Вот невезение! Иветта поскользнулась на мокром тротуаре и вывихнула ногу — причем именно ту, которую ее угораздило подвернуть этим летом.

Я уже воображала себе, как меня определяют в какое-нибудь насквозь простерилизованное заведение, предназначенное для таких вот мешков с картошкой, как вдруг Элен с Полем любезно предложили приютить меня на то время, пока Иветта будет лечиться. «На это уйдет недели две», — сказал врач.

И вот — Иветта переехала к своей двоюродной сестре. А меня устроили в одной из комнат в доме Фанстанов. О том, что касается ухода за мной, Элен получила от Иветты подробнейшие инструкции. Так что у меня есть все шансы выжить.

Пребывание в этом доме поневоле заставляет меня вспомнить ту «восхитительную» ночь после вечеринки, когда некий мужчина изволил тискать меня на диване. Остается лишь надеяться, что развлекался таким образом отнюдь не Поль — ибо в противном случае я, надо думать, угодила прямиком в волчье логово.

Сейчас ночь. Меня уложили спать. Постель довольно узкая. Тяжелая перина давит мне на ноги. Я уверена, что нахожусь в комнате Рено. Здесь пахнет пылью и вечным мраком. Представляю себе, как на меня сейчас пристально смотрят своими пустыми глазами выстроенные на этажерке игрушки. Нужно как-то постараться уснуть. Когда впервые ночуешь в чужом доме, уснуть всегда нелегко. Элиза, девочка моя, расслабься. Две недели — это же совсем недолго. Ну что может случиться за две недели — парочка убийств, несколько самоубийств, одно изнасилование — и только-то?

Интересно — сейчас полнолуние? И я лежу на детской кроватке, окутанной нежным светом луны? Как в каком-нибудь фильме ужасов?

Нет, я непременно должна расслабиться. Должна думать об операции. Должна мобилизовать все свои силы, чтобы вырваться из этого небытия. Сконцентрироваться на этом. И уснуть. «Ночь всегда беременна; кто знает, что она родит на рассвете?» — так говорят персы. Аминь.

Жизнь понемножку налаживается. Довольно любопытно оказаться вдруг почти что членом этой семейки. Утром Элен встает в семь пятнадцать, будит Поля, готовит завтрак, будит Виржини. Поль чуть ли не бегом носится по квартире, постоянно при этом ворча: он, якобы, сегодня непременно опоздает на работу. Виржини еле двигается, чем, естественно, навлекает на себя родительский гнев. В восемь десять Поль с Виржини уходят. В восемь пятнадцать Элен уже у меня. Умывание, судно, одевание. Потом она обычно отвозит мою коляску в гостиную и включает телевизор, а сама хлопочет по хозяйству. Я лениво слушаю утренние передачи. В одиннадцать Элен делает перерыв, чтобы выпить чашку кофе. И — сама себе поверить не могу — здесь я тоже имею право на кофе, просто гениально! Впервые за столь долгое время ощутив упоительный вкус кофе на губах, я просто расцеловать была готова нашу бедняжку Элен!

Пока мы пьем кофе, она со мной болтает: сообщает о том, какие слухи ходят в городе, насколько продвинулось следствие; высказывает свое беспокойство за Виржини или жалуется на поведение Поля. Поскольку заведомо ясно, что противоречить ей в чем-либо я не в состоянии, она чувствует себя со мной в полной безопасности. Хорошенькие же вещи я от нее узнаю. Ощущение такое, будто передо мной вдруг открывается совсем иной, доселе неведомый мне мир. Я, словно какой-то исследователь на подводной лодке, опускаюсь в глубины мозга самой обычной домохозяйки. Настоящий Везувий. Неужели и я в свое время испытывала по отношению к Бенуа такие же приступы запоздалого гнева, питала те же невысказанные подозрения и была так же переполнена злобой? Что-то я такого не припомню.

В половине второго мы отправляемся в библиотеку. Элен отвозит меня туда и устраивает где-нибудь в уголке. Я слушаю шелест переворачиваемых страниц, скрип паркета под чьими-то шагами, шуточки, которыми перебрасываются подростки. Без пятнадцати шесть мы отправляемся домой, попутно забирая Виржини из школы. Затем — приход Екатерины Великой, царицы всех калек: массаж, выкручивание суставов, натирание маслом — час, посвященный борьбе против образования пролежней. В семь или семь тридцать — когда как — возвращается с работы Поль. Обед — в восемь. Виржини ложится спать в девять. Ничего не скажешь: просто-таки образцово-показательный распорядок дня.

И я тоже вскоре оказываюсь в постели — в комнате покойника, в его маленькой узкой кроватке. Виржини оказалась настолько «любезна», что подтвердила мои подозрения: да, меня поместили в комнате ее брата. Она еще и описала мне эту комнату во всех подробностях. На стене рядом с кроватью — плакат с изображением черепашек-ниндзя; на противоположной стене, над маленьким письменным столом — плакат с изображением знаменитого баскетболиста Мэджика Джонсона. На столе — книги из «Розовой библиотеки», тетради, мешочек с шариками и коробки с незаконченными моделями конструктора.

Под кроватью — большой выдвижной ящик, набитый игрушками. Виржини никогда к ним даже не прикасается. «Мальчишечьи игрушки», — с некоторым оттенком презрения в голосе поясняет она. Единственная вещь, которую она отсюда взяла, — игровой компьютер «Нинтендо». И теперь часами напролет играет на нем в своей комнате, нападая на воображаемых врагов и побеждая их одного за другим.

А еще Виржини рассказала мне об отметинах на стене — в том месте, где измеряли рост ее брата. Обычные карандашные черточки, последняя из них — на высоте метр тридцать от пола: других уже никогда не будет.

Спать в этой комнате мне совсем не нравится. Призраков я не боюсь, однако не совсем приятно осознавать, что ты лежишь в кроватке умершего ребенка, да еще в окружении некогда любимых им вещей… К счастью, последнее время я все-таки сплю — глубоким, тяжелым сном; не хотелось бы мне вдруг проснуться здесь посреди ночи.

Просто невероятно, до чего же быстро люди забывают о моем присутствии. Разговаривают между собой так, словно меня и вовсе не существует. Я слышала, что точно так же — достаточно быстро — во время кинорепортажей люди забывают о том, что их снимают на пленку, что на них постоянно направлена камера. Ну, я-то, конечно, не камера, однако за постоянно включенный магнитофон вполне могу сойти. Сижу себе тихонько и слушаю. Нынче утром, к примеру, в доме разразилась настоящая гроза — впору вести стереофоническую запись с помощью оптической дорожки.

Элен:

— Хватит, слышишь; мне надоели твои вечные упреки.

Поль:

— А мне, по-твоему, что — не надоело? Или ты думаешь, что это меня забавляет? Ведь он был моим сыном — это хотя бы ты понимаешь?

— Есть еще, между прочим, и Виржини; но нет — тебе на нее наплевать, хотя она жива и очень даже нуждается в твоем внимании!

— Проблема вовсе не в этом; проблема в том, что ты явно начинаешь сдавать — да возьми же себя в руки, черт побери! — рычит Поль.

— Тебе легко так говорить: тебя вечно нет дома и тебе наплевать на все; если в один прекрасный момент мы вдруг вовсе исчезнем, то ты этого даже не заметишь!

Звон стекла — разбилась какая-то посудина.

Поль:

— Черт возьми! Дай-ка мне метлу.

— Ты и сам прекрасно можешь ее взять.

— Папа, мы опаздываем.

— Ступай в гостиную, Виржини, и собери свой портфель.

— Но я уже собрала его, папа…

— Прекрасно; тогда идем.

— Поль! Нам непременно нужно поговорить!

— Не сейчас.

— Но когда? Скажи мне: когда?

— Ты должна извинить меня, Элен: я действительно уже опаздываю. Виржини! Не забудь пуловер!

— Значит, ты и в самом деле не понимаешь, что я уже до ручки дошла? Поль! Поль!

Дверь за Полем и Виржини захлопывается.

Я невольно съеживаюсь, лежа в постели. Из кухни доносятся какие-то яростные удары, что-то падает. Нечто стеклянное? Двери в доме то и дело хлопают со страшной силой: там, внизу, явно идет уборка, но такая, словно ею занимается полк солдат. Потом — совершенно внезапно — полная тишина. Похоже, Элен плачет. До моих ушей доносятся какие-то обрывки фраз. «Мальчик мой… Мой маленький… Ну почему они отобрали его у меня?.. Ничего не понимают…». Вновь — довольно надолго — воцаряется тишина. Затем в коридоре раздаются шаги — она идет ко мне.

— Доброе утро, Элиза, надеюсь, вы хорошо выспались?

Голос ее звучит четко, почти язвительно. Не дожидаясь ответа, она приподнимает меня, чтобы подсунуть судно. Затем пересаживает меня в кресло и, ни слова больше не говоря, катит в ванную. Обтирает мне влажной рукавичкой лицо, шею, туловище; натягивает на меня майку.

— Ну вот. Теперь можно и позавтракать.

Кухня. Меня явно провозят по разбитому стеклу. Пахнет кофе и чем-то горелым. Элен подносит чашку к моим губам, но так резко, что кофе — чуть ли не кипящий — выплескивается мне на подбородок.

— Ох, простите, нынче утром я немножко разнервничалась…

Как же, знаю; тем не менее, мне от этого не легче: меня весьма основательно ошпарили. Элен принимается вытирать с меня пролитый кофе, да так яростно, что сия забота причиняет мне боль куда сильнее, чем сам ожог. Надеюсь, ее хотя бы не угораздит воткнуть мне ложку в глаз вместо рта.

Нет, все в порядке. Я прилежно пережевываю ненавистную мне кашу из витаминизированных злаковых культур. Еще глоток кофе — на этот раз вполне удачный.

— Мы с Полем немножко поссорились…

Это еще — мягко выражаясь… Очередная ложка мерзкой каши во рту. Когда я думаю о всей той несчастной малышне, которую пичкают подобной гадостью каждое утро…

— Поль считает, что Стефан убил свою жену. А я уверена, что нет. Стефан не способен на такое. Да, он не любил Софи, но он ее не убивал. Я-то знаю, кто на самом деле в этом виноват.

Интересные новости. Послушаем, что последует дальше.

— Ее любовник. Софи давно уже изменяла Стефану. Однажды я зашла к ней как раз в тот момент, когда она разговаривала с кем-то по телефону. И услышала следующее: «Он вернется только завтра, так что встретимся на нашем обычном месте…» Тут она несколько смутилась, заметив меня, и — совсем уже другим тоном — добавила: «Хорошо, я перезвоню вам позже»; и сразу же повесила трубку. Я никогда никому не говорила об этом, ведь это не мое дело, правда? Но, между прочим, я уверена в том, что убил ее именно тот тип, с которым она тогда разговаривала по телефону. А вовсе не Стефан. Наверное, они поссорились, или, допустим, он был женат, а она взялась угрожать, что все расскажет его жене — в общем, что-то в этом роде. Софи обладала довольно злобным характером; у всех от нее были одни неприятности.

Элен умолкает на некоторое время, задумчиво начищая какую-то посудину в раковине. Самый момент обдумать полученную информацию. Выходит, Софи изменяла Стефану. А почему бы нет? И Софи убита своим любовником. Опять же — вполне возможно, не так ли? В конечном счете я, похоже, давно уже считаю, что в этом городе возможно все. Скажи мне кто-нибудь, будто мясник торгует мясом убиенных детей, или что во главе торговой сети «белым товаром» — то бишь женщинами — стоит полиция, я, наверное, вполне могу оказаться способной поверить и такому. Значит, с Софи свел счеты ее любовник… а что — обычное дело… Элен убирает посуду — слышно, как позвякивают столовые приборы.

— Я много думала о том, с кем же именно она говорила тогда по телефону, но мне так и не удалось этого узнать. Она ни разу ничем себя не выдала. Когда мы собирались всей компанией, я внимательно наблюдала за тем, как она разговаривает с каждым из мужчин, однако все мои попытки вычислить его оказались безрезультатными. Наверное, он нездешний.

У меня, между прочим, есть идея получше. Вдруг любовник Софи и есть убийца малышей? А Софи как-нибудь случайно об этом узнала? Ну разве не подходящий мотив для ее устранения — тем более что в этом случае можно попытаться все свалить на беднягу Стефана? Да, но зачем тогда убивать и самого Стефана — я ведь буквально шкурой чувствую, что его тоже отправили на тот свет? О, я точно это знаю, я абсолютно уверена в этом! Тело «покончившего жизнь самоубийством» Стефана вот-вот где-нибудь обнаружат — а вместе с ним и письмо, в котором он «во всем сознается»! Дело тогда будет закрыто, и настоящий убийца сможет жить припеваючи. Единственным препятствием у него на пути останутся лишь Виржини и… я. Но почему же, черт побери, он до сих пор и пальцем не тронул Виржини? Откуда такая уверенность в том, что она его не выдаст? Поневоле возвращаюсь к своему первоначальному — и единственно возможному — выводу: Виржини хорошо знает его и очень любит. Так выходит, и он тоже любит ее! Да, конечно же: любит, лишь поэтому и не причинил ей до сих пор ни малейшего зла! Если бы только я могла все эти свои рассуждения… прекрасно; я вполне могу довести их до конца, ибо вывод напрашивается сам собой: единственное, кроме матери, существо, которое Виржини любит больше всех на свете, это…

Поль?

Поль — любовник Софи? Поль — убийца восьмилетних мальчиков? Поль — близкий друг Стефана, а, стало быть, он всегда в курсе всех его дел… Столь переменчивый, как выяснилось, в своих настроениях Поль… И вдобавок он разъезжает на белом универсале…

Возможно ли это?

— А теперь я думаю о том, что, может быть, следовало рассказать об этом полиции; позвонить и все рассказать, — говорит вдруг Элен. — Как вы думаете, я должна это сделать?

Я приподнимаю палец. Да, я думаю, тебе следует сделать это. И как можно скорее.

— Однажды я сказала Полю о том, что у Софи, похоже, есть любовник. Он страшно рассердился, обвинил меня в том, будто я вечно за всеми шпионю и постепенно превращаюсь в сварливую мегеру. В мегеру. Наверное, так оно и есть. У меня такое ощущение, словно я беспрестанно злюсь. Все время чем-то недовольна. Все время злюсь. И не знаю, как с этим справиться. Рэйбо прописал мне транквилизаторы. Сначала вроде помогло, а теперь мне постоянно требуется увеличивать дозу, иначе я просто не могу уснуть. Но если мне даже и удается уснуть, то просыпаюсь я совершенно отупевшей. А Виржини… Виржини — это такое бремя, такая ответственность… Подчас мне страшно хочется изменить свою жизнь — как в сказке: в один миг, с помощью волшебной палочки — и оказаться где-нибудь далеко-далеко от всех, совсем в другом мире, причем совершенно одинокой.

Ну, это я познала на собственной шкуре. Когда в свое время оказалась вдруг в совсем ином мире, далеко-далеко от всех, и совершенно одинокой; настолько одинокой, Элен, что тебе этого даже не представить — и уверяю тебя: положение отнюдь не из завидных. Я, наверное, поменяла бы его охотно даже на твою жизнь — да, предпочла бы пережить смерть ребенка, терпеть измены мужа, — чем пребывать в таком вот состоянии: лишенная собственного тела, лишенная чувств.

— Ладно; нужно хоть немного привести в порядок дом, к тому же у меня накопилась целая тонна неглаженого белья.

Тяжело вздохнув, Элен отвозит меня в гостиную. Затем включает пылесос. По телевизору идет научно-популярная передача о море; я добросовестно слушаю рассказ какого-то ученого о миграции медуз, размышляя при этом о Поле, Стефане, об убитых детях… и об их изуродованных телах. Какой смысл был их так жутко калечить? Отрезать руки, снимать скальп, вырвать сердце, глаза — зачем все это? Чтобы глаза никогда больше не смогли увидеть убийцу, а руки — коснуться его? Чтобы их бьющиеся сердца, их волосы — такие мягкие и красивые — не влекли его больше к себе?

Элен выключает пылесос, и в комнате четко звучит голос ведущего передачи новостей: «… экстренное сообщение. Полиция только что обнаружила тело Стефана Мигуэна, одного из свидетелей, разыскиваемых в ходе расследования серии убийств, совершенных в Буасси-ле-Коломб. По полученным, нами сведениям, Стефан Мигуэн, припарковав свою машину на площадке для отдыха в Этрэ — шоссе А-12, — выстрелом в голову покончил с собой. Найденное рядом с ним — на сиденье водителя — письмо, по всей вероятности, содержит в себе объяснение подобного поступка, тем более что полиция объявила Мигуэна в розыск отнюдь не без веских на то причин…»

— Что он такое говорит? Стефан?

Элен подбегает к телевизору, делает звук погромче, но — слишком поздно: уже вовсю идет реклама.

— Я ничего не перепутала? Стефан мертв?

Я приподнимаю палец.

— Он покончил с собой?

Я вновь приподнимаю палец. Все произошло в точности так, как я и предполагала. И разумеется, рядом с трупом лежало письмо. Бедняга Стефан. Он говорил мне о каком-то чудовищно хитром замысле. И оказался абсолютно прав.

— Но это же, наверное, означает… Что он и был убийцей!.. О… Нужно немедленно позвонить Полю.

Конечно же! Хотя, по-моему, он уже в курсе. Поскольку моя версия, похоже, оборачивается истиной. А если это так, то твой муж — не кто иной, как убийца и Стефана, и Рено! Но разве может человек убить своего собственного ребенка? В Англии, правда, арестовали совсем недавно одну супружескую пару, подозреваемую в убийстве собственной дочери, но все-таки… Поль… И тем не менее кто-то же сделал это. Все вокруг выглядят совершенно невинно, но ведь один из них…

— Алло; будьте добры, я хотела бы поговорить с месье Фанстаном… да, жена… Алло, Поль, ты слышал новости? Они нашли Стефана — мертвым; он покончил с собой… Что? Только что по телевизору об этом сообщили… он оставил какое-то письмо… Пустил себе пулю в лоб; ну да, я вполне в этом уверена; говорю же тебе; по телевизору передавали; ладно, хорошо, считай, что я уже успокоилась; да, хорошо, понимаю, пока… Поль?

Судя по всему, он уже повесил трубку.

— Поль попытается разузнать подробности. У него там сейчас какая-то деловая встреча, он перезвонит попозже.

Отличное все же оправдание — эти бесконечные деловые встречи. Благодаря им так легко отделаться от неприятного телефонного разговора. Внезапно я осознаю, что вполне хладнокровно рассматриваю в данный момент гипотезу, согласно которой муж моей лучшей подруги — просто чудовище. И тем не менее продолжаю думать об этом. Пожалуй, всему виной — мое вынужденное одиночество. Постоянно мусолю в голове какие-то свои мысли о том мире, которого видеть мне больше не дано — вот, наверное, и стала совсем бесчувственной. Элен, продолжая хлопотать по хозяйству где-то у меня за спиной, беспрестанно что-то бормочет. Смерть малыша Массне, потом — Гольбера, самоубийство Софи, а теперь пришел черед Стефана. Четыре насильственных смерти меньше чем за полгода… Я уверена, что Стефана могли убить лишь в тот момент, когда он мне звонил. Убийца вошел в кабину и оглушил его. Потом затащил тело в машину, выстрелил ему в голову и ловко замаскировал убийство под самоубийство. А как же письмо? Ведь эксперты непременно установят, действительно ли оно написано Стефаном. Если да — в таком случае мне останется лишь признать себя побежденной.

Звонит телефон.

— Алло! Да! Ну и…? Кто?.. Прости, в трубке что-то трещит, я плохо слышу… Это ужасно… Знаю, но все равно… Представить себе, что Стефан… О, Поль, неужели ты не понимаешь, что… да, хорошо; пока.

Она медленно опускает трубку на рычаг.

— Звонил Поль. Он разговаривал с Гиомаром, каким-то начальником из жандармерии. Они хорошо знакомы — у того счет в банке, где работает Поль… Тело Стефана нашли сегодня, около восьми утра, на четвертой площадке для отдыха. Он выстрелил себе в голову из своего карабина. И оставил письмо, в котором просит простить его за то, что он сделал с детьми… безумие какое-то!

Голос у нее вдруг срывается — похоже, дело принимает дурной оборот. Я слышу, как она поспешно бросается вон из комнаты — наверняка для того, чтобы поплакать. Стефан с пулей в голове… Выпущенной из его же карабина. Выходит, он все это время таскал его с собой? Ибо в противном случае его мог взять лишь тот, кто имел доступ в его квартиру, а значит — любовник Софи? Все сходится в одной точке. Либо Стефан действительно виновен и сам над собой свершил акт правосудия, либо все подстроено убийцей с целью отвести от себя какие бы то ни было подозрения. А в этом случае опять приходит на ум только Поль — хоть он и был его лучшим другом… Так или иначе — в самом ближайшем будущем все прояснится.

В дневных новостях дают довольно длинный репортаж по интересующему нас вопросу. Краткая биография Стефана, пересказ истории с самоубийством его жены, перечисление цепочки совершенных убийств, найденный в сарае свитер, двухнедельной давности приказ о розыске, интервью с Гиомаром… В какой-то момент репортаж перекрывает крик Элен:

— Ничего себе! Видеть это тело на носилках, знать, что там, под простыней, лежит Стефан… да еще эта окровавленная машина… Они не должны были показывать такого…

Она умолкает, услышав голос инспектора Гассена. «… Ничего не могу вам на данный момент сказать по этому поводу. — Письмо, найденное возле тела Стефана Мигуэна, содержит в себе какие-либо признания? — К сожалению, ничего не могу вам ответить на этот вопрос. — Но следствие по делу закончено? — Послушайте: у нас действительно были определенные основания подозревать Мигуэна; на настоящий момент все выглядит так, что, вполне вероятно, наши подозрения подтвердятся; однако прежде, чем высказаться по этому вопросу со всей уверенностью, нам необходимо получить результаты экспертизы… Простите, но меня ждут дела…»

Ну вот: все как и следовало ожидать! Великолепный номер! Браво, Лесная Смерть! Однако возникает вопрос: как же теперь вы намерены изворачиваться, дабы утолять свою жажду крови? Ведь если Стефана Мигуэна официально провозгласят виновным в убийствах детей, он не сможет и дальше убивать их, ибо он теперь мертв… Да, действительно: даже я об этом до сих пор как-то не думала. Он что, решил на том закончить свою карьеру, наш славный убийца? Тихонько удалиться на покой, свалив всю вину на другого? Увы: такого рода маньяки крайне редко способны сами остановиться.

— Ох, совсем забыла о времени; а мы, оказывается, уже опаздываем…

Элен убирает посуду, выключает телевизор, и вот мы уже на пути в библиотеку: я — со своими вечно бегущими по кругу мыслями, и она — со своей вечной тоской и тревогой.

В библиотеке все только и говорят, что о Стефане. Большинство посетителей абсолютно уверены в том, что он действительно был убийцей; эту тему обсуждают на все лады.

— Надо же: всегда такой приятный с виду человек…

— Ну кто бы мог подумать… А он ведь еще и детским футбольным клубом занимался…

— Такой веселый, все время шутил…

— С ума сойти можно: пятерых на тот свет отправил!

— Да просто сексуальный маньяк… Его жена не раз жаловалась, что он требует от нее в постели довольно-таки необычных вещей…

— Мне всегда казалось, что в нем есть нечто странное…

— По гороскопу он был Львом, родившимся в час, когда правит созвездие Рыб: двойственная натура, обреченная на душевный раскол…

Они пытаются шептаться по поводу Элен, но получается у них это плохо: от избытка эмоций голоса невольно звучат громче, чем им хочется; уж больно волнующая тема разговора — настоящий убийца, который жил здесь, среди них, в этом городе, к тому же не абы кто, а всем известный предприниматель… Коллега Элен предлагает ей уйти домой, обещая подменить ее на всю оставшуюся часть дня, но Элен отказывается. Просто говорит, что лучше пойдет разбирать архив, а Марианна — так зовут коллегу — пусть займется читателями.

Я же остаюсь в своем углу и продолжаю слушать все это. Думаю о том, как, должно быть, разволновалась сейчас бедняжка Иветта. И о том, что будет с Виржини, когда она узнает о случившемся.

Элен приготовила фрикадельки с картофельным пюре, очень быстро. Виржини — судя по всему, она еще не в курсе происшедшего — играет у себя в комнате. Поль смотрит по телевизору местные новости. Когда он вернулся с работы, Элен тут же бросилась к нему. Похоже, он обнял ее, ибо какое-то время они молчали. Потом он сказал: «Пожалуй, мне стоит пропустить стаканчик; чувствую себя вконец измотанным». Слышно было, как булькает виски, как падают в стакан кусочки льда. Затем — мягкий звук: его тяжелое тело опустилось на диван.

— Ну как, Лиз, можете вы себе такое представить? Вот уж никак не ожидал… Просто невероятно…

Подчас я чуть ли не рада бываю своей неспособности говорить. Ибо она дает мне возможность оставаться бесстрастной. По телевизору идет тот же репортаж, что и днем. Элен хлопочет на кухне.

— Виржини! Пора ужинать!

— Ты рассказала ей? — тихонько спрашивает Поль.

— Нет, храбрости не хватило.

— Нужно все-таки сказать ей об этом.

— Но Поль, если только она узнает, в чем обвиняют Стефана…

— Нельзя скрывать правду от детей.

— О чем это вы тут шепчетесь? А, папа?

Виржини уже тут как тут — прибежала вприпрыжку из своей комнаты.

— Послушай, дорогая, мы должны сообщить тебе кое-что про Стефана.

— Он вернулся?

— Не совсем так. Он… с ним произошел несчастный случай, — произносит Поль тем особым мягким голосом, которым имеет обыкновение разговаривать с дочерью, именно этот голос и пленил меня в самом начале нашего знакомства.

— Он в больнице?

— Он умер, дорогая: теперь он уже на небесах.

— Вместе с Рено? В таком случае, ему здорово повезло!

Воцаряется тишина: родители явно озадачены реакцией ребенка. Когда же наконец они решатся признать тот простой факт, что девочке крайне необходима помощь специалиста-психолога?

— И что за несчастный случай с ним произошел?

— Дорожная авария.

— А ребята в школе говорят, будто это он убивал детей…

— Что? — изумляется Элен.

— Да, но я-то знаю, что это — неправда, поэтому мне наплевать на их болтовню. А что у нас на ужин?

— Пюре с фрикадельками, — машинально отвечает Элен.

— Классно!

И все мы принимаемся лениво жевать фрикадельки — за исключением Виржини, которая отсутствием аппетита явно не страдает.

После ужина она подбирается ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи, и тихонько шепчет:

— Сегодня вечером я позову Рено, чтобы узнать, встречался ли он уже со Стефаном. А то, может быть, ему нужно помочь вознестись на небеса… Спокойной ночи!

Если в один прекрасный день я вновь обрету способность двигаться, то первым делом схвачу эту девчонку покрепче и буду трясти ее до тех пор, пока не вытрясу из нее всю правду.

Интересно, который час? Почему-то я вдруг проснулась. Но кажется, сейчас еще отнюдь не утро. Уж слишком тихо вокруг. Что же могло меня разбудить? Я внимательно вслушиваюсь в окружающую тишину.

— Элиза!

Сердце мое на мгновение замирает, однако почти тут же я осознаю, что голос принадлежит Виржини.

— Элиза, если ты проснулась, то подними палец.

Я поднимаю палец.

— Рено говорит, что Стефана убила Лесная Смерть. Чтобы наказать его за то, что он вмешивался в ее дела. Ты меня слышишь?

Я вновь приподнимаю палец.

— Рено сейчас здесь, со мной. Он говорит, что ты очень хорошенькая. А еще говорит, что если бы ты была мертвой, то из тебя получилась бы очень хорошенькая покойница.

Я тут же представляю себе склонившуюся надо мной Виржини, замерший у нее за спиной призрак умершего брата, сама же она — очень бледная, в белой ночной сорочке, сжимает в руках огромный нож, намереваясь вонзить мне его прямо в сердце, приговаривая при этом: «очень хорошенькая покойница»… Нет, эта девчонка определенно сведет меня с ума — вот уже и мурашки по телу побежали.

— Рено проголодался, ему очень хочется того шоколадного торта, что приготовила мама. Сейчас я отведу его к холодильнику.

Вот-вот: уведи его поскорее, убирайся отсюда!

— Все будут говорить, будто детей убивал Стефан, но это неправда. Рено знает это, и ты тоже; только мы трое и знаем об этом. По-моему, это очень даже хорошо, потому что Рено — мертвый, я — живая, а ты — и не совсем мертвая, и не совсем живая; нечто среднее… Ну ладно, мы пошли. Я только хочу сказать тебе еще одну вещь… Не надо бояться умереть: Рено говорит, что это не так уж и плохо…

Спасибо, я просто в восторге. Легкие, почти неслышные детские шаги удаляются. Пытаюсь дышать поглубже. Несчастная девчонка разгуливает ночью по дому в бредовом состоянии. Что ж. Забудем эту ночную интермедию. Нужно немедленно уснуть, иначе все эти мысли опять меня одолеют.

— Виржини, это ты?

Голос Элен.

— Я ходила пописать, мама.

— Быстро ложись в постель!

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дорогая. Это Виржини, — добавляет она тихонько.

— Не нравится мне, что она вот так бродит по ночам… — замечает Поль.

Оба они говорят шепотом, но в ночной тишине до меня отчетливо доносится каждое слово.

— Элен…

— Что?

— Элен, нам нужно поговорить.

— Сейчас слишком поздно для разговоров…

— Элен, ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что Стефан умер?

— Что это на тебя вдруг нашло? Черт, издеваешься ты надо мной, что ли?

— Потише, пожалуйста, иначе Элизу разбудишь.

— Наплевать, мне уже порядком надоело, что она тут болтается; уверен, что она все время за нами шпионит.

— Однако этим летом ты не очень-то был похож на человека, которому она сколько-нибудь надоела…

— Да ты просто дура!

— Ну почему? Или ты хочешь сказать, что на самом деле она тебе не нравится? И полагаешь, будто я в упор не замечала твоих маленьких хитростей — когда ты, к примеру, нежно поглаживал ее затылок или еще что-нибудь в том же духе?

Значит, это был он! Теперь-то я совершенно уверена: тогда, на диване, это был он, грязный извращенец!

— Ради всего святого, Элен: неужели мы не можем поговорить серьезно?

— Мы уже говорим, разве не так?

— Ох, ну ладно; считай, что я вообще ничего не говорил, забудь об этом.

Должно быть, они закрыли дверь, потому что мне ничего больше не слышно. О чем же хотел поговорить с женой наш порочный Поль? Во всяком случае ясно одно: как женщина я ему уже больше не интересна. Конец всем «дружески» ласковым прикосновениям и любезным словам. Чувствую себя этакой навязавшейся в гости престарелой тетушкой: все ждут не дождутся, когда же она наконец изволит свалить из этого дома.

Остается лишь лежать да считать баранов.