В которой британские учёные выяснили, что британские учёные выясняют уже очевидные факты. А мы тасуем составы, как колоду.

В один из субботних вечеров, на митинге после вечернего шоу, Боб Бобыч устроил переполох.

Началось с того, что он сразу принялся рвать бумагу, обзывая нас безразличными неравнодушными людьми. В чём-то он был прав, поскольку M&M-сы и Джан в этот момент прослушивали новый летний хит на телефоне, Маша увлечённо грызла одно яблоко, гипнотически буравя взглядом второе, лежащее на коленях, Олеська строчила эсемеску, а я из линий на обоях пытался мысленно состряпать пирамиду майя. Когда наши вялые, носящие формальный характер, четверть часовые потуги выяснить у шефа в чём причина его брюзжаний, не дали желаемого результата, Боб удовлетворившись количеством пущенной в расход бумаги, начал выяснять, почему никто не обратился к нему с вопросом: «Боб, является ли 25-ое июля, каким-нибудь необычным днём?»

Сетуя на нашу чёрствость, узколобость, отсутствие интереса к происходящему в жизни отеля и ограниченный кругозор, он извлёк из-под банданы сверхзамуслоленный клочок бумаги, который, судя по виду, пребывал с ним уже второй месяц кряду и прошёл огонь, воду и турецкую прачечную. Клочок в развёрнутом состоянии оказался копией приказа администрации отеля и уведомлял признать 25 июля рабочим днём для всего персонала и, в частности, для анимационной службы ввиду празднования 25-летия Rose Отеля.

При виде этого документа, похожего на историческое послание от Вильгельма Теля, пересекшее два океана и три тысячелетия, пребывая внутри бутылки из под рома, наше безразличие и равнодушие как рукой сняло. Стена с обоями, не сложившимися в пирамиду, было удостоена чести послужить макиварой для отработки прямых ударов в голову. Второе яблоко было растерзано в клочья, sms отправилась не тому адресату, а музыкальной троицей

рекордно выкурена пачка сигарет за пять минут пыхтения и прений — какой смерти подвергнуть шефа: быстрой, но мучительной, или медленной и мучительной. Виновник — кошачий Боб Банданос скрыто радовался произведённому эффекту, так как сам, очевидно, не собирался сегодня на ночное свидание или завтра в Анталию — как девчонки, и уж явно не считал, что работать в воскресенье это грешный «пипетс», за который тебя, по мнению Мустафы, может поразить молнией с небес. Злорадно заглотив горсть таблеток, Боб приступил к расшифровке документа, который с трудом подлежал прочтению.

Путём умозаключений, следственных экспериментов, сопоставляя разрозненные факты, домыслы и фантазию, мы выяснили, что уже сегодня в отель начали съезжаться какие-то отстойные бескультурные турки-снобы, разговаривающие на непонятном языке «принеси-подай-исчезни», которые по вероятности и есть те самые почётные гости, влиятельные знакомые, родственники и друзья босса отеля. А завтра с утра нам надлежит украсить сцену, часть пляжа и бассейн тремя сотнями шаров и гирляндами, находящимися в запечатанных коробках, на которых сидел Марио.

На вечер было запланировано выступление руководящего состава отеля перед гостями и праздничный оркестр с салютом. Кто-то предположил, что каждый работник получит премию и ценный подарок, но эта аппетитная мысль, на пять минут погрузившая присутствующих в состояние внутреннего созерцания и медитации, фактами начальственной щедрости не подкрепилась и была отвергнута к разочарованию Марио, выдвинувшего её. После этого энтузиазм присутствующих окончательно улетучился, и комната стала напоминать съезд лимоножуев, кривящихся при каждой новой порции расшифрованного послания.

Также днём были запланированы соревнования на каноэ между служебными подразделениями нашего и частично соседних отелей, и нам требовалось представить делегацию в составе двух человек. Кандидатура Алекса прошла без голосования, дальше дело застопорилось. Боб заявил, что принял бы участие и выиграл это плебейское состязание без каких-либо усилий, соответствуй оно его возвышенному имиджу и служебному положению шефа. Многие в этом усомнились, и он показал свои «превосходные» навыки в гребле, используя нудл в качестве весла, уронив при этом торшер и опрокинув полную пепельницу в открытый ящик стола, к рассыпанным таблеткам. Марио честно признался, что открытое море его пугает, а от солёной воды тошнит. Мустафа притворился дизайнерским придатком к стулу и попытался всех обмануть — сделал вид, что его нет в помещении. Когда этот трюк не сработал, он притворился больным, подхватившим вирус глухонемоты. Оставались девчонки и Джан. Машу больше интересовали яблоки, Олеся была не против, если бы кто-нибудь научил и объяснил, что это за танец — «каноэ». Джан предложил, чтобы Алекс передал эстафету сам себе. Мы обдумали этот вариант со всех сторон, но сочли, что переодевание и смена грима, для того, чтобы обмануть судейство может занять много времени, и Джану не оставалось ничего другого, как стать моим напарником.

Утром, как это обычно и происходило, первыми и последними явились российские аниматоры. К полудню, когда большая часть работы по надуванию шариков была проделана, созрели остальные индивиды. Боб начал создавать вид бурной деятельности, руководить процессом, в ходе которого лично уничтожил неправильно выбранной позицией для начала движения в условиях комнаты, заполненной шарами, два надутых объекта, ещё три лопнули, когда столкнулись с его падающим телом. Напоследок, сломав один из двух автоматических насосов, при неудачной попытке повысить производительность труда, и едва не разобрав второй, в попытке понять, что случилось с первым, был публично проклят и, несмотря на шефскую неприкосновенность, бесцеремонно выдворен взашей с помощью волшебных пендалей из комнаты со свежеизобретённым посланием-ругательством от Олеси:

— Иди ты в Гойнюк, Боб!

После обеда мы перетащили колонки на пляж, на пирс водрузили подиум для будущих победителей лодочной регаты и там же постелили ковровые дорожки. Вид пляжа приобрёл надлежащий праздничный вид, с белыми полотнищами, несущими на себе символические юбилейные позолоченные эмблемы отеля, и сотнями разноцветных шаров, слабо колышущимися вдоль канатов. Работая, я видел будущих соперников, которые тренировались запрыгивать в лодку и грести. Но поскольку выполняли эту операцию на песке, то понять, насколько они сильны, я не мог. У меня самого опыта в гребле было немного. Полчаса в Египте, когда я брал лодку напрокат и плюс ночные вылазки с девчонками, носящие больше романтический, чем спортивно-прикладной характер. Эти же ребята, как сказал Джан, соревнуются каждый год и в течение месяца перед турниром тренируются, так как победа в такой гонке считается престижной среди простых работников, и что, если бы Боб раньше вспомнил про приказ, мы бы тоже потренировались, чтобы не опозориться.

Команд было чуть больше дюжины и набраны из крепких парней, которые похвалялись своим мастерством и доблестью друг перед другом. Понятие доблести заключалась в том, чтобы по-быстрому разобрать вёсла, погнуть у оставшегося одну лопасть, а вторую снять и спрятать. Они пытались погнуть и само весло, но эта задача оказалась достаточно непроста, по причине его тяжеловесности, отличавшей его от остальных — более лёгких. Это весло вместе с ехидными пересмешками досталось мне, как явившемуся позже всех, вследствие решения организационных моментов. Вместе с веслом, досталась и самая тяжёлая лодка, что стало причиной новых порций полускрытых ладошками смешков конкурентов.

Боб вообще представлял, что сначала я должен объявить вместе с ним о начале гонки, а потом бежать с пирса на пляж и догонять остальных. Я заверил, что сама идея конечно гениальная, но я могу всё испортить, если случайно впопыхах прихвачу микрофон с собой. Бобу пришлось согласиться, что теоретически такое возможно, и, скрипя зубами, взял в суфлёры Машу.

Команды выстроились на праздничном берегу. Собралась публика, представленная как гостями, так и персоналом. Естественно, большинство туристов ободряюще кричали моё имя, что меня воодушевило, а остальных соревнующихся заставило неприязненно на меня коситься, в виду отсутствия такой поддержки их кандидатурам. Я был единственным иностранцем, контрастировавшим цветом волос и глаз со смуглыми ребятами, и чувствовал себя подобно Чак Норрису, попавшему в плен к вьетнамцам. Попытался выяснить у соседей, так как сам Джан куда-то запропастился как только начался рабочий процесс по подготовке пляжа к торжеству, какие правила соревнований, надо ли оплывать буйки или достаточно дотронуться веслом, но они только злорадно посмотрели на меня, радуясь неопытности конкурента.

Какое-то время мы сушили вёсла, я ожидал крика вроде: «На старт, внимание. Марш!», — от судьи, либо выстрела из стартового пистолета или самого судью, но здесь, очевидно, всё вершилось иначе. Может быть, ждали голосовой команды от Боба с пирса, но я видел, что он занят перепалкой с невозмутимой Машей. Хотя микрофон и был прикрыт ладонью, но по пляжу всё равно разносилось приглушённое: «Что это, йя. Я здесь шеф! Проблем вар?..» — и далее по списку.

Кто-то из самих участников счёл, что пора начинать и яростно поволок лодку к воде. Остальные заметили этот порыв и тоже споро задвигались, завывая как янычары. Я замешкался, поскольку ожидал объявление фальстарта и уже официального начала, но появившийся сзади Джан сказал:

— Алекс, можна. Давай! — и я рванул.

У кромки берега тем временем образовался небольшой завал из участников, пробираясь через который, я обменял своё весло, пусть и без разрешения владельца, на более пригодное к гребле.

Похоже, что основная задача турков виделась им не в том, чтобы финишировать первым, а чтобы не дать это сделать другим, поскольку недалеко от берега была вторая сцепка из лодок, бранящихся людей и вёсел, молотящих куда придётся.

Нестандартный вес моего каноэ и хорошая стартовая скорость, которое получило судно в ходе моего разгона, сыграло мне на руку — инерционно протаранив и разметав по сторонам лодки других участников. На несколько секунд время будто бы застопорилось, и я, в лучших традициях гонконгских боевиков, уклонялся от лопастей, выброшенных рук и вздыбленных лодочных носов. Затем время разморозило свой ход, и я включился в работу веслом. Когда уже достиг буйков, за мной в погоню устремилось пара лодок, вышедших из завала, остальные опять занялись абордажем. Возвращаясь, я почти поравнялся с одной из лодок преследователей и увидел человека-мишень, озлобленно скоблящего ненавистью мой лик. Он перестал грести и взял весло наперевес, словно турнирный рыцарь. Я поддержал эту затею и выбил супостата из лодки. Он попытался зацепится за весло, и на несколько гребков я обмакнул его в море, потом он отвалился. Пару раз в меня ещё пробовали метнуть вёсла караулящие у берега команды, но глазомер их подводил, только зря расстались с инвентарём и гребли дальше ладонями. Я лихо совершил скоростной разворот, оставив пенящуюся воронку водоворота, и передал эстафету. Джану оставалось только ровно прокатиться в прогулочном темпе, что он и проделал, возвращаясь на финиш в позе медитирующего Будды.

Радости Боба, что анимационная команда одержала победу в этом мероприятии, которое сразу же лишилось статуса плебейского, не было предела.

Опережая нас, он забрался на подиум и собственноручно принял призы из рук мистера Тайяра.

Второе место досталось верблюжьим сынам во главе с Мухаммедом, на третьем очутились знакомые повара. Нас с Джаном осчастливили эксклюзивными махровыми белоснежными халатами, в которых мы гордо прошествовали по территории отеля. Изредка омрачали вкус победы свежезаселённые недовольные туристы из Украины, которым уже приелась этническая турецкая музыка, звучащая отовсюду, и они требовали поставить что-нибудь нормальное вроде «сердитой Верки».

— Сегодня ниможна, — отвечал Джан и ему пришлось улепётывать в халате, спасаясь от разъярённых туристов, у которых уже началось бешенство от всех этих завываниях на цымбалах и флейто-лютнях.

Я перевёл их пожелания Бобу, но тот, пребывая в благостном расположении духа после осушения призовой бутылки шампанского в одно лицо, даже не счёл нужным реагировать своими стандартными монологами на беспокойных «факин пипл». Только вяло потряс приказом, в котором значилось музыкальное сопровождение празднование дня Отеля национальной музыкой. До вечера наша работа была выполнена, и я предпочёл направить туристов к Марио, который танцевал с официантами турецкие народные танцы у бассейна.

Это был единственный день в году, когда ни один работник отеля не пробовал притворяться, что ему интересны мнения иностранных гостей. Сегодня был праздник самих работников, день всеобщего расслабона, и я видел тех самых недовольных украинских туристов, захвативших бар как стратегический объект, оставленный без присмотра, и хозяйничающих в нём на правах оккупантов. Впрочем, вскоре достигнув определённого градуса, они капитулировали, усыпав храпящими телами пространство над и под стойкой. В тот же вечер нас покинул Джан, сославшись на неотложные семейные дела, и укатил в родную Анкару. Так Мустафа стал врио диджея.

Вечером празднование продолжилось праздничным концертом с участием известных в Турции приглашённых артистов и выносом на сцену огромного торта с причудливой сливочной лепниной, обсыпанным кондитерскими розочками сверху донизу, достойным стола Карла Девятого. Торт, в который Боб всеми своими действиями ведущего, ещё не выбравшись окончательно из-под игривой власти шампанского, норовил упасть, чем подвергал предвалидольному переживанию за такую незавидную судьбу своего детища главного шеф-повара Юсуфа. Сладкобисквитное творение на ура разошлось среди двухсот присутствующих, а Маше удалось отведать порции аж за пятерых персон, которым, по причине малого возраста, ещё нельзя было столько сладкого, как объяснила своим подопечным киндервожатая.

Мне на всём этом праздновании досталась роль переводчика за Бобом, читающему по бумажке, чем так славен Rose отель. Английского перевода никто не удосужился сделать, а сами турки, судя по их лицам, не всегда понимали речь шефа, перемежающуюся выходящими пузырьками от шампусика. Что уж говорить про меня, с начальным знанием османского языка. Впрочем, никто не отслеживал, что именно я перевожу, а я не всегда улавливал смысл происходящего, так что, цитируй я даже по памяти содержание второго тома «Война и Мир» руководство отеля сочло бы, что я рассказываю про именные даты-вехи в истории становления отеля. Поэтому говорил, что первым взбредёт в голову. Так, выдумал, что главным архитектором и проектировщиком отеля был русский с фамилией Николай Морозов, и отель получил название в его честь, Морозов отель. Но, как это водится, со временем часть букв потерялась и русский архитектор был позабыт. Что первоначально вообще хотели построить крокодиловую ферму, но потом решили, что туристов содержать выгоднее, и открыли гостиницу. Но бассейны остались как напоминание о тех временах, когда в них ещё плавали крокодилы. Шведского стола в те далёкие времена ещё не знали. Приезжающим гостям выдавались рыболовные снасти, и питались они тем, что сумеют поймать.

Некоторым невезучим рыбакам удавалось за одну поездку избавиться от более чем 20-ти лишних килограмм. Развлечений особых не было, потому что всё время уходило на поиск пропитания. Загорали так же во время рыбалки..

Я что-то плёл и не мог остановиться, а Боб не мог понять, что он такого смешного читает. Я же стоял с серьёзным видом диктора, ведущего репортаж с Красной площади во время парада победы.

По расписанию значился ещё салют, который позиционировался как нечто грандиозное, невиданное доселе жителями Земли и близлежащих планет, способное затмить мультяшную заставку с фейерверком продукции компании «Уолта Диснея» и разнестись сарафанной молвой за пределами солнечной системы.

Гости, персонал, вся дирекция Rose отеля, в компании именитых и влиятельных персон и друзей, разодетыми не хуже голливудских кинодив, дожидались этого невероятного зрелища.

Пять скромно-вылетевших шутих, за две секунды растворившихся в ночном небе и два бенгальских огонька, было не совсем то, что они ожидали увидеть. Таким образом, суматоха праздника не закончилась, и у Бая Икса возникло желание срочно покарать виновных.

По горячим следам выяснилось, что хранение и подготовку салюта доверили анимационной команде в лице Боба, и он оправдал свою горе-репутацию. Вообще, я хотел бы посмотреть на того трижды идиота, который доверил Кал Калычу ценный груз, и считал, что в первую очередь, следует наказать его, а не шефа, который просто сделал всё от него зависящее, чтобы фейерверка не случилось. Что-что, а терять вещи Боб умел не хуже, чем устраивать бардак. А уж в бардаке он был непревзойдённым специалистом, способным заткнуть за пояс целый департамент российских чиновников. Я припомнил, что днём, до дегустации французского игристого вина, он таскал с собой какую-то коробку с надписью «danger», но оставил ли он её на пирсе, уронил в море, раздал детям на сувениры, обменял на бусы или спустил в выгребную яму, никто не мог поручиться за её дальнейший альманах.

— Катастрофа, йя! Что это, аминокуюм! — давал точные определения незадачливый шеф своим действиям.

Начальство в лице заместителя Тайяра прижало Боба к стене, и тому ничего не оставалось делать, как чистосердечно признать всю вину по утере реквизита за Джаном, так вовремя для карьеры Боба, отправившегося домой. Якобы Джан, желая свинтить из отеля, присвоил коробку себе, как нечто ценное и сбежал. Так Джан, даже не подозревая о вероломстве Боба, перешёл в разряд уволенных, Марио и Мустафа, не стали оправдывать его незаслуженное изгнание, так как до сих пор не простили выполнение функции французского связного или стукача Ура. Мы с девчонками тем более не стали вползать в конфликт, тем более что не знали, может Джан и вправду случайно прихватил коробку, и праздничный день на этом закончился.

Мустафа тем временем не выдерживал тягот ди-джейской жизни. Поначалу он вроде как и радовался, что должность Джана освободилась и поспешил её занять. Но вскоре нашёл в ней ряд серьёзных недочётов. Ему казалось, что возможность не появляться под видом рабочего ослика днём в отеле, не мучить свой организм утомительным разлипанием сонных век по утрам — есть благо. Отработать полтора часа вечером на мини-диско и на вечернем шоу, плюс пробездельничать на ночной дискотеке, поставив диск-сборку в аппаратуру — хорошая альтернатива энтрансу и мыканью на сцене в дебильных шоу под руководствам Боба. Он рассчитывал, что у него будет гораздо больше времени, чтобы заниматься по-настоящему стоящим делом — кадрить девчонок.

Но так как днём в отеле он не появлялся, отсыпаясь после ночи «дынс-дынсов» — то эту возможность, приходящуюся на светлое время суток, он упускал. А совершать предполагаемые действия по знакомству с девушками на дискотеке ему не позволяли туристы, подобно имперским штурмовикам, ползущие в рубку диджея, с требованиями: «Поставь что-нить нормальное, чувачок, расколбасное, а не это поп-колхоз», или «Эй, братуха, это чё за техно-дэнс, давай что-нибудь нормальное, типо Максим, сечёшь?», или «Молодой человек, а ламбада у вас есть? Поставьте что-нибудь наше, мы же не школьники уже».

Будь Мустафа менее боязлив и более решителен, он бы смог игнорировать эти требования, подобно Джану, который обычно ограничивался фразой: «Я не диджей, он сичас идёт, смотри туда два минут», — запирал избушку на клюшку и шёл плясать, вместе с теми, кого всё устраивало. Но сицилиец с большими от страха глазами боялся, что его будут бить долго и мучительно, поэтому потел в рубке, опасаясь её покидать.

Свои сетования и соображения по поводу тяжёлой работы ди-джея он изливал в виде горького потока сознания, грозя Бобу своим увольнением, если ему не найдётся замена. А Марио и вовсе не стал никого дожидаться, так как ему досталось вести Мустин теннис и ещё ходить за приятеля на энтранс, так как число дневных аниматоров сократилось. Такую нагрузку он счёл чрезмерной и покинул расположение отеля, тепло с нами простившись.

Замена ди-джея подоспела в лице Ильяса, ещё одного подражателя Таркана — молодого раздолбая, не достигшего призывного возраста и уделяющего максимум внимания и времени попыткам нарушить второе анимационное правило. Девушки, а вернее девочки, которые ему в этом пытались помочь, сами ещё вчера закончили кормить и укладывать спать своих кукол, поэтому ввиду короткой скамейки запасных, Боб и администрация отеля, смотрела на эти игры в песочнице сквозь пальцы. Несколько иначе к этому делу относились родители девушек, и Ильясу с трудом удавалось избежать наказания в виде заслуженной порки, а иногда и не удавалось, но парень не спешил делать выводы и сдавать свои позиции.

Мусти, освободившись от тягот муз-индустрии с большим рвением вернулся к дневной анимации и даже поменьше стал роптал, ссылаться на усталость и переработку.

Второй присланной альтернативой был Джолик, который, оказывается, уже несколько дней как работал, а мы об этом не знали. Объяснился этот факт анатомической конституцией аниматора и характером его работы. Сам Джолик относил себя к фрик-аниматорам. Будучи от рождения лилипутом, с трудом достающим макушкой до пупка взрослого человека, он использовал эту особенность телосложения следующим образом: переодевался в бальное платье маленькой девочки, ярко красил лицо под женщину-вамп, цеплял бант на длинные светло-русые волосы, спадающие до плеч, брал в руки веер и потешно приставал к мужчинам в баре, на пляже, в зелёной релакс-зоне, притворяясь манерной куртизанкой. Не избегал он и женщин, у которых любил посидеть на коленках, уплетая с аппетитом пирожные и конфеты.

Я же нашёл Джолику другое применение, устраивая конкурс по закидыванию его в воду. Сам Джолик против полётов над водной гладью не возражал, и у некоторых богатырей получалось забрасывать его дальше трёх метров от бортика. По поводу своего роста паренёк нисколько не комплексовал, русским языком владел не хуже поэта Марио и вызывал раздражение только у Боба, который, наверное, считал себя втайне более достойным для восседания на женских коленках. Так или иначе, Джолик с Бобом не поладили, но маленький братец сразу дал понять, что не будет мириться с руганью в свой адрес и бросанием комканной бумаги в лицо, показав, как он умеет прятать острую бритву во рту. Боб впечатлился и сбавил обороты своего «айэм шиф бурда».

Ещё одним раздражающим фактором для Боба стала москвичка Надя, рослая барышня, почти не уступающая мне в плечах, сменившая в начале августа Олеську, которой уже требовалось возвращаться в Пензу на постоянную работу. Надежда каламбурно не оправдала надежду Боба получить хотя бы единственного подчинённого, который бы его уважал или боялся. Скорее наоборот. Съевшая не одну шефскую собаку и пару начальственных верблюдов в анимации, представительница столичного бомонда любила накатить с туристами по сто, двести и больше грамм, подчас являясь на митинги уже в развесёлом настроении, которое поначалу пытался испортить Боб своими: «Что это, йя. Проблем вар? Я здесь шеф, йя».

Бобу было велено заткнуться и не гоношиться, в противном случае, ему гарантируется полный паралич по причине бабьего рукоприкладства. Шеф прервал свой монолог, оценил ничтожность шансов выйти победителем из неравной схватки и выполнил просьбу умолкнуть, без права на апелляцию. В анимации Надежде больше всего удавался «гест контакт», особенно если ещё и удавалось пропустить рюмашку другую. А так как халявный для туристов алкоголь был включён с 10 утра и до поздней ночи — то работала Надежда безостановочно, заправски уничтожая пивные и более крепкие запасы Rose отеля, превращая бизнес «всё включено» в не такой уж и прибыльный. Боб такого откровенного разгильдяйства со стороны мало что иностранного работника, да ещё и от девушки, не смог вытерпеть и строил всяческие козни, чтобы избавиться от такой угрозы для своей и без того прогрессирующей психопатии личности. Но ушлая Надька и не собиралась долго задерживаться в этом отеле, где так безбожно разбавляют и без того разбавленное пиво, и в один из визитов Ура, выпросила аванс и была плутовка такова.

В не самом боевом командном составе мы вошли в разгар рамадана, священного для мусульман месяца. В это время правоверные держат пост и каждый день, проведенный в воздержании от плотских страстей, встречается с благоговением и радостью. Ограничение в приеме пищи, запрет на употребление алкоголя во время поста встречается во многих религиях, ислам не исключение. Однако правоверные, сильные духом, обязаны вообще отказаться от еды и воды днём, а так же воздерживаться от половых отношений в светлое время суток. Нельзя также курить, пить алкоголь, сквернословить и ссориться все тридцать дней.

Как я мог судить, наблюдая за внутренней жизнью отеля, среди работников процент правоверных был крайне невелик. Обслуживающий персонал всё так же предпринимал попытки соблазнения туристок с помощью любовных посланий на салфетках: «Моя твоя любить. Можна сигодня идти пляж?» Бармены так же курили за углом, а уж выяснение отношений между работниками разных подразделений, это уж сам аллах велел. Анимационная служба не являлась исключением, олицетворяя собой новое поколение атеистов и космоэнергетиков.

После ухода Марио и Джана, мы лишились главных действующих лиц факир шоу. В гримёрке остались закопчённые факелы, битое стекло и пара бутылей с воспламеняющимся маслом. Боб задумчиво нарезал круги вокруг этих бутылок, как тощая мышь вокруг соблазнительного кусочка сыра, помещённого в приспособление, пахнущее деревом и металлом. Затем я застал его, набирающим в рот воду и, с всхрапыванием лошади, выпускающим эту воду в виде брызг. Как это часто случается с людьми выраженного эгоцентрического типа, проделав данное упражнение раз пять, забрызгав зеркало водой и остатками пищи, он осознал, что постиг искусство выдыхания огня и велел объявлять на энтрансе о проведении факир-шоу с участием великого Боба из Камбоджи.

Мы на всякий случай осведомились, пребывает ли он в светлом уме и ясной памяти, на что Боб выдал один из своих желчных монологов, и мы решили рискнуть. Кто-то, изучая огрызок яблока, даже с глубокомысленным видом изрёк мысль, пока Боба не было рядом, что неплохо, если бы всё закончилось самосожжением. А кто-то ростом с полурослика добавил, что можно смочить монашеский хитон тем же горючим маслом, чтобы облегчить эту задачу. Но зная шефа, можно было бы предположить, что вручение ему горящего факела это и есть самый верный путь не только к самосожжению, но и к превращению отеля в многотонное удобрение в виде золы. Тайное вече с этим мнением согласилось, и для самых приятных гостей-приятелей были нарисованы схемы напоминалки, как быстро добраться до моря или бассейна от места выступления камбоджийского пиромана в случае пожара.

На энтрансе я предупредил гостей, что это будет не совсем «факир шоу», а пародия на него. Но тем не менее, попросил в первом ряду не садиться, особенно тех, кто уже успел поднабраться этанолового мужества в баре, не брать с собой ничего воспламеняющегося, вроде аэрозольных баллончиков или тройного одеколона, а вот мазь от ожогов и бинты, если таковые есть, могут пригодиться. И посоветовал пить больше воды за ужином, чтобы возгораемость тела была минимальна и в случае чего можно было бы помочь пожарным пионерским способом тушения огня.

Джану балахон был впору, Марио его слегка затыкал в пояс, чтобы тот не волочился. Боб на такую мелочь наплевал, несколько затерявшись в монашеском одеянии, и чуть не упал с лестницы, ведущей от сцены на площадку для выступления. При этом факел в размахиваемой для удержания баланса руке шипел в опасной близости от кровли. Но повезло, и я облегчил хватку на огнетушителе, а стоящая рядом Маша возобновила чистку апельсина.

Далее хромающий факир, против традиции вышедший в туфлях и брюках, а не босиком, как это принято у пироманов, осуществил магические пасы, проводя факелом рядом со своими руками. Джан и Марио делали также, но перед этим протирали руки невоспламеняющимся защитным составом. На такие мелочи, недостойные внимания бога огня, шеф также не заморачивался. В мою сторону тут же пахнуло палёной шерстью. Боб также решил подпалить бородку и волоски в носу, но вовремя одумался, когда в лицо пахнуло жаром, и закончил вступительную часть.

Далее Мустафа, стараясь держаться вне досягаемости пляшущего факела Боба, из-за чего ему приходилось часто нагибаться или втягивать в себя живот, подал шефу бутылку с раствором. Боб не удержался, решив произвести необязательный и сомнительный эффект напыщенного героизма на публику, и сделал вид, что полощет горло. Закашлялся, и я понял по его перекосившейся физиономии, что вкус масла ему никогда не сможет заменить вкус домашней еды, приготовленной мамой, и даже отходы рыбного производства, представленные похлёбкой из потрохов вперемешку с землёй, показались бы амброзией по сравнению с тем, что проникло ему в пищевод. Минуты две Боб кашлял, дёргался, расплёскивая жидкость из ходящей ходуном бутылки вокруг себя и на себя.

Мы с Машей, перешедшей ко второму цитрусовому плоду, решили, что финал с самосожжением не так уж и нереален, и я сделал несколько шагов к Бобу, чтобы отобрать факел. Но он перестал надсадно хрипеть, отплевался и, предвидя мои намерения покуситься на его славу непревзойдённого факира, злобно зашипел, подражая факелу:

— Алекс, йя. Всё нармальна, йя. Падажди минуточка, да.

Он сделал попытку снова приложиться к бутылке, но, по-видимому, уже начал срабатывать непроизвольный рвотный рефлекс, поэтому количество масла во рту было примерно такое же, как у кота, лизнувшего из блюдечка. Затем Боб попытался выдуть пламя огня, но с тем малым количеством жидкости что он с отвращением удерживал во рту, получился только звук потрескивания пламени, и отделилась пара жалких искр. Факир ещё пару минут дул на факел, и у зрителей создавалось впечатление, что он просто бесплодно пытается его потушить дыханием. В сторону Боба понеслись насмешливые выкрики, язвительные советы. Он занервничал, до меня донеслось бормотание: «Факин пипл». Закончилось тем, что Боб поскользнулся на разлитом масле, как ему доводилось падать прежде, во время шоу с участием Джана и Марио. Отличало эту ситуацию, что в руке у него был факел, который оказался на асфальте и незамедлительно лизнул его огненным языком…

Залитый по пояс пеной, Боб, вместо слов благодарности, зло замахал перед моим лицом ещё дымящейся палкой. Со словами: «Алекс, фысё, йя, бэн йоролдум, йя. Давай багаж-дегаж энд гоу хоум. Ю мэйк шоу капут — итс овер», — оставил на площадке сырой и подгоревший скинутый балахон и с лицом грозовой тучи отправился в гримёрку. Шоу было загублено, но гости не спешили расходиться, так как от начала его времени прошло крайне мало. Я, не приняв слова Боба об увольнении всерьёз, решил провести какие-нибудь конкурсы с участием гостей, чтобы администрация не сочла, что мы взяли тайм-аут на вечер и не выполняем свои обязанности. Только я вооружился микрофоном, как из-под сцены разнеслись громовые раскаты, отчего пол подо мной зашатался, как палуба фрегата во время мощного шторма или попадания под пушечный залп. Всполохи яркого света прорезали стыки между декорациями, а звуки артиллерийской канонады непрерывно закладывали уши.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я ощутил себя стоящим на четвереньках на сцене, мотая головой. Правое ухо ещё не включилось, словно туда шомполом натолкли ваты, а в левом звенело, как будто в него произвели выстрел петардой. Я огляделся, сцена вроде была цела, гости ошарашенно и неподвижно сидели на местах, на лицах многих застыло удивлённое выражение, кто-то продолжал зажимать уши.

На сцене появился Мустафа, подобно рыбе молча разевающий рот. Но вскоре я понял, что он говорит: «Боб — катастрофа», — только я этого не слышу. Мы дошли до начала лестницы, ведущей в подвал под сценой. Металл ступенек и поручней местами почернел, но больший урон достался ещё чадящим стенам. Дверь в гримёрку была закрыта и выглядела так, словно в неё барабанил огненный элементаль. Под самой лестницей, Мусти заметил раскуроченные ошмётки коробки и показал на них пальцем, на двери в гримёрку мы обнаружили приклеившуюся надпись «danger». Там же, под лестницей валялось расщеплённая древесина факела. Боб всё-таки нашёл фейерверк, по своей халявной привычке бросив непотушенный полностью факел в тёмный угол. Ему повезло, что гримёрка перекрывалась дверью, которая впрочем вместо того чтобы открыться при прикосновении к ещё горячей ручке — упала внутрь, больше неподдерживаемая петлями.

Шеф остался жив, но пребывал в неважнецком состоянии. Мутным взором он смотрел на нас, видно было, как ему хочется побраниться, выяснить, какой фасолевый идиот с провалами памяти засунул коробку с салютом под лестницу, но сил у него не оставалось. К ночи ему стало хуже, появилась симптоматика пищевого отравления. Сказалось выпитое масло. Пришлось вызывать скорую, Боба госпитализировали, а мы остались без шефа. И хотя событие по меркам гуманного христианина на радостное не тянуло, но тайное вече восприняло свершившееся как благосклонность судьбы.

Мустафа доложил о случившемся по телефону Уру, и тот сказал справляться пока самим. Меня назначили, ввиду отсутствия других достойных кандидатур, заместителем шефа, упомянув в разговоре, что приплюсуют эту ответственность к основной зарплате.

Знай Боб о том, что без него работа протекает слаженней, без лишней нервотрёпки, я думаю, он сбежал бы из госпиталя, чтобы отнять бразды правления. Все знали свои обязанности и понукать никем не приходилось. Маше чуть более комфортней работалось в мини-клубе, когда туда не врывался с «гениальными идеями» и постоянными проверками на прочность стрессоустойчивости нервной системы шеф.

Некому было мусорить в анимационной пластиковыми стаканчиками из под кофе, мятой бумагой, таблетками, хрустящими под ногами. Мы даже навели порядок, и комната стала похожей не на заброшенный чулан погорелого театра, а на настоящий кабинет для собраний. Перестал пропадать или ломаться по известным причинам явной криворукости реквизит для активити и вечерних шоу-программ. В общем, мы приблизились к идеальной слаженности работы в команде, когда никто не вносил сумятицу и разброд, а каждый трудился или создавал видимость работы в меру своих сил.

На личном фронте в отсутствие главного доносчика тоже дышалось посвободнее, и я решился на ряд опрометчивых поступков, способных довести меня до военного трибунала, прознай об этом ночной менеджер или его свита. Продолжая поддерживать электронные сообщения с некоторыми из барышень после отъезда, я не предполагал, что часть из них сможет осуществить свои обещания и нанести повторный визит в Розу с целью повидать меня.

Однажды, в один из тёплых августовских вечеров, а в Турции это самый разгар лета, просматривая почту в одной из шумных интернет-кафешек Кемера, заполненной иностранцами вперемешку с местной продвинутой молодёжью, я наткнулся на новость, что сразу две барышни, не догадываясь о существовании друг дружки, намереваются в скором времени приехать осчастливить одного аниматора из Rose отеля. Алекс растерялся, учитывая возможность их одновременного приезда, и принялся искать в инете мантру, дарующую защиту как раз от таких случаев.

Походящих мантр, за исключением замученной: «Спаси и сохрани», — не нашлось, и я решился на поступок, тянущий на номинацию «дичайшая глупость» в вымирающей популяции дальневосточных ловеласов. Если бы в обществе почётных обладателей ордена «Пурпурный Казанова 1 степени» о нём прознали, то приняли решение о немедленной лоботомии и пожизненное лишение права числиться донором семенной жидкости в генофонде Земли.

Но мне не хотелось разыгрывать двойного агента, метаться между двумя девушками, пребывающими на одной территории, где они неизбежно столкнутся нос к носу. Кроме того ввиду растянутой рабочей смены, я с трудом находил время на одну барышню, что же говорить о двух. Поэтому одной из девушек, Даше, я написал пламенную речь о самоотречении от звания святого, однолюба и даже о принадлежности к виду прямоходящих млекопитающих, являющихся по мнению не только британских учёных венцом эволюции. Эти титулы, на которых я особо и не настаивал, были присвоены мне незаслуженно. Я корил себя, что на робкие вопросы, веду ли я активную полную жизнь аниматора, как это описывается на разных девичьих форумах, отвечал уклончиво или отшучивался, давая повод для веры в то, что у меня есть белый конь, бархатный плащ, побитый горностаем, и отец, владеющий королевством. Таким образом, я советовал Даше не омрачать свои надежды визитом в прогнившее королевство с консортом-шутом, выдающего себя за настоящего принца. Она не ответила на это послание, что я правильно расценил как разрыв любовного пакта между нами и прекращение отношений. И стал дожидаться вторую девушку, обещавшую приехать после середины августа.

Какое то время я даже удерживался от проявления внимания и ответных реакций на заигрывания барышень уже пребывающих в отеле, чем вызвал кривотолки и ложные слухи о не характерной для аниматора ориентации или избыточном пребывании молодого тела в падмасане — позе лотоса, что могло отразиться на угнетении функций отдельных частей тела.

Но потом в отель заселилось весёлое семейство из Албании, состоящее из множества кузенов, кузин и их более взрослых родственников. Среди них были две красавицы албанки, проявляющие повышенный интерес к анимационным развлечениям, в частности закрытым afterparty, на которые они непременно были настроены попасть.

Одна из двух девушек — Эрта, с роскошными тёмно-каштановыми волосами, забранными спереди и ниспадающими гривой до ямочек Венеры на пояснице, особенно часто сводила многих официантов с ума своими нарядами, не скрывающими аппетитного тела. Её купальники были больше похожи на изысканное нижнее бельё от «Victoria Secret». Я думаю, что даже немногочисленные стойкие к телесным искушениям правоверные мысленно отказались от поста в священный месяц рамадан и открестились от мусульманской религии, не дающей им права любоваться таким совершенством женственности и соблазнительного порока в одном флаконе.

Что уж говорить обо мне, не скованному узами всевышнего распорядка. Я держался сколько мог, прикидываясь гранитным монументом или былинным Иванушкой, не понимающим откровенных намёков, которыми меня одаривала Эрта. Мустафавн, распустил хвост, вступил в брачные ритуальные игры со второй кузиной-албанкой, и добивался от меня, чтобы я перестал вести себя, как «какашка». Тогда бы план Муса осуществился, мы бы вчетвером посетили дикий пляж и устроили «пипетс» какое автопати. Без своей подруги девушка отказывалась идти, и Мусти неуклонно прессинговал, не понимая, что за шайтан в меня вселился. Я пытался объяснить, что со дня на день в отель должна приехать девушка, но Мус был неумолим и в настойчивости, когда ему приспичило, мог убедить жиртреста перейти на питание диетическими хлебцами вместо продукции Макдонадса. Совместными усилиями Эрты и напарника тонкая волевая перегородка из сухой соломы была сломлена, и мы наметили дату закрытой вечеринки для избранных на предстоящий вечер.

Мустафа ликовал и дольше обычного возился с укладкой волос. После шоу, мы решили немного разогреться на самой дискотеке. Эрта облачилась в обтягивающие кожаные легинсы, очерчивающие до полуобморочного состояния барменов всё то прекрасно оформленное, что открывалось ниже талии. Всё, что было выше, также было выставлено на аукцион для вуайеристов, и обморок барменов нарастал до такой степени, что им приходилось в несколько раз чаще сменять друг друга за барной стойкой на дискотеке, чтобы хоть как-то поддерживать работоспособность. Пользуясь отсутствием параноика Боба, я позволил себе танцевать на дискотеке так, как я привык это делать на дискотеках в роли обычного парня, и шаманскими движениями таза, сделавшими честь даже изрядно поднаторевшей в этом компоненте танца Шакире Исабелевне, албанка наглядно показала, чего она ждёт от сегодняшней ночи.

Я оттирался у столика вместе с Мустафой и выполнял одну из отвлекающих сознание пранаям, дабы самому не схватить обморок от перераспределения крови в организме. Албанки продолжали отплясывать, находясь в центре всеобщего внимания.

И тут я ощутил у себя на лице прохладные пальчики, закрывшие мне обзор.

— Физкульт-привет.

Упс. В пранаяме уже не было необходимости, хотя обморок был близок по другой причине. Видела ли Яна, нагрянувшая так внезапно, мои жаркие албанские танцы. Мусти моментально оценил обстановку и, с болью в глазах, словно ему вкручивали раскалённые шурупы в нервные сплетения, печально на меня посмотрел. Яна приехала не одна, а с подругой. Отметив и этот факт, преодолевая муки и страдания, Мустафа, телепатически передал мне послание, что раз с албанками уже не складывается, то может выгорит в русском тандеме.

Комната Мусти, после отъезда Марио, была свободна для встреч подобного рода, и подружка, сероглазая Ирина, дала согласие отметить вместе приезд, предупредив, что если турок будет приставать, то она применит знание айкидо. Я перевёл эту речь крошке-еноту, заводящему обороты своего обаяния. Услышав про восточные единоборства, он опечалился ещё больше, но другого выхода, кроме как надеяться на интернациональный авось, у него не было.

Девушки с балканского полуострова также догадались, что вечеринка отменяется. И пронзив гневными взглядами, словно копьями, неожиданных соперниц, переключились на других поклонников, в коих недостатка не было.

Мы поджидали девушек у границ Гюль отеля, причём Мус прятался за жёлтым катером, опасаясь возможных свидетелей. Я пытался его пристыдить, но он отказывался вылезать из укрытия, пока не убедится, что всё в порядке.

Увидев силуэты девушек, я двинулся им навстречу.

— Алекс, астарожна, — зашептал Мус из импровизированного бруствера.

Предусмотрительные девчонки, осознавая как непросто живётся на чужбине, привезли с собой горилки и чёрного хлеба с икрой. Хлеб конечно уже не был с пылу жару, но Мусти удивлённо смотрел, как я, прижав к щеке шершавый кирпичик, медитативно раскачиваюсь, насыщая себя ароматом родины, а затем, вжавшись носом в отрезанную краюху, не реагирую на его попытки воскресить меня в качестве лингвиста-переводчика.

Но отведав горилку с чёрным хлебушком и с икоркой сверху, Мустафа заявил, что с этого момента он никакой не сицилиец, а русский.

— Русский, а пить не умеешь, — заявила Ирина, подобно бабушке, пеленающая сопящего Муса где-то через полчаса после начала посиделки. Затем мы проводили Ирину до отеля и вернулись с Яной на пляж. У её подружки в Гойнюке, в одном из окрестных посёлков, квартировался знакомый парень, работающий гидом. Стало быть, отельные апартаменты на следующую ночь будут свободны, и Яна предложила мне провести ночь перед выходным в номере. Идея была очень заманчива, поскольку романтика романтикой, но всё хорошо в меру. Хотелось, как говорит Мусти заняться «бизапасним» в комфортных условиях, с душем под рукой, на мягкой постели и заснуть ближе к утру безмятежным сном, не тревожась, что на вас набредёт кто-нибудь посторонний, или заползёт под спящее тело в поисках тепла песчаная змейка.

Поэтому я был «за». Осталось только придумать, как пробраться в отель незамеченным.

Сложность заключалась в том, что девушкам отвели комнату на пятом этаже. Вскарабкаться по стене здания, используя балконы, архитектурные выступы, было дело рискованное, но возможное, а вот сделать это незаметно, совсем не вариант. Поэтому я задумал пробраться в отель под видом туриста. Как аниматору, мне было категорически противопоказано появляться в жилых помещениях, а к апартаментам вели только лифт из фойе и просторная лестница, очень хорошо просматриваемая с ресепшена. На ней чувствуешь себя как на ладони Кинг Конга. Существовала ещё уличная винтовая лестница с перемычками-выходами на этажи. Но внизу она имела дверь, которую вечером закрывали на ключ, во избежание несчастных случаев, вроде падения с неё подвыпивших или может как раз от таких незваных проникновений.

Можно попытаться заскочить в лифт и добраться на нём, вопрос вызывала видеокамера, расположенная в углу кабины. Работала ли она? Отдыхающие ребята рассказывали, что камера отключена, как-то раз они залепили её спьяну жвачкой, так объектив отчистили только через пару дней. Тогда главной задачей было бы просочиться мимо стойки ресепшена, где дежурят, кроме мудуров, охранники, следящие чтобы никто посторонний не проник в корпус. Но на лица, имеющие на руках соответствующие браслеты особого внимания они не должны обращать. Так мне казалось, и так я себе внушал.

Вечер перед шоу я потратил на разучивание новой походки. По моей обычной меня могли опознать знакомые охранники. Это далось непросто, сами попробуйте кардинально сменить свой стиль, но так чтобы смотрелось естественно. Вначале получался то гибрид терминатора с Джимом Керри, то неформальная матрёшка, то ЦЭТриПиО из звёздных войн. Потом я стал наблюдать за Экмеком, чем вызвал подозрения с его стороны, по поводу такого странного интереса. Но мне удалось позаимствовать перекос плеч и небольшой наклон шеи в одну сторону. Получалось достаточно неузнаваемо, как я заключил, наблюдая за отражением в гримёрке. После шоу я вернулся в домик переодеться. Достал одежду из чемодана, в этих краях ещё не ношенную, намотал на шею шарф и водрузил бледно розовую панамку, которую нашёл возле свалки. Добавил к облику очки Ray Ban. Получился Эдик, новый персонаж. Для верности я напихал ещё шмотья под живот и на бока, чтобы дистанция от Алекса до кривого пухлого Эдика была больше. Немного ваты под щёки и образ был завершён. Теперь даже если камера в лифте способна вести репортаж — пусть снимает.

Я направился в отель, но не через пляж, а пройдя через теплицы и калитку к дороге. Миновал арку и изменил походку. Когда я поравнялся с Гюль отелем из Розы вышел Мустафа. До меня оставалось метров тридцать, как он воскликнул.

— Э, Алекс, нерейе? — поинтересовался он, куда я направляюсь.

Эти вопросом он здорово огорчил меня. Если уж Мусти с его неважнецким зрением в условиях сумрака опознал во мне Алекса, несмотря на все метаморфозы, то как отреагирует охрана. А ведь мне надлежит пересечь блокпост дважды. Один раз при входе на территорию, второй — внутри отеля. Да ещё камера в лифте.

— Астарожна, Алекс, — шепнул Мусти. — Найт-менеджер — барсук, бурда.

Что же делать. Ноги автоматически несли меня к шлагбауму, но там действительно вертелся какой-то тип в чёрном пиджаке, должно быть, это и есть Бай Игрек — «ночной пастух» — ужас, летящий на крыльях ночи, главарь внутренней разведки. Передо мной, внутрь туннеля ведущего вниз на склад, а оттуда на кухню, стала заезжать фура. Ворота были открыты. А что если..?

Недолго думая, я уверенной походкой Эдика свернул в туннель. В такой поздний час в производственном отделе поставки почти никого не было. Быстро перемещаясь вдоль стены, я прошёл сквозь кухонный коридор, ожидая окрика в спину. Окриков не последовало, и я оказался на нулевом этаже возле дверей кабинки. Пока всё шло гладко, даже чересчур. С нулевого этажа мне не надо опасаться засветиться перед ресепшеном. Только бы никто не вызвал лифт с первого этажа, тогда створки разойдутся прямо перед скамейкой, где обычно заседает один из верблюжьих сынов. Но везение временно закончились и двери лифта разошлись, к счастью в него тут же вкатила шумная толпа молодёжи. Я успел отвернуться к дальней стенке, и мы покатили наверх.

До пятого этажа я добрался один. Блин и тут вдоль коридора тоже висели камеры. Притворившись пьяным, чтобы меня было сложнее опознать, я зашатался по ковровой дорожке, внимательно присматриваясь из-под очков, не появится ли какой-нибудь уборщик. Сначала я запутался в нумерации и свернул не в тот коридор, но затем осознал ошибку и поспешил обратно.

На пути возникла горничная, выскочившая из бокового коридора. Я ей кивнул, пытаясь соответствовать поведению гостя. Вряд ли горничные знают аниматоров. Мы ведь их не знаем, а на пляже или у бассейна они не показываются, это не их территория, так же как здесь не наша.

— Алекс? — спросил голос, и в голове сразу запустилась цепная реакция.

Если убрать её прямо здесь как свидетеля, куда деть тело? Скинуть из коридорного окна в бассейн, затащить в лифт и там оставить или отволочь в шкаф у Яны, а потом додумать. А ведь ещё эти камеры — может реально мониторят.

Блин, как меня горничные-то опознают. Постерами с аквааэробики комнаты что ли обклеены. И почему Эдик не срабатывает, ведь почти всё изменил.

— Алекс? Ноу. Вот Алекс? Ай эм Эдик, — я попытался сначала убедить словами, потом попробовать дать взятку панамой или очками.

— Алекс, хорош разыгрывать, бейдж хотя бы снял, — на чисто русском сказала горничная.

Блин, бейдж — ну и косяк. Спалился вообще лошарно, как Боб. Ну ты Алекс и салак, йя. Но откуда такое знание языка у горничной, если только она не русская. Я заметил торчащие из карманов фартука плюшки и фрукты.

— Маша? — теперь настал мой черёд удивляться. — Что ты тут..?

— В ролевые игры играю. С ру-ускими, — засмеялась Маша. — К ребятам знакомым иду в карты перекинуться. А ты чего вырядился?

Теперь я вспомнил, что у нас в гримёрке есть похожий костюм горничной, специально для скетчей. Вернее, это он и есть.

В отличие от меня, Маша прилично замаскировалась. Вот что значит женщина, знает, что такое косметичка и как ею пользоваться. Впрочем, ей легче сюда пробираться, у них же лоджия этажом выше. Так что это маскировка только для камер.

— И часто ты так?

— Ну, может раз в две недели. Иногда ведь надо расслабиться.

— Мы с тобой одной крови ты и я, — пробормотал я, понимая, что долго под объективом задерживаться не стоит, а то выглядит подозрительно. Горничным ведь тоже не особо разрешено с гостями беседы разводить, их дело в номерах прибираться.

Я добрался до заветной двери и условным стуком постучал. Яна уже была в коротеньком халатике, демонстрируя стройные ножки. Пребывая в парном блаженстве, я мылся в человеческом душе, отвыкший от комфорта за пару месяцев в бараке. Как будто из варварского плена сбежал. Сам номер был просторный, хоть йогой занимайся, хоть фламенко танцуй. Шикарный вид на море из окна, захватывающий и сцену и дискотеку, которая уже набрала обороты и гудела басами снизу.

— Ты, Алекс, как из джунглей явился. Кровать как кровать, — смеялась Яна, наблюдая за тем, как я нежусь на кровати, подобно валяющемуся в сугробе псу.

— Ну ты же наш склеп видела. А здесь цивилизация. Блин, Яна, я и забыл насколько удобными могут быть кровати.

Мы вместе проверили несколько раз насколько удобными бывают кровати, предназначенные не только для сна, и, засыпая, я думал, что совсем недурственно бы иметь на пляже такое сокровище вместо лежака, норовящего оставить синяки или царапины в ходе слишком активных оппозиционных действий.

Утром я выбирался уже по винтовой лестнице, дверь внизу должна быть открыта. Лифт с нулевым этажом вряд ли бы проканал. Слишком много там обслуги в такой час. А выплывать цацой Эдиком из фойе тоже желания было мало, мастер маскировки из меня вышел никудышный, а бурная ночь всю биомеханику походки выбила из памяти. Засунув стрёмную панаму, шарф и лишнюю одежду в пакет, я сразу направился в ресторан. С удовольствием полакомился омлетом и свежими медовыми блинчиками. После роскошной ночи, отлично выспавшись на мягкой перине, а теперь и с сытым желудком, я с улыбкой чеширского кота наслаждался началом выходного дня.

— Что, Алекс, месяц осталось продержаться! — восторженно заявила Машка, усаживаясь рядом, с полной глубокой тарелкой знаменитой мини-кашки, которую так называла сама дизайнер-разработчик. Что такое макси-каша я не мог себе представить всеми силами своей фантазии.

— Ещё бы дождичка, — мечтательно протянул я. Ощущение духоты по вечерам одолевало, когда даже от незначительных усилий одежда пропитывается сыростью пота, а при плясках на вечерних шоу приходится периодически промокать лицо салфетками.

— Надо будет в Анталию на шопинг съездить в последний выходной. Там есть отдельный квартал с распродажами, вообще всё дешево стоит.

— А что, Машка, съездим, — заверил я, не очень большой любитель ходить по магазинам.

Но с Анталией хотелось познакомиться поближе. По сути, я там был пару раз, первый раз по прилёту, а второй раз, когда я ездил с Уром продлевать туристическую визу. Но Анталия успела оставить приятное впечатление солнечного города, с просторными автодорожными полосами, разделёнными друг от друга пальмовыми насаждениями. Дома окрашенные в тёплые цвета, с причудливыми замыслами конструкторов — похожие на головоломки, множество сквериков, садиков, парков с фруктовыми деревьями и вечно-синее безоблачное небо над этим южным великолепием.

Кемер, уже изученный чуть лучше, тоже манил побродить по его улочкам, посмотреть на торгующихся иностранцев, послушать крики зазывал, или просто посидеть на скамеечке среди площади фонтанов, представляя, что идёт дождь. Но в то утро нас с Машкой манили горные цепи, идущие параллельно отельному променаду. Ими можно было любоваться безостановочно, достаточно посмотреть в сторону противоположную морю.

— Вот бы туда на ночёвку, — заявила вожатая, уминая третий пончик.

Фигура Маши отказывалась полнеть даже через два с лишним месяца такого изобильного потребления продуктов. Я предлагал ей обратиться в какой-нибудь научный институт, профилирующийся на человеческой физиологии, и стать объектом изучения.

— Вдруг, ты новый вид человека, — фантазировал я. — Или, скажем, в тебе запустились дремлющие эволюционные программы. Сейчас ты, допустим, на стадии гусеницы, которая постоянно ест и ест, накапливает материал. А потом раз и в бабочку. А то сейчас на ночёвку в горы с тобой опасно идти. Тут надо или два мешка еды с собой брать или утром можно не найти мяса на своих косточках. Аппетит то к-ы-ак проснётся.

— Да ну тебя, Алекс, — Маша замахала четвёртым пончиком. — Я дома вообще мало ем, если хочешь знать. А здесь просто так много всего, и самой готовить не надо.

— Дома ты может и мало ешь, потому что уже ничего не осталось. Что-то я в последнее время в сводке новостей про Киров ничего не слышал. Может ты там всё съела, город вымер, и ты на юга поддалась, а? — подтрунивал я.

Нет, чтобы кто не говорил, утро выходного дня определённо вещь преотличнейшая. Не хватает только утренней прессы с новостями из России. Почитать, что дома делается, что заботит соотечественников, а то работаешь здесь и не знаешь — может празднование Нового года решили на сентябрь перенести, а мы тут паримся.

Маша своей неспешной расправой с обильным завтраком, разыграла во мне самом аппетит, и я направился за новой порцией блинчиков.