Дак стремительно шел вперед, рассекая толпу, не обращая внимания на возмущенные возгласы тех, кого он толкнул. Внезапно перед ним возник толстый тип, наряженный шерифом, перекрыв дорогу своим огромным пузом любителя пива. Дак вздохнул, оглядев эти бродячие сто тридцать кило, маленькие голубые глазки и огненно-рыжие усы, украшавшие красную физиономию Германа Моргенштейна.

— Эй, парень, ты меня толкнул, — заплетающимся языком объявил Герман, потрясая банкой пива.

— Простите, мистер Моргенштейн, дело в том, что я очень тороплюсь… — спокойно пояснил Дак.

— Полегче, парень, полегче, не стоит так торопиться, это вредно для здоровья!

Дак скинул сумку с плеча, неторопливым движением расстегнул «молнию», выхватил оттуда ружье и наставил его на круглый живот Германа.

— Будьте любезны, мистер Моргенштейн, дайте мне пройти.

В толпе раздались изумленные восклицания, испуганные крики. Какая-то женщина бросилась бежать, подгоняя перед собой малышей. Остальные просто остолбенели. Смертельно испуганный Герман поднял руки, банка упала на землю и разбилась. Пиво забрызгало замерших вокруг зевак.

— Сдаюсь!

Дулом ружья Дак отодвинул его в сторону, прошел мимо, положил ружье в сумку, закрыл «молнию» и двинулся дальше под приглушенный ропот толпы, который, впрочем, быстро угас; Герман с опозданием принялся рвать и метать, но уже в одиночестве:

— Нет, вы видели, видели? Я всегда говорил, что этот парень — чокнутый; нет, вы видели — он угрожал, и кому — мне! Где этот засранец шериф, я этого так не оставлю.

А в каких-нибудь пяти метрах от него никто ничего и не видел: торговец вафлями расхваливал свой товар, ребятишки покупали разноцветные шары.

Дак всматривался в толпу, встревоженно пробегал взглядом по праздничному шествию. Ожившие трупы. Мальчики говорили об оживших трупах. Краем глаза он заметил усевшегося на бортик фонтана скелетоподобного мужчину — лицо его было скрыто черным шарфом. И хотя он был от него на расстоянии метров двадцати пяти, Дак заметил, как блестят у мужчины глаза. Две черные дырки словно испускали пурпурный фосфоресцирующий свет. Дак настороженно замер. Человек в черном с невинным видом оглянулся на него. Его глаза уже полностью утратили свой блеск — теперь они стали похожи на пару темных колодцев. Дак двинулся дальше. Этот — точно один из них. Еще он заметил ребенка — цвет лица у него был желтоватым, костюм испачкан, кожа сплошь в царапинах и ссадинах — затесавшись в толпу детей, он с какой-то странной улыбкой аплодировал марширующим. Живой покойник. Само собой. Ребенок, словно у него сработало шестое чувство, быстро обернулся — но плечи при этом остались совершенно неподвижны — и толстыми красными губами послал ему воздушный поцелуй. Спустя секунду он уже исчез в толпе. Дак почувствовал, что его окружает какой-то мерзкий запах — почти сразу же он развеялся, смешавшись с ароматом вафель и гамбургеров. Это его нисколько не удивило. Когда его, еще ребенком, били, изо ртов у тех, кто над ним издевался, пахло всегда на редкость отвратительно — словно выходило наружу то дерьмо, что таилось обычно внутри. Дак еще тогда пришел к заключению, что плохие люди, должно быть, постоянно страдают запорами и что дерьмо сначала ударяет им в голову, а потом выходит через рот. А теперь эта идея находила свое подтверждение.

Марвин и Саманта напряженно, настороженно шли сквозь толпу.

После того как Джем ушел, Сэм опять безуспешно пыталась связаться с Болдуином. Телефон в полицейском участке, похоже, окончательно вышел из строя. Марвин пробовал позвонить из кофейни: линия не работала. Попытался выйти на связь из телефонной кабины на площади: то же самое. Следовало признать очевидное: по неизвестным причинам телефонная связь в Джексонвилле больше не работала.

Пока Уилкокс отправлял Бига Т. Бюргера к Аннабелле Уилкис узнать, что там происходит, Сэм включила пыльный телекс, но связь работала плохо. Все попытки отправить информацию по факсу оказались безуспешными: текст неизменно превращался в какую-то абракадабру без конца и без начала, похожую на черные пятна с лапками. Очевидно, все виды связи с внешним миром почему-то оказались нарушены. Уилкокс попытался было пустить в ход свой радиотелефон, чтобы связаться с капитаном Строберри или кем угодно другим. Без толку. Можно было подумать, что на город обрушилась какая-то электромагнитная гроза, превратив его в нечто вроде герметически непроницаемого пузырька. Гроза. Или проклятие.

В конце концов они молча посмотрели друг на друга. Сэм вытерла выступивший на лбу пот. Уилкокс лишь хрустнул суставами пальцев. Хейс, бросив взгляд на часы на стене, сунул в карман новую обойму.

— Капитан Строберри уже двадцать минут как должен быть здесь.

Уилкокс выпрямился в кресле:

— Ну и что? Может быть, что-то у него не заладилось, в этакий момент удивляться тут нечему…

— Вы ведь индейских корней, не так ли?

Сэм — она все еще упрямо билась над телексом — подняла голову. «Куда это, черт возьми, Марвин клонит?» Уилкокс бросил взгляд в окно, где раскачивалась ветка лиловой сирени, потом рассеянно ответил:

— Да, да, я помню: вы в сто раз больше американец, нежели я.

— Вот именно. Меня от моих корней отрезали чуть ли не два века назад. А у вас они совсем рядом. Вы — совсем другое дело, не то что мы с Сэм — стерилизованные продукты гигантского миксера под названием «американский образ жизни», и я вовсе не для того об этом завел речь, чтобы читать вам проповедь, нет — я лишь хочу спросить: что подсказывает вам инстинкт, пусть даже у вас от него остались лишь какие-то крохи, — что подсказывает вам инстинкт, если к нему прислушаться. О чем вещает этот чертов инстинкт, интуиция, дар предвидения, чутье, наконец, когда я спрашиваю, почему капитана Строберри до сих пор нет?

Судорожно вцепившись пальцами в протоколы вскрытия, которые он просматривал уже в сотый раз, Герби Уилкокс медленно перевел взгляд на Марвина. На несколько секунд закрыл глаза. Некоторое время они так и сидели все трое; в маленькой темной комнате царила тишина. Какая-то птица спела песенку и улетела. Уилкокс открыл глаза и глубоким голосом произнес:

— Инстинкт подсказывает мне, что малыш Джереми оказался прав. А мы не смеем взглянуть правде в лицо. Чтобы увидеть ее, вполне хватило бы и случившегося с Льюисом. Интересно, кстати, что там от него осталось. Черт возьми, Хейс, мы пропали. Что бы это ни было — мутация из-за повышенной радиации или триумф Сатаны, — нам крышка.

Хейс проверил пистолет — снят ли он с предохранителя.

— Совершенно согласен с вами, шериф, но все же мне кажется, что не стоит так просто сдаваться: это было бы недостойно ни воина масаи, ни вождя ацтеков, ни Святого Патрика — правда, Сэм?

Сэм кивнула головой. Взглянула на лежащие перед ней бумаги — бросились в глаза слова «химическое оружие, испытания в области вооружений, массовые галлюцинации»; она смяла листок, скатала его в шарик и выбросила в мусорную корзину. Потом встала и надела куртку:

— Если у нас нет выбора, мы поубиваем их одного за другим. Какими бы они ни были. Чем бы они ни были. Их надо остановить.

Уилкокс тоже поднялся:

— Вам одним не справиться. Нужно, чтобы кто-то сумел выбраться из города и вызвал поддержку. Я должен остаться здесь. Капитаны не покидают своих кораблей. А вы, Сэм, уезжайте отсюда, попытайтесь как-нибудь проскочить. Вы — наша единственная надежда.

— А кто вам сказал, что везде то же самое не творится? Мы же ничего не знаем. Может быть, этим охвачен весь район. Весь Юг. Вся страна. И почему я, а не Хейс?

— Они, наверное, скорее пропустят женщину, чем мужчину, да еще и черного.

— Ожившие мертвецы и ку-клукс-клан — все тот же бой! — иронично прокомментировал Хейс.

Уилкокс устало улыбнулся:

— Как бы там ни было, выбора у нас нет. Силы полиции состоят на данный момент из пяти человек: Сэм, вы, Стивен Бойлз, Биг Т. и я сам. А им там, может быть, имя — легион. Кроме шуток… Когда думаю о том, что послал Джереми на верную смерть… Нужно было оставить его здесь.

— Откуда же вам было знать, Уилкокс; все мы иногда допускаем какие-то промахи; а вы, между прочим, делаете это реже, чем кто-либо другой!

Сэм подошла и ласково положила руку ему на плечо. И сразу же поверх ручки с ярко-красными ноготками легла его мозолистая лапа.

— Приведите нам подкрепление, Сэм; вы — наша последняя надежда.

— А вы?

— Я уже сказал. Я должен оставаться здесь. Буду пытаться выйти на связь с вашим бюро. Если «они» не знают о том, что мы что-то заподозрили, значит, у нас, может быть, есть еще какие-то шансы. Но если они увидят, как я собственной персоной болтаюсь по городу, разыскивая их, — тогда они пойдут на все, чтобы нас сцапать.

— Вот что мы сейчас сделаем, — сказал Хейс, — я попытаюсь найти Бига Т. с Бойлзом, если получится — встречаемся на выезде из города.

Герби Уилкокс, закашлявшись, снял руку с руки Сэм:

— Что бы ни случилось, не возвращайтесь за мной. Спасайтесь, если сумеете.

— А население? Бросить его на произвол судьбы? — возмутилась Сэм.

— Сэм! Если вы хотите спасти людей — то есть тех, кто еще остался людьми, — нужно вызвать помощь, нам впятером не сдержать армию этих, этих… всей этой мрази, — закончил Уилкокс, так и не найдя подходящего названия орудующим в городе существам.

— Он прав, Сэм, нужно попытаться предупредить остальную часть страны о том, что здесь творится.

— О'кей, о'кей, сдаюсь. Идем? — с улыбкой капитулировала Сэм.

Уилкокс в знак прощального приветствия поднес два пальца к виску:

— Удачи, агент ФБР Хейс. Удачи, агент ФБР Вестертон. Надеюсь, в сложившихся обстоятельствах вы не будете возражать против того, что я обращаюсь к вам, как к парню?

Она улыбнулась. Хейс пожал ему руку:

— Храни вас Бог, Уилкокс, — если, конечно, отыщется Бог, которому есть чем помочь такому хитроумному индейцу.

Он распахнул дверь, и в лицо им ударил слепящий свет летнего дня на исходе. Огромные черные тучи, подталкивая друг дружку, поочередно набегали на солнце. Гром праздничного шествия обрушился на них, и на какую-то секунду показалось, что все хорошо и они опять в нормальном мире. Потом Уилкокс встряхнул головой:

— Ступайте. Предупредите Бойлза и Бига Т., чтобы не слишком высовывались.

Марвин двинулся вперед. Сэм — за ним. Праздничная процессия проходила где-то поблизости — слышались аплодисменты, радостные вопли, усыпанные конфетти люди суетливо куда-то спешили — то ли туда, то ли оттуда.

Сэм и Марвин уже с четверть часа бродили в толпе. Перед глазами Сэм вновь возник Герби Уилкокс — капитан корабля, который вот-вот погрузится в пучину, он сидит за письменным столом и смотрит на нее своими темными глазами. Какой-то тип в маске вампира, вооружившись хлопушкой, бросился на них. Фонтан розовых и зеленых бумажных ленточек брызнул Сэм прямо в нос как раз в тот момент, когда она собиралась нажать на гашетку, — тип так никогда и не узнает, до какой степени был близок к тому, чтобы схлопотать себе дырку в черепе.

— Я пойду по левой стороне улицы, ты — по правой, — предложил Марвин.

— А где встречаемся?

— Мы не встречаемся. Не нужно меня ждать. Ты сматываешь удочки, Сэм. Слышишь?

Сэм молча кивнула, хотя сердце у нее, казалось, вот-вот разорвется.

Марвин дружески сжал ей плечо и быстро растворился в толпе. Сэм двинулась вперед — ну вот, старушка, Марвин ушел, — пытаясь сконцентрироваться на поставленной перед ней задаче. Но вокруг были люди, так много людей — и, безусловно, ты не увидишь его больше — ни его, ни Уилкокса, — что казалось, здесь уже нечем дышать. Она сделал глубокий вдох. То, что вокруг нее все эти люди, сильно осложняло ситуацию.

Сэм люто ненавидела всеобщие праздники, массовые шествия, такой вот энтузиазм по заказу. Федеральный агент Вестертон — образцовый сотрудник, у которого чувства преобладают над разумом не более, чем у компьютера, этот бродячий устав — панически боялась толпы, избыточного скопления народа. Марвин, конечно же, об этом не знал, как, впрочем, и начальство. Об этой своей слабости она никогда никому не упоминала и во время процедуры приема на службу прежде, чем пойти на собеседование к психологу, тщательно изучила тесты Роршаха и тому подобное. «Фобия». Да, ее боязнь толпы была почти фобией. Но в отличие от большинства людей Сэм знала, откуда у нее эта фобия. Она появилась в тот далекий день 1963 года, когда родители привели маленькую Саманту на большой новогодний парад в Чайнатауне, Сан-Франциско.

Малышка — ей было тогда четыре года — отошла всего на несколько шагов и, подхваченная людской волной, потерялась среди огромных ног, похожих на стволы деревьев в лесу. Кто-то взял ее за руку. Благообразный седовласый господин с мечтательным взглядом. Он улыбнулся и повел ее с собой. Дал ей вафлю. Взгляд у него был хороший — очень нежный, и очень ухоженные руки — не то что у папы-механика.

Саманту нашли в подвале — совершенно голая, она была привязана к столу, а над ней склонился благообразный господин с проволочной вешалкой в руках. Рот у нее был заклеен лейкопластырем. Когда в подвал ворвались полицейские, он попытался убежать, и один молодой и слишком эмоциональный агент в форме застрелил его в упор. Ребенок оказался жив-здоров — преступник не успел осуществить свои гнусные замыслы.

Звали того господина Джек Мортон; долгие годы полиция разыскивала его, ибо на его совести было уже много изнасилований и особо зверских убийств детей в возрасте моложе десяти лет.

Саманта узнала об этом много позже, когда, став инспектором ФБР, получила доступ к досье Джека Мортона. Тогда-то она и увидела фотографии жертв Мортона. Цветные, во всех подробностях.

После того происшествия Саманта месяц не могла говорить, пребывая в состоянии шока. Она никогда не плакала. Но панический страх перед толпой, запахом толпы, громом музыки вперемешку с приветственными выкриками толпы поселился в ее душе навсегда.

Под оглушительный гром духового оркестра люди обступали ее все плотнее, их становилось все больше и больше. Вспомнился Марвин — он вечно подсмеивался над ее явной нечувствительностью ко всякого рода внешним факторам. Нет, нечувствительной она не была. Просто она была хрупкой и — исполненной решимости любой ценой сохранить свою весьма относительную уравновешенность.

Какого-то потного мужчину толпой плотно прижало к ней, и ее передернуло от отвращения.

— Саманта!

Она быстро обернулась, всматриваясь в окружавшие ее незнакомые лица.

— Саманта, дорогая!

Пронзительный женский голос; где-то совсем рядом, и знакомый. Мама? Саманта опять обернулась, но никому из окружающих и дела до нее не было. Мама сейчас в Майами, играет в бридж с приятельницами. Вдруг она почувствовала себя легкой, легкой, будто в невесомости.

— Потерялась, малышка? — прошелестел какой-то нежный мужской голос.

Саманта окаменела. По бокам у нее побежали струйки пота. Незнакомые люди вокруг во все горло распевали гимн Нью-Мексико. Голос вновь зазвучал — так четко, так близко и так знакомо:

— Дядюшка Джек о тебе позаботится…

Нет! Она заткнула уши, кусая губы, чтобы не закричать. Дядюшка Джек склоняется над ней в пропахшей мочой комнате, Дядюшка Джек кладет свои лапы на ее голое тело, Дядюшка Джек подносит ей к животу какую-то изогнутую железку, НЕТ!

Какая-то вымазанная сладкой ватой женская физиономия склоняется к ней:

— Вам плохо?

— Нет, я, все в порядке, небольшое головокружение.

Мерзкое головокружение, от которого блевать хочется, мерзкая проклятая гадость, которую какая-то чертова сволочь пытается заставить ее пережить вновь!

Стиснув зубы, сжав кулаки, Саманта двинулась вперед; она уже не ребенок, и плевать ей на Дядюшку Джека; она с удовольствием представила себе, как голова Джека Мортона разлетается на куски, как арбуз, и, продираясь сквозь потную толпу, мысленно цеплялась за этот образ — его мозги, размазанные по стене.

— Шлюшка поганая… — прошептал голос Джека, и в нем звучала угроза, и он был реален, словно чей-то язык, пытающийся заползти ей в ухо.

Саманта мысленно нажала на спуск, и рот Джека Мортона разорвало на кусочки. Пот побежал по бедрам, по животу, блузка приклеилась к телу. Вдруг она четко услышала, как кто-то хихикает.

Какой-то ребенок. Слева. Ребенок с бледной, землистого цвета кожей, с глазами дохлой рыбы, губами цвета крови. Это он хихикал. У Саманты было такое ощущение, будто все чувства у нее невероятно обострились — «патрульный синдром» — так объяснял когда-то ее инструктор по тактике ближнего боя, ветеран войны во Вьетнаме. Реактивация наиболее древних, на уровне рептилии, частей мозга, вызванная внутренним напряжением. Парни, которым не удавалось перевести себя в это допотопное, находящееся на самой грани сознания, состояние, подрывались на минах или позволяли противнику подойти сзади и перерезать им глотку.

Мальчишка делал вид, что поглощен парадом. Его белая рубашка была уляпана большими пятнами — красными и густыми. Он истерически смеялся.

Словно ангел на облаке, Сэм летела к нему на волнах своего гнева.

Толпа. Визгливые вопли. Орущие красные рты. Оглушительная музыка. Запах пота — сильный, удушающий. Нагромождение влажных горячих тел. Сэм почувствовала, что ноги у нее подгибаются. Какие-то тела, прижатые к ее телу, голова кружится, кружится, кружится, «идем, куколка, идем со мной». НЕТ, голова Джека Мортона вновь и вновь разлетается на куски, нажимать и нажимать на воображаемую гашетку, нажимать неустанно, и… ребенок исчез!

Сэм замерла у бровки тротуара. Мальчишки больше не было. Там, где он только что стоял, блестела на солнце какая-то лужица. Она наклонилась — в нос ударил резкий запах мочи. А с противоположной стороны улицы ухмылялось что-то желтое, довольное — грязной прорезью в мертвой плоти.

Пуститься вдогонку она не решилась. «Приведите нам поддержку, Сэм. Вы — наша последняя надежда». Она резко свернула в сторону и пошла, подчиняясь чувству долга: нужно выбраться из толпы. Цель — станция обслуживания Дака Роджерса. Где должен ждать ее черный «рэйнджровер». Нужно воспользоваться вызванной парадом неразберихой. И к черту Джека Мортона. Джек Мортон только что умер — наконец-то умер, совсем.

Уилкокс еще раз попытался связаться с Альбукерком, потом — с ФБР. Глухо. Никакой слышимости. Телекс вообще не включался. Факс упрямо твердил: «Неправильно набран номер». Уилкокс подошел к застекленной пирамиде, достал оттуда пару заряженных пистолетов и пару винтовок и положил все это на письменный стол. Плотно закрыл задвижку на входной двери, укрепил блокирующую ее металлическую перекладину. Закрыл задвижку на двери в коридор, где находятся камеры. Потом сел, сдвинул на лоб старенькую ковбойскую шляпу и принялся ждать, глядя на раскачивающуюся в зарешеченном оконце ветку сирени и стараясь не думать о том, что может твориться снаружи.

Марвин осторожно продвигался вперед — благодаря высокому росту держать ситуацию под контролем не представляло особой трудности. Ему нужно было найти Бойлза, но тот как сквозь землю провалился. Задержался взглядом на стоящем возле фонтана человеке в черном, походя отметил его необычайную худобу. С высоты своего роста прочесывая взглядом толпу, отметил присутствие в ней скупого на слова паренька со станции обслуживания; как бишь его зовут, ах да — Дак Роджерс — он стрелой летел сквозь толпу, словно футболист, решивший во что бы то ни стало забить гол. Чтобы оценить общую ситуацию, Марвин взобрался на мусорный контейнер. И куда, черт возьми, понесло этого придурка Роджерса? На самой окраине толпы мелькнули рыжие кудряшки Сэм. Молодец — уходит потихоньку. Мимо прошел торговец пирожками, и Марвин нахмурился: от пирожков поднималась тошнотворная вонь. Он опустил глаза.

За торговцем шел мальчик. Изношенный черный костюм весь в пятнах, и кожа какая-то синюшная… Мальчик с кладбища! Сердце в груди громко стукнуло. В тот же миг мальчик обернулся и невозмутимо посмотрел на него блеклыми глазами в красных каемках век. Они стояли совсем рядом — голова мальчика была на уровне ног Хейса. И вдруг что-то со скоростью молнии вылетело изо рта мальчишки, обвило собой левую лодыжку Марвина и со страшной силой дернуло. Марвин забил руками в воздухе, теряя равновесие. И рухнул на спину, за контейнер, услышав, как стукнулся о грязный бетон его собственный череп. Поднял голову, пытаясь встать, и увидел, что же обхватило его ногу. Язык мальчишки. Красный заостренный язык, длинный и гибкий, словно змея, плотный и шероховатый. Марвин огляделся в поисках какого-нибудь предмета, которым можно было бы стукнуть по языку, чтобы ослабить хватку, — о том, чтобы за это хвататься руками, и речи быть не могло.

Мертвенно-бледные глаза мальчишки принялись вдруг вращаться то в одну сторону, то в другую, нос сморщился, а сам мальчишка загоготал. Стоило Марвину наконец решиться на то, чтобы схватить эту гадость голыми руками как язык вдруг отпустил его ногу; на серой ткани брюк быстро расплывалось пятно крови. Мальчик, словно хлыстом, щелкнул языком по бетону и нанес им Марвину молниеносный удар в живот. Хейсу показалось, будто его бритвой пополам рассекли. Было слышно, как по другую сторону контейнера какая-то малышка упрямо требует вафель, а отец, повысив голос, возражает. Под общий смех товарищество скотников исполняет песенку «Я бедный одинокий ковбой». А Марвин Хейс, один из самых блестящих агентов ФБР, пребывает тем временем в некоем сюрреалистическом кошмаре, сражаясь с липким и острым, как нож, гигантским языком какого-то ребенка.

Наконец Марвину удалось вытащить из кобуры пистолет; он попытался прицелиться в извивавшийся прямо перед ним чудовищный отросток. Язык обвился вокруг запястья, и Марвин почувствовал, как он давит все сильнее и сильнее; боль стала непереносимой — он закрыл глаза и, сконцентрировав всю свою силу в левой руке, с размаху въехал кулаком в смеющуюся физиономию мальчишки. Ощущение было такое, будто рука вошла в кусок кипящего масла. Он отчетливо слышал, как, ломаясь, затрещали кости носа, ясно видел, как его кулак погружается внутрь меж глаз мальчишки, как фонтаном хлынула кровь, чувствовал, как костяшки пальцев погружаются в месиво плоти, натыкаясь на кровеносные сосуды и пролетая насквозь, словно пушечное ядро, врезаются в затылочную кость и, разбив ее вдребезги, выходят наружу. Марвин Хейс четко видел, что его кулак до самого запястья вошел в голову ребенка. Пошевелил пальцами: они были снаружи, с другой стороны черепа. Я проткнул рукой голову мальчишки. Простите, где же здесь выключатель?

Язык наконец отпустил его, ребенок попятился, с каким-то всасывающим звуком втягивая на место разбитые части черепа. И Марвин увидел, что его кулак уже на свободе, а размазанное лицо мальчишки, словно резиновая маска, приобретает прежнюю форму — лишь на месте носа зияет кровавая дыра. На забрызганной мозгами земле валялись осколки костей.

Ребенок слизнул их длинным извивающимся языком.

— Видел, что натворил, обезьяна черная?

Голос у него был хриплым и низким — так рычат тигры.

Марвин хотел было прицелиться, но обнаружил, что правая рука у него больше не действует. Пальцы безжизненно повисли. Он быстро перехватил оружие левой рукой.

— А это правда, что у негров кое-какая штучка больше, чем у всех остальных?

Язык взметнулся и, прежде чем Марвин успел что-либо сообразить, ткнулся ему в пах. Хейс ощутил, как упругая масса — словно в какой-то чудовищной пародии на орогенитальный контакт — коснулась его члена, почувствовал, как в низу живота все скрючилось в ожидании страшной боли. Пронзительный голос мальчишки резанул слух:

— Она и вправду большая, негритос, мне тоже хотелось бы такую же; отдашь ее мне?

Марвин ощутил, как змеиноподобный язык все сильнее сжимает его член, и — просто потому, что содрогнулся от ужаса, — нажал на гашетку.

Пуля прошла сквозь разбухшую фиолетовую плоть, и язык, рассекая воздух, рухнул на землю. Послышались крики — к ним бежали какие-то люди; мальчишка разом вскочил на ноги, Марвин с горем пополам выпрямился и замер с оружием в руках под гвалт сбежавшейся толпы. «О, когда святые…» — надрывался духовой оркестр; «Вафлю хочу», — завывала девчонка; яростно лаяла какая-то собака.

Мерзкий мальчишка изуродовал ему правое запястье. И исчез. Какая-то женщина в ужасе показывала пальцем на его пах, и, проследив за ее взглядом, он обнаружил, что у него там расплывается большое мокрое пятно. Поискал глазами язык, но на усеянном грязными бумажками бетоне ничего не было.

— Осторожно, он вооружен!

— Не напирайте так, здесь негр с пушкой!

— Он стрелял в детей!

— Он пьян!

— Он весь обоссался!

Какая-то фигура властно прошла через толпу. Марвин, готовый ко всему, напряженно сжал в руке пистолет. Стивен Бойлз отодвинул с дороги какого-то толстого болвана, секунду молча всматривался в Марвина, затем развернулся к жаждущей событий толпе:

— Довольно, расходитесь, выстрел был случайным. Сейчас начнется бег в мешках.

Его черные очки сверкали. Люди потихоньку стали расходиться. Желающих спорить со Стивеном Бойлзом в городе не было. Прежде чем заговорить, Марвин, снимая напряжение, выдохнул. Потом услышал свой голос — какой-то каркающий, словно у ведьмы из «Макбета»:

— На меня напал мальчишка, бледный грязный мальчишка, и…

— Где Саманта?

— Не знаю. Слушайте, Бойлз: в городе орудует шайка мутантов, наделенных необычайными способностями; капитан Строберри оказался одним из них, Уилкокс просил меня вас предупредить. Всякая связь с внешним миром оборвана. Мы можем рассчитывать только на себя. Доверять нельзя никому. Их по меньшей мере шестеро.

И Марвин принялся по пальцам перечислять:

— Женщина, мужчина и мальчишка, которых я видел на кладбище, Мидли, доктор Льюис, капитан Строберри.

— И Аннабелла Уилкис, — добавил кто-то у них за спиной.

Оба вздрогнули от неожиданности. Перед ними стоял Биг Т. — винтовка на плече, фуражка надвинута на загорелый — без единой капельки пота — лоб.

— Я как раз от Аннабеллы. Не слишком приятное зрелище. Все в крови. А в детской на полу — Аннабелла, совсем уже разложившаяся. В ранах черви ползают. На глаз, уже месяца два как труп. Но когда я вошел, она встала, протянула мне руку и сказала: «Привет, Биг Т., хочешь кусочек?» Честное слово, ребята.

Бойлз помотал головой:

— Ты же только что сказал, что она была мертва.

— Да, я сказал, что она была мертва, и сказал, что она была жива. Может быть, вам это не слишком понравится, но, прошу прощения, дело обстоит именно так. Чего тянуть кота за хвост — взял да и прострелил ей голову. Не мог я ее вот так и оставить. Кого угодно, только не Аннабеллу. И пусть кто-нибудь только посмеет мне сказать, что это — убийство.

Марвин склонился, внимательно вглядываясь в его обветренное лицо:

— А что позволяет вам утверждать, что теперь она и в самом деле мертва?

— Все стены детской — в ее мозгах. Голову начисто снесло. Насколько мне известно, в случае с Мидли тяжелая артиллерия имела большой успех. И Бен Картер — упокой, Господи, его душу — тоже по городу что-то не разгуливает. Надо думать, есть в них все же что-то, способное умирать. Хуже всего другое, я вдруг подумал: а где сейчас Верна со своим идальго? Кто-нибудь проверил, что они действительно в морге? А бедняга Стэн, с ним что стало? Оставили врагу. Совсем распустились, не в обиду вам будет сказано, капитан. Кстати, что поделывает Вестертон? Наяичники нам вяжет, что ли?

Марвин сощурил черные глаза и наклонился чуть поближе к старому вояке:

— Угадали, сержант; и, между прочим, она попросила у меня пару лесных орешков, чтобы связать вам точно по размеру. Устраивает?

Биг Т. усмехнулся. Марвин продолжил:

— А теперь, если, конечно, желаете, может, вернемся к делу?

— Задача?

— Уничтожить вражеские цели. И остаться в живых.

Биг Т. кивнул, в раздумье сморщив лоб. И вдруг воскликнул:

— Мальчишки!

— Какие мальчишки?

— Джем, Джереми Хокинз и Лори Робсон, они же предупреждали нас! Они все знали. Где они теперь?

— Я видел, как они возвращались к старому Лену. Мне показалось, что там они будут в безопасности, — сказал Бойлз; из-за очков вид у него был совершенно непроницаемый.

— Я схожу за ними. Большей безопасности, чем у меня под боком, они нигде не найдут, — решил Биг Т., привычным движением поправляя повязку на лбу. — Пункт встречи?

— Станция обслуживания Дака, — предложил Бойлз.

— Встречаемся там не позднее чем через два часа, дольше никто никого ждать не будет, — предложил Хейс.

Все кивнули и быстро разошлись.

Над городком прозвучал раскат грома, и сотни грязных бумажек внезапно взлетели, словно туча измятых птиц.