«Поликрест» оставил свой конвой в точке с координатами 38°30′N широты и 11° W долготы при ветре от зюйд-веста и пеленге на Лиссабонскую скалу S87E при расстоянии до ориентира 47 лье. Он выстрелил из пушки, обменялся семафорами с купцами и с трудом совершил поворот таким образом, чтобы ветер дул с левой раковины, а нос смотрел на север.
Семафоры были вежливы, но кратки; суда пожелали друг другу счастливого плавания и таким образом расстались. Не было длинных, зачастую неточно набранных сигналов, которые оставались на реях благодарных конвоев до тех пор, пока они не скрывались за выпуклостью горизонта. И хотя предыдущий день был погожий и спокойный, с плавной зыбью и теплыми переменными ветрами от веста и зюйда, торговые капитаны не пригласили королевских офицеров на обед: это был неблагодарный конвой, да и не было у него причин рассыпаться в благодарностях. Из-за «Поликреста» задержался его отход, в результате чего суда упустили и прилив, и благоприятную погоду. Шлюп задерживал их не только медлительностью, но и привычкой уваливать под ветер, в результате чего суда конвоя, обладая хорошими мореходными качествами, были вынуждены постоянно приводиться к ветру. Ночью шлюп навалился на «Трейд Инкрис», который пытался лечь в дрейф близ мыса Лиззард, и снес ему бушприт. Когда же «Поликрест» встретился с крепким зюйд-вестом в Бискайском заливе, то потерял бизань-мачту. Вместе с ней сломало и грот-стеньгу, из-за чего судам конвоя пришлось ждать, пока на шлюпе установят временное парусное вооружение. Ничто не угрожало их безопасности, разве что люггер, маячивший на горизонте, так что у «Поликреста» не было возможности показать зубы. Купцы с отвращением отвернули от такого эскорта и последовали своим маршрутом гораздо быстрее, наконец-то поставив брамсели и бом-брамсели.
Конвой скрылся за горизонтом в четверг, а по четвергам было положено проводить общее построение. Едва «Поликрест» лег на новый курс, как пробило пять склянок утренней вахты и послышался барабанный бой. Экипаж поспешно кинулся на ют и выстроился на левом борту позади грот-мачты. Хотя матросы-новобранцы уже начали набираться опыта, их приходилось не раз перестраивать: некоторые из них были настолько бестолковы, что без пинков и тычков не могли найти свое место в строю. На этот раз все матросы были облачены в чистые синие форменные рубахи и белые штаны. Уже ни у кого не было на лице мертвенной тюремной бледности или той бледности, которая появляется при морской болезни. Благодаря принудительной чистоте, морскому воздуху и появившемуся в последнее время солнцу большинство матросов обрело здоровый вид. Этому способствовало и флотское питание: оно было не хуже домашнего, но более обильное. Получилось так, что большая часть команды «Поликреста» носила фамилии, начинающиеся с букв первой половины алфавита. В их числе были и грубые скоты, вроде беззубого Болтона, но в большинстве это были длиннорукие, с энергичными лицами, кривоногие парни с косицами, которые при перекличке отвечали: «Есть, сэр!», прикладывая ладонь ко лбу, и с бодрым видом проходили мимо капитана к продольному мостику на правом борту. Они придавали этой части корабля вид «Софи», превосходного судна, служба на котором была сплошным удовольствием, где даже матросы со шкафута могли стоять на вахте, брать рифы и править судном… Как повезло тогда Джеку с лейтенантом, его старшим помощником. Но, боже мой, как мало теперь у него настоящих моряков! После буквы «Г» таких было не больше двух. В большинстве своем это были сущие заморыши, внешне немногим отличавшиеся от подростков. И у каждого был угрюмый или опасливый вид, подчас и угрюмый и опасливый одновременно: при перекличке ни один из них не улыбнулся, переходя на другой борт корабля. Они с лихвой хватили порки, на них сыпалось слишком много угроз, но как можно было обойтись без этого в чрезвычайно опасных обстоятельствах? Олдфилд, Парсонс, Понд, Куэйл… жалкие, мелкие людишки. Последний был весьма склонен к доносительству, и его дважды изгонял круг столующихся из одного бачка. Причем это было еще не самое отребье.
Команда насчитывала всего восемьдесят семь мужчин и юношей, поскольку до комплекта недоставало тридцати трех человек. Из общего числа, пожалуй, лишь три десятка знали, как выполнять свои обязанности, некоторые учились. По существу, большинство чему-то научились; таких, благодаря которым в первые дни жизнь казалась капитану кошмаром, уже не было. Теперь Джек изучил все еще недавно новые для него лица: некоторые заметно изменились к лучшему, иные стали хуже, чем прежде, — слишком тяжелой оказалась для них служба. К числу таких принадлежали тупые, не способные к обучению умы, а их все равно заставляли из-под палки учиться трудному ремеслу, да еще в такой невероятной спешке. Существовало три категории матросов: четверть из них составляли крепкие, толковые моряки; затем шла приблизительно половина людей со средними способностями, которые могли стать как лучше, так и хуже, в зависимости от атмосферы на корабле и от того, как с ними обращались. Затем шла последняя категория, среди которых был ряд отъявленных негодяев — грубых, глупых или откровенно злых. Когда назывались имена последних по английскому алфавиту матросов, на душе у него стало нехорошо: Райт, Уилсон и Янг относились к числу отпетых подонков. Таких, как они, в самый разгар мобилизации можно было найти на борту любого военного корабля, и сплоченный экипаж легко переваривал отбросы общества. Но на «Поликресте» сплоченного экипажа не было, а отбросов было слишком много.
Писарь закрыл судовую роль; старший офицер доложил о том, что перекличка окончена, и Джек Обри, перед тем как распустить экипаж, еще раз посмотрел на него.
Посмотрел очень внимательно: возможно, этих самых людей он поведет завтра на абордаж… Кто из них последует за ним?
«Что же, — подумал он, — довлеет дневи злоба его» — и, приняв свой крест, взялся за первую задачу — переоснастку корабля. Он ясно сознавал, что задача будет не из легких, учитывая странную конструкцию корпуса шлюпа и сложность расчетов сил, действующих на него, но, по сравнению со сколачиванием экипажа из имевшегося у него в распоряжении сброда, она казалась ему простой и понятной. Ему помогали хорошие офицеры и унтер-офицеры: мистер Грей, плотник, досконально изучил свое ремесло; боцман, хотя и давал волю рукам, был деятелен, старателен и компетентен, когда речь шла об оснастке; штурман же обладал тонким пониманием характера судна. Теоретически адмиралтейские правила запрещали настолько перемещать бакштаги, но это сделал Бискайский залив, а с него взятки гладки. У Джека Обри были развязаны руки: тихая погода и целый день впереди. Он рассчитывал выполнить за это время большую часть работ.
Для проформы он пригласил Паркера к участию в их планах, но старшего офицера покраска и отделка корабля листами сусального золота занимали больше, чем стремление сделать его быстроходнее. Похоже, он не понимал, чего они добивались, и вскоре все забыли о его существовании, хотя и выслушали вежливо его просьбу об установке анапути больших размеров, чтобы натянуть двойной тент:
— На «Андромеде» принц Уильям часто повторял, что его тентовая палуба производит впечатление бальной залы.
Когда Паркер говорил о размерах юферсов, которые поддерживали тент и количестве ткани, которое пошло на изготовление самого тента, Джек Обри недоверчиво смотрел на него. Перед ним был человек, сражавшийся в битве в проливе Ле-Сент (близ Святых островов) и в знаменитой битве с участием графа Хоу и в то же время считавший, что чернение реев важнее, чем способность корабля двигаться на полрумба ближе к направлению ветра.
— Я не раз говорил, что нет смысла соревноваться матросам одной мачты в быстроте взятия рифов на марселе с матросами другой, пока они, по крайней мере, не научатся обращаться со снастями. Но напрасно тратил силы. Итак, джентльмены, — произнес Джек Обри, — сделаем так. Нельзя терять ни минуты. Лучшей погоды ожидать не приходится, да и как знать, долго ли она продержится.
«Поликрест», недавно спущенный со стапеля, был достаточно хорошо снабжен боцманским и плотничьим инструментом, однако намерения Джека Обри сводились скорее к сокращению, чем к добавлению. Шлюп всегда был валким и нес слишком много мачт, в результате чего становился игрушкой ветра. Вследствие первоначального предназначения судна, фок-мачта была расположена излишне близко к бушприту, из-за чего оно норовило зарываться носом даже при убранной бизани и было склонно проделывать множество других неприятных фокусов. Несмотря на страстное желание переместить фок-мачту, капитан ничего не мог сделать без официального разрешения и помощи верфи, но мог улучшить ее характеристики, наклонив мачту вперед и изменив систему штагов, укосин и стакселей. Он мог также уменьшить валкость посредством укорачивания стеньг, спуска брас-стакселей и постановкой штормовых стакселей — треугольных парусов, которые не будут так погружать судно в воду и уменьшат ветровую нагрузку.
Такую работу Джек понимал и любил; поскольку особой спешки не было, он расхаживал по палубе, наблюдая за тем, как его планы воплощаются в жизнь, переходя от одной группы к другой, проверяя подготовку деталей рангоута, такелажа и парусов к переоснастке. Плотник и его люди находились на шкафуте, работая пилами и долотами, в результате чего между орудиями — этими священными коровами, впервые оставшимися без внимания, — возникали груды обрезков и опилок. Парусных дел мастер и две группы его помощников заняли парусами полубак и большую часть квартердека. Боцман складывал в надлежащем порядке бухты тросов и блоки, отмечая их наличие в списке. В поте лица таская их из кладовой, он даже не успевал стукнуть или обругать кого-нибудь из матросов, разве что мимоходом, без злобы.
Моряки работали без устали и усерднее, чем Джек ожидал. Трое мобилизованных сидели, скрестив ноги. Они чувствовали, что находятся на своем месте, работая иглой и гардаманом с той скоростью, какой научились в мастерских, где действовала потогонная система. Бывший безработный мастеровой с гвоздильной фабрики из Бирмингема проявлял удивительную сноровку, снимая железные кольца с наковальни оружейника, при этом приговаривая: «Ты катись, катись, колечко, и порадуй человечка!» Поворот клещей, три ловких удара молотом, и раскаленное кольцо с шипением падает в ведро с водой.
Восемь ударов рынды во время послеобеденной вахты, и солнце заливает своими лучами палубу, запруженную матросами.
— Прикажете свистать к ужину, сэр? — спросил Пуллингс.
— Погодите, мистер Пуллингс, — отвечал капитан. — Сначала поднимем грот-стеньгу. Надо расчистить палубу, а то, глядишь, появится француз, — добавил он, оглядывая царящий кругом беспорядок.
Грот-стеньга была уже вооружена бегучим такелажем; ткань для парусов приготовлена, но штагов не хватало. На временной бизань-мачте по-прежнему стоял небольшой латинский парус, позволявший управлять судном. Но массивная грот-стеньга лежала поперек продольных трапов, а вся палуба завалена деталями рангоута и усеяна работавшими матросами так, что по ней было почти невозможно передвигаться, тем более быстро выполнять команды. На судне не было места, хотя все шлюпки спустили на воду и взяли с кормы на буксир, а то, что можно было убрать, убрали вниз. Ветер, дувший с раковины, позволял шлюпу легко развивать три узла, однако при шквале, шторме или появлении неприятеля он оказался бы беспомощным.
— Мистер Маллок! Канат подан на шпиль?
— Так точно, сэр.
— Тогда людей на вымбовки. Вы готовы выбирать канат по команде?
— Так точно, сэр.
— Тишина на носу и на корме. Пошел шпиль. Поднимать аккуратно.
Барабан кабестана начал вращаться, трос надраиваться. Он шел от кабестана через блок на палубе к другому блоку, укрепленному на клотике грот-мачты, вниз к квадратному гнезду в ее пятке, а оттуда снова на клотик, где был закреплен. Кусками каболки через определенные интервалы трос прихватили к стеньге. По мере того как канат натягивается, головная часть стеньги поднимается. Стеньга, огромная, стянутая бугелями колонна длиной около сорока футов, лежала поперек шкафута, концы ее торчали с бортов далеко наружу. Когда верхушка стеньги приподнялась, Джек Обри распорядился, чтобы партия, находившаяся на противоположном борту, придвигала ее основание ближе к центру, приноравливаясь к качке.
— Шпиль на пал! Пошел на вымбовках! Ходом! Взять на пал. — Стеньга шла вверх, все больше приближаясь к вертикальному положению. И вот, наконец, вся стеньга оказалась в пределах палубы, уже не в наклонном, а в строго вертикальном положении. Этот огромный, опасный маятник раскачивался вместе с кораблем, несмотря на удерживающие его оттяжки. Головная часть стеньги была направлена на эзельгофт, на блок в верхней части грот-мачты. По мере того как вращали кабестан, она по-прежнему поднималась вверх. После того как пята стеньги поднялась на несколько футов над палубой, она замерла, пока матросы надевали на нее ахткант. Затем стеньга продвинулась еще, и, когда каболка достигла блока, ее перерезали. Очередная остановка, после чего матросы, орудуя тяжелым молотом, удары которого гулко разносились по затихшему кораблю, надели квадратный шпор на головную часть мачты.
— Должно быть, сейчас надевают эзельгофт, — сказал доктору лежавший в лазарете молодой матрос, прежде работавший на салинге. — Ох, сэр, как бы мне хотелось находиться там. Наверняка они теперь пропустят чарочку. Вы спустились вниз, когда пробило восемь склянок во время ночной вахты.
— Скоро там будете, — успокоил его Стивен. — Только забудьте про свою чарочку, про свой мерзкий грог, мой друг. И постарайтесь избегать дам с Портсмут Пойнт, а также питейных заведений Салли-Порта. Никаких горячительных напитков. Ни единой капли, пока не поправитесь. И даже тогда вам будет полезнее пить безобидный какао или сухари, сваренные в патоке.
— А девка мне сказала, будто она целка, — негромко, с обидой в голосе, сказал матрос.
Стеньга поднималась все выше, и, по мере того как каболки перерезались, упор все больше приходился на гнездо в салинге. Канат отвязали, остался трос, крепившийся к головной части. К бугелям прикрепили стень-ванты, штаги и бакштаги. Теперь топовые тали плавно раскачивались, это движение прерывалось лишь качкой судна. Главное, чтобы не порвался трос, удерживавший стеньгу, и не сломалась ось шкива в блоке. Преодолели последние шесть дюймов, и над эзельгофтом поднялось отверстие для крепления стеньги. Старшина матросов, работавших на салинге, взмахнул рукой. Джек Обри скомандовал:
— Напал!
Старшина марсовых забил в гнездо длинный железный штырь, воскликнул: «Отпускай!» — и операция была завершена. Теперь стеньга уже не могла, словно гигантская стрела, пробить палубы и днище судна, отправив всех его обитателей кормить рыб. Верхний трос ослабили, и стеньга с легким стоном встала в свое гнездо, прочно поддерживаемая снизу, спереди, сзади и с обоих боков.
Джек вздохнул, и, когда Пуллингс доложил: «Грот-стеньга поднята, сэр», он улыбнулся и сказал:
— Отлично, мистер Пуллингс. Пусть как следует смажут и выберут втугую тросовые талрепы, а затем свистят к ужину. Люди хорошо поработали, и теперь, полагаю, мы можем пропустить по чарочке.
— Какое это удовольствие — видеть солнце, — произнес под вечер Джек Обри, облокотясь о поручни.
— Что вы сказали? — спросил Стивен, отрываясь от наблюдательной трубки, опущенной глубоко в воду.
— Я сказал: как приятно видеть солнце, — отозвался капитан, улыбаясь сидевшему в баркасе доктору, также доброжелательно улыбавшемуся.
Джек как следует прогрелся после долгих месяцев английской слякоти, он нежился под ласковым ветерком в расстегнутой сорочке и легких парусиновых штанах. Баковая команда и другие матросы продолжали заниматься делом под присмотром боцмана и старшины. С обтягиванием тросов было закончено, и толпа на баке возбужденно загудела: атмосфера на корабле изменилась, люди радовались хорошо выполненной работе, сделанной без придирок и наказаний. Общему подъему, несомненно, способствовали славная погода и дополнительная порция рома.
— Это правда, — согласился Стивен. — На глубине двух футов термометр Фаренгейта показывает не меньше шестидесяти восьми градусов . Полагаю, это Южное течение. Нас преследует акула; это голубая акула, саrcharias. Она тоже наслаждается теплом.
— Где она? Вы ее видите? Мистер Парслоу, принесите мне пару мушкетов.
— Она под днищем корабля. Но, несомненно, вскоре появится. Время от времени я бросаю ей куски тухлого мяса.
Откуда-то сверху с носовой части судна послышался сдавленный крик сорвавшегося с рея матроса. Ничтожную долю мгновения он, весь изогнувшись, будто цеплялся за воздух, а затем камнем полетел вниз, пока не ударился о бакштаг. Его отбросило в сторону, и он упал в воду возле бизань-русленей.
— Человек за бортом! — орали матросы, суетясь и швыряя в воду что им попадало под руку.
— Мистер Гудридж, извольте поставить судно против ветра, — распорядился Джек Обри, снимая башмаки и готовясь нырнуть с поручней в воду.
«Как освежает — превосходно!» — подумал он, когда пузырьки воздуха с шумом проносились мимо его ушей и в нос его попала чистая морская вода. Изогнувшись, он поплыл кверху, глядя на покрытую рябью серебристую поверхность моря; вынырнул, отфыркиваясь и тряся соломенными волосами, после чего ярдах в пятидесяти увидел барахтающегося матроса. Джек был сильным, но не ловким пловцом и рассекал воду, держа над ее поверхностью голову и плечи, словно ньюфаундленд, глядя туда, где еще виднелась над поверхностью голова моряка. Обри добрался до него: выпученные глаза, обезумевшее лицо. Он выплевывал воду, тянулся кверху, боясь бездны (как и большинство моряков, он не умел плавать). Сделав круг, Джек Обри схватил его за основание косички и произнес:
— Спокойно, Болтон. Держись. — Извиваясь, Болтон изо всех сил судорожно цеплялся за него. Пнув его, Джек освободился от объятий и прокричал ему на ухо: — Сцепи руки, дурак! Руки сцепи, тебе говорят! Поблизости акула, будешь плескаться, она тебя схватит.
Слово акула дошло даже до сознания перепуганного, полупьяного, наглотавшегося воды моряка, который застыл неподвижно, сцепив руки, словно сила, с какой он это делал, могла спасти его. Джек поддерживал его на плаву. Так они лежали на воде, качаясь на волнах зыби до тех пор, пока их не подобрала шлюпка.
Смущенный Болтон сидел на дне шлюпки, с пристыженным и глупым видом выплевывая воду. Чтобы скрыть смущение, он неуклюже притворился, будто у него судороги, поэтому его пришлось поднимать на борт.
— Несите его вниз, — распорядился Джек. — Вы не взглянете на него, доктор?
— Он контужен сильным ударом в грудь, — сказал Мэтьюрин, возвращаясь на шканцы, где стоял Джек Обри, с которого ручьями текла вода. Он обсыхал, облокотясь о поручни и любуясь спорой работой такелажников. — Но ребра целы. Позвольте поздравить вас с его спасением. Шлюпка не успела бы добраться до него вовремя. Такая сообразительность, такая находчивость! Отдаю вам должное.
— Славно постарались, не так ли? — спросил Джек. — Отличная работа, честное слово, — добавил он, кивнув в сторону грот-мачты. — При такой скорости завтра мы поставим и стаксели. Я сказал: стаксели, Стивен, а вы несете какую-то чушь!
Что это — бравада? Или смущение? Нет, решил Стивен. Он, как всегда, искренен, в этом нет и тени позерства
— Неужели вы не боялись, — спросил доктор, — когда вспомнили об акуле, ведь вам же известны их наглость и прожорливость?
— Акулы-то? Все это пустые страхи, никакой опасности эти твари не представляют. Если не пролита кровь, они предпочитают объедки и помои с камбуза. В Вест-Индии я однажды решил поплыть за четверкой и, нырнув, угодил прямо на спину огромного хищника, но он меня даже не тронул.
— Скажите, такое часто случается с вами? Разве это не огромное событие в жизни?
— Событие? Я бы так не сказал. Болтон двадцать второй, а может, двадцать третий, кого я спас за время службы. Ребята из Общества спасания утопающих однажды прислали мне золотую медаль и весьма трогательное письмо. Это было очень кстати с их стороны — я имею в виду медаль. Мне пришлось заложить ее в Гибралтаре.
— Вы мне об этом не рассказывали.
— А вы не спрашивали. Но в этом нет ничего особенного, главное — не теряться, когда тонущий цепляется за тебя. Какое-то время, ясное дело, чувствуешь себя этаким молодчиной, достойным гражданином и все такое. Это приятно, не отрицаю. Но в действительности это сущий пустяк, который ничего не значит. Я бы бросился спасать даже собаку, а не только матроса первого класса. В теплую погоду я, пожалуй, спас бы даже судового врача, хаха-ха! Мистер Паркер, думаю, нынче вечером мы сможем поднять паруса, а завтра первым делом уберем обломок бизань-мачты. Тогда вы сможете навести на палубе порядок и привести корабль в надлежащий вид.
— На судне сейчас действительно кавардак, сэр, — отвечал старший офицер. — Должен извиниться, сэр, за то, что не встретил вас достойным образом. Позвольте принести вам поздравления.
— Благодарю вас, мистер Паркер: матрос первого класса — ценный приз. Болтон один из наших лучших матросов, работающих на верхних реях.
— Он был пьян, сэр. Я занес его в список тех, кто подлежит наказанию.
— Может быть, на этот раз простим его, мистер Паркер? Теперь можно забираться наверх, поставив одну ногу здесь, а вторую возле люка, воспользовавшись оттяжкой, ведущей к третьему бугелю на грот-мачте.
Вечером, когда стало слишком темно, чтобы продолжать наблюдения, а вниз спускаться еще не хотелось, Стивен заметил:
— Вам не кажется, что если у вас войдет в привычку недооценивать спасение людей, то другие тоже перестанут ценить такие поступки? Что впредь вы уже не получите благодарности?
— Раз уж вы заговорили об этом, то, полагаю, так оно и должно быть, — отозвался Джек Обри. — Все зависит от человека. Некоторые относятся к этому очень по-доброму. К примеру, Бонден. Я его спас в Средиземном море, если помните. Так человека благодарнее его я не видел. Но большинство, как я убедился, не придают этому большого значения. Таково было бы и мое собственное отношение, если бы речь не шла о близком друге, который прыгнул бы в воду со словами: «Черт меня побери, но я вытащу из воды Джека Обри». Нет. В целом, — продолжал Обри, сделав торжественное лицо, — мне кажется, что добродетельный поступок сам по себе является наградой.
После этого оба замолчали, каждый думал о своем, а кильватерная струя меж тем становилась шире, и над португальским берегом одна за другой стали всходить звезды.
— Я решил! — воскликнул Стивен, хлопнув себя по колену. — Наконец-то я решил, что научусь плавать.
— Думаю, что завтра, определив течение, — сказал Джек Обри, — мы поставим и штормовые стаксели.
* * *
— Штормовые стаксели работают как надо, они сильно помогают рулевому, — произнес мистер Макдональд.
— Капитан доволен? — спросил доктор.
— Более чем. Сильного ветра, чтобы испробовать их по-настоящему, нет, но, по-моему, управляемость судна значительно улучшилась. Разве вы не заметили, что оно движется гораздо легче? Так что мы снова можем иметь удовольствие обедать в обществе казначея. Заявляю вам, доктор, что, если эта чернильная душа будет нарочно рыгать или ковырять в зубах за столом, я его убью.
— Наверное, для этого вы и чистите свои пистолеты? Но я рад тому, что вы сообщили о парусах. Может быть, теперь будет меньше разговоров об этих шкимушках, стрелах, летучих кливерах, простых кливерах — словом, о кливерах из кливеров, прости меня, Господи. Моряки — славные ребята, но очень уж они засоряют язык жаргонными словечками. Какие красивые у вас пистолеты. Можно их подержать?
— Прелесть, верно? — спросил Макдональд, передавая ему футляр.
— Давно я не держал в руке пистолета, — заметил Стивен. — Да и кортик тоже. Но когда я был помоложе, то приходил в восторг от оружия. Я и сейчас еще таков. Оружие обладает очень своеобразной красотой. Кроме того, оно по-настоящему полезно. Знаете ли, у нас в Ирландии люди чаще выходят на улицу, чем в Англии. Полагаю, так же обстоит дело и у вас?
Макдональд подумал, что так оно и есть, хотя существует разница между высокогорной Шотландией и остальной частью королевства. Но что доктор Мэтьюрин подразумевал под словом «чаще»? Стивен сказал, что он подразумевал раз двадцать-тридцать в год; на первом курсе университета он знавал людей, которые превосходили это число.
— В то время я придавал слишком большое значение тому, чтобы остаться в живых, оттого научился довольно сносно владеть как пистолетом, так и кортиком. У меня сохранилось детское влечение к оружию. Ха-ха — первая, третья позиция, защита, финт, удар!
— Не хотите провести со мной тренировочный поединок на палубе?
— А мы не нарушим каких-то правил? Я страшно боюсь показаться хоть в какой-то степени эксцентричным.
— Ну что вы! Это будет вполне в порядке вещей. На борту «Бореас» я, бывало, давал мичманам уроки фехтования после того, как заканчивал учения со своими морскими пехотинцами. Кроме того, один или два лейтенанта с этого корабля оказались неплохими фехтовальщиками. Пойдемте, захватим с собой заодно и пистолеты.
На квартердеке они занимались фехтованием: делали выпады, топали, кричали: «Ха!» Стук и звон стали о сталь отвлекали вахтенных мичманов, которые получили нагоняй, зато их более счастливым товарищам предоставилась возможность с интересом наблюдать за этой увлекательной и жестокой забавой.
— Стоп, стоп! Прекратите, кончайте, — воскликнул Стивен наконец, отступив назад. — Я запыхался, у меня одышка, у меня нет больше сил.
— Что ж, — отозвался Макдональд. — За последние десять минут я десять раз был убит. Я сражался лишь мысленно.
— Мы оба были трупами с самого начала поединка.
— Помилуй нас всех, Господи! — произнес Джек Обри. — А я и не знал, что вы так кровожадны, любезный доктор.
— В настоящем сражении вы, должно быть, смертельно опасны, — заметил Макдональд. — Какой у вас быстрый убийственный выпад. Я бы не хотел встретиться с вами в серьезном бою, сэр. Вы можете назвать меня тюфяком, и я покорно снесу такое оскорбление. Может быть, вы предпочитаете пистолеты?
Наблюдая за поединком со своей стороны шканцев, Джек Обри был искренно изумлен: он даже представить себе не мог, что Стивен умеет держать шпагу, не говоря о том, чтобы зарядить пистолет, тем более попасть в очки на игральных картах с дистанции в двадцать шагов, хотя и думал, что близко знает его. Он был доволен, что друг делает такие успехи; ему была приятна почтительная тишина. Но ему было немного грустно, оттого что он не может принять участие в их состязаниях и стоит в стороне: капитан не вправе позволять себе такую роскошь, чреватую потерей лица. В той хладнокровной самоуверенности, с какой Стивен вставал в позицию, поднимал пистолет, целился своим блеклым глазом и отстреливал голову у червового короля, было что-то неприятное, скользкое. Джеку стало как-то не по себе. Он повернулся в сторону своих новых штормовых стакселей, наполненных ветром, на которых не было ни морщинки. Скоро с подветренной стороны на дистанции около шестидесяти лье откроется мыс Финистерре. Около полуночи шлюп повернет на ост, взяв курс на Ортегу и залив.
Перед тем как пробило восемь склянок предполуночной вахты, на палубу вышел Пуллингс, подталкивая перед собой зевающего, с заспанными глазами, Парслоу.
— Вы человек обязательный, мистер Пуллингс, — сказал штурман. — С удовольствием пойду на боковую. — Словно заразившись от Парслоу, он широко зевнул и продолжил: — Принимайтесь за командование. Стоят прямые паруса, грот— и фор-марсели, фор-стаксель и кливер. Курс норд-норд-ост. Когда пробьет две склянки, меняйте курс на чистый ост. Если заметите парус, зовите капитана. Ах, моя коечка так и тянет меня к себе. Доброй вам ночи. На этого мальчугана надо бы вылить ведро воды, — добавил он, глянув на Парслоу, и направился к люку.
Сквозь сон Джек Обри слышал, как менялась вахта: когда по судну длиной сто сорок футов топают шестьдесят пар ног, тишину сохранить трудно. Но гораздо четче он ощутил смену курса, которая последовала час спустя. Даже в полусне он понял, что находится под другим углом относительно меридиана. Джек также почувствовал, что «Поликрест» идет курсом от галфвинда до бакштага: судорожные взлеты и падения сменились пологими подъемами и длинными спусками. С палубы не доносилось ни понуканий, ни окриков. Пуллингс успел лечь на фордевинд, негромким голосом отдав несколько распоряжений. Все шло как по маслу, без шума и лишней суеты. Джек мысленно похвалил Пуллингса. Но все-таки что-то было неладно. Шкоты парусов были выбраны как полагается, однако топот ног был чересчур поспешным. Из открытого светового люка до капитана донеслись возбужденные возгласы. Когда открылась дверь каюты и рядом с его койкой возник смутный силуэт мичмана, капитан уже стряхнул с себя остатки сна.
— Я из вахты мистера Пуллингса, сэр. Он полагает, что на левом крамболе виден корабль.
— Благодарю вас, мистер Парслоу. Сейчас я поднимусь.
Когда Пуллингс спустился с мачты по штагу на шканцы, Джек Обри уже стоял возле освещенного нактоуза.
— По-моему, я обнаружил корабль, сэр, — произнес он, протягивая капитану подзорную трубу. — Три румба на левом крамболе, на дистанции около двух миль.
Видимость ночью оказалась недостаточной: небо было чисто, но края его были скрыты дымкой. Крупные звезды превратились в золотые точки, а малые совсем поблекли; молодая луна давно зашла. Когда глаза Джека привыкли к темноте, он смог достаточно четко различить линию горизонта — более светлую полоску на фоне черного неба, с которого вот-вот скроется Сатурн. Ветер зашел немного к норду; он усилился, и на гребне каждой волны, шедшей с зыбью, появились белые гребни. Несколько раз Джеку казалось, что он видит в объективе марсели судна, но неизменно убеждался, что зрение его подводит.
— У вас, должно быть, хорошие глаза.
— Оно выстрелило из пушки, сэр, и я заметил вспышку. Но мне не хотелось вызывать вас, пока я не убедился, что не ошибся. Вон оно, сэр, под самым лисель-реем. Вижу марсели, возможно бизань. По-моему, идет круто к ветру.
«Господи, да я же старею», — подумал Джек, опуская подзорную трубу. В тот же миг он заметил мертвенно-бледную точку, которая исчезла, но появилась вновь в том же самом месте. Наведя трубу, он увидел в окуляре белую полосу: ее образовали обрасопленные марсели, которые, казалось, сливались воедино. А бледное пятнышко наверху — бизань-брамсель. Судно шло правым галсом круто к свежему норд-весту, по-видимому идя курсом вест-зюйд-вест или чуть южнее. Если оно выстрелило из пушки всего один раз, значит, совместно с ним плывут другие корабли. Выстрел означал, что оно меняет галс и остальные должны последовать его примеру. Джек стал вглядываться в восточную часть темного моря и на этот раз увидел один, возможно, два вымпела. Идя таким курсом, они должны пересечься. Но сколько еще незнакомец будет оставаться на прежнем галсе? Едва ли долго, поскольку каменистый мыс Ортега, окруженный опасными рифами, находится с подветренной стороны от него.
— Давайте приводиться к ветру, мистер Пуллингс, — решил он. А штурвальному сказал: — Держитесь круто к ветру и не позволяйте парусам заполаскивать.
«Поликрест» все больше приводился к ветру; поворачиваясь, звезды описывали в небе дугу. Джек Обри внимательно прислушивался: не заполаскивают ли паруса. Это означало бы предел, круче корабль идти не сможет. Теперь ветер дул в левую скулу шлюпа; перелетавшие через поручни брызги попали ему на лицо. Боковая шкаторина фор-марселя начала вибрировать.
Джек Обри взялся за штурвал и немного повернул руль.
— Туже выбрать булинь! — крикнул он. — Мистер Пуллингс, думаю, мы можем еще ближе привестись к ветру. Следите за брасами и булинями.
Пуллингс бросился на нос по едва освещенной палубе: несколько матросов на полубаке с криками «Раз, два, три, взяли!» выбирали шкоты. Когда мичман вернулся на ют, шкоты были выбраны, и реи со скрипом повернулись еще на несколько дюймов. Теперь паруса шлюпа были установлены как можно круче к ветру, и Джек Обри, стоявший за штурвалом, ощущал противодействие руля, поворачивая судно ближе к направлению ветра. Полярная звезда скрылась за грота-марселем. Круче, еще круче. Но вот предел достигнут. Джек даже не предполагал, что сможет добиться таких результатов. По сравнению с прежними шестью с половиной румбами, корабль мог двигаться под углом в пять румбов от направления ветра, и даже если бы шлюп по своей дурной привычке спускался под ветер, он все равно смог бы обезветрить незнакомца, пока на штурвале опытный рулевой, а паруса надежно обрасоплены. У Джека создалось впечатление, что шлюп стал меньше уваливаться под ветер.
— Превосходно, так держать, — сказал капитан, взглянув на освещенное лампой нактоуза лицо штурвального. — Вижу, это вы, Хейнс. Что же, Хейнс, вы меня обяжете, если станете и впредь так стоять на руле. Это вы, Дайс? Ни на градус не отклоняться от курса.
— Так точно, сэр!
— Продолжайте выполнять свои обязанности, мистер Пуллингс. Проверьте все орудийные замки и стеллажи для ядер. Можете убрать один риф на грота-марселе, если ветер поослабнет. Меня можете вызвать, когда что-то переменится.
Джек Обри спустился в каюту, переоделся в сорочку и панталоны и принялся перелистывать ежегодный справочник Стила. Но отдыхать не смог и вскоре снова поднялся на шканцы. Заложив руки за спину, он стал расхаживать по подветренной стороне, при каждом повороте поглядывая на темное море.
Два, возможно, три судна по сигналу меняют галсы. Это может быть кто угодно: британские фрегаты, французские линейные корабли, нейтралы. Но, возможно, это неприятельские торговые суда, пытающиеся проскользнуть, пользуясь безлунной ночью. Когда на втором судне, поднявшемся на волне зыби, по неосторожности мелькнул огонь, Джек решил, что скорее всего это купец. Кроме того, военные корабли вряд ли бы стали так растягиваться. Он сумеет понять, кто это, после рассвета. Независимо от того, будут они менять галсы или нет, с зарей он окажется в более выгодном положении и, находясь с наветренной стороны от незнакомца, заберет у него ветер.
Джек Обри наблюдал за бортом и кильватерной струей: разумеется, шлюп сносило под ветер, но снос стал заметно меньше. При каждом наблюдении за лагом выяснялось, что корабль идет с постоянной скоростью в три с половиной узла, но больше ему и не было нужно. Если бы скорость увеличилась, он бы ее сбавил именно до такой величины, чтобы с рассветом не оказаться слишком далеко.
Вдали от «Поликреста» море осветила вспышка, а мгновение спустя докатился гром выстрела: суда снова меняли галс. Теперь шлюп и незнакомец двигались параллельными курсами, причем «Поликрест» имел куда более выгодное положение: он находился в самом глазу ветра относительно ведущего из трех судов — вот уже полчаса Джек был уверен, что их три.
Восемь склянок. Вскоре рассветет.
— Мистер Пуллингс, пусть вахтенные находятся на палубе. Поставить грота— и бизань-марсели. Мистер Паркер, доброе утро. Будьте добры, прикажите тотчас растопить плиту на камбузе: экипаж должен позавтракать как можно раньше. Пусть завтрак будет поплотнее, мистер Паркер. Поднимите подвахтенных. Затем можете начать готовить корабль к бою. Когда пробьют две склянки, играйте общую тревогу. Где сменные мичманы? Старшина, сию же минуту перережьте их койки. Пошлите за старшим канониром. Послушайте-ка, засэрманы, — обратился он к перепуганным Россоллу и Бабингтону, — может, ваше место на грязном блокшиве? Почему вовремя не появляетесь на палубе, чтобы сменить вахтенных? И как вы смеете появляться на ней в ночных колпаках, с грязными рожами, черт бы вас побрал! Вы трубочисты, а не мичманы. Ах, это вы, мистер Рольф. И сколько пушек вы зарядили?
После такого нагоняя приготовления к возможной баталии пошли как по маслу, и каждая вахта успела позавтракать в свою очередь.
— Сейчас пойдет потеха, корешки, — заявил Уильям Скрич, бывший матрос с «Софи», уминая свой завтрак — сыр и похлебку из концентрата. — Увидите, как старый Лютик даст прикурить этим лягушатникам.
— Да пора бы кое-что увидеть, — отозвался какой-то «сухопутный моряк». — Где все эти золотые россыпи, которые нам обещали? Кроме тумаков, мы пока ничего не видели.
— Эти россыпи с подветренной стороны от нас, корешок, — отвечал Скрич. — Твое дело маленькое — шустрить у пушки да помалкивать в тряпочку.
— Сидел бы я лучше тихо-мирно за своим станком, — признался бывший ткач, — все деньги все равно не загребешь.
Из камбуза слышалось шипение и несло пригорелым жиром. Входные люки были закрыты в целях защиты. В капитанскую каюту натянуло дыму с камбуза, и Киллик живо поволок свои вещи в трюм. Между тем плотники убирали переборки, и домашняя птица, предназначавшаяся для кают-компании, заполошно кудахтала в клетках. Все это время Джек Обри внимательно наблюдал за морем. Восточная часть неба немного посветлела, когда пришел боцман и стал спрашивать, куда ставить кранец. Ответ не занял много времени, но, когда капитан вновь посмотрел назад, незнакомец стал уже отчетливо виден на фоне тусклой серебристой поверхности моря по правой раковине. Менее чем в миле вырисовывался силуэт его черного корпуса. Далеко от него, с подветренной стороны, виднелись еще два судна. Совершенно очевидно, ходоки они были аховые: хотя оба несли достаточное количество парусов, им было трудно догнать первый корабль. Он успел взять рифы на прямых парусах, чтобы позволить им сократить дистанцию, и теперь они находились приблизительно в трех четвертях мили от него. Одно из судов, похоже, имело аварийное парусное вооружение. Засунув за пазуху подзорную трубу, Джек Обри полез на мачту. Прочно устроившись там и наведя подзорную трубу на фокус, он аж присвистнул. Тридцатидвух-, нет, тридцатичетырехпушечный фрегат, не меньше. Затем улыбнулся и, не отрываясь от подзорной трубы, крикнул:
— Мистер Пуллингс, поднимитесь, пожалуйста, ко мне. Возьмите мою трубу. Что вы на это скажете?
— Тридцатичетырехпушечный фрегат, сэр. Судя по форме кливера, французский. Да нет же, нет! Ей-богу, сэр, это же «Беллона».
Так оно и было. «Беллона» находилась в своем привычном районе крейсирования. Она взялась эскортировать двух купцов из Бордо до точки с координатами двадцать градусов вестовой долготы и сорок пять градусов нордовой широты и успела благополучно провести их через Бискайский залив, правда с некоторыми затруднениями, поскольку оба судна были тихоходами и одно из них потеряло фор— и грота-стеньги. «Беллона» караулила их, но, как и любой капер, недостаточно ответственно относилась к своему долгу, и теперь ее весьма заинтересовало нелепое сооружение, подпрыгивавшее на волнах с наветренной стороны. В контракте «Беллоны» не было оговорок, запрещающих ей захватывать призы во время проводки конвоев, и в течение последней четверти часа, сразу после обнаружения «Поликреста», она двигалась на румб ближе к линии ветра, чтобы понять, кого послала ей судьба. Капитан французского фрегата проделывал то же самое, что и Джек Обри, внимательно наблюдавший за ним с мачты.
«Беллона». При выгодном ветре она могла обогнать любой корабль с прямым парусным вооружением, но в течение десяти, а то и двадцати минут инициатива была в руках Джека Обри. Он находился в выгодном положении относительно француза и мог решать, вступать ему в бой или нет. Но думать и решать надо было очень быстро — прежде чем первым выстрелит француз. У того было далеко не временное преимущество: тридцать четыре дальнобойные пушки против его двадцати четырех карронад. «Поликрест» мог выбросить сто двадцать шесть фунтов металла по сравнению с французскими тремястами восьмьюдесятью четырьмя, которые легко могли отправить его на дно. На них нацелят восьмифунтовые, длинноствольные бронзовые пушки-красавицы с великолепной прислугой — такие орудия разнесут «Поликрест» с дистанции мили с лишком, в то время как короткоствольным карронадам шлюпа и их неумелым канонирам, собранным с бора по сосенке, следует вести огонь с расстояния пистолетного выстрела. С пятидесяти, даже со ста ярдов он смог бы как следует всыпать французу! «Беллона» была близко, но недостаточно. О том, чтобы с его-то сбродом взять на абордаж фрегат, на котором был экипаж из двухсот, если не трехсот лихих каперов, не могло быть и речи. Дай бог ему самому не подвергнуться абордажной атаке.
— Мистер Пуллингс, передайте мистеру Макдональду, чтобы он приказал своим морским пехотинцам снять красные мундиры. Прикройте парусиной пушки на шкафуте. Да не крепите ее, просто набросьте, чтобы в любой момент можно было скинуть. Выкатите на полубак два-три бочонка. Пусть шлюп выглядит этаким неряхой-торгашом.
До чего же точно переменились их роли! На этот раз «Беллона» не думала о том, чтобы часа за два подготовиться к встрече; ее палубы на носу и корме не будут очищены, ее капитан будет все еще сомневаться, именно ее захватят врасплох.
Врасплох. Слово это прозвучало как тревожный сигнал горна. Джек Обри спустился на квартердек с уже готовым решением.
— Мистер Паркер, чем вы занимаетесь?
— Этими матами хочу закрыть золотые украшения, сэр, — отвечал старший офицер.
— Не прячьте их, мистер Паркер: они нам на руку. — И действительно, щегольский декор делал корабль похожим на торговое судно. — Прикажите всей команде собраться на корме.
В тусклом свете занимающейся зари матросы выстроились перед ним: немногие горели боевым азартом, чаще встречались недоуменные лица, многие глядели на темный силуэт чужого корабля в малодушном унынии.
— Друзья! — громко и отчетливо начал Джек Обри, с улыбкой глядя на экипаж. — Этот малый, которого вы видите, всего лишь капер. Я с ним хорошо знаком. У него в борту множество орудийных портов, но в них всего лишь шести— или восьмифунтовые пушки. У нас двадцатичетырехфунтовые, и он этого не знает. Скоро я подкрадусь к нему. Какое-то время он может пугать нас из своих пушчонок, но это просто комариные укусы. Затем, когда мы приблизимся настолько, что промахнуться будет невозможно, то дадим убойный бортовой залп! Каждая карронада должна быть направлена на бизань. До тех пор, пока не ударит барабан, ни одного выстрела. После этого бейте француза, как положено героям. Стреляйте по нижней части бизани. Да беглым огнем, и чтобы ни единого промаха! — Повернувшись, Джек увидел Стивена, наблюдавшего за ним из люка сходного трапа. — Доброе утро! — воскликнул он, дружелюбно улыбаясь. — Наш старый друг «Беллона» пожаловал. Фрегат на подветре у нас.
— Вот оно что! Пуллингс мне так и сказал. Вы что, намереваетесь воевать с французом?
— Я намереваюсь потопить его, захватить, сжечь или уничтожить, — ответил Джек цитатой из боевого устава, и лицо его осветила улыбка.
— Я так и думал. Прошу вас, не забудьте про часы, которые они у меня отобрали. Они с репетицией, номер 365, с центральной секундной стрелкой. И три пары кальсон. Я их узнаю на ком угодно. А теперь мне пора в лазарет.
Быстро наступал рассвет; восток окрасился золотом. По чистому небу проплывали белые облака. Торговые суда поднимали дополнительные паруса, чтобы приблизиться к каперу.
— Мистер Паркер, прикажите закрыть люки. Мистер Макдональд, пошлете лучших стрелков на марсы только в самую последнюю минуту. Они должны бить по квартердеку, исключительно по квартердеку.
План Джека Обри был прост: приблизиться к французу, не позволяя ему выйти на ветер, держась самому строго на наветренной стороне, не раскрывать своих намерений сколько будет возможно и с ближней дистанции обрушить на него всю мощь своих карронад, при этом забирая ветер у его парусов. Ничего более сложного Джек Обри предпринимать не стал, имея такой корабль и такой экипаж, — никакого маневрирования, никакого прохода по корме. Он даже не посмел прятать внизу своих матросов — этих необстрелянных новичков, которые никогда не слышали свиста ядер над своей головой.
— Спуститесь на полрумба, мистер Гудридж.
Курсы обоих кораблей пересекались. Насколько близко позволит ему подойти «Беллона»? Каждые сто ярдов означали, что находиться под огнем дальнобойных пушек французов им придется минутой меньше. Ближе, еще ближе…
Если бы только удалось сбить у француза мачты, поразить рулевой пост — он находился позади бизань-мачты «Беллоны»… Он уже видел белые лица на ее квартердеке. Оба корабля по-прежнему продолжали сближаться. Когда же «Беллона» откроет огонь?
— Еще четверть румба, мистер Гудридж. Мистер Россолл, у вас есть флаг Папенбурга?..
На баке «Беллоны» вспыхнуло облачко дыма, и у борта «Поликреста» пролетело ядро. На мачте французского фрегата появился английский флаг.
— Свои! — с облегчением воскликнул какой-то матрос на шкафуте. Вот бедняга! Во время порыва ветра едва слышно прозвучала команда:
— Убавить парусов и ложиться в дрейф, черт бы вас побрал, корм акулий. — Джек улыбнулся. — Мистер Россолл, не торопитесь, — произнес он. — Делайте вид, что вы в растерянности. Поднимите до половины, затем спустите и поднимите до места. — Под клотиком бизань-мачты поднялся комок. Наконец флаг Папенбурга раскрылся в сторону капера.
— Это заставит их призадуматься, — произнес Джек Обри.
Минутное замешательство заставило оба корабля еще больше сблизиться. Раздался еще один выстрел. Ядро упало прямо перед серединой корпуса «Поликреста»: это был ультиматум.
— Поднять фор-марсель! — воскликнул Джек Обри.
Он еще мог позволить себе потянуть время, а замешательство на борту «Беллоны» могло помочь ему выиграть еще полминуты.
Но «Беллона» перестала валять дурака: вместо белого с красным прямым крестом флага на ее бизани поднялся триколор. Борт фрегата исчез в дыму, и сотни фунтов железа перелетели через пятьсот ярдов водного пространства. Три ядра обрушились на корпус «Поликреста», остальные с визгом пронеслись над головами.
— Форсировать носовой парус! — вскричал капитан «Поликреста» и, когда парус наполнился ветром, произнес: — Отлично, мистер Гудридж, а теперь подведите шлюп на дистанцию пистолетного выстрела. Поднимите наш флаг, мистер Россолл. Мистер Пуллингс, долой чехлы, бочонки за борт.
С «Беллоны» раздались пушечные выстрелы — один или два, — и, охваченный ужасом, Джек несколько мгновений ждал, что она начнет менять галс, пройдет у него за кормой и попытается пойти круче к ветру, чтобы захватить ветер, все это время стреляя в него издали. «Господи, пусть он даст бортовой залп», — пробормотал Джек Обри. И залп действительно прозвучал — громкий, раскатистый, но далеко не в лучшем стиле «Беллоны». Капер захотел побыстрей закончить дело, разделавшись со шлюпом. Осталось ждать, когда штурман направит «Поликрест» на боевой курс, пресекая все попытки француза выйти на ветер, и будет удерживать его в одном положении. Тогда можно будет использовать те минуты, в течение которых дистанция между обоими кораблями будет сокращаться.
— Мистер Макдональд, морских пехотинцев на мачты, — произнес Джек Обри. — Барабанщик, готов?
Орудия с обоих концов водного пространства были выкачены и нацелены. Изо всех сил Джек прокричал:
— Всем лечь на палубу! Лицом вниз! — Раздался бортовой залп «Беллоны», которая стреляла главным образом крупной картечью.
Картечь поразила нижнюю часть такелажа и пронеслась над палубой. Падая, загрохотали блоки, порвались тросы, рядом с капитаном оказался Макдональд, шатавшийся из стороны в сторону и прижимавший ладонью предплечье. Какой-то бедолага метался в панике, пытаясь скрыться в переднем люке. Остальные, приподнявшись на четвереньки, с диким видом смотрели, удастся ли это. Боцман подставил ему подножку и, поймав, швырнул к своему орудию. Дым рассеялся, и Джек увидел зияющие отверстия в парусах шлюпа.
— К орудиям! — закричал он. — Приготовиться. Ждать барабан. Всем бить по бизани.
Офицеры и канониры разворачивали карронады, наводя их на «Беллону», глядя вдоль стволов. Маленький барабанщик уставился огромными глазами на Джека Обри. Ближе, еще ближе… Капитан, следя за качкой, почувствовал момент, когда шлюп начал спускаться с длинной, пологой волны, кивнул барабанщику и крикнул: «Пли!» Барабанный бой утонул в грохоте всех карронад правого борта, ударивших против направления ветра, отчего дым повис над палубой непроницаемой пеленой. Наклонившись над поручнями, Джек пытался рассеять его ладонью. Дым сдуло в подветренную сторону, и он увидел убийственные результаты залпа: в борту «Беллоны» зияла огромная брешь, бизань-руслени разбиты, мачта повреждена, три орудийных порта разрушены, на квартердеке валяются тела.
На борту «Поликреста» раздались дикие крики «ура!».
Джек Обри воскликнул:
— Еще один, еще один залп. Еще залп — и француз сдастся!
Однако на «Беллоне» по-прежнему развевался французский флаг, руль ее был цел, а стоявший на квартердеке капитан Дюмануар махал треуголкой Джеку Обри, громким голосом отдавая приказания. К своему ужасу, Джек увидел, что треклятый дрейф быстро относит «Поликрест» прямо на капер. Все французы, кроме орудийной прислуги, числом около двух сотен, собирались в носовой части фрегата.
— Круче к ветру, Гудридж… — начал было Джек, но слова его заглушили два бортовых залпа — «Беллоны» и «Поликреста», едва не соприкасавшихся реями.
— Все на отражение абордажников — с копьями, копьями! — кричал капитан шлюпа.
Он вытащил шпагу и кинулся на полубак, вероятную точку высадки французов, перепрыгнув через сорванную пушку, пару тел и добравшись до него, прежде чем рассеялся дым. Он стоял, окруженный двумя или тремя десятками моряков, ожидая услышать скрежет и удар двух столкнувшихся кораблей. Из клубов дыма послышались оглушительные крики — команды на французском языке, крики «ура» и, далеко позади, страшный треск. Дым рассеялся, возникла яркая вспышка света, и «Беллона» стала поворачивать, удаляясь от шлюпа и направления ветра. Расстояние между ними уже достигло двадцати ярдов. Ее бизань-мачта оказалась сбитой, и она не могла удерживаться против ветра. Упавшая мачта, поддерживаемая вантами, висела на правой раковине, действуя как гигантский руль, заставлявший нос корабля отклоняться в сторону.
— К орудиям! — закричал Джек.
Корма «Беллоны» поворачивала в их сторону. Продольный бортовой залп уничтожит ее.
— Мы попали в нее, попали! — кричал какой-то простак из новобранцев, не нюхавших прежде пороху.
Уже стала сказываться неопытность канониров: орудийная прислуга неумело суетилась, опрокидывая запальные кадки, повсюду роняя ядра, заряды, банники, пробойники. Одни матросы радостно вопили, другие скакали и корчили рожи как полоумные — бедлам, да и только.
— Пуллингс, Бабингтон, Паркер, вправьте мозги орудийной прислуге, да живее, черт бы вас всех побрал. Руль под ветер, Гудридж, — правьте на фрегат. — Он сбил с ног тщедушного ткача, прыгавшего от радости, столкнул лбами двух канониров, швырнув их к пушкам, вкатил одну карронаду, выкатил другую, выстрелил в незащищенную корму «Беллоны» и бросился на шканцы, крича: — Приводитесь к ветру, Гудридж, к ветру приводитесь, говорят вам!
Но теперь строптивый «Поликрест» не желал слушаться руля. Последний залп «Беллоны» почти лишил шлюп передних парусов, и он сразу обрел прежнюю рыскливость. Руль был положен на борт, но шлюп никак не реагировал на него, а драгоценные секунды летели и летели.
Маллок и его ребята занимались парусами, судорожно завязывая узлы. Стреляла то одна карронада, то другая. Одно двадцатичетырехфунтовое ядро ударило прямо в ахтерштевень фрегата. Однако капер успел обрасопить реи на фордевинд и теперь удалялся со скоростью сто ярдов в минуту. Когда передние паруса были стянуты назад, чтобы «Поликрест» смог увалиться под ветер и преследовать «Беллону», оба судна разделяло пространство чистой воды с четверть мили. Теперь «Беллона» огрызалась кормовым орудием.
— Мистер Паркер, поставьте два орудия на нос, — произнес Джек Обри. «Поликрест» начал набирать скорость: «Беллона», которой мешала волочившаяся сзади мачта, сильно рыскала. Дистанция между ними сокращалась. — Мистер Парслоу, принесите мне трубу. — Его собственная лежала разбитая возле кофель-планки.
— Трубу? Какую трубу, сэр? — Бледное, отрешенное лицо юноши озабоченно смотрело вверх.
— Любую. Но лучше подзорную, — ласково произнес Джек. — Поищи в кают-компании как следует.
Джек оглядел корабль сверху донизу. Штормовые стаксели были как решето, два стакселя беспомощно повисли, фор-марсель разорван в клочья. Полдюжины вант повреждены, но кливеры и бизань работают отлично. На палубе даже некое подобие порядка. Две карронады сорваны, но одну из них с помощью ломов устанавливают на прежнее место. Остальные выкачены и готовы к стрельбе; прислуга у каждого лафета в полном составе, вид у канониров веселый и решительный. На шкафуте валяется груда коек, вырванных из сеток последним залпом «Беллоны». Раненых отнесли в лазарет.
— Труба, сэр.
— Спасибо, мистер Парслоу. Передайте мистеру Рольфу, чтобы открыл огонь из носовых карронад, как только они будут выкачены.
На «Беллоне» топорами рубили ванты правого борта, поддерживавшие бизань-мачту. Едва ее освободили, волочившаяся сзади мачта оторвалась, и фрегат рванулся вперед, уходя от преследователя. Но на глазах у Джека Обри грота-стеньга покачнулась раз, затем еще и с набежавшей крутой волной рухнула за борт.
На «Поликресте» раздались крики «ура». Они догоняли француза — догоняли! Носовая карронада выстрелила, ядро не долетело, отрекошетило от воды и едва не угодило во фрегат. Снова зазвучало «ура». «Как бы не пришлось плакать, когда француз приведется к ветру и причешет нас продольным огнем!» — подумал Джек. Корабли находились на расстоянии около пятисот ярдов друг от друга, оба шли на фордевинд, причем «Поликрест» был на левой раковине «Беллоны». Каперу оставалось лишь положить руль под ветер, чтобы повернуться бортом и обстрелять их продольным огнем от носа до кормы. Он не мог двигаться против ветра, поскольку не имел парусов на корме, но мог повернуться траверзом, чего было вполне достаточно.
Однако «Беллона» этого не сделала. Оставшись без грота-стеньги, она по-прежнему шла на фордевинд. Наведя подзорную трубу на ее корму, Джек Обри понял почему: у француза не было руля, чтобы повернуть на ветер. Он мог двигаться только прямо.
Оба теперь приближались к купцам — широким приземистым судам, по-прежнему двигавшимся левым галсом. Неужели они собираются доставить им хлопоты? Постоять за капера? У них на каждом борту было по пять орудийных портов, и «Беллона» пройдет в кабельтове от них.
— Мистер Паркер, выкатите орудия левого борта.
Нет, купцы не стали вмешиваться. Они медленно изменили курс и направились на норд. Один из них, похоже, был покалечен: фор— и грота-стеньги были заменены временными. Ядро, выпущенное носовым орудием «Поликреста», окатило фонтаном воды корму «Беллоны». Они ее догоняли. Может, сначала захватить купцов, а затем погнаться за капером? Довольствоваться одними лишь купцами? Тогда сейчас самый подходящий момент: ведь спустя пять минут он окажется у них под ветром, и хотя они тихоходы, догнать их будет тяжело. А через полчаса и вовсе невозможно.
На один выстрел «Беллоны» приходилось два выстрела карронады. Но капер стрелял из длинноствольной, гораздо более точной восьмифунтовой пушки. Незадолго перед тем, как шлюп оказался на траверзе торговых судов, ее ядро, пролетевшее низко над палубой, убило матроса у штурвала, швырнув его тело в Парслоу, стоявшего в ожидании приказаний. Джек Обри оттащил мертвеца в сторону, освободив залитого чужой кровью мальчугана, и спросил его:
— С вами все в порядке, Парслоу?
В ответ на слова Паркера: «Купцы не стреляют, сэр» — Джек ответил:
— Да, да. Выясните, нельзя ли привязать дополнительный парус?
Выиграв минуту, он смог бы приблизиться к «Беллоне», рыскнуть и снова обрушить на нее бортовой залп. «Поликрест» прошел мимо купцов, которые, в знак покорности, отдали паруса. Даже в пылу сражения, когда пушки отвечали друг другу с такой скоростью, с какой их успевали заряжать, в клубах дыма, среди валяющихся на палубе тел и ручьев крови, струившейся по шпигатным желобам, иные задумчиво смотрели на свои призы — довольно крупные суда, за которые можно было бы получить десять, двадцать, даже тридцать тысяч гиней. Они прекрасно понимали, что, как только шлюп уйдет с милю в подветренном направлении, эти мешки с золотом прибавят ходу, поставят дополнительные паруса, выберутся на ветер — и поминай их как звали.
Оба военных корабля устремились на зюйд-ост, а купцы стали быстро отставать. Противники продолжали стрелять без перерыва. Сначала, по мере починки такелажа, то один немного уходил вперед, то другой. Но ни один из них не рискнул сделать передышку и поставить новые паруса, ни один не посмел поставить новую стеньгу или брамсели при такой качке.
Оба стоили друг друга. Малейшее повреждение каждого будет решающим, малейшая передышка — роковой. Так они и шли час за часом, песочные часы переворачивались, склянки били, отмеряя время утренней вахты, все находились в состоянии чрезвычайного напряжения. Почти никто на палубе не произнес ни слова, слышны были лишь команды. Все это время оба корабля находились приблизительно в четверти мили друг от друга. Оба попытались поставить лисели, и у обоих их сорвало. Оба принялись выливать за борт пресную воду, пытаясь облегчить вес судна на несколько тонн, — прибегали ко всем известным морякам уловкам, ухищрениям, приспособлениям, чтобы увеличить скорость. Был момент, когда Джек Обри решил, что «Беллона» выбрасывает за борт съестные припасы, но это были убитые. Он насчитал сорок всплесков — потери на этом перегруженном корабле были, должно быть, ужасными. И все равно французы продолжали стрелять.
К полудню, когда в южной части горизонта среди облаков возникло плоскогорье испанского побережья, носовая часть «Поликреста» была испещрена пробоинами, похожими на оспины. На грот-мачте и фор-марсель-рее вновь и вновь появлялись следы попаданий, и внутрь корпуса проникало все больше воды. Но и корма «Беллоны» была разбита вдребезги, а в огромном гроте зияло множество отверстий, хотя фрегат снова управлялся. Французы выпустили из кормового порта толстый трос, что позволило кораблю держаться в двух румбах от ветра. Это было немного, но гораздо лучше, чем управляться с помощью одних парусов. Заметив мыс Пеньяс, фрегат намеренно изменил курс, что стоило ему дорого: из-за тормозящего усилия бакштова «Беллона» потеряла сотню ярдов — расстояние огромное при такой отчаянной гонке, и Рольф, старший канонир «Поликреста», — с красными глазами, черный от пороха, но уверенно чувствующий себя в своей стихии, — попал ядром в кормовую пушку француза. На палубе шлюпа воцарилась мертвая тишина, которая сменилась дикими криками «ура». Теперь пушки «Беллоны» умолкли, слышались лишь мушкетные выстрелы. Однако фрегат по-прежнему рвался вперед, направляясь к Хихону. Это был испанский порт, закрытый для англичан и открытый для французов.
«Беллоне» предстояло пройти еще несколько миль, и ядро, попавшее в грота-рей или паруса, покалечило бы фрегат. Теперь за борт полетели пушки, чтобы отвоевать потерянные сто ярдов. Джек Обри покачал головой: от этого будет мало проку, поскольку ветер дул с кормы, а на «Беллоне» оставались только передние паруса.
— На палубе! — закричал впередсмотрящий. — На правом крамболе парусник.
Это был испанский фрегат, огибавший мыс Пеньяс и направлявшийся в Хихон. Его следовало бы заметить давно, но взгляды всех моряков «Поликреста» были направлены на спасающийся бегством капер.
— Черт бы его побрал! — произнес Джек в адрес испанца, подумав, как непривычно видеть такое чудное творение — эту великолепную пирамиду белоснежных парусов, — вдоволь насмотревшись на закопченную пороховой гарью рвань. И как же быстро он несся!
В носовой части шлюпа что-то рвануло. Взрыв не был похож на звук выстрела. Раздались вопли, крики, исполненные смертной муки. Раскалившаяся карронада взорвалась, убив канонира и изранив еще троих из своей прислуги. Одного матроса швырнуло на палубу. Он вопил, вырывался из рук товарищей, которые несли его вниз. Другие бросили убитого за борт, очистили палубу от обломков и, работая с бешеной скоростью и силой, ставили на место разбитой карронады новую. Но дело шло медленно: все рым-болты были сорваны, к тому же с «Беллоны» все время били из мушкетов по находившимся на носу «Поликреста».
На шлюпе стояла тишина, нарушаемая только воплями из лазарета, все со злорадством ожидали развития событий: появились острые скалы и белые буруны у рифов.
Испанский фрегат выстрелил из пушки и поднял гирлянду флагов.
— Черт бы его побрал! — повторил Джек Обри. «Беллона» снова выпустила бакштов, на этот раз с другого борта, пытаясь попасть во вход в порт Хихона. Дюмануару следовало привестись к ветру на целых два румба, иначе он окажется на скалах.
— Ничего у тебя не выйдет, черт тебя побери! — вскричат Джек. — К орудиям! Наводите точно на нос. Возвышение три градуса. Стреляйте по грот-мачте. Мистер Гудридж, приведите шлюп круто к ветру.
«Поликрест» резко повернул влево, подставив борт каперскому судну. Поочередно выстрелили три орудия — третье, шестое и снова третье. В гроте «Беллоны» появились огромные дыры, наклонился рей, поддерживаемый лишь предохранительным топенантом; однако француз продолжал идти вперед.
— Испанец стреляет, сэр, — произнес Паркер.
И действительно, перед самым форштевнем шлюпа пролетело ядро. Фрегат изменил курс, чтобы оказаться между двумя кораблями: он находился совсем близко.
— Черт бы его побрал! — выругался Джек Обри и, взявшись за штурвал, лег на фордевинд, направляясь прямо на капер.
Возможно, у него еще есть время, чтобы произвести очередной бортовой залп, прежде чем испанец пройдет у него под носом, — один шанс покалечить «Беллону», прежде чем она минует рифы и попадет в устье канала, ведущего в порт.
— К орудиям! — Его команда разорвала напряженную тишину. — Спокойно. Возвышение три градуса. Целиться в грот-мачту. Каждое ядро должно попасть в цель.
Он посмотрел через плечо, увидел испанца — великолепие парусов, — услышал громкий, отчетливый голос капитана, стиснул зубы и повернул руль. Если бортовой залп придется по испанцу, то это его дело.
«Поликрест» описывал дугу, повинуясь рулю, положенному на борт. Пушки прогремели одна за другой. Грот-мачта стала медленно падать и рухнула за борт вместе со всеми парусами. В следующее мгновение капер оказался среди бурунов. Джек увидел медную обшивку его днища, два огромных вала швырнули его еще дальше на рифы, где фрегат повалился на борт, и волны сомкнулись над ним.
— Таким образом, сэр, я загнал его на камни перед Хихоном. Я хотел было послать туда шлюпки, чтобы сжечь капер во время отлива, но испанцы заявили, что он находится в их территориальных водах и они против таких мер. Однако они добавили, что днище у него окончательно проломлено, а киль перешиблен.
Адмирал Харт уставился на Джека Обри, не скрывая неприязни.
— Насколько я понимаю, — произнес он, — вы отказались от ценнейших призов, которых вам судьба поднесла на блюдце, ради преследования какого-то грязного капера, который, в свою очередь, оставил вас с носом.
— Я его уничтожил, сэр.
— Ну еще бы. Слыхали мы эти байки про загнанные на рифы корабли, над которыми якобы сомкнулись волны и так далее и тому подобное, а месяц спустя они вновь восстают из пучины как новенькие. Проще простого заявить: «Я загнал его на рифы». Так может сказать кто угодно, но за это еще никто не получил ни подушных, ни пушечных — словом, ни ломаного гроша. Нет, нет. Всему виной ваш идиотский план переделки парусного вооружения: если бы вы поставили брамсели, то успели бы захватить торгашей, а потом всыпать по первое число говнюку, которого вы якобы уничтожили. А эти ваши штормовые стаксели, которые будто бы выдерживают любой ветер, — полная дичь.
— Я бы не смог идти в наветре относительно конвоя, сэр, если бы не они. И я вас уверяю, что большая парусность стала бы вдавливать «Поликрест» носом в море
— По-вашему, чем меньше парусов вы ставите, тем быстрее идете? — произнес Харт, посмотрев на секретаря который услужливо хихикнул. — Расскажите это вашей бабушке. Адмирал лучше разбирается в таких вещах, чем капитан. Чтобы я больше не слышал об этом мудреном вооружении. Ваш шлюп и без того достаточно своеобразен, так что не надо превращать его в посмешище для всего флота, огородное пугало, которое ползет со скоростьк пять узлов лишь потому, что вам не угодно ставить на нем больше парусов. Ну а что вы можете сказать про этот голландский галиот?
— Должен признать, сэр, что ему удалось скрыться.
— А кто захватил его на следующий день с грузом золотого песка и слоновой кости? Конечно же, «Аметист» Снова «Аметист», а вас рядом и в помине не было. Я не получу ни хрена, иначе говоря, вы тоже не участвуете в барыше. Сеймур везунчик: ему отвалят тысячу гиней, самое малое. Я чрезвычайно разочаровался в вас, капитан Обри. Я послал вас в крейсерство, можно сказать, на новеньком, прямо со стапелей, шлюпе, и как же вы им распоряжаетесь? Возвращаетесь с пустыми руками, да еще приводите корабль черт знает в каком виде: откачиваете воду с утра до ночи, половины рангоута и такелажа нет, пятеро убито и семеро ранено. И сочиняете сказку о том, как вы загнали несчастный капер на более-менее воображаемые рифы, требуете ремонта. Не надо мне рассказывать про укороченные болты и вторично использованные материалы. — Харт поднял ладонь. — Я уже слышал об этом. И слышал, как вы развлекались на берегу до моего приезда. Позвольте вам напомнить, что капитану не разрешается спать вне корабля без разрешения.
— В самом деле, сэр? — спросил Джек Обри, наклонившись вперед. — Не можете ли вы быть более точным? Вы меня упрекаете в том, что я не ночую на борту?
— А разве я говорил, что вы не ночуете на корабле? — произнес Харт.
— Тогда позвольте узнать, как я должен понимать ваше замечание?
— Оставим это, — отозвался Харт, играя ножом для разрезания бумаг. Затем, не в силах удержаться от язвительности, добавил: — Но вот что я вам скажу: ваши марсели — позор для королевского флота. Почему вы не можете свернуть их как следует?
Было совершенно очевидно, что это еще одна придирка. Даже лучшие фрегаты с полным, опытным экипажем могут сворачивать паруса, а не поднимать их с «пузом» только в гавани или же готовясь к параду в Спитхеде.
— Итак, — продолжал Харт, сам понимая, что хватил лишку. — Как я вам уже сказал, я в вас разочаровался. Вы будете сопровождать балтийские конвои, а остальное время, думаю, ваш шлюп будет использоваться для несения службы в Канале. Это вам больше по плечу. Формирование балтийского конвоя будет закончено через несколько дней. Кстати, я получил сверхсекретное сообщение из Адмиралтейства. Вашему судовому врачу, некоему Мэтьюрину, следует вручить этот запечатанный пакет. Он должен получить отпуск. На время его отсутствия доктора заменит ассистент, который будет помогать ему, когда тот сочтет нужным вернуться к выполнению своих обязанностей. Хотелось бы, чтобы он не слишком задирал нос, — запечатанный пакет, подумаешь!