, деньги, да ещё и угнал тарна, прихватив с собой курьерскую сумку.

— Интересно, — заметил я.

Мужчина тихонько хихикнул.

— Поскольку заплатить Бортону было нечем, то его схватила охрана постоялого двора, и ему пришлось ждать голым, прикованным цепью к кольцу во внутреннем дворе, пока кто-нибудь не согласился бы оплатить его счета, которые, кстати, как мне кажется, не были так уж велики.

— И кто же выкупил его? — поинтересовался я.

— Его товарищи, кто же ещё, — ответил мой собеседник. — Несколько дней спустя, другие тарнсмэны из команды Артемидория, остановились на том же постоялом дворе. Они были крайне удивлены, обнаружив его в таком виде. Кстати, парни продержали его прикованным, ещё пару-тройку дней, решив подразнить и заставить помучиться. Они сначала заявили, что у них нет нужной суммы для выкупа, и надо подождать пока они наберут её. Потом сказали, что накопили, но проиграли собранные деньги в кости. В общем, как Ты мог бы предположить, измывались они над Бортоном, как могли. Они даже обсуждали при нём, стоит ли вообще выкупать из кабалы того, кто поставил под сомнение честь отряда, тем, что оказался столь глуп, чтобы оказаться таком идиотском положении. Он, конечно, как Ты можешь догадаться, то ругался, то уговаривал, а что ещё ему было делать, будучи голым и закованным в цепи! В конце концов, само собой, выбив из него обещание своей неприкосновенности за свои шутки, парни уплатили выкуп, и Бортон был освобождён.

— Только я подозреваю, что потеря перевозимой почты не могла остаться без последствий, — рискнул я забросить удочку.

— По слухам, там не было ничего важного, обычная рутина. Говорят, что сообщения даже не были зашифрованы. А, кроме того, Бортон известен своей храбростью, владением мечём, да и тарнсмэн он не из последних. Капитан его очень оценит. Безусловно, он был оштрафован и понижен в звании. Впрочем, насколько я знаю, его материальное состояние, чего не скажешь о его достоинстве, было поправлено за счёт трофеев взятых в Форпосте Ара и распределенных между наёмниками отряда Артемидория.

— Вам нужно бежать, Господин, — испуганно прошептала мне Темиона.

— Я ещё не допил свою пагу, — спокойно пожал я плечами.

И у меня, и у Эфиальта уже имелся опыт общения с этим невежей. Понятное дело, я не ожидал повстречать этого здоровяка снова, всё же в этом лагере собралось несколько тысяч человек. И вот меня угораздило, из двух дюжин импровизированных пага-таверн, выбрать именно ту, которую облюбовал Бортон. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, ведь заведение Филеба в лагере считалось одним из лучших. Это я выяснил первым делом. В любом случае, я полагал, что у меня нет особых причин чего-то опасаться. Этот наёмник, в тот момент, когда я присваивал его вещи и угонял тарна, видеть меня не мог, да и вряд ли мог запомнить меня по паре коротких встреч перед этим. Кроме того, не исключена возможность того, что вспомни он меня и узнай, то он мог бы оценить весь юмор случившегося, и дело закончилось бы дружеской попойкой. Тем не менее, я всё же вытянул меч из ножен ещё немного, четверть дюйма не больше, но там где играют роль сотые доли ина, эта четверть дюйма может стать решающим преимуществом. Зачастую воины вообще от ножен отказываются. По той же причине, перевязь с оружием чаще всего носят на левом плече, чтобы можно было быстро выхватить клинок и незамедлительно отбросить ножны, дабы они, во-первых, не мешали в схватке, и, во-вторых, лишить противника возможности захватить портупею и использовать её для выведения бойца из равновесия.

— Жареный тарск! — гордо объявил Филеб, приблизившись к бородатому здоровяку, и величественно указал на одного из своих помощников, сгибавшегося под грузом большого подноса с исходившей паром горой мяса.

Бортон подхватил с подноса кусок горячего, маслянисто поблёскивавшего в свете костра, мяса тарска и вцепился в него зубами.

— Отлично! — просиял Филеб, и указал своему помощнику, чтобы тот нёс поднос дальше, обслуживая остальных клиентов.

Второй помощник, не отставая от первого, сновал по площадке, разнося закуски, колбасы и хлеб. Одна из прислуживавших рабынь, пришедшая вместе с Филебом, опустилась на колени перед бородачом, ткнулась головой в землю, отдав предписанное почтение, а затем, выпрямившись, поставила перед ним кубок с пагой. Едва рабыня распрямила спину, как Филеб, стоявший позади неё, сдёрнул прикрывавший её фигуру шёлк. Нисколько не сомневаюсь, что Филеб получал удовольствие, демонстрируя свою собственность подобным образом. Уверен, он и сам частенько пользовался её услугами. Скорее всего, это была одна из его лучших невольниц. Женщина, не вставая с колен, начала двигаться перед Бортоном, откровенно и возбуждающе водя руками по телу, всячески стараясь привлечь внимание мужчины к своим прелестям, достойным рабыни.

— Проклятая потаскуха! — зло прошипела Темиона. — Как же я её ненавижу!

Столь внезапная вспышка злости Темионы весьма заинтересовала меня.

— Признайся, тебе просто обидно, что это не Ты сейчас стоишь там, на коленях, и не Ты столь дерзко показываешь себя перед ним, — усмехнулся я.

— Ура Бортону! — выкрикнул кто-то, тут же поддержанный многоголосым рёвом.

— Спасибо, — поблагодарил я помощника Филеба, взяв с подноса сочный кусок жареного тарска.

Раз уж этот парень оказался таким гостеприимным, то и я не видел причин проявлять невоспитанность, отказываясь от дармового угощения.

— Обслужи-ка его! — не переставая жевать, небрежно бросил Бортон стоявшей перед ним на коленях красотке и, засмеявшись, ткнул в сторону наёмника, по-видимому, своего хорошего знакомого, сидевшего по другую сторону круга.

Ошеломлённая рабыня на мгновение замерла и озадаченно уставилась на него, как будто не в силах поверить своим ушам, тому, что её только что отвергли. Замешательство продлилось какой-то миг, но я успел заметить, как на лице женщины выражение гнева, мгновенно сменилось диким испугом. Похоже, она внезапно поняла всю неприемлемость подобной реакции. Невольница подскочила и метнулась к тому, на кого указал Бортон, и, растянувшись перед мужчиной на животе, принялась отчаянно и самозабвенно облизывать и целовать его ноги.

— Как закончишь, напомни мне, что тебя следует наказать. Я лично выпорю тебя плетью, — предупредил её Филеб.

— Да, Господин, — простонала рабыня.

Она задержалась с повиновением мужчине, а от рабыни требуется исполнять приказы немедленно и без колебаний.

— Спасибо, — кивнул я другому помощнику, беря пластик колбасы с его подноса.

— Поделом ей! — мстительно прошептала Темиона.

— Ты про наказание плетью? — уточнил я.

— Конечно, — сказала она. — Она промедлила.

Девушка, лежавшая на спине, поперёк ног бородача, внезапно вскрикнула, на этот раз из-за капли горячего мясного сока, упавшей на её тело с куска тарска, которому теперь уделял всё своё внимание Бортон.

— Пага для всех, за счёт благородного Бортона! — объявил Филеб, и девушки дружно сорвались с мест, спеша обслужить клиентов.

Я в последний момент успел перехватить руку, дёрнувшейся за ними Темионы и удержать её на месте.

— Господин? — удивлённо уставилась на меня она.

— Ты обслуживаешь лично меня, — напомнил я.

Расторопный Филеб освободил даже тех девушек, которые до сего момента всё ещё оставались прикованными цепями к столбу, чтобы те, могли поскорее присоединиться к обслуживанию разворачивающейся пирушки. Стремительно, едва с них спадали цепи, они подскакивали и включались в общую суету. Хозяин заведения лишь однажды мазнул взглядом по Темионе, которая при этом испуганно сжалась, но, ни взглядом, ни жестом не дал ей понять, что следует присоединиться к остальным. Этим он совершенно ясно дал понять и мне и ей, что она служит мне.

— Спасибо, — сказал я, взяв кусок хлеба с подноса второго помощника Филеба, когда тот снова оказался поблизости.

Я даже пожалел, что Марк не пришёл сюда вместе со мной, и упустил возможность поужинать за чужой счёт.

Здоровяк, тем временем, расправившись с самыми лакомыми частями мосла тарска, швырнул остаток одному из своих приятелей, сидевшему в нескольких футах в стороне. Руки свои он при этом вытер о тело рабыни, лежавшей на его скрещенных ногах.

— Да он же просто зверь! — срывающимся на фальцет голосом, воскликнула Темиона.

— Но весьма опытный, в обращении с женщинами, следует признать, — отметил я, не без интереса наблюдая, как девушка, лежавшая на его коленях, начала извиваться и стонать, похоже, больше не в силах контролировать своё тело.

— Какой он грубый, жестокий! — сердито прошептала сидевшая подле меня женщина.

— Мне кажется, или тебя действительно сердит то, что это не Ты сейчас оказалась в его власти? — осведомился я.

— Давайте выпьем за благородного Бортона, за щедрого Бортона! — завопил мужчина, с трудом поднимаясь на ноги и пьяно покачиваясь.

— Выпьем, выпьем! — поддержали его другие.

Я не нашёл ничего предосудительного в том, чтобы присоединиться к тосту и отхлебнуть из своего кубка. Скажу больше, мне эта мысль даже понравилась.

Я заметил, что Темиона не могла оторвать глаз от бородача. Не так давно, Темиона, как и Амина, Клио, Елена, Ремис и Лиомач, занималась тем, что жила за счёт мужчин. Однако на момент нашей первой встречи, эта женщина, как и остальные, вероятно, из-за войны и дефицита благородных путешественников, которых сменили толпы полунищих беженцев, взлетевших до небес цен, и других причин, оказалась в весьма затруднительном положении. Попытки увильнуть от оплаты по счетам не встретили понимания со стороны служащих постоялого двора, и те, накинув женщинам веревки на шеи, передали их своему работодателю. Владелец придорожной гостиницы сначала посадил всю компанию, пока ещё полностью одетыми, в клетку, установленную на повозку, стоявшую близ входа в основной корпус, чтобы мошенницы могли бы привлечь внимание мужчин, и попытаться уговорить их оплатить долги. Когда же стала очевидна бесполезность этого, всех раздели и обыскали сильные свободные женщины, отнявшие всё, что удалось припрятать, и затем возвратили в клетку, на этот раз абсолютно голыми и полностью безденежными. Ещё чуть позже задолжавших женщин из клетки выпустили, но лишь за тем, чтобы поставив на колени, привязать за щиколотки около стола дежурного. При этом руки им связывать не стали, дабы у мошенниц была возможность с большей жалобностью и выразительностью умолять постояльцев гостиницы. Терпенье владельца постоялого двора закончилось в семнадцатом ане, в конце концов, сколько можно было терпеть присутствие стольких возмущённых и оттого шумных женщин около своего стола. К тому же стало ясно, что ожидать немедленного возврата своих денег не стоит. Таким образом, этим женщинам, впервые в их жизни пришлось почувствовать цепи на своём теле. Например, прежнюю Леди Темиону с Коса я встретил в зале паги, где она, голая и с закованными в кандалы ногами служила мне в качестве официантки. Кстати, в том же зале, она свела знакомство и с тем парнем, которого, как я теперь узнал, звали Бортон. Он с брезгливостью отверг её, объясняя это тем, что Темиона в тот момент была свободна, и в бешенстве отказался от её услуг.

— Пришлите мне женщину! — ревел он тогда. — Пришлите мне женщину!

Кажется, подобное отношение стало большим ударом по тщеславию свободной женщины, её чувству собственного достоинства и гордости, в конце концов, сама-то она, как и большинство свободных женщин, расценивала себя в качестве своего рода изумительного приза. Закончилось их общение тем, что этот великолепный образчик гореанского мужчины и воина, и, несомненно, отличный и опытный ценитель женской красоты, как и, наверняка, частый гость невольничьих рынков, отвергнув её как женщину, с презрением отбросил Темиону в сторону. Немного позже, там же, в зале паги, отвергнутой женщине посчастливилось понаблюдать за тем, как этот бородач умело, долго, с удовольствием, пользовался своей властью над рабыней. И сколько было во взгляде Темионы удивления и ужаса, и, как мне показалось, чего-то вроде ревнивой зависти. У неё уже не оставалось сомнений относительно превосходства рабыни над ней. Той же ночью, покинув зал паги, я заплатил за то, чтобы Леди Темиону доставили на арендованное мною место. Дело в том, что мне показалось, что я мог бы оказаться в состоянии использовать некие намёки её женственности, пусть она и была простой свободной женщиной. Кроме того, я отметил, что Темиона была крайне возбуждена тем, к какой бескомпромиссной властью и зверством на её глазах использовали рабыню. Почему же в таком случае, я не мог извлечь пользу из возникших обстоятельств? Тем более что я хотел женщину, а цена на эту была весьма заманчива. К тому же мне просто нужен был кто-то, кто помог бы мне сбросить накопившееся напряжение, если не вспоминать ни о чём ином. И надо признать, мне понравилась идея провести Темиону через некие шаги, в целом подходящие для свободной женщины, той, которая оказалась в ситуации задолжавшей шлюхи. В результате некого стечения обстоятельств, связанного с нашим последовательным прибытием на постоялый двор, мы с Бортоном оказались на соседних местах. Таким образом, Леди Темиона ещё раз попала ему на глаза и привлекла внимание. Помнится, наёмник обращался с ней очень грубо, назвав не больше, не меньше как жирной и глупой тарскоматкой не стоившей даже того, чтобы пойти на корм слинам. Конечно, в тот момент она была всего лишь свободной женщиной. Кстати, бородач также потребовал от меня, убрать женщину с его глаз, причём, на мой взгляд, сделал это в излишне грубой форме. К счастью, как раз в это время прибыл дежурный и тем самым предотвратил готовую вспыхнуть ссору. После того как служащий постоялого двора закинул на плечо Леди Темиону, головой назад, как обычно носят рабынь и вынес из спального зала, по-видимому пристегнув за шею к кольцу или заперев в конуру на ночь, я не видел её, вплоть до того момента, как она вместе с другими, не предстала передо мной на коленях, голой, в караванных цепях, на окраине лагеря косианцев, осадивших Форпост Ара. Если за женщину, задолжавшую постоялому двору или другому подобному заведению, никто не захочет заплатить выкуп, то от неё обычно избавляются, продав какому-нибудь работорговцу. Но даже, если найдётся кто-то, кто согласится оплатить счета такой женщины, то она вовсе не получает свободу автоматически. Наоборот, она является собственностью того, кто внёс деньги, и тот может делать с ней всё, что ему захочется. Например, он может, как освободить её, так и, если того пожелает, продать кому-нибудь или сделать своей рабыней.

Как раз перед прибытием дежурного, Бортон обращался с Леди Темионой так унизительно и оскорбительно, что настолько напугал и даже ужаснул её, что она, даже, несмотря на то, что была свободна, обратилась к нему «Господин». Признаться, это поразило и меня, и Эфиальта, также присутствовавшего при этом, и, возможно, саму женщину тоже. Очевидно, это было впервые в её жизни, когда она использовала обращение «Господин» применительно к мужчине. После этого, я уже не мог смотреть на Темиону иначе, как на рабыню. Но теперь, я внезапно понял, что женщина так и не смогла забыть этого здоровяка. Как она смотрела на него! Впрочем, что в этом удивительного, ведь это был первый мужчина, которому она когда-то сказала «Господин».

Бортон, тем временем, оставил в покое дрожащую и задыхающуюся женщину, разложенную на его коленях, уделив всё своё внимание кубку с пагой. Однако, похоже, рабыня уже не жаждала покоя, и выгнув тело, жалобно, умоляюще постанывая, потянулась к нему животом.

— Лежи спокойно, — буркнул ей мужчина.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

Схватив за волосы, Бортон отпихнул от себя другую рабыню, лежавшую рядом с ним и попробовавшую губами и языком привлечь к себе его внимание. Уверен, что те женщины, кому довелось посидеть в узких клетках, уже никогда не захотят снова попасть туда, так что они сделают всё, чтобы избежать повторения такого наказания. Теперь, если они и окажутся там, то, скорее всего, не наказания ради, а для развлечения рабовладельца. Было очевидно, что теперь они обе были готовы служить мужчинам.

— Пусть рабыни покажут себя! — громко предложил кто-то из гостей, поднимая свой кубок с пагой.

— Парад рабынь! — выкрикнул другой. — Парад рабынь!

— Да, да! — с энтузиазмом поддержали его остальные.

«Парад рабынь», как иногда называют это действие, является обычным делом в таких местах, как пага-таверны и бордели. Впрочем, его, конечно, могут также провести и в других местах, например, в домах богатых рабовладельцев, во время званого обеда, пира и прочих удобных случаях. Это — своего рода демонстрация красоты и привлекательности. Рабыни представляют себя вниманию гостей, обычно одна за другой, часто с музыкальным сопровождением. В чём-то это мало чем отличается от демонстрационных показов мод на Земле, за исключением того, конечно, что здесь цель состоит не в том, чтобы показать и выгодно продать наряды рабыни, хотя не исключена и такая задача, а в том, чтобы представить для просмотра, если можно так выразиться, товар заведения. Тогда как на обычной демонстрации одежды на Земле, женщины обращают внимание, прежде всего на наряд, мужчины же, по большей части исподтишка, больше смотрят на моделей эти наряды демонстрирующих, а женщины при этом служат целям модельера, то на парадах рабынь вообще не может присутствовать каких-либо свободных женщин, и мужчины открыто и с вожделением рассматривают красоту представленных невольниц, как это им и предначертано их природой. Здесь женщины служат уже целям не дизайнера одежды, а рабовладельца, который, в случае если их выберут, будет взимать за них плату. Безусловно, эти порабощённые женщины служат также и самим себе, только не в том тривиальном смысле зарабатывания денег, как их свободные коллеги на Земле, а в более глубоких психологических и биологических смыслах выражения и исполнения своей природы. И, само собой, рабыни во время таких дефиле должны испытывать страх, поскольку они в любой момент могут быть выдернуты из строя и принуждены к беспомощному экстазу.

В руках помощников Филеба появились музыкальные инструменты, и послышались замысловатые рулады флейты, простой, а не двойной флейты, и быстрая дробь малого барабана. Рабыни, находившиеся внутри загородки испуганно, и в то же время как-то возбуждённо, посмотрели друг на дружку. Вдруг, словно внезапный выстрел, хлопнула плеть в руке Филеба. Девушки, наряженные в скудные лоскуты шёлка и ошейники, присели и дико вскрикнули от неожиданности. Даже Темиона, стоявшая на коленях около меня, в ужасе дёрнулась. Что и говорить, этот звук знаком любой рабыне.

— Дора! — позвал Филеб.

Немедленно одна из девушек, чувственная широкобёдрая рабыня с очень соблазнительной грудью, наполовину идя, наполовину танцую под музыку, закружилась среди гостей, и, в конце концов, оказавшись перед Бортоном, принялась демонстрировать себя, раскачиваясь вперед-назад и крутясь вокруг своей оси.

— Лана! — объявил Филеб, и Дора поспешила ускользнуть из центрального места показа, закончив свой проход по кругу, и прилагая при этом все усилия, чтобы уклониться от нежностей и объятий, сидевших вдоль пути её следования подвыпивших мужчин, встала на колени позади приготовившихся женщин.

Девица, которую Бортон ранее отправил ублажать своего приятеля, вскочила на ноги и начала свой проход по кругу, в той же манере, что и её предшественница по кличке Дора. Надо признать, длинные стройные ноги этой невольницы сразу приковывали к себе внимание мужчин, а легкая шёлковая короткая накидка, распахнутая на груди, спасибо за это Филебу, оставляла немного места для воображения относительно её очарования. Похоже, Лана принадлежала к тому виду женщин, которые изначально могли бы испытать желание создать некоторые затруднения для своего рабовладельца, но не стоит думать, что подобные проблемы окажутся таковыми, что нельзя было бы легко исправить и воспрепятствовать их повторению всего несколькими ударами плети. А ещё, эта рабыня отлично выглядела в своём ошейнике, и у меня не было ни малейшего сомнения относительно того, что оказавшись под надлежащей дисциплиной, в нём она будет благодарной, любящей и горячей.

— Ай-и-и-и! — восхищённо воскликнул один из присутствовавших, приветствуя красоту шествующей рабыни, которая принялась ещё обольстительнее позировать перед ним.

— Как же всё-таки она красива, — завистливо вздохнув, прошептала Темиона.

— А-и-и-и! — прокричал другой мужчина.

Однако Бортон, лишь усмехнулся и, махнув кубком, снова отослал женщину прочь от себя.

На сей раз Лана покинула круг сразу, немедленно, не потратив ни секунды впустую, при этом двигаясь среди мужчин необыкновенно изящно, в круговороте показывающей себя рабыни.

— Тула! — вызвал Филеб, и следующая девка вскочила на ноги.

Лана же, закончив проход, возвратилась к тому наёмнику, к которому до этого её отправил Бортон. Она всё ещё оставалась под желанием другого, и пока не была от этого освобождена.

— Лина! — объявил Филеб.

Коротконогая, пухлая и весьма соблазнительная невольница, награждённая природой изумительными бёдрами, сорвалась с места. Из таких женщин, как она, часто выходят превосходные рабыни, которые обычно приносят высокие прибыли на невольничьих рынках.

— Я боюсь, — призналась мне Темиона.

Лина даже покраснела от комплементов, которыми, хриплыми голосами, забросали её благодарные зрители. Затем она, так же как и Лана, отосланная Бортоном ранее, протанцевала прочь от центра заведения и опустилась на колени за спинами мужчин.

— Саша! — выкрикнул Филеб, и перед нами появилась ещё одна, такая же невысокая, как и предыдущая, рабыня, но отличавшаяся очень тёмной кожей.

Я сразу заподозрил, что она происходит из Тахари, или откуда-то из окрестностей пустыни.

— Ина! — позвал Филеб следующую.

Эта белокурая девушка ростом была значительно выше двух своих прежних товарок. Насколько я знаю, такой тип женщин часто встречается в деревнях по берегам Лауры. Несмотря на то, что она была блондинкой, о которых на Горе сложилось мнение, как о несколько холодных в постели, для меня было совершенно ясно, что в её животе рабский огонь не просто зажжён, а пылает ярким пламенем. На моём лице непроизвольно появилась понимающая улыбка. Я нисколько не сомневался, но что теперь она, пусть и блондинка, в руках мужчины будет столь же беспомощна, как и любая из остальных гореанских рабынь.

— Сьюзан! — объявил Филеб, вызывая на дефиле рыжеволосую девушку.

Та невольница, что прежде лежала на коленях Бортона, теперь была отброшена и, растянувшись на земле, справа от мужчины, оттуда, затаив дыхание, наблюдала за парадом рабынь. Глаза девушки блестели от возбуждения. Вторая девушка, находившаяся слева от бородача, теперь привстала на четвереньки. Она тяжело дышала, и трудно сказать, отчего больше, от охватившего её страха или возбуждения.

— Лежать, — небрежно бросил ей Бортон.

Вздрогнув, эта рабыня, а следом за ней и вторая, только с другой стороны, подползли к мужчине и, прижавшись к нему, не отрывая взволнованных взглядов от демонстрирующих себя рабынь, принялись осыпать поцелуями здоровяка, как будто пытаясь напомнить ему о том, что они тоже женщины, и тоже готовы доставлять ему удовольствие.

— Джейн! — объявил меж тем Филеб.

Джейн оказалась необыкновенно красивой и фигуристой брюнеткой. Имена «Сьюзан» и «Джейн», кстати, это земные именами, однако это вовсе не означало, что конкретно эти две девушки могли быть привезены с Земли. Женские имена земных женщин на Горе обычно используются в качестве рабских кличек. Впрочем, я бы не стал исключать возможности, что они были родом с Земли. Однако даже если так оно и было в прошлом, то теперь они были ничем, всего лишь гореанскими невольницами, собственностью, живым товаром, движимым имуществом, теперь они были только похотливыми самками, бесстыдными шлюхами, женщинами принадлежащими мужчинам, рабынями. Упоминая, что они могли быть когда-то привезены с Земли, я имею в виду то, что это — вполне реальная возможность, имеющая отношение торговле рабынями-землянками. Корабли кюров, и тому имеется немало доказательств, регулярно совершают рейсы между Землей и Гором, привозя сюда похищенных женщин. Именно поэтому я не исключаю данной возможности.

— Жасмин, Фэйзе! — вызвал Филеб.

— Я не смогу так показать себя, — всхлипнув, сообщила мне Темиона.

— То есть, Ты предпочитаешь плеть? — уточнил я.

— Он пренебрёг мной и оскорбил, — пожаловалась она. — Он издевался надо мной, высмеивал и дразнил меня! Он с отвращением отверг меня! Он думает, что такая же уродливая, толстая и глупая, как тарскоматка. Он сказал, что я не гожусь даже на корм слинам, потому что настолько страшная и отвратительная, и велел убрать меня с его глаз!

— Ну а теперь, твоя очередь — рабыня, — усмехнулся я, ловя на себе её дикий взгляд.

— Темиона! — как я и ожидал, провозгласил Филеб.

Темиона мгновенно, в чувственном блеске своей красоты, оказалась на ногах. От увиденного даже у меня перехватило дыхание.

— Ого! — послышалось сразу несколько поражённых мужских голосов.

О да, она действительно была рабыней, причём полностью!

Танцующей походкой Темиона, чей черёд участия в параде рабынь наконец настал, двинулась от меня, проходя среди сидящих на голой земле мужчин, среди настоящих рабовладельцев, гореан, ларлов среди мужчин, непокалеченных пропагандой, несломленных, оставшихся такими же дикими, как звери, категорических, бескомпромиссных хозяев женщин. И она, во всей её женственности, непередаваемо желанная и уязвимая, нежная и красивая, принадлежавшая им так же, как и остальные женщины, шла мимо тех, кто мог бы иметь её и таких как она у своих ног!

— Айи-и-и! — воскликнул один из наёмников, дёргаясь в её сторону.

Однако Темиона уже испуганно отскочила от него, но сделав это так, что, ни у кого не возникло сомнений относительно цельности её натуры и того, что окажись она в его объятиях, или в руках любого другого из присутствующих, и она сможет доставить им удовольствие, которого не выразить словами.

Мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы оторваться от разворачивающегося зрелища и осмотреться.

Бортон сидел с открытым ртом, опустив кубок. Даже Филеб казался пораженным до глубины души. Похоже, он сам до сего момента не осознавал, какое сокровище ему досталось. Даже стоявшие позади мужчин на коленях девушки, приподнялись с пяток и удивлённо уставились на свою сестру по цепи. Они, открыв рты, то смотрели на Темиону, то друг на дружку. Некоторые из них дышали с трудом, некоторые казались пораженными, другие ошеломлёнными. Кажется, они не могли поверить своим глазам. Насколько я понял, все эти женщины, так же как и их владелец Филеб, так и не смогли рассмотреть в Темионе всей глубины и степени рабства, женственности и чувственности. Кое-кто из них уже начали ёрзать, стоя на коленях на земле, распахнув свои шелка и не выдержав охвативших их потребностей. Похоже, видя, насколько притягательно красивой, насколько желанной может быть другая женщина, эти рабыни хотели извиваться и двигаться, так же как и она, и так же привлекать к себе внимание мужчин-владельцев, дабы тем самым подвигнуть их к успокоению своих потребностей в подчинении и любви.

В воздухе, на фоне плеска реки, звенели переливы флейты и дробь барабана. Мерцающий свет костров танцевал на напряжённых лицах сидевших мужчин и полуобнажённом теле дефилирующей рабыни.

— Как она красива, — взволнованно прошептал один из мужчин.

— Да, торг можно начинать сразу с золотых монет, — признал другой, не отрывая оценивающего взгляда от соблазнительной шлюхи.

— Это точно! — согласился с ним третий, возбуждённо облизывая губы.

Темиона, не прекращая вращаться и извиваться, ненадолго задержалась передо мной, поглаживая себя руками по бедрам, поводя плечами и грудями.

Я отхлебнул пагу их кубка, и лёгким кивком дал понять ей, что она может продолжать парад. Рабыня закружилась прочь от меня, медленно приближаясь к нашему общему крупному знакомому. Было необыкновенно приятно наблюдать за ней, находящейся в собственности, одетой в ошейник и прозрачный шёлк, босоногой красоткой.

Наконец, рабыня оказалась перед Бортоном. Её плечи были расправлены, голова поднята. Чувствовалось, что женщина не смущается своим рабством, но гордится им, ликует. Её тело, казалось едва двигавшееся, было открыто и послушно музыке, каким и должно быть тело рабыни участвующей в параде.

— Ух! — только и смог выдохнуть здоровяк, сверкнув глазами.

Темиона замерла, с испугом в глазах, глядя на него. Конечно, он должен был узнать её!

Затем, женщина снова начала двигаться перед ним, раскачиваясь взад вперёд, вправо влево. Рука Бортона, державшая кубок заметно напряглась. По ряду стоявших на коленях позади всех девушек пробежал завистливый шепоток. Наёмник не отверг Темиону. Наоборот, он явно хотел, чтобы женщина задержалась перед ним. Мужчины, обменявшись взглядами, понимающе усмехнулись.

Темиона, меж тем, продолжала демонстрировать себя этому товарищу, всячески стараясь привлечь его внимание то к одной, то к другой части своего соблазнительного тела, то вращаясь вокруг своей оси, то изгибаясь, то отходя назад, то приближаясь почти вплотную. А Бортон всё никак не отсылал её от себя. Один раз, когда женщина слегка отдалилась от клиента, наши с ней глаза встретились. Я не мог не заметить, насколько она выглядела поражённой и озадаченной происходящим. Похоже, Темиона ожидала, что мужчина обязательно узнает её, и нисколько не сомневалась и даже была готова к его презрению, а возможно и удару. Но то, что Бортон задержит её около себя, не желая выпускать из главного круга показа, оказалось для неё настоящим шоком. В следующий раз, встретившись с Темионой взглядами и прочитав в её глазах вместе с испугом и замешательством радость и удовольствие, я уже и сам не мог оторваться от созерцания её прекрасных обнаженных ног, изящных лодыжек и стоп, изумительных округлостей бёдер, талии и грудей, практически не скрываемых прозрачным шёлком, той насмешкой над одеждой, позволенной рабыням, сладости её и рук, тонкости запястий и пальцев, привлекательности плеч и окруженного ошейником горла, её утончённого, чувственного, красивого лица, всего её великолепия! Возможно, теперь стало понятно, почему наёмник не признал в этой прекрасной и сексуальной рабыне, ту невзрачную свободную женщину, которую он ещё не так давно презирал и оскорблял. Подозреваю, что немногие мужчины смогли бы узнать её, по крайней мере, с первого взгляда. И всё же это была, в некотором смысле, та же самая женщина, просто теперь беспомощно заключённая в неволю.

Приблизившись, Темиона замерла перед ним. Но нет, Борон не узнавал её.

Слабая, бесправная женщина отважно стояла перед сильным, грозным мужчиной, как будто бросая ему вызов, требуя узнать её!

А он по-прежнему никак не мог вспомнить её! Да, похоже, и не собирался.

Внезапно, набравшись смелости, рабыня сорвала с себя шёлковую накидку, представ перед бородачом совершенно обнажённой. У девушек сзади перехватило дыхание, мужчины подались вперёд. Рука Филеба, державшая плеть, напряглась и поднялась наполовину.

Но Темиона не обратила на это никакого внимания. Её глаза были прикованы к Бортона, впрочем, и он не сводил с неё своего увлечённого, пораженного, ошеломлённого взгляда.

Затем, она опустилась перед ним на землю и, как если бы была танцовщицей, начала исполнять то, что можно было бы назвать «движениями на полу», то есть крутиться, извиваться и ползать, то на четвереньках, то прямо на животе, то становясь на колени, на корточки или растягиваясь на спине. Мне же, да и всем остальным, оставалось только любоваться женщиной, танцевавшей то на спине, то на животе и иногда приподнимавшей своё тело. И я не мог не восхищаться красотой её тела и движений, того как она перекатывалась с бока на бок, ползала на четвереньках, на коленях и на животе. Вот Темиона, снова растянулась на земле, головой в противоположную сторону от своего главного зрителя, потом приподняла бёдра и, встав на локти и колени, словно в страхе, бросила взгляд назад, через плечо. Не исключено, по крайней мере, мне так казалось, этим взглядом она призывала мужчину узнать себя. Вот она повернулась и, приблизившись к нему на четвереньках, низко опустив голову, вдруг вызывающе подняла лицо и сразу же скромно отвела взгляд в сторону и плавно перетекла на колени, затем, также плавно легла на землю, растянувшись и протягивая руки к бородачу. Вот она отпрянула или скорее сжалась, как будто уходя в себя, тем самым привлекая к себе внимание, к своей незначительности и уязвимости, беспомощности и малости, а также к своим восхитительным формам. Кстати, я заметил, что Темиона кое-что знала и о турианском проходе на коленях. Мужчины уже выкрикивали от удовольствия. Само собой музыкальное сопровождение не прерывалось ни на мгновение.

Сделав изрядное усилие над собой, я окинул взглядом Бортона. Костяшки его пальцев, сжатых на кубке, побелели от напряжения.

— Господин доволен? — осторожно спросил Филеб.

— Да! — возбуждённо выкрикнул здоровяк.

— Да! Да! — громкими криками поддержали его товарищи.

Бортон махнул кубком, указав рабыне, что та может подняться. Женщина встала и попыталась замереть перед ним, но всё ещё звучавшая музыка, продолжала жить в её теле, заставляя его двигаться. Мне не показалось, что Филеб собирается впоследствии использовать плеть для наказания Темионы за сорванный без разрешения шёлк, или за такой приватный танец на земле перед его клиентом. И кстати, подобная восхитительная импровизация в рабыне, зачастую, только поощряется её владельцем. Неволя — это именно то условие, в котором воображение и изобретательность для женщины становятся непременными качествами. Более того, некоторые рабовладельцы поощряют их развитие в рабыне с помощью плети. Впрочем, в ситуации, когда девушка находится в обществе, например в пага-таверне, ей лучше сдерживать свою фантазию и быть осторожнее, по крайней мере, в присутствии её непосредственного хозяина. Рабыне не стоит демонстрировать то, что она, пусть и на мгновение, может выйти из-под полного контроля владельца, и, в конечном итоге, это разумно. Всё же не стоит забывать, и прежде всего ей самой, что она его собственность, причём полностью. Если же девушка, скажем, одна из тех, недавно оказалась в рабстве, ещё не до конца осознаёт эту основополагающую аксиому, то ей предстоит быстро и болезненно постичь это правило.

— Давай-давай, — охрипшим от возбуждения голосом велел Бортон, подкрепляя своё требование жестом левой руки и взмахом кубком, зажатым в правой, — теперь выводи сюда их всех!

Филеб не заставил себя долго ждать и недвусмысленным жестом плети дал понять девушкам, стоявшим на коленях позади, что от них требуется. Одетые в прозрачные шёлковые накидки невольницы поспешно подскочили и, элегантно перебирая босыми ногами по утоптанной земле, бросились в центр круга, где опустились на колени, полукругом позади Темионы, так и оставшейся стоять.

— Возможно, господин уже сделал выбор на этот вечер? — поинтересовался Филеб, и его вопрос был встречен взрывом смеха.

Для всех было ясно, что этот вопрос был риторическим.

Филеб экспансивным жестом обвёл замерший на коленях строй девушек своей плетью, словно торговец, демонстрирующий товары, или кондитер, показывающий сладости, впрочем, на мой взгляд, он в некотором смысле был и тем и другим.

Мужчины встретили его жест ещё более громким смехом. Не думаю, что у кого-то из присутствующих остались какие-либо сомнения относительно выбора Бортона.

Двое музыкантов, наконец, прекратили играть. Флейтист протёр свою флейту, а барабанщик уделил внимание барабану, подкрутив зажимы и ослабив натяжение кожи барабана, сделанной, как и большинство бурдюков из кожи верра.

— А станцевать что-нибудь они у тебя могут? — спросил здоровяк, делая вид, что он всё ещё не принял окончательного решения.

Барабанщик отвлёкся от обслуживания своего инструмента и осмотрелся.

— Увы, нет, — воскликнул Филеб, изобразив тревогу на лице, — ни одна из моих девушек не обучена искусству танцовщицы!

Барабанщик облегчённо вздохнул и продолжал заниматься своим инструментом. А вот из толпы посетителей донеслись крики разочарования, впрочем, заметно деланного.

— Я готова танцевать, — неожиданно для всех заявила Темиона, отчего все невольницы, стоявшие позади, отпрянули от неё и поражённо замерли.

Погасли смех, крики, даже шёпота не слышалось в наступившей тишине. Разгневанный Филеб угрожающе замахнулся на своё имущество плетью. Однако здоровяк остановил готового избить рабыню рабовладельца и жестом указал ему, что тому стоит опустить плеть.

— Простите меня, Господин, — взмолилась Темиона осознавшая, что заговорила без разрешения.

— Что Ты можешь знать о том, как надо танцевать? — возмущённо спросил Филеб.

— Пожалуйста, Господин, — попросила Темиона.

— Ты просишь разрешения танцевать перед этим мужчиной? — уточнил Филеб.

— Да, Господин, — ответила она.

— Позволь ей танцевать! — крикнул один из мужчин.

— Да, пусть станцует! — поддержал его другой.

— Да! Точно! Пускай! — послышались крики со всех сторон.

Филеб выжидающе посмотрел на Бортона.

— Позволь ей станцевать, — кивнул тот.

Филеб бросил взгляд на своих помощников, и флейтист, понимающе кивнув, поднёс флейту к губам и выдул короткую, в несколько нот, пробную руладу, а барабанщик снова зажал винты, натянув кожу на барабане.

Бортон не сводил насмешливого взгляда с девушки, стоявшей перед ним, столь же красивой, сколь и беспомощной в своей неволе.

Темиона отчаянно старалась не встречаться с ним глазам.

— Сыграйте что-нибудь попроще, тихое и медленное, — бросил Филеб флейтисту, кивком давшему понять, то понял, что от него требуется.

— Я могу говорить, Господин? — спросила Темиона.

— Говори, — разрешил ей Филеб.

— Нельзя ли исполнить такую мелодию, — попросила она, — под которую рабыня могла бы хорошо показать себя.

— Мелодию прилавка? — уточнил флейтист, адресуя свой вопрос к Филебу.

— Не стоит, — покачал головой Филеб, — это слишком чувственное для неё. Пусто лучше будет «Надежда Тины».

Его решение было встречено одобрительным гулом толпы. Упомянутая «мелодия прилавка» относилась к тем мотивам, которые обычно используются работорговцами на невольничьих рынках во время демонстрации живого товара. Некоторые из подобных мелодий совершенно очевидно были сочинены именно для этой цели, другие просто подходят и используются на торгах. Подобная музыка имеет тенденцию возбуждать сексуально, причем, весьма сильно, как сами продаваемые товары, которым приходится танцевать под неё, так и тех, кто пришёл на рынок за покупкой. Есть даже такая шутка, весьма распространённая среди молодых гореан, как бы невзначай насвистывать, или бормотать под нос такие мотивчики в присутствии свободных женщин, которые, само собой понятия не имеют, что именно слышат, тем не менее, даже не понимая смысла происходящего, начинают беспокоиться и, обычно через некоторое время, взволнованные и напуганные, поспешно уходят. Можно не сомневаться, что эти женщины вспомнят услышанные мелодии, и наконец, поймут смысл шутки, если судьба назначит им оказаться голыми на рабском прилавке, в ошейнике работоргового дома, танцуя перед покупателями. Впрочем, что довольно интересно, многие женщины, конечно, в данном контексте я имею в виду свободных женщин, не знающих этих мелодий, даже когда они до конца не понимают их назначения, сразу оказываются настолько очарованны ими, то пытаются заучить их. В конце концов, такая музыка, обращена именно к ним. Потом они даже напевают их про себя. Конечно, они делают это наедине с самими собой, со всеми вытекающими последствиями. Кстати, зачастую со временем, в той или иной степени, такие женщины начинают несколько небрежно относиться к своей безопасности, тем самым делая первые шаги к ошейнику. С другой стороны, «Надежда Тины» — косианская мелодия, по определению нравящаяся большинству здесь присутствовавших товарищей, была отличным выбором. Предположительно, эта музыка выражала ожидание или скорее надежду молодой девушки на то, что она может оказаться настолько красивой, женственной и привлекательной, что её сочтут достойной стать рабыней. Темиона родилась на Косе, так что я нисколько не сомневался, что эта мелодия ей известна. Кстати, это действительно была очень чувственная мелодия, хотя и не настолько, как «мелодия прилавка». К тому же, этот мотив относился к тем, о которых свободные женщины, частенько утверждая, что они им абсолютно неизвестны, тем не менее, стоит их как следует прижать, оказывается, как это ни странно, знакомы чуть ли, не до последней ноты.

— С чего бы это тебе захотелось станцевать передо мной? — осведомился здоровяк у рабыни.

— Неужели господин не желает увидеть, как танцует женщина? — ответила она вопросом на вопрос.

— Пожалуй, желает, — кивнул мужчина.

— В таком случае, — улыбнулась Темиона, — этой причины вполне достаточно.

Бортон окинул стоявшую перед ним невольницу озадаченным взглядом. Было ясно, что он так и не смог вспомнить её, но мне также было ясно, что этот здоровяк дураком, кем бы он не казался, и кто бы что о нём не думал, вовсе не был, так что он отлично понимал, что желание рабыни не было простым согласием с прихотью господина, даже притом, что такие прихоти для рабыни во многих контекстах равносильны железному приказу.

— И всё-таки, почему ты захотела танцевать? — потребовал ответа бородач.

— Возможно, — потупилась Темиона, — всё дело в том, что это доставит удовольствие господину, а может быть просто из-за того, что я — рабыня.

Я заметил, что рука Филеба снова нала поднимать плеть, зажатую в его руке.

— Мы знакомы? — спросил Бортон, всматриваясь в женщину.

— Я так не думаю, Господин, — ответила она и, надо сказать ни в чём не солгала.

Сказав это, Темиона подняла руки над головой, сжав запястья.

— А она ничего! — заметил один из мужчин.

— Танцуй, рабыня, — приказал женщине Филеб.

— Ух-ты! — воскликнули многие из присутствующих, едва рабыня начала двигаться.

Безусловно, строго говоря, Темиона не была танцовщицей, по крайней мере, её никто этому не учил, но двигаться она могла, причём делала это превосходно. И кстати, надо заметить, что каким-то необыкновенным образом, вращаясь, раскачиваясь и извиваясь, она умудрялась всё время оказываться лицом к Бортону, не сводя с него глаз, словно не хотела пропустить выражения малейших эмоций мужчины, пробивающихся сквозь его самообладание. В то же самое время, она, полностью слившись с музыкой и, особенно в самом начале танца, словно робко призывая окружающих присмотреться к её очарованию, как могла бы это сделать та самая «Тина» из косианской песни, демонстрировала свои предполагаемые достоинства, дававшие ей право на неволю, умоляя мужчин, оценив её рвение и любовь, признать достойной этого, если только это возможно, помочь ей в её стремлении к ошейнику. Чуть позже она уже начала танцевать своё рабство перед всеми мужчинами и перед Бортоном в особенности открыто, невозмутимо и чувственно, медленно и возбуждающе. Теперь даже у скептиков пропали все сомнения относительно пригодности неволи для такой женщины.

— Она может танцевать! — воскликнул один из зрителей.

— Только для этого ей ещё учиться и учиться! — заметил другой.

— Да Ты присмотрись к ней, — посоветовал третий.

— А что, разве её ещё не обучали? — удивился ещё один, обращаясь к Филебу.

— Нет, — мотнул головой тот. — Я купил-то её всего несколько дней назад, причём ещё свободной.

— Вы только посмотрите, что она вытворяет! — восхитился кто-то.

— В женщине это на уровне инстинкта, — заметил его сосед.

Признаться, я был согласен с последним утверждением относительно инстинктивного понимания женщиной эротического танца. Конечно, вопрос этот довольно спорный, но лично я уверен, что некие гены, отвечающие за подобные вопросы, действительно существуют. В пользу моего мнения о том, что здесь имеет место латентная, биологически заложенная способность, свидетельствует та стремительность, с которой женщины достигают значительного уровня мастерства в данном виде искусства. Если в общих чертах, то наличие таких скрытых способностей, являющихся результатом определённых путей естественного отбора, проявляется, прежде всего, в инстинктивности движений любви и соблазнения, необходимых при демонстрации женщиной своих прелестей, способных возбудить желание в мужчине, гарантировать ему удовольствие и умиротворение. Женщина, умеющая красиво двигаться, хорошо танцевать и, если можно так выразиться, тем или иным способом понравиться мужчинам, имеет больше шансов быть оставленной в живых, а, следовательно, оставить потомство. Уверен, что множество женщин, оставшихся в живых после яростного штурма, заливались слезами, танцуя голыми перед завоевателями прямо на обжигающем пепле горящего города, однако внутри своего я, с волнением и радостью они ощущали уместность и окончательность их неизбежной неволи, покорно подставляя свои изящные запястья и щиколотки под браслеты кандалов и вытягивая тонкие шеи в нетерпеливом ожидании сухого щелчка замка ошейника. Так что, никто не сможет разубедить меня в том, что где-то в животе каждой женщины живёт танцовщица. Кроме того, для меня не было секретом, что в определенных ситуациях, например, в той, в которой очутилась сегодня Темиона, в действительности пока не получившая должного обучения, и соответственно не имеющая ни малейшего опыта, немалую роль играла личность мужчины. Правда, на её данной стадии, далеко не каждый мужчина смог бы заставить проявиться в ней рабыню-танцовщицу. Какая же женщина наедине с собой хоть раз не размышляла над тем, что бы она могла почувствовать, танцуй она голой перед неким мужчиной, таким, о ком она точно знала бы, что рядом с ним ей не суждено быть ничем большим, кроме как его рабыней?

— Прекрасно! — наконец высказал своё мнение Бортон, чем вызвал радостное выражение на лице Темионы.

Ошейник органично смотрелся на шее женщины. Он был на своём месте, и в этом не было никаких сомнений.

Но какими глазами она смотрела на бородача! Впрочем, тот и сам теперь был столь же увлечён ею, что для того, чтобы пошевелиться, ему пришлось бы приложить немалое усилие.

Похоже, эта изящная шлюха почувствовала, что и у неё может быть власть над мужчиной, та, что обусловлена её красотой и желанностью.

Теперь-то до меня дошло, что Темиона, ещё тогда, когда поднималась на ноги, покорно следуя приказу своего хозяина Филеба, уже в тот момент решила испытать свою женственность. Надо признать, это было довольно смело и рискованно с её стороны, ведь ожидавшие её последствия могли быть весьма серьёзными, от унижения до серьёзного наказания, и несмотря на это она решилась продемонстрировать себя перед этим грубияном, тем, кто ещё не так давно столь презрительно и жестоко обошёлся с ней в бытность её свободной женщиной. Впрочем, это осталось в прошлом, и теперь Темиона, в конечном счете, была тем, кем была, исключительно женщиной и рабыней. Впрочем, она, пока ещё бывшая в рабстве новичком, возможно до конца не осознавала того, что в конечном итоге, в данном вопросе у неё не было никакого выбора, хотела она того или нет, но она была обязана сделать это со всем возможным совершенством, более того, приложив к этому все свои способности.

Кажется, Бортон, не сводивший с танцующей рабыни своих блестевших в темноте глаз, даже застонал от охватившего его желания, при этом он вряд ли смог бы сейчас пошевелиться.

Но как неволя преобразила саму Темиону! Я задавался вопросом, в чём состояла тайная магия клейма и ошейника, что с их помощью могли произойти такие чудеса? Вероятно, можно предположить, что причина обусловлена, прежде всего, в природе самой женщины, в её самых глубинных потребностях, в законах природы, в основополагающих вопросах доминирования и подчинения. В неволе женщина находится на своём месте, предназначенном ей природой, и она не будет действительно счастлива до тех пор, пока не окажется в ней. Исходя из этого, следует признать, что, в некотором смысле, клеймо и ошейник, являются не только и не столько прекрасными украшениями, сколько волнующими и глубоко значимыми символами, которые будучи закреплены на женщине, становятся необыкновенно важными, как с точки зрения права собственности, так и могут быть рассмотрены как знаки устанавливающие неволю, являющиеся признанием этого факта, демонстрирующие окружающим этот свершившийся факт, как признаки направленные наружу, открывающие для всех эту изумительную истину прежде скрытую внутри. Настоящая рабыня и так прекрасно знает, что её неволя, её естественное рабство, является вопросом её самой, её внутреннего состояния, а не вопросом наличия или отсутствия клейма и ошейника, имеющим отношение скорее к юридической стороне дела. Конечно, женщина может любить свои клеймо и ошейник, радоваться им, и даже умолять мужчин о них, но я не думаю, что дело только в том, что эти символы делают ее настолько возбуждающей, желанной и красивой. Полагаю, хотя бы, потому что об этом публично заявляют сами рабыни, что здесь имеет место то, что посредством этих символов, открыто отмечающих их, оголяется их самая глубинная правда, освобождая их от необходимости скрываться и обманывать. Вместо этого они, прорываясь сквозь смущение, отметая все сомнения, прекращая колебания, становятся, наконец, к своей радости, цельными натурами. Прирождённая рабыня всегда живёт внутри женщины, и женщина знает, что это так. Она просто не будет счастлива, пока не покончит с этими внутренними разногласиями, пока не отбросит раздирающие её сердце противоречия, пока не достигнет эмоциональной, моральной, физиологической и психологической завершённости, пока она не сдастся той правде, что прячется внутри неё.

— Я могу говорить, Господин? — спросила Темиона, обращаясь к Боротну, не переставая извиваться перед ним.

Надо признать, это был смелый поступок с её стороны.

— Да, — разрешил мужчина, севшим от волнения голосом.

— Господину понравилась рабыня? — осведомилась она.

— Да! — прохрипел Бортон.

— Возможно, он даже находит меня возбуждающей? — игриво сверкнув глазами, поинтересовалась женщина.

— Да! — воскликнул он, почти со страданием в голосе. — Несомненно, да!

— И я вовсе не кажусь ему излишне толстой, не так ли? — не унималась Темиона.

— Нет! — он сказал. — Конечно, нет!

Наверное, стоит напомнить, что поскольку рабыня — это домашнее животное, то её питанию уделяется особое внимание. Большинство рабовладельцев держит диету своей собственности под строгим контролем, то же касается и её отдыха, физических упражнений, дрессировки, и других аспектов жизни. Некоторые работорговцы, работающие на определенных рынках, например, таких как рынок Тахари, сознательно откармливают рабынь перед торгами, иногда запирая женщин в тесные клетки, лишая возможности двигаться, и даже насильно кормят их высококалорийной пищей. Однако большинство рабовладельцев предпочитает держать своих невольниц в размерах и весе оптимальных для их здоровья и красоты, со своей точки зрения, конечно.

— Но может быть, Господин считает меня глупой? — предположила женщина.

— Нет, — мотнул головой бородатый здоровяк. — Не считаю!

Такие особенности, как интеллект и воображение ценятся в рабынях не меньше их внешности. Ведь это очевидная гарантия того, что женщина со временем может стать превосходной рабыней. Следует заметить, что властвовать над такими женщинами, причём полностью, для понимающего мужчины особенно приятно.

— Возможно, Господин думает обо мне, как о тарскоматке? — продолжила расспрашивать Темиона.

— Да нет же! — заверил её Бортон.

— Берегись, — предостерег рабыню Филеб, недвусмысленно продемонстрировав плеть, зажатую в руке.

— Пусть она говорит, — велел бородач, напряжённым голосом.

Честно говоря, я не думал, что сейчас у кого-то повернулся бы язык сравнить эту рабыню, так завораживающе извивавшуюся перед посетителями, с тарскоматкой. Скорее уж, учитывая то, что она сейчас вытворяла, у неё были все шансы заслужить сравнение с самкой слина. Впрочем, подобные причуды запросто выбиваются из любой женщины с помощью простой плети.

— Увы, — словно обиженно пожаловалась, — некоторые полагают, что я не гожусь даже на корм слину!

— Да что Ты несёшь! Конечно, нет! — закричал Бортон. — Не говори чушь! Ты необыкновенно изящна!

— Однако именно так про меня говорят, — простонала рабыня.

— Держу пари, что это сказал какой-то негодяй! — сердитым голосом заявил наёмник.

— Ну, если Господин так считает, — задумчиво пробормотала Темиона.

— Эх, попадись он мне сейчас, — пылко заявил Бортон, — уж я бы поговорил с ним, уж я бы этого невежу отделал, он бы у меня сам признался в полном отсутствии у него вкуса!

Вообще-то, стоит напомнить, что упомянутые обвинения, выдвинутые здоровяком против Темионы, касались свободной женщины, которой она была на тот момент, а не против нынешней Темионы — рабыни. Лично для меня огромное различие между этими двумя женщинами было очевидным, хотя сама Темиона пока ещё этой разницы не осознала.

— Увы, некоторые сочли меня необыкновенной уродиной! — продолжила жаловаться женщина.

— Абсурд! — закричал бородач. — Ты просто красавица!

— Господин слишком добр к рабыне, — заметила Темиона.

— Ты — самая красивая рабыня из всех, кого я когда-либо видел! — воскликнул Бортон, и я обратил внимание на довольное выражение, мелькнувшее на лице Филеба, который, похоже не был готов расстаться с Темионой задёшево, если вообще собирался от неё избавиться.

— Уверена, Господин говорит это всем встреченным рабынями, — улыбнулась Темиона.

— Нет-нет! — поспешил заверить её распалившийся наёмник.

— Конечно же, Вы делаете это, — обиженно надув губки, заметила женщина, — чтобы бедные рабыни открылись и потекли при первом же вашем прикосновении.

— Нет! — уже раздражённо крикнул он.

Похоже, Темиона, в основном из-за недолгого срока в рабстве, пока ещё не до конца понимала того, что психологическая и физиологическая реакции, ожидаются и, более того, требуются от всех рабынь, при прикосновении любого мужчины, независимо от состояния женщины.

— Могу ли я надеяться, что Господин не хочет выгнать меня отсюда? -

осведомилась рабыня.

— Не понял, — растерянно отозвался мужчина.

— Неужели Вы не собираетесь приказать мне убраться в ваших глаз, — спросила Темиона, — или потребовать, чтобы меня выбросили меня отсюда?

— Конечно же, нет! — заверил её Бортон.

— Получается, что Господин проявляет ко мне некоторый интерес? — уточнила невольница, не прекращая двигаться под музыку.

— Да! — взвыл Бортон, словно от боли.

Я видел, что он уже был готов вскочить на ноги и сгрести её в свои объятия. Честно говоря, я сомневался, что у него хватит выдержки на то, чтобы довести Темиону до одной из маленьких палаток-альковов, установленных внутри загородки. На мой взгляд, у Темионы в данный момент был куда больший шанс оказаться брошенной спиной на голую землю перед костром и быть взятой прямо на глазах тех, кто только что любовался её танцем. Только после того как мужчина, воспользовавшись ей, задыхающейся в своём ошейнике, смог бы чуть пригасить пылавший в нём огонь страсти, только тогда бы он потащил её к алькову и принудил бы обслуживать его снова и снова, до самого рассвета. И только ближе к утру у Темионы могла бы появиться возможность ненадолго расслабиться и лечь, прижавшись к его бедру, чтобы после очень короткого перерыва служить мужчине снова, успокаивая пламя столь могучей жажды, которую она, рабыня, пробудила в мужчине, и которую она, как рабыня, сама же и должна была удовлетворить.

— Рабыня рада, что Господин ей доволен, — сказала Темиона.

Наконец, музыка смолкла, и женщина, инстинктивно приняв верное единственно верное решение, упала на спину, прямо на землю перед Бортоном, призывно глядя на него. Её грудь ходила ходуном, она тяжело дышала, то ли от усталости, то ли от охватившего её возбуждения, а скорее всего и от того, и от другого.

Здоровяк отшвырнул в сторону свой уже ненужный кубок и вскочил на ноги. Многие мужчины последовали его примеру, поднимаясь и выкрикивая от удовольствия, ударяя себя по левому плечу.

— Она должна быть моей! — закричал Бортон.

Остальные девушки, собравшиеся позади Темиону, взволнованно, и в тоже время испуганно смотрели друг на дружку. Похоже, сегодня вечером пага будет литься рекой. Сегодня вечером им придётся хорошо поработать, обслуживая мужчин. Сегодня вечером в этой загородке будет дано и получено немало удовольствия. Пожалуй, им стоит приготовиться много и трудно потрудиться этой ночью. И пусть они почувствуют свою беспомощность в объятиях властных рабовладельцев.

— Превосходно! — воскликнул кто-то из стоявших мужчин.

— Изумительно! — поддержал его другой.

Темиона уже поднялась на четвереньки и испуганно озиралась, оказавшаяся явно не готовой к такому ажиотажу.

— Я покупаю её! — проревел Бортон.

— Не продается! — выкрикнул в ответ Филеб.

— Называй свою цену! — закричал на него бородач.

Темиона, замерла у ног мужчин, испуганно переводя взгляд со своего хозяина на возвышавшегося над ней наёмника. Конечно, она могла быть продана так же запросто, как и любое другое домашнее животное, например слин или тарск.

— Она не продается, — уже спокойнее повторил Филеб.

— Серебряный тарск! — громко объявил Бортон.

Окружившие место действия мужчины, кто удивлённым, кто восхищённым свистом встретили предложенную бородачом за рабыню цену, которая, надо признать, была довольно высока, особенно учитывая то время и место, где она прозвучала. Здесь не было недостатка в красавицах, более того, они здесь были многочисленны и дёшевы.

— Два! — поднял ставку бородач, для наглядности показывая на пальцах.

Темиона задрожала.

— Я не собираюсь продавать её! — упёрся Филеб.

— Покажи мне её! — потребовал Бортон.

Филеб, схватив Темиону за волосы, грубым рывком дёрнул её назад так, чтобы она встала на колени, а затем пинком заставил женщину широко расставить ноги, которые она, видимо от неожиданности и ужаса непроизвольно сжала. Рабыня, стоя на коленях и забрав подбородок, испуганно уставилась на Бортона.

— Мне кажется, или я откуда-то должен тебя знать, не так ли? — спросил наёмник.

— Возможно, Господин, — запинаясь, проблеяла Темиона.

— Какого цвета твои волосы? — осведомился наёмник, прищурив глаза пытавшийся разглядеть в неверном, мерцающем свете костра предмет своего интереса.

— Тёмно-рыжие, Господин, — ответила Темиона.

— Натуральные тёмно-рыжие волосы? — уточнил он.

— Да, Господин, — подтвердила она.

Для любой рабыни было бы не слишком разумно лгать о подобных вещах. Ведь её легко можно опознать при свете дня и проверить. И кстати, работорговца, продающего девушку с фальшивыми тёмно-рыжими волосами, ждёт весьма суровое наказание. Известно, что рабыни с таким редким цветом волос на невольничьих рынках ценятся выше остальных. Скорее всего, то, что хозяин «Кривого тарна» обрил Темиону наголо, как и других пятерых, задолжавших ему за постой, было основной причиной того, что здоровяк никак не мог припомнить её. Там, на постоялом дворе, он видел Темиону, когда на её голове красовалась роскошная грива прекрасных волос, прекрасно выглядевшая даже тогда, когда висела на стойке у стола администратора.

— Похоже, что мы точно где-то встречались, — пробормотал Бортон.

— Возможно, Господин, — повторила Темиона, и вскрикнув от ужаса, наклонилась вперёд в раболепном поклоне.

Это Филеб недолго думая щёлкнул плетью прямо над её головой.

— Говори яснее, рабыня, — прорычал рабовладелец.

— Мои волосы уже немного отросли, — намекнула Темиона, испуганно, снизу вверх глядя на Бортона. — Их ведь сбрили совсем недавно. Но теперь они уже немного отросли!

— Отвечай, рабыня, — рявкнул Филеб, снова сердито замахиваясь плетью. — Откуда Ты знаешь господина?

— Постоялый двор, Господин! Вспомните «Кривой тарн»! — жалобно крикнула женщина, не отрывая испуганного взгляда от наёмника.

— Ты?! — удивлённо и в то же время радостно воскликнул Бортон.

— Да, Господин! — закивала она.

— Та самая свободная женщина! — крикнул мужчина, хлопнув себя по лбу.

— Теперь рабыня, Господин, — напомнила Темиона, — теперь только рабыня!

— Хо! — закричал Бортон. — Каким же дураком Ты меня выставила в тот раз!

— Нет, Господин! — от ужаса едва шевеля языком, пролепетала рабыня.

— У тебя здорово получилось одурачить меня тогда! — криво усмехнулся наёмник.

— Нет, Господин! — захныкала Темиона.

— Зато теперь из тебя получилась забавная маленькая рабыня, — заметил Бортон.

Женщина опустила голову и больше не осмеливалась, не только ответить, но и встречаться с ним взглядом.

— Даю золотую монету за неё, — заявил бородач, обращаясь к Филебу.

Рабыня застонала.

— Две, — тут же повысил цену Бортон. — Нет, десять!

— Надеюсь, Ты не подумала, что Ты — особая или высокая рабыня? — усмехнувшись, поинтересовался Филеб у женщины, покачивая ремнями плети перед её лицом.

— Нет, Господин! — дрожащим голосом заверила та своего хозяина.

— Двадцать монет золотом, — меж тем заявил здоровяк.

— Вы пьяны, — попытался урезонить его Филеб.

— Э нет, — засмеялся тот. — Поверь, я за всю свою жизнь ещё ни разу не был столь трезв, как сегодня.

Коленопреклонённая фигура задрожала ещё сильнее.

— Я хочу тебя, — бросил Бортон женщине.

— Я могу говорить? — робко спросила она, нерешительно поднимая голову.

Мужчина кивнул.

— Что Господин собирается сделать со мной? — заикаясь, спросила женщина.

— Да всё что мне понравится, — с усмешкой ответил ей наёмник.

— Эй Бортон, а откуда у тебя двадцать золотых монет? — насмешливо крикнул бородачу один из его товарищей, стоявший поблизости, заставив того заметно нахмуриться.

Со всех сторон послышались понимающие смешки. Насколько я понял, состояние финансов этого громилы было далеко от идеала, скорее, и я бы предположил, что после случая в «Кривом тарне», он был по уши в долгах.

— Десять серебряных тарсков, — предложил Бортон, мрачно усмехнувшись.

— Превосходная цена, Филеб, — заметил кто-то. — Соглашайся!

— Точно, продавай её! — поддержал другой.

— Она не продается, — мотнул головой Филеб, что было встречено криками разочарования, а торговец повернувшись к Бортону продолжил. — Однако может быть, Вы захотите использовать её в течение этого вечера?

Это предложение толпа приветствовала с энтузиазмом. Женщина в ошейнике, дрожа всем телом, стояла на коленях и казалась такой маленькой и беззащитной на фоне огромных мужчин окружавших её со всех сторон. Филеб немедленно передал плеть Бортону, который тут же встряхнул ей перед лицом рабыни.

— Как видите, — сказал Филеб, — это просто одна из моих шлюх.

Понимающий смех прокатился по рядам мужчин. Конечно, это было абсолютно точная характеристика.

— И работать она будет бесплатно! — добавил владелец заведения.

— Это замечательно, Филеб! — выкрикнули сразу несколько человек.

Темиона, словно зачарованная, смотрела на плеть, теперь находившуюся в руке Бортона.

— Я могу говорить? — спросила женщина, не отрывая взгляда от покачивавшихся ремней плети.

— Можешь, — разрешил ей Бортон.

— Господин сердится на рабыню? — поинтересовалась она, с трудом заставив себя поднять глаза.

Бородач криво улыбнулся и один раз зло щёлкнул плетью. Темиона в ужасе отпрянула.

— Советую вам Бортон, друг мой, хорошенько поучить её этим предметом, — сказал Филеб. — Знатная порка всегда вполне заслужена любой шлюхой, а этой, насколько я понимаю, особенно. В конце концов, помимо всего прочего, она сбросила с себя шёлк без разрешения, легла перед вами на землю, хотя её об этом никто не просил, и вдобавок ко всему, она заговорила, по крайней мере, один раз без разрешения, явного или неявного.

— Я могу говорить, Господин? — спросила Темиона и, заметив, как выражение лица наёмника слегка изменилось и, приняв это за разрешение, продолжила, — простите меня, Господин, если я возмутила вас. Простите меня, если я чем-либо оскорбила вас. Простите меня, если я, хоть в чём-то вызвала ваше неудовольствие.

Бортон медленно повёл плетью, и женщина, словно загипнотизированная уставилась на её покачивающиеся ремни.

— Я должна быть избита? — заикаясь спросила она.

— Подойди сюда, — скомандовал Бортон, указывая на место перед собой.

Рабыня не осмелилась встать на ноги. Она предпочла передвигаться на четвереньках, и медленно и нерешительно поползла к определённому для неё месту.

— А ну, стоять, — сказал я, поднимаясь на ноги.

Пораженные глаза всех присутствующих уставились на меня.

— Она обслуживает меня, — напомнил я, под удивлённые крики собравшихся.

— Поберегись, парень, — шепнул мне мужчина, сидевший по соседству. — Это же Бортон!

— Насколько я понимаю общие для всех пага-таверн правила, которыми руководствуется, как я успел узнать, и хозяин этого заведения, право на использование этой рабыни остаётся за мной до тех пор, пока я не сочту целесообразным отослать её от себя, либо до принятого часа закрытия, либо до рассвета, в зависимости от обстоятельств, да и то если я не оплачу сверх оговоренного. Любые отступления от этих правил должны быть ясно даны понять заранее, скажем, предупреждением на входе или объявлением на столбе.

— Но она не обслуживала вас! — заметил кто-то.

— Прислуживала ли Ты мне? — спросил я у рабыни.

— Да, Господин, — растерянно ответила она.

— А я отказался от твоего обслуживания? — утонил я.

— Нет, Господин, — признала Темиона.

— Это же Бортон! — снова предупредил меня сосед.

— Рад знакомству, — пожав плечами, бросил я, хотя и не могу сказать, что было до конца искренне с моей стороны.

— Ты кто такой? — довольно грубо осведомился Бортон.

— Рад знакомству, — заверил я его.

— Кто Ты? — повторил он свой вопрос.

— Хороший человек, — ответил я, — которому не нужны проблемы.

Бортон отшвырнул плеть в сторону и в его руке тут же появился меч, выхваченный из ножен.

Мужчины расступились.

— Ай-и-и! — воскликнул один из собравшихся, заметив обнажённый меч в моей руке. — Я не видел, как он его вытащил!

— Джентльмены, давайте обойдёмся без проблем! — попробовал урезонить нас Филеб.

— Постой-ка! — внезапно воскликнул Бортон. — Стой! Я знаю тебя! Я узнал тебя!

Я искоса мазнул взглядом влево от себя. Там стоял мужчина, замерший, как и все остальные здесь находившиеся. Мгновенно в голове мелькнула мысль, как можно его использовать.

— Это же он! Тот самый, который был тогда в «Кривом тарне»! — яростно закричал Бортон. — Это именно он украл у меня сумку с донесением! Это он так унизил меня! Он сбежал с моими деньгами, одеждой, снаряжением! Это он угнал моего тарна!

Честно говоря, я бы не стал так уж обвинять Бортона в его неприязни ко мне. В последний раз, когда я видел его, не считая этого вечера, я улетал верхом на его тарне, а он был голым, всё ещё мокрым после ванны, и сидел во дворе «Кривого тарна», прикованный цепью к слиновому кольцу. Было достаточно трудно скрутить его, учитывая его рост и силу, особенно после того, как он увидел меня на его тарне, что, очевидно, не могло не вызвать в нём дикой ярости. А ведь я ещё и помахал ему на прощанье его же курьерской сумкой. Впрочем, лично я подобных сильных чувств не испытывал, да и не в состоянии я был разобрать за свистом ветра и ударами крыльев тарна того, что он там завывал сидя на цепи и задрав голову вверх. Чтобы перехватить этого громилу, мчащегося в сторону тарновых ворот, полагаю, чтобы серьёзно поговорить со мной понадобились усилия нескольких служащих постоялого двора. А потом ему, оставшемуся без средств, пришлось сидеть голым на цепи, абсолютно беспомощным, до тех пор, пока его счета не были бы оплачены, либо он сам не отработал бы свой долг, скажем, как обычный раб. Кроме того, была велика вероятность, что его могли продать в рабство, если бы это смогло покрыть задолженность. Как я теперь узнал, он был выкуплен своими товарищами из отряда Артемидория и освобождён. Так что, ничего удивительного не было в ни его не слишком хорошем настроении, ни в обнажённом мече в руке.

— Это вор и шпион! — вскричал Бортон, и теперь на ногах оказались даже те, кто до сих пор больше внимания уделял паге и не слишком-то интересовался происходящим.

— Шпион! — послышались крики со всех сторон.

— Хватай его! — последовало за этим.

— Шпион! Шпион!

— Держи его!

Внезапно я потерял из виду Темиону, отлетевшую в сторону от сильного удара разъярившегося мужчины и упавшую среди остальных посетителей. Бортон, не разбирая дороги, рванулся ко мне. Не теряя времени, я схватил стоявшего слева от меня человека за одежду и швырнул его под ноги быстро приближавшегося наёмника и его напиравших товарищей. Бортон с отборной руганью полетел на землю лицом вперёд. Следом за ним, запнувшись за уже два растянувшихся тела, повалились остальные охотники на шпионов. Кулаком правой руки, сжатой на рукояти меча, я двинул человека, стоявшего с удивлённо раскрытым ртом справа от меня. Под костяшками пальцев почувствовал хруст костей и следом увидел вылетевшие изо рта наёмника зубы. Извини парень, но на сантименты времени у меня нет. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я тут же упал на четвереньки, предоставляя бросившимся на меня с двух сторон мужчинам, поймать друг друга. Быстрее на ноги, пока набегавшие трое или четверо косианцев, не задавили меня массой. Ускользнув от этих, я проломился сквозь группу посетителей, большинство из которых, как мне показалось, ещё толком не поняли, что происходит и кого следует ловить, да и не видели они меня в толпе и ночной тьме. Оставив за спиной матерящуюся кучу-малу и вырвавшись на оперативный простор, я нырком проскользнул под низкой жердью ограды и метнулся в спасительную темноту, держа направление в сторону берега Воска.

— Он побежал туда! — донёсся до меня запоздалый мужской крик.

Помимо яростных криков мужчин сзади слышались испуганные женские вопли. Похоже, кое-кто их рабынь, попав под горячую руку, получили кто оплеуху, а кто и пинок, или же оказались под ногами мечущихся в поисках меня солдат. Невольницам, беспомощным и соблазнительным, полуголым, одетым лишь в прозрачный шёлк и стальной ошейник, отчаянно не хочется оказаться среди сражающихся мужчин и звенящих клинков. В конце концов, их главное назначение в том, чтобы ублажать мужчин, и они отлично знают это, а не в том, чтобы быть препятствием на их пути.

— Он направляется к Воску! — крикнул тот же голос.

Правда, к тому времени, когда до меня долетел этот крик, я уже отвернул от реки и держал путь совсем в другую сторону. Я петлял среди палаток, установленных в округе заведения Филеба. Большинство из них в данный момент пустовало, за что, по-видимому, следовало поблагодарить звуки, долетавшие из загородки, а также быстро распространившиеся слухи о том, что всем известный своей щедростью парень — Бортон, организовал парад рабынь, и о том, что весьма соблазнительная женщина своим танцем демонстрировала своё рабство перед сильными мужчинами. Для невольницы вообще более чем уместно выразить своё рабство в танце. Это — один из тысяч путей, которыми она может это сделать.

Первое, что я сделал, оказавшись среди палаток, это убрал свой меч в ножны. Далее, я спокойно шёл, приостанавливаясь, когда замечал поблизости кого-либо из обитателей лагеря, чтобы оглянуться и осмотреться, делая вид, что озадачен шумом, долетавшим со стороны загородки.

— Что это там случилось? — поинтересовался у меня кто-то из темноты.

— Понятия не имею, — спокойно ответил я, и практически не солгал.

В конце концов, меня же там не было. Впрочем, судя по мелькавшим у реки фонарям, факелам, а то и просто горящим веткам, нетрудно было догадаться, что там несколько десятков мужчин, по колено в речном иле, занимались тем, что продираясь сквозь камыши, ищут меня, причём не выпуская мечей из рук. Незавидное занятие. В таком месте достаточно трудно найти человека даже при свете дня, не говоря уже ночной тьме. Задача не тривиальная, особенно если учесть, что искомого человека там нет.

— Пожалуй, стоит прогуляться туда, посмотреть, что там творится, — заметил мой собеседник.

— А Ты не мог бы вначале подсказать мне, как пройти к палатке Бортона, это курьер из отряда Артемидория? — поинтересовался я у готового скрыться в темноте косианца.

— Да без проблем, — отозвался тот, и объяснил мне, куда следует держать путь.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Я проводил взглядом движимого любопытством парня, направившегося вниз, в сторону загородки. По пути к нему присоединились ещё несколько других таких же, похоже, тоже заинтересовавшихся происходящим. Я бы не стал обвинять их в излишнем любопытстве, в конце концов, не так уж много интересного происходит в воинском лагере. Отсюда, с пригорка, легко можно было рассмотреть множество факелов мерцавших вдоль берега реки. Кстати, огни были и на воде. Там оказались и несколько небольших лодок, на носах которых, были установлены факелы. Подозреваю, что это были лодки, конфискованные у местных жителей и обычно используемые теми для ночной охоты на табуков и тарсков у водопоя.

Затем, я направился к той части лагеря, где отряд косианских наёмников Артемидория установил свои палатки и стойла для птиц. Это было как раз с южной стороны, то есть с того направления, с которого, предположительно, можно было бы ожидать появления главных сил Ара, а значит, его расположение было максимально удобно для вылета разведчиков и патрулей. Тарнсмэны могли улетать и возвращаться, по большей части, оставаясь невидимыми с остальной территории лагеря. Дело в том, что в этом случае у них не было необходимости пересекать воздушное пространство над основным лагерем, что, по вполне понятным причинам, обычно не приветствуется. Кроме того, тарновые стойла служили дополнительной защитой и своеобразным буфером между лагерем и южным направлением. Следует заметить, что довольно трудно, если не сказать опасно, пытаться пробраться мимо незнакомого тарна, в особенности ночью. Идя туда, я исходил из предположения, что палатки курьеров должны находиться около штабной палатки Артемидория. На мой взгляд, это было логично. То же самое касалось и стойл их тарнов.

Вскоре, я уже был около лагеря Артемидория. Посты охраны я миновал без проблем, там даже не оказалось часовых, и через считанные ины я был среди палаток.

— Эй, приятель, — окликнул я встреченного наёмника, — подскажи-ка мне, где находится палатка Бортона, курьера Артемидория?

Надо сказать, что я уже находился не просто в районе центра лагеря, а почти вплотную подошёл к штабной палатке самого Артемидория, находившейся на небольшом возвышении. О том, что это именно штаб отряда говорил штандарт, хорошо заметный даже издали. Предположительно, где-то здесь следовало искать и палатку Бортона.

— А какое у тебя к нему дело? — подозрительно осведомился наёмник.

— Ничего такого, что касалось бы тебя, — довольно грубо ответил я.

Рука мужчины метнулась вниз, его пальцы сомкнулись на эфесе меча, и там замерли. Он ошарашено уставился на мой клинок уже покинувший ножны.

— Как Ты успел? — поражённо спросил он.

— Посмотри-ка сюда, — предложил я, спокойно вложив меч обратно в ножны, и достав из моего кошеля пригоршню рабских бус, — разве они не прекрасна?

Мужчина при лунном свете присмотрелся к лежащим на моей ладони крупным около полухорта в диаметре, ярко раскрашенным, деревянным шарикам.

— Дешёвка, — презрительно бросил он.

— Конечно, — не стал спорить я, — но привлекательная. Очень привлекательная, нанизанная на тонкую нить.

— Так Ты — торговец, — догадался наёмник.

— Подойди сюда, к огню, — предложил я, и там продемонстрировал бусы во всей красе.

— Ну да, — признал мой собеседник, — симпатичные. И что?

— Хочу принести их и показать Бортону, в его палатке, — выдал я заранее заготовленную версию.

— Ха, — усмехнулся мужчина, — напрасный труд. У него нет своих рабынь. Он предпочитает арендовать их.

— Но ведь женщины не сразу становятся рабынями, — заметил я.

— Верно, — понимающе засмеялся парень.

— Ты только представь себе, как эти бусы охватывают шею обнажённой свободной женщины, — подсказал я, — как она в ужасе перед плетью пресмыкается у ног одевшего их на неё мужчины, как она вздрагивает, слыша перестук бусин перекатывающихся на шнурке.

— О да! — засмеялся косианец.

— Держу пари, что после этого, стоит только приложить к ней руку, — продолжил я, — и она уже будет готова принять мужчину в себя.

— Не буду даже спорить с этим, — закивал мой собеседник.

— А потом, когда найдётся свободное время, уже можно будет и заклеймить её, и ошейник надеть, — закончил я.

— Ну, это всенепременно, — согласился мужчина.

Рабские бусы обычно ничего не стоят. Делают их из дерева, стекла или какого-либо другого дешёвого материала. В конце концов, кому может прийти в голову, тратиться на дорогие бусы, золотые цепочки, жемчуг, драгоценные камни, и прочие дорогущие украшения, чтобы потом надеть их на домашнее животное? Тем не менее, они очень привлекательны, и рабыни будут лебезить перед вами, лишь бы выпросить их. В действительности, они даже будут отчаянно, рьяно, а зачастую и жёстко конкурировать друг с дружкой за эту привилегию. Что поделать, такие уж они необыкновенно тщеславные создания, зато и это самое главное, им хорошо известно, как надо использовать эти непритязательные бусы, украшая ими себя, усиливая таким образом свою красоту, делая себя ещё мучительнее желанными! Среди рабынь горсточка стеклянных или деревянных бусин по своему престижу может значить куда больше, чем среди свободных женщин ожерелье с бриллиантами. Так что, рабские бусы, впрочем, как и прочие аксессуары, такие же простые украшения, браслеты, сережки, косметика или рабские духи славятся за их способность разжигать страсть не только самих женщин, но также, и это надо признать, и их хозяев. Возможно именно поэтому, некоторые рабовладельцы склонны не позволять подобные украшения своим женщинам из опасений, что их рабыни могут стать слишком красивыми, слишком возбуждающими и желанными до такой степени, что результатом этого может стать искушение ослабить дисциплину. Правда, с моей точки зрения, подобные опасения практически не имеют под собой реальных оснований. В случае возникновения такого искушения, от владельца требуется всего лишь простая и элементарная корректировка. В результате, у него по-прежнему будет рабыня столь же прекрасная, как он того может пожелать, и столь же совершенная, как требуется от рабыни. Действительно, пусть женщина будет ещё красивее и ещё желаннее, чем была, оставаясь при этом в строжайшей неволе, в ошейнике её господина. Почему разрешение носить украшения может стать причиной послаблений, или хотя бы мыслей об этом, когда любую даже самую обычную рабыню держат в ежовых рукавицах? А если женщина думает, что рабовладелец может проявить слабость, надо просто показать ей, что она неправа. В действительности, иногда даже полезно позволить невольнице обнаружить, что её красота далека от того, чтобы стать причиной слабости хозяина, скорее она может вызвать у него желание продемонстрировать женщине гарантированную непоколебимость железной дисциплины, объектом которой она является. Будьте уверены, ей это понравится, она полюбит это!

— Итак, где его палатка? — осведомился я.

— Вон там, — указал наёмник на палатку, установленную у самого подножия холма, на котором высилась штабная палатка Артемидория. Кстати, то, что это была его штабная палатка, вовсе не означало, что сам капитан обязательно будет находиться там, пользоваться ей для сна, отдыха или чего-то подобного. Причина понятна, именно это место будет мишенью диверсантов, или, к примеру, взбесившегося тарна, ситуация редкая, но возможная.

— Благодарю, дружище, — бросил я на прощание и, махнув рукой услужливому товарищу, направился к указанной палатке, оказавшейся несколько большей и броской, на мой взгляд, чем подобало бы простому курьеру.

Как и большинство гореанских воинских палаток, по крайней мере, тех, что устанавливают в крупных, стационарных лагерях, эта была круглой, с коническим верхом. Бортон раскрасил своё походное жилище красными и жёлтыми полосами. Над входом в шатёр был натянут тент, а над центральным шестом, торчащим из вершины конуса, трепыхался вымпел с эмблемой компании Артемидория, тарн сжимающий в когтях меч. Что до меня, то я предпочитаю жилище пониже, поскромнее, да и расцветку более нейтральных тонов. С одной стороны, установить и разобрать такую палатку проще, с другой, что немаловажно, шатёр подобный тому, что разбил Бортон, будучи разобран, не может быть перевезён на тарне, даже на грузовом, из-за его массы и размеров. Для таких вьюков придётся использовать повозку, запряжённую тарларионом, и перевозить вместе с остальным снабжением в армейском обозе. Впрочем, отряды наёмных тарнсмэнов, таких как «Тарнсмэны Артемидория», обычно не обременяют себя транспортировкой таких предметов.

— Честно говоря, я сомневаюсь, что Ты его там найдёшь, — заметил мой собеседник, когда я уже отвернулся от него.

— Ничего, я подожду его, по крайней мере, какое-то время, — пожал я плечами.

Подойдя, я тряхнул занавес на входе и, не получив ответа, вошёл внутрь. В палатке было довольно темно, поэтому я, недолго думая вытащил зажигалку из своего кошеля и, щёлкнув кресалом, засветил фитиль и, определив местонахождение лампы, зажёг свет внутри. На мой взгляд, в сложившихся обстоятельствах, особенно учитывая мою беседу с встреченным наёмником, пытаться сохранять своё присутствие здесь в тайне, не имело никакого смысла. Скорее, это вызвало бы подозрение. Кроме того мне было любопытно осмотреть интерьер палатки, вдруг здесь найдётся что-нибудь, что я мог бы использовать в своих интересах. Внутри земля была прикрыта коврами, висели дорогие драпировки, в углу имелись расстеленные меха для сна. Также здесь присутствовало множество таких мелочей как сосуды, кубки и небольшой сундучок. Кроме того, на самом видном месте, на центральном шесте, висел лист бумаги, грозная надпись на котором гласила: «Берегитесь, это палатка Бортона». Вероятно, предполагалось, что все кто мог увидеть это предупреждение, обязаны были знать, кто такой этот «Бортон». Признаться, меня даже порадовала увиденная надпись, поскольку она только подтвердила, что адресом я не ошибся. А ещё, в стороне, у края ковра, из земли торчал глубоко вбитый столб, рядом с которым высилась горка лёгких, но крепких цепей и лежала плеть. Не без удовольствия я признал, что Бортон знал, как надо обращаться с женщинами. Признаться, я и раньше не думал, что он мог бы оказаться таким уж плохим парнем, тем более что в недавнем прошлом он принёс мне весьма реальную пользу. Теперь у меня была надежда, что он сделает это снова.

— Ага, — пробормотал я, перевернув несколько маленьких ковриков и заметив, что в одном месте земля несколько отличается от окружающей.

Несколько тычков остриём ножа в землю, и нашёлся небольшой тайничок с монетами. Моей добычей стали пять золотых статериев Брундизиума и два Тельнуса, одиннадцать серебряных тарсков различных городов имевшие свободное хождение практически везде и некоторое количество меди. Все найденные монеты отправились в мой кошелёк. После ковров пришло время осмотра маленького сундучка, однако, после открытия я потерял к нему всякий интерес, что и не удивительно. К примеру, у меня уже имелся набор для шитья. Кстати, бывает забавно арендовать рабыню, привести её в свою палатку и приставить к такой работе починка одежды. А вот потом, когда она решит, что это всё, что от неё требовалось, и уже ожидает приказа убираться восвояси, следует скомандовать ей лечь на спину или на живот, и показать, что от её женственности требуется несколько большее, чем исполнение таких тривиальных задач. И кстати, что интересно, такие работы, очень подходящие для крохотных тонких рук, а также и для естественного желания женщины служить и быть приятной для сильного пола, имеет свойство необыкновенно возбуждать её. Просто это по-своему подтверждает ту неволю, что наложена на неё, и готовит рабыню к более обширным, глубоким и интимным услугам. В конце концов, рабство для женщины — это больше чем просто вопрос сексуальности, хотя сексуальность широко и глубоко вовлечена в него, существенно, кардинально и окончательно. Это — способ её существования, образ жизни, навечно сплетённый с любовью и служением.

По моим прикидкам, к настоящему времени интенсивность поисков у реки уже должна была снизиться и пер