Куллэ Виктор Альфредович родился в 1962 году на Урале. Поэт, переводчик, комментатор собрания сочинений Иосифа Бродского. Работает редактором в московском издательстве “Летний сад”.

Гамлет

Геннадию Айги.

Подмостки обернулись мышеловкой,

и занавес захлопнется вот-вот…

Речь поражает дьявольской сноровкой —

и стынет зал, лишь он раскроет рот,

чтобы явить свое устройство горла,

чтобы изречь очередную чушь…

Мысль ссохлась до модального глагола,

и пбочат список обреченных душ.

Он увлажняет горло той же смесью,

что ядом закалила сталь клинков…

Что есть искусство? — лишь борьба со смертью.

Как и любовь. Прочнее, чем любовь.

 

*    *

 *

Завместо чем уйтить в отвязку,

дабы не утерять лица,

пустырниковому отвару

дай настояться с утреца.

Не черт-те что, но в этой каше

ты, убежденный некрофил,

все чаще честно пропускаешь

жизнь через легкие, как фильтр.

И выдыхаемая нежить,

преображаемая в вязь,

не оправдает твой позднейший

уход в кладбищенскую грязь,

поскольку ни одна работа

не стоит, ежли по-людски,

глаз нерожденного ребенка,

слез мамы, батиной тоски…

*    *

 *

Вкруг зрачков золотистые точки.

То расплывчат, то жуток и точен

взгляд, кладущий меня на весы.

Он не западен и не восточен —

мириадами женщин отточен

и чуток по привычке косит.

Этот взгляд становился под вечер

то лиричен, а то недоверчив,

хоть затвержен зрачком наизусть.

Ты спроси у меня — я отвечу.

Речью вычурной жизнь изувечу

и по новой, как в омут, влюблюсь.

Ты спроси, из какого позора

прорастают стихи. Не из сора —

из тоски, из бессильных потуг,

из гордыни, ребячества, вздора…

Фортель детский. Минутная ссора.

Воздух йок — и светильник потух

если б разума — похоти темной,

скотства, ревности… Что ж, подытожим.

Ты спроси и сама же ответь:

правда, думаешь похоти только?..

Но и страсти беспримесной тоже,

и беспримесной нежности ведь!

В миг, когда, растворяясь зрачками,

языками, губами, руками

мы с тобой становились одно, —

в мерных паузах между толчками

я поверил, что жившее в каждом

отчужденье преодолено.

С любопытством, присущим ребенку,

я отслеживал лунную пленку,

застилавшую эти глаза

перламутром в преддверье полета.

Это было не празднество плоти —

но стремление вырваться за

косный круг представлений расхожих,

расщепивший на две непохожих

чуждых особи хаос людской.

Снять ментальный барьер, уничтожить

пустоту, просочиться сквозь кожу,

окончательно слиться с тобой!

Но такая попытка чревата

неизбежным — началом распада.

Так, застряв между явью и сном,

не въезжаешь, что это — расплата...

Детской дури во мне многовато —

я и сам понимаю давно.

Пусть нещадное это горнило

растворило меня, сотворило —

что тебе до мужских катастроф?

Ты очаг от разора хранила

и тихонько меня хоронила

под лавиной несказанных слов.

Есть у женщин недобрая сила —

любопытством начальным насытясь,

на разрыв апробировать связь.

Ты красива как прежде, красива

пуще прежнего. Слышишь, спасибо!

Не в претензии. Жизнь удалась…

 

*    *

 *

Глянешь дурашливо: небо как небо.

Льдистый бездонный провал.

Ты уже был там. А впрочем, ты не был —

так, временами бывал

то в самолетах, а то в неотложке;

в рифме, нарытой взасос…

Помнится, в детстве взмывал понарошку.

Только теперь все всерьез:

дернув стоп-кран, ты из “боинга” вышел —

вот и плывешь, аноним,

как Мартин Иден, все глубже, все выше —

к тверди, незримой иным.