Z значит Захария

О'Брайен Роберт К.

Шестнадцатилетняя Энн Бёрден живёт совершенно одна. Ядерная война унесла всех её близких. Мира, такого, каким она его знала, больше не существует. Целый год она живёт в замкнутой долине и считает себя единственным человеком на Земле. Но однажды она видит поднимающийся в отдалении столб дыма. Кто-то выжил и идёт к ней в долину. Кто этот человек? Чего он хочет? Можно ли ему доверять? Вскоре Энн убеждается, что есть вещи пострашнее, чем остаться последним человеком на планете...

 

 

Глава 1

20 мая 

Мне страшно.

Сюда кто-то идёт.

То есть, я так думаю, что кто-то идёт, хотя не уверена и молюсь, чтобы это оказалось ошибкой. Я ходила в церковь и молилась всё утро. Покропила водой пред алтарём и положила на него цветы — фиалки и ветки кизила.

Но я вижу дым. Уже целых три дня — совсем не такой, как в прошлый раз. Тогда, год назад, он поднялся огромным облаком, далеко отсюда, и стоял в небе недели две. Наверно, где-то в мёртвом лесу полыхал пожар; а потом пошёл дождь и дым улёгся. Но сейчас он совсем другой — просто тонкий столбик, не очень высокий.

Этот столбик появляется уже три вечера подряд. Когда становится темно, его не видно, а наутро он исчезает. Но каждый вечер возникает снова — всё ближе и ближе. Сначала он вставал за грядой Клейпол-ридж, и я могла видеть только его верхнюю часть, и то лишь как грязноватое пятнышко. Я думала, что это облачко, вот только оно было слишком серое, цвет какой-то не такой; а потом я сообразила: да ведь больше на небе облаков нет! Достала бинокль и увидела, что облачко узкое и прямое, значит, это дым от маленького костра. К Клейпол-риджу мы ездили на машине — туда добрых пятнадцать миль, хотя кажется меньше; дым же поднимается из-за гряды.

За Клейпол-риджем, ещё через десять миль, лежит Огдентаун. Но в Огдентауне не осталось ничего живого.

Мне это точно известно, потому что после окончания войны, когда отключились все телефоны, мой отец, брат Джозеф и кузен Дэвид сели в пикап и поехали разузнать, что происходит. Первым пунктом на их пути был Огдентаун. Они отправились рано утром; Джозеф с Дэвидом радовались, как дети, а вот отцу явно было не до веселья.

Они вернулись, когда уже совсем стемнело. Мама волновалась, где их носит так долго; поэтому когда на холме Бёрден-хилл, в шести милях отсюда, показались светящиеся фары пикапа, мы обрадовались.

Фары походили на маячные огни. Больше огней не было нигде, кроме как в нашем доме — за целый день в долину не наведался ни один автомобиль. Мы знали, что это наш пикап, потому что у него одна фара, левая, мигала, когда машина подпрыгивала на выбоине. Пикап подкатил к дому, разведчики вышли. Мальчики больше не веселились, как раньше, вид у них был перепуганный; а отец — тот вообще осунулся, как будто ему стало плохо. Может, он тогда уже был болен, но всё-таки, думаю, скорей всего его потрясло то, что они увидели.

Мама не спускала с него глаз, пока он вылезал из машины.

— Ну что, как?

Он ответил:

— Трупы. Кругом лишь мёртвые тела. Все мертвы.

— Все?!

Мы пошли в дом, где светились лампы; мальчики последовали за нами, так и не сказав ни слова. Отец опустился на стул.

— Ужасно, — проговорил он, а потом снова: — Ужасно, ужасно. Мы всё там объездили, заглядывали во все закоулки. Жали на клаксон. А потом пошли в церковь и позвонили в колокол. Знаете, его слышно на пять миль в округе. Ждали два часа, но никто так и не объявился. Я зашёл в пару домов — к Джонсонам, к Питерсам... Они все были дома. Мёртвые. Улицы усеяны мёртвыми птицами.

Мой брат Джозеф заплакал. Ему четырнадцать. Я не слышала, чтобы он плакал, с тех пор как ему исполнилось восемь.

21 мая 

Струйка дыма приближается. Сегодня она стояла почти на самой вершине гряды, хотя и не совсем; потому что, взглянув в бинокль, пламени я не увидела, только дым — он поднимался очень быстро и не слишком высоко над костром. Знаю, где: на перекрёстке. Сразу за гребнем с востока на запад проходит Дин-таун Роуд, шоссе №9 штатного значения; оно пересекается с нашей дорогой, которая поменьше, окружного значения, и носит номер 793. Путник остановился там и решает, двигаться ли ему по девятке или перевалить через гребень. Я говорю «путник», хотя это могут быть и «путники», и даже «путница». Просто мне кажется, что это мужчина. Если чужак решит следовать по шоссе — он попросту уйдёт, и всё снова встанет на свои места. Назад-то он наверняка не вернётся. Зачем? А вот если он поднимется на гребень — тогда он точно придёт сюда, потому что увидит с вершины зелёные листья. По ту сторону гряды, да даже по ту сторону Бёрден-хилла зелени нет, там всё мертво.

Тут мне нужно кое-что объяснить. Во-первых, почему я так напугана. Во-вторых, почему я пишу об этом здесь, в толстой школьной тетради, которой разжилась в магазине Клейна в миле по дороге отсюда.

Я взяла там тетрадь и солидный запас шариковых ручек ещё в феврале. А потом последняя радиостанция — очень плохо слышимая, только ночью и поймаешь — прекратила трансляцию. С той поры прошло уже около двух-трёх месяцев. Я говорю «около», и это одна из причин, почему я взяла тетрадь: я обнаружила, что забываю, когда что случилось, а иногда даже случилось ли оно вообще. Вторая причина: я подумала, что если вести дневник, то это будет всё равно, как если бы с кем-то разговариваешь; а если позже я прочту свои записи, то это будет, словно кто-то разговаривает со мной. Но, по правде сказать, написала я не очень много, потому что, в общем, не о чем.

Иногда я делала заметки о погоде — если намечалась буря или что-то не совсем обычное. Ещё записывала, что и когда посадила в огороде, ведь наверняка пригодится на следующий год. Но большую часть времени я ничего не писала, потому что один день был похож на другой, и иногда мне приходило в голову: а зачем вообще что-то писать, если никто никогда этого не прочтёт? Но потом я напоминала себе: когда-нибудь, спустя годы, ты сама прочтёшь это. Я была уверена, что осталась одна-одинёшенька на целом свете.

Но теперь мне есть, о чём писать. Я была неправа. Я не одна на целом свете. Мне радостно и страшно.

Поначалу, когда все остальные пропали, я ненавидела одиночество; всё выглядывала на дорогу днями напролёт и большую часть ночи, надеясь, что проедет машина или кто-нибудь, неважно кто, придёт из-за холма. Мне даже иногда снилось, что кто-то проехал мимо, не зная, что я здесь; и тогда я просыпалась, выскакивала на дорогу и всматривалась — не исчезают ли в темноте задние фонари. Но недели проходили за неделями, и радиостанции умолкали одна за другой. Когда умерла последняя, до меня наконец дошло, что никто ко мне не придёт — ни машина, ни пеший путник. Само собой, сначала я думала, что это просто батарейки в моём приёмнике сели, поэтому раздобыла в магазине новые. Испробовала их в ручном фонарике — тот загорелся, так что стало понятно, что дело всё-таки в радиостанции.

Во всяком случае, ведущий на последней станции сказал, что вынужден прекратить передачу, потому что больше нет электричества. Он раз за разом повторял свои координаты — широту и долготу, хотя находился вовсе не на корабле; нет, он был на суше, где-то около Бостона, штат Массачусетс. А ещё он рассказывал о многом другом, и истории эти мне совсем не понравились. И тогда я призадумалась. Вот представьте: через холм переваливает машина, я выбегаю ей навстречу, из машины кто-то выходит... А вдруг этот кто-то — сумасшедший? Или плохой человек, злой, жестокий? Убийца какой-нибудь. И что мне тогда делать? Понимаете, тот ведущий на радио под конец вроде как рехнулся — во всяком случае, так казалось. Он боялся; там, где он сидел, в живых оставалось всего несколько человек, а еды так и вообще кот наплакал. Он говорил, что всем одинаково плохо и что даже перед лицом смерти люди должны поступать достойно. Он умолял об этом по радио, и я поняла: там происходит что-то страшное. Один раз он не выдержал и заплакал.

Вот я и решила: если кто-то заявится в мою долину, надо сначала присмотреться и только потом показаться пришельцу. Одно дело ожидать кого-то в гости, когда всё мирно и цивилизованно и вокруг полно народу. Но если кругом никого — тогда всё иначе. Пораскинув умом, я пришла к выводу: есть вещи куда более страшные, чем остаться одной. Вот из этих соображений я и начала переносить кое-какие свои пожитки в пещеру.

22 мая 

Этим вечером снова поднялась струйка дыма — в том же месте, что и вчера. Я знаю, чем он (они? она?) занимается. Он пришёл сюда с севера. Разбил лагерь у перекрёстка и исследует шоссе №9, Дин-таун Роуд, на восток и на запад. Тревожный признак. Если он так тщательно проверяет все направления, то пойдёт и на юг тоже.

Я выяснила для себя кое-что ещё. Незнакомец, конечно же, несёт с собой кучу припасов и оборудования. Отлучаясь на разведку окрестностей, он оставляет это всё в лагере у перекрёстка — так он может передвигаться быстрее. Из этого следует, что он, скорее всего, никого не встречал по пути, иначе не стал бы так беспечно бросать свои вещи на произвол судьбы. Или он путешествует не один. А может, он просто отдыхает. Может даже, у него есть автомобиль, хотя в этом я сомневаюсь. Отец сказал, что автомобили останутся радиоактивными надолго — думаю, потому, что они сделаны из тяжёлого металла. Отец много чего знал про такие вещи. Нет, он не был учёным, просто читал подряд все научные статьи, которые печатались в газетах и журналах. Вот почему, думаю, он так встревожился, когда война окончилась и все телефоны замолчали.

На следующий день после поездки в Огдентаун опять собралась разведывательная экспедиция. На этот раз на двух машинах — нашем пикапе и фургоне м-ра Клейна — владельца магазина. Думали, что так будет надёжнее в случае, если одна из машин сломается. С мистером Клейном поехала и его жена; тогда и мама тоже решила присоединиться, думаю, потому, что боялась расстаться с папой; после его рассказа о том, что ему довелось увидеть в Огдентауне, она места себе не находила от тревоги, такого с ней никогда ещё не бывало. Нас с Джозефом решили оставить дома на хозяйстве.

На этот раз они направились на юг, через расщелину, за которой лежала община амишей — посмотреть, как те пережили бомбардировку. (Вообще-то их никто не бомбил, ближайшие бомбы упали далеко отсюда, отец считал — миль за сто, а то и больше; грохот был еле слышен, хотя да, земля тряслась, это мы ощущали.) Фермы амишей находились к югу от нашей долины. Мы дружили с их обитателями — особенно мистер Клейн, они у него были основными покупателями. Поскольку автомобилями они не пользовались, ездили только на телегах с лошадьми, члены общины нечасто выбирались в Огдентаун.

После амишей разведчики должны были повернуть на запад и выехать на шоссе, ведущее в Дин, по дороге проехав через Бэйлор. Дин — это настоящий город, он гораздо больше Огдентауна. Я собиралась пойти учиться в динский педагогический колледж. Надеялась стать учительницей английского языка.

Они отправились рано утром. Мистер Клейн на своём фургоне ехал впереди. Перед отъездом отец погладил меня по голове, как много лет назад, когда мне было лет шесть. Дэвид ничего не сказал. И только по прошествии часа или около того, я обнаружила, что Джозеф исчез. Должно быть, залез украдкой в фургон мистера Клейна. И как я не подумала об этом! Мы оба боялись оставаться одни, но отец сказал, что мы должны сидеть дома, приглядывать за скотом и вообще — а вдруг кто-нибудь появится, или телефоны снова заработают и нам кто-нибудь позвонит. Но телефон не зазвонил, и никто так и не пришёл.

Ни мои родные, ни Клейны не вернулись назад. Теперь я знаю, что долина амишей пуста, так же как и Дин. Все мертвы.

С тех пор я исходила все склоны нашей долины. Вскарабкавшись на очередную вершину, я залезала на дерево и осматривала окрестности.

За пределами долины простирается лишь мёртвый, застывший лес. Я не хожу туда.

 

Глава 2

23 мая

Я пишу это утром, около десяти тридцати, отдыхая от дел, которые мне совсем не по душе, но сделать которые было необходимо. Если ждать, пока он перевалит через гребень, а потом через Бёрден-хилл, где начинается моя долина и где бы я, наконец, увидела путника, — возможно, тогда будет уже поздно.

Вот что мне нужно было сделать.

Выпустить кур с птичьего двора. Я выгнала их на луг. Они теперь на свободе. Потом, попозже, загоню обратно — если не всех, то многих; при условии, что они не будут гулять в полях слишком долго.

Выгнать обеих коров и телёнка, молодого бычка, на вольное пастбище. Какое-то время они справятся сами. В дальних от дороги лугах много хорошей травы, пить они могут из пруда, а телёнок станет сосать молоко, значит, корова будет доиться. Это гернсийские коровы. Надо сказать, с животными мне повезло, да и заботилась я о них хорошо. Куры продолжали нестись, и теперь их было на две больше, чем вначале. Только пёс Фаро, принадлежавший Дэвиду, сбежал. Просто в одно прекрасное утро он пропал с концами. Наверно, ушёл из долины на поиски Дэвида и погиб.

Вырвать всё, что начало пробиваться на огороде, разровнять грядки и покрыть палой листвой. Вот, теперь даже не видно, что там что-то росло. Просто сердце кровью обливалось, ведь всё так хорошо взошло! Но у меня достаточно консервов и сухих продуктов, продержусь. Если бы чужак увидел ухоженный, прополотый огород, он бы сразу догадался, что здесь кто-то есть.

Сейчас я сижу у входа в пещеру. Отсюда видна бóльшая часть долины, мой дом и амбар, крыша магазина, низенькая колокольня старой церквушки (несколько досок оторвалось — может, надо починить?) и ручей, что пробегает футах в пятидесяти в стороне. А ещё я могу обозревать дорогу — от самой вершины холма Бёрден-хилл и почти до дальнего выхода из долины, всего около четырёх миль. Не думаю, что путник увидит мою пещеру — она расположена на половине пути вверх по склону за домом, деревья закрывают вход, который к тому же довольно узок. Мы с Дэвидом и Джозефом тоже ведь не сразу обнаружили её, хотя играли поблизости почти каждый день.

Конечно, дом, магазин и церковь я спрятать не могу, но ведь по пути чужак наверняка видел немало всяких домов, магазинов и прочего. К счастью, я давно не прибиралась, не вытирала пыль. Сегодня утром внимательно осмотрела все помещения — думаю, не осталось никаких признаков того, что в доме ещё недавно кто-то жил. Цветы с алтаря в церкви я убрала. Сюда, в пещеру, принесла две лампы и запас масла для них.

Теперь остаётся только ждать. Я сказала, было около десяти тридцати, но, если честно, я в этом не уверена. Мои наручные часы спешат, а сверить их не с чем, кроме солнца. Я даже толком не знаю, который сегодня день, путаюсь в датах. Календарь у меня есть, но всё равно — вести счёт дням трудно, очень трудно, даже с календарём. Первое время я ставила карандашом крестик на каждом дне. Но случалось так, что позже в тот же день я, посмотрев на календарь, гадала: а зачеркнула ли я день сегодня? И чем дольше думала, тем больше терялась, не могла вспомнить. Наверняка какие-то дни я пропустила, а в другие зачеркнула сразу два. Сейчас я выработала систему получше. Поставила рядом с календарём будильник; по вечерам я завожу его, а по утрам он звонит, и тогда я зачёркиваю день. Очень неплохая система.

Кажется, я придумала, как установить точную дату. У меня есть Астрономический ежегодник фермера, и там написано, что самый длинный день в году — это 22 июня. Так что недели через три я в течение нескольких дней постараюсь засечь время восхода и заката. Самый длинный день и приму за 22 июня.

Хотя, вообще-то, не так это и важно, наверно. Вот разве только мой день рождения приходится на 15 июня, и хорошо бы знать, когда он наступит, чтобы вести учёт собственным годам. Примерно через четыре недели мне исполнится шестнадцать.

Я могла бы писать и писать о подобных мелочах, ведь мне многое пришлось постигать собственным умом, после того как до меня, наконец, дошло, что, возможно, я останусь одна до конца своих дней. Больше всего мне повезло с тем, что в долине есть магазин, да не какой-нибудь, а большой супермаркет с отличным выбором товаров, а всё потому, что основными покупателями были амиши. Ещё одна удача — что война закончилась весной (она, собственно, весной и началась — длилась всего-то одну неделю), так что у меня было целое лето на то, чтобы разобраться в ведении хозяйства, преодолеть страхи и продумать, как подготовиться к зиме.

Вот, например, отопление. В доме была топка, работающая на мазуте, и газовая плита. Ток и телефон отключились одновременно, а мазутная топка без электричества не работает. Газовая плита действовала, вот только газ-то баллонный. В запасе у нас имелись два баллона, но в конце концов они опустеют, а грузовика с новой поставкой ожидать не приходится. В доме было два камина: один в гостиной, другой в столовой; в дровяном сарае во дворе хранилось несколько кубометров дров. И всё же этого, я знала, будет недостаточно; вот почему я раздобыла в магазине отличную пилу и весной, летом и осенью немало дней потратила на то, чтобы заготовить дрова и отвезти их домой на старой тачке. Топила только в гостиной и столовой, не заботясь об остальном доме; зато в этих двух комнатах было довольно тепло — ну, если не считать пары-тройки особенно холодных дней. Тогда я напяливала на себя несколько свитеров. Газ я расходовала очень экономно, так что его хватило почти на всю зиму; а потом стала готовить пищу на огне в камине — это не очень-то удобно, кастрюли чернеют. В амбаре стоит старая угольно-дровяная плита — на ней мама готовила до того, как мы обзавелись газовой. Этим летом я собираюсь — вернее, собиралась — попробовать перетащить её в дом. Она тяжёлая, мне не поднять, но, может, удастся разобрать её и перенести по частям. Я уже залила маслом все болты, чтобы легче было откручивать.

Я начала писать утром, пока отдыхала. Потом переделала кое-какие дела, пообедала, и сейчас уже вторая половина дня.

Опять появился дымок. Уже точно по эту сторону Клейпол-риджа. По моим догадкам — где-то на полпути между грядой Клейпол и холмом Бёрден-хилл. А это значит, что он (они? она?) увидел долину и направляется сюда.

У меня такое чувство, будто это начало конца. Надо решиться на что-то конкретное.

Очень странно. Кто бы это ни был — он не спешит. Если он перевалил через гряду — а он наверняка сделал это — то уже должен был увидеть долину и зелёные деревья, ведь Клейпол-ридж выше холма Бёрден-хилл. Во всяком случае, оттуда виден дальний конец долины; это я знаю точно, потому что в былые времена сама бывала на Клейпол-ридже много раз. Почему же путник не торопится?! Если бы он пошёл в сторону Дина или наоборот, на восток по девятке, его глазам предстала бы лишь мёртвая пустыня: всё серое и бурое, голые стволы вместо деревьев. Вероятно, на всём протяжении своего пути (откуда бы он ни пришёл) путник ничего другого и не видел. Между грядой и Бёрден-хилл — всё та же мёртвая зона. Оттуда до долины всего миль восемь; и всё же пришелец остановился и разбил лагерь.

Завтра утром мне надо бы сходить на Бёрден-хилл, залезть на дерево и понаблюдать. Пойду не по дороге. В лесу, выше по склону, вьётся тропинка, ведущая в ту же сторону. В нашем лесу полным-полно тропинок, и я знаю их все. Если пойду, то возьму одно из своих ружей — лёгкое, 22-го калибра. Я неплохо стреляю, лучше, чем Джозеф и Дэвид, хотя упражнялась только на жестянках и бутылках. У отцовского большого охотничьего ружья слишком сильная отдача. Я пыталась стрелять из него, но при нажиме на спусковой крючок невольно съёживалась, отчего прицел шёл насмарку. Вообще-то, я, конечно, не собираюсь пускать ружьё в ход, я вообще не люблю никакого оружия; просто мне кажется, что будет разумным взять его с собой. В конце концов, я же не знаю, чего ожидать.

Сегодня вечером, перед тем как отправиться — если я отправлюсь — нужно наносить в пещеру воды и приготовить что-нибудь поесть. Я не смогу развести костёр после того, как чужак войдёт в долину: днём он может увидеть дым, а ночью — пламя, потому что раскладывать костёр придётся снаружи. Однажды мы разожгли огонь внутри пещеры, она наполнилась густым дымом, и нам пришлось спешно удирать. Вечером я приготовлю курицу, сварю вкрутую несколько яиц, испеку кукурузные лепёшки — вот и не придётся питаться одними консервами, по крайней мере, несколько дней.

Воду я смогу потихоньку приносить ночью из ручья. Но всё-таки на всякий случай надо сделать запас. У меня есть шесть больших бутылей — ёмкостей для сидра с завинчивающимися крышками.

Вода — это была ещё одна проблема, которую мне пришлось решать, когда выключилось электричество. Около дома был — то есть он там и сейчас есть — артезианский колодец около шестидесяти футов в глубину с электрическим насосом. У нас имелся электрический нагреватель для воды, душ, ванна, всё такое, но, ясное дело, теперь ничто из этого не работает. В артезианскую скважину нельзя опустить ведро — отверстие слишком узкое; значит, воду придётся добывать в другом месте. У меня на выбор были два ручья. Один протекает около пещеры — вот, я вижу его отсюда — бежит по направлению к дому, но потом круто поворачивает влево, на пастбище, где образует пруд, вернее, маленькое озерцо, чистое и довольно глубокое, в нём водятся лещи и окуни. Второй, который называется Бёрден-крик (по имени нашей семьи, как и холм: Бёрдены были в этой долине первопоселенцами) — шире и больше, да и к дому ближе. Он течёт почти параллельно дороге и выходит из долины через южный проход. По существу, это небольшая река, очень красивая. Вернее, была когда-то красивой.

Поскольку эта речка ближе, я собиралась носить воду из неё; пары вёдер за раз мне было бы достаточно. Но тут я кое-то заметила — надо сказать, вовремя. В речке водилась рыба, хоть и не такая большая и не так много, как в пруду. Но в самый же первый раз, отправившись за водой, я увидела, как мимо меня пронесло течением мёртвую рыбку. На берегу лежала мёртвая черепаха. Речка втекает в долину через расщелину в каменистой гряде слева от Бёрден-хилла; то есть вода приходит снаружи, и она отравлена. Я долго вглядывалась в речку, не подходя, однако, к ней близко, и поняла: там нет ничего живого, вообще ничего, даже лягушек, даже жучков-водомерок.

Я испугалась. И побежала с вёдрами к пруду, на его верхний конец, где в пруд впадает маленький ручей. Никогда ещё я так не радовалась, увидев в воде стайку мальков! Как обычно, они скользнули прочь. С водой всё было в порядке, и такой она остаётся до сих пор. Ручей вытекает из родника в склоне холма, прямо здесь, в долине, и, должно быть, вода поступает туда откуда-то из глубинных слоёв. Я всё время ловлю в пруду рыбу и ем её; это мой самый стабильный источник пропитания — кроме середины зимы, когда рыба перестаёт клевать.

Всё, решено, отправлюсь завтра, как только рассветёт. Теперь, решившись, я начинаю волноваться по совсем уже дурацкому поводу: как я выгляжу? Не надо ли приодеться? Думала об этом всё утро, пока была в доме, даже в зеркало смотрелась, что в последнее время случается нечасто. Я хожу в голубых джинсах, но это мужские джинсы — в магазине их навалом, а вот женских нет; то есть сидят они не очень, мешковатые какие-то. И мужская рабочая рубашка из фланели, и мальчишечьи теннисные туфли. Элегантностью здесь и не пахнет. Не говоря уже про причёску — волосы я просто отхватила ножницами и всё. Одно время я накручивала их на ночь, как тогда, когда ходила в школу; но на это требовалось много времени, и я наконец решила, что всё равно никто кроме меня моих кудрей не видит. Так что волосы у меня просто прямые, правда, чистые, и стали гораздо светлее, потому что я много времени провожу на воздухе. И я вроде бы не такая плоская, как раньше, хотя кто его знает — разве в этой одежде разберёшь?

И всё-таки — может, надеть платье? А вдруг это спасательная группа, посланная властями? Наверно, стоит пробраться обратно в дом и переодеться. У меня ещё одна пара приличных брюк осталась, остальные износились. А вот платья я не надевала с самой войны. Впрочем, карабкаться на дерево в юбке не очень-то удобно. Думаю, сойдут и брюки — они красивые.

24 мая

Это мужчина, и он один.

Сегодня утром я отправилась в поход, как запланировала. Надела приличные брюки, взяла ружьё, повесила на шею бинокль. Залезла на дерево и увидела, как он идёт по дороге. О его внешности сказать пока ничего не могу, потому что он с ног до головы был одет в защитный костюм — такой зеленоватый, из синтетической ткани. На лице — стеклянная маска для глаз; словом, очень похоже на водолазный костюм, только посвободнее. На спине у него, опять-таки как у ныряльщика, висел баллон с воздухом. Но всё же, хотя я и не могла видеть его лица, по походке и росту было понятно, что это мужчина.

А шёл он медленно потому, что влёк за собой тележку размером с большой сундук, укреплённую на двух велосипедных колёсах. Тележка покрыта такой же зеленоватой синтетической тканью, из которой изготовлен костюм. Должно быть, тяжёлая, потому что он с трудом тащил её в гору, поднимаясь на Бёрден-хилл — останавливался через каждые пять минут. До вершины ему ещё около мили.

Я должна решить, что делать.

 

Глава 3

Всё ещё 24 мая

Сейчас ночь.

Он в моём доме.

Или, может, не совсем в доме, а рядом, в маленькой синтетической палатке, расставленной во дворе. Я не уверена, потому что слишком темно и видно плохо — я наблюдаю из пещеры, а костёр, который он развёл — в огороде, не в доме — уже совсем догорел. Пришелец поживился моими дровами.

Он спустился с вершины Бёрден-хилла во второй половине дня. Я забралась в пещеру, подкрепилась и переоделась обратно в голубые джинсы. Решила пока не показываться незнакомцу на глаза. Передумать ведь никогда не поздно.

Я гадала, что он будет делать, когда достигнет вершины. Наверняка убедится, хоть и не окончательно, что пришёл в место, где есть жизнь. Как я уже говорила, долину видно с вершины гряды Клейпол, но не очень отчётливо — всё же это довольно далеко. Ведь может статься, что зрение его и раньше обманывало, так что скорее всего, он принял это зрелище за мираж.

На вершине холма дорога ненадолго выравнивается, ярдов сто идёт почти горизонтально, а потом снова бежит под уклон. Чуть миновав середину ровного отрезка, можно увидеть долину, реку, дом, амбар, лес, пастбище — словом, всё. Я всегда любила этот момент, предвкушала его — наверно, потому, что это значило, что я возвращаюсь домой. Сейчас весна, и вся долина — сплошная свежая зелень.

Дойдя до этого места, путник остановился. Уронил оглоблю тележки и так и стоял, не двигаясь, с добрую минуту. А потом побежал вниз по дороге, неуклюжий в своём мешковатом костюме, — бежал и размахивал руками. Подскочил к дереву на обочине, дёрнул за ветку, сорвал пару листьев и поднёс к маске — должно быть, не верил глазам, что листья живые.

Я наблюдала из потаённого местечка, с тропинки, вьющейся в лесу чуть выше по склону. Ружьё держала наготове. Не знаю, мог ли он слышать сквозь свою маску, но на всякий случай постаралась не двигаться и не шуметь.

И вдруг он затеребил застёжку на шее, где крепился шлем, как будто собирался снять его. До этого момента я не видела лица путника — его загораживал стеклянный щиток — поэтому смотрела во все глаза. Но он вдруг передумал и побежал обратно к тележке. Отцепил чехол с одной стороны, отодвинул его и вынул какую-то стеклянную штуковину — трубку с металлическим стержнем внутри, похожую на большой термометр. К трубке, кажется, был прикреплён датчик со шкалой — с того места, где я сидела, было не очень хорошо видно. Путник держал трубку перед щитком и, медленно поводя ею из стороны в сторону, внимательно смотрел на датчик. Потом пошёл опять вниз по дороге к тому самому дереву, и всё это время не сводил глаз с прибора. Опустил его вниз, к дорожному покрытию, затем поднял повыше. Вернулся к тележке.

И снова вытащил оттуда какое-то устройство, похожее на первое, но побольше; достал круглую чёрную штуку — это оказался наушник с болтающимся на нём шнуром. Шнур он воткнул в прибор, а наушник прижал к наружной стороне маски около уха. Ага, понятно — сравнивает показания обоих приборов. Я догадывалась, что это за приборы, читала о таких, но до этого момента никогда не видела. Это были измерители уровня радиации, их называют счётчиками Гейгера. Незнакомец вновь зашагал вниз по дороге; на этот раз он шёл долго, почти полмили, и всё смотрел на один счётчик, одновременно прислушиваясь к другому.

А затем снял с себя шлем и закричал.

Я аж подпрыгнула и сорвалась было с места, но тут же остановилась. Он кричал не мне. Он просто вопил от радости: «Эге-гей!» — так обычно подбадривают своих болельщики на стадионе. Он не слышал меня (к счастью!). Крик отозвался эхом в долине, а я стояла, застыв на месте, хотя сердце стучало, как сумасшедшее: я уже очень давно не слышала человеческого голоса, кроме, разумеется, своего собственного, когда на меня вдруг находило желание попеть.

И снова тишина. Он крикнул ещё раз, приложив руки рупором ко рту:

— Здесь есть кто-нибудь?

Снова зазвенело эхо. Когда оно умолкло, тишина показалась даже ещё более глубокой, чем раньше. К тишине привыкаешь и не замечаешь её. Но звук его голоса был приятным и сильным. Мне вдруг страшно захотелось изменить своё решение. Целую минуту я колебалась — настолько мощно нахлынуло на меня это желание. Хотелось броситься вниз по склону сквозь лес и закричать в ответ: «Я здесь!». Хотелось заплакать, прикоснуться к его лицу. Но я вовремя спохватилась и осталась, где была, безмолвно наблюдая за пришельцем в бинокль. Он повернулся и пошёл обратно к тележке. Шлем висел у него за плечами, словно капюшон.

У него была борода и длинные тёмные волосы. Однако прежде всего я отметила необыкновенную бледность его лица. У меня самой руки были загорелые, и я к этому привыкла; но я видала фотки шахтёров, днями напролёт работающих под землёй. Вот так он и выглядел — как шахтёр. Лицо у него, насколько я могла рассмотреть, было продолговатым и узким, с довольно крупным носом. Прибавьте сюда длинные волосы, бороду и мучнисто-белую кожу — словом, вид у него был довольно запущенный, но, должна признать, было в этом человеке что-то этакое, романтическое. Ни дать ни взять поэт, только не очень здоровый. И худющий.

Он шёл к тележке, поминутно оглядываясь через плечо на мой дом. Наверняка он размышлял: там должен кто-то быть, просто они меня не слышали, слишком далеко. Он прав. От вершины холма до дома расстояние около мили. Незнакомец сунул один из приборов обратно в тележку, а потом сделал нечто неожиданное: вытащил из-под чехла ружьё и положил сверху, как будто хотел, чтобы оно было под рукой. Второй счётчик, тот, что с наушником, он продолжал держать перед собой. Затем подобрал оглоблю тележки и двинулся вниз. Когда спуск стал слишком крутым, он развернул тележку, так что та оказалась впереди, а он цеплялся за неё сзади. Примерно через каждые пятьдесят футов он поворачивал её боком, останавливался и прислушивался к своему наушнику. Ещё раза два покричал.

Продвигаясь таким черепашьим шагом, он достиг подножия холма примерно к пяти часам вечера (по моим часам) и добрался до дома как раз перед наступлением сумерек. Я вернулась по своей тайной тропинке в пещеру (где сижу и пишу сейчас) и принялась оттуда следить за незнакомцем в бинокль.

Подойдя к дому, он остановился на лужайке перед главным входом дом и положил оглоблю на землю. Вот когда я обрадовалась, что не подстригала газон! Прошлым летом я решила вообще не морочить себе этим голову; так что трава вымахала по колено, и вся лужайка заросла сорняками. И тут чужак принялся выделывать что-то странное. Вместо того чтобы подойти прямо ко входу, он, двигаясь с предельной осторожностью, обошёл вокруг дома и заглянул в каждое окно, причём хоронился, как будто не хотел, чтобы его увидели. Наконец он подошёл к двери и снова позвал — теми же самыми словами, что и раньше:

— Здесь есть кто-нибудь?

На этот раз он сказал это не так громко, как будто знал, что ему никто не ответит; должно быть, такое с ним случалось и раньше. Не постучавшись, открыл дверь и вошёл внутрь. Вот теперь я занервничала. А вдруг я что-то упустила? Например, забыла в доме полведра свежей воды. Или яйцо на полке. Да мало ли что! Любая мелочь могла бы выдать моё присутствие. Да нет, что это я. Наверняка всё в порядке.

Он вышел на порог минут через двадцать с недоумённым видом. Постоял перед дверью, глядя на дорогу и размышляя. Двинулся было к дороге, но передумал. Вероятно, решал, не пойти ли дальше, к церкви и магазину. От дома их не было видно, но он, конечно же, заметил их сверху, с вершины холма, так что знал об их существовании. Однако вместо этого он взглянул в небо; солнце село и становилось темно, поэтому незнакомец вернулся к тележке и поднял синтетический чехол. На этот раз он вынул несколько вещей, в том числе и какой-то толстый свёрток, который оказался палаткой.

Очевидно, зайдя на кухню, он выглянул в окно и увидел дровяной сарай — потому что как только палатка была установлена, чужак обошёл вокруг дома и вернулся с дровами для костра. Пока огонь разгорался, путник разгружал тележку. Уже совсем стемнело, и в неярком свете разгорающегося огня мне было не очень хорошо видно, что он делает, но через некоторое время я поняла, что он готовит себе ужин. Поев, он долго сидел у костра — пока огонь полностью не погас. После этого мне вообще практически ничего не стало видно, но, похоже, странник залез в палатку. Сейчас он, наверно, уже спит. Мог бы улечься в доме, но, думаю, дому он не доверял. Подозреваю, что зелёный мягкий пластик, из которого сделаны костюм, палатка и чехол для тележки, каким-то образом защищает от радиации.

Я сейчас тоже заберусь в пещеру и лягу спать. Всё ещё побаиваюсь. И однако во мне возникло чувство... как это называется... общности, что ли. Я больше не была одна в своей долине.

25 мая

Кажется, он совершил ошибку. Я не уверена. И если это действительно ошибка, то не знаю, насколько она серьёзна. Это мучает меня, потому что я могла бы его остановить, хотя и не представляю, как. Ведь тогда бы пришлось обнаружить себя перед ним.

Когда я этим утром выбралась из пещеры — очень осторожно, на четвереньках, пригнув голову — пришелец уже был на ногах, хотя солнце только-только встало. Он складывал палатку; справившись с этим, заложил её обратно в тележку. А потом сразу случилось много всего и очень быстро.

Первое: откуда-то из-за птичьего двора раздалось квохтанье курицы. Понятное дело, снесла яйцо. И почти сразу же закукарекал петух. А затем издалёка, словно отвечая на его зов, замычала корова, протяжно и громко. Незнакомец выронил миску, которую держал в руке, вскинулся и прислушался. Вид у него был ошеломлённый, словно он не верил собственным ушам. Наверно, он год, а то и больше не слышал звуков, издаваемых животными.

С минуту незнакомец стоял и лишь вслушивался, всматривался и размышлял. После этого он принялся за дело. Снова вытащил свой радиационный счётчик — тот, что поменьше — и взглянул на него. Он пока ещё ходил в своём защитном костюме, хотя и без шлема. Теперь он потянул за обшлага — наверно, там было что-то вроде застёжек — и снял перчатки. Нырнул в свою тележку и вынул оттуда ружьё, большое такое. Думаю, это был армейский карабин с квадратным магазином, торчащим снизу. Незнакомец осмотрел оружие, потом вернул его в тележку, и достал винтовку поменьше — ту, что брал с собой в палатку. Она сильно походила на мою 22-калиберку, только это была затворная винтовка, а у меня — помповое ружьё. Взяв её наперевес, он направился к птичьему двору.

Кур там, само собой, не было, потому что я выгнала их и закрыла ворота. Но кто-то из них держался поблизости. Так я и знала, что они не станут убегать далеко от места, где кормят. Отсюда мне не видно курятника, потому что его загораживают большие кусты сирени, растущие между домом и птичьим двором. Но через минуту послышался щелчок выстрела, а ещё через минуту чужак появился в поле моего зрения, неся в руке мёртвую курицу. Мою курицу!

Не думаю, что могу его в чём-то обвинять. Не знаю, есть ли у него в тележке какие-либо продукты, но в одном я уверена — свежего мяса у него точно нет. Да и вообще ничего свежего нет, если уж на то пошло. Так что его вполне можно понять: при мысли о курятине у кого угодно слюнки потекут. (Через несколько дней со мной наверняка будет то же самое.) Но слыханное ли дело — стрелять в курицу?! Я, конечно, тоже ем кур, как у нас в семье было заведено, вот только стреляла я последний раз ещё перед войной.

Он не стал ощипывать и потрошить курицу — просто положил её на верх тележки и сразу же отправился вниз по дороге — туда, где находились церковь, магазин... и мои коровы. С собой он взял винтовку, ту, что поменьше, а также стеклянную трубку.

Я решила, что будет лучше не выпускать чужака из виду, по крайней мере сегодня — пока не пойму, что это за человек и чем он дышит. Поэтому я отправилась следом — незаметно, по лесной тропинке, пролегающей выше по склону. Отсюда наблюдать за ним было удобнее: из пещеры некоторые участки дороги не видны, их закрывают деревья. С собой я прихватила бинокль и ружьё.

Он увидел коров сразу же, как только миновал амбар и ограду. Скотина мирно паслась на дальнем поле, у пруда. Все годы отец выращивал на этом поле овёс, но в последнюю весну он, к счастью, посеял овсяницу — ценную кормовую траву. Вот её и щипали коровы с телёнком; поле не было огорожено, но, как я и рассчитывала, животные держались поблизости от родного хлева. При приближении чужака они убежали, правда, не очень далеко. Да, коровы различают своих и чужих, хотя, кажется, не очень этим заморачиваются.

Он пошёл было за ними, но передумал и зашагал к краю пруда. Стал вглядываться в воду — сначала не доходя нескольких шагов, а потом, явно заинтересовавшись, подошёл к самой воде и опустился на колени. Я знаю — он всматривался в стайки мальков, они вечно играют у бережка. Незнакомец взял свой стеклянный счётчик, приблизил его к поверхности и подержал так, а потом сунул один конец в воду. После этого зачерпнул ладонью и попил. Хорошая, вкусная вода, уж я-то знаю, пью её всё время, хотя наполняю вёдра не в пруду, а в ручье, впадающем в него на дальнем конце. Пришелец возликовал — это было видно по всему.

Он двинулся дальше — к церкви, где провёл несколько минут; потом к магазину — там он пробыл гораздо дольше. Я не могла видеть, чем он занимается внутри, — наверно, оценивает выбор товаров, а заодно проверяет их с помощью своего счётчика. Когда он вышел из магазина, в руках он нёс коробку, думаю, полную каких-то консервов. Дальше по дороге он не пошёл, направился обратно к дому. Со всей поклажей — коробкой, винтовкой и счётчиком — идти ему было довольно тяжело.

Через несколько минут он внезапно положил коробку на землю, поднял винтовку и выстрелил в придорожные кусты. Наверно, там сидел кролик — их, наряду с белками, развелось множество, а вот певчие птицы пропали, осталось только несколько ворон, которым хватило ума не покидать долину. Остальные птицы улетели в мёртвые земли и погибли. По-видимому, незнакомец в кролика не попал.

Было уже около одиннадцати; погода была ясной, солнце поднялось высоко, и воздух потеплел. Незнакомцу в его синтетическом костюме да ещё со всем этим грузом, конечно, стало слишком жарко: он дважды останавливался отдохнуть, каждый раз опуская коробку на землю. Вот почему, вернувшись к дому, он совершил ошибку. Он решил искупаться. В Бёрден-крике. В мёртвой речке.

Он положил коробку с добычей на тележку и вынул из неё несколько консервных банок (так я и думала, что он запасся в магазине консервами) и пару кусков мыла — я узнала его по голубой обёртке. А затем, к моему изумлению, он снял своё защитное одеяние. Расстегнул молнию, расположенную спереди, спустил костюм к стопам и попросту шагнул из него. Под костюмом на нём было надето нечто, смахивающее на очень тонкий лёгкий комбинезон голубого цвета. Спина и рукава комбинезона были темны от пота.

До этого момента человек был очень осторожен, а тут вдруг поступил очень легкомысленно. Думаю, я знаю, почему так получилось. Не имея понятия о топографии долины, он решил, что ручей, который он проверил, и тот, что протекает около дома — один и тот же. Он не знал, что в долине их два; и он ведь видел рыбу — живую рыбу. Незнакомцу было жарко, к тому же, наверно, последний раз он купался уже очень давно, — ну и вот, он схватил мыло и побежал через дорогу. Там он сбросил голубой комбинезон и прыгнул в воду, подняв тучу брызг. Если бы он не спешил так, если бы был поосторожнее, то, глядишь, обратил бы внимание, что в речке нет рыбы и что по обоим берегам тянутся полосы мёртвой травы, каждая фута в два шириной. И многие деревья вдоль воды тоже дышат на ладан. Но чужак этого всего не заметил. Он просидел в воде со своим куском мыла довольно долго.

Я уже сказала, что не знаю, насколько серьёзными будут последствия его ошибки. Потому что не знаю, что не так с Бёрден-криком. Он соединяется с живым ручьём, вытекающим из пруда, чуть дальше вниз по долине, и дальше они идут единым потоком до самого выхода. В этом потоке жизни тоже нет — я много раз проверяла, думая, что, может быть, по прошествии такого долгого времени вода в Бёрден-крике снова стала хорошей, но... Там нет рыбы, а если она туда и заплывает, то умирает, и её уносит течением.

Если бы пришелец взял с собой к речке свою стеклянную трубку, то, наверно, она бы показала, что вода радиоактивна; но я этого с уверенностью не знаю, может, вода просто ядовитая или там как. В конце войны по радио говорили, что враг использовал нервно-паралитический газ, болезнетворные бактерии и «другие виды оружия массового поражения». Так что это может быть всё что угодно. Мне остаётся лишь наблюдать и ждать. Надеюсь, купание не убьёт пришельца.

 

Глава 4

Всё тот же день, 25 мая

Уже ночь, я сижу в пещере при свете лампы.

Случилось нечто необъяснимое: Фаро, наш пёс, вернулся. Не могу понять, как такое возможно. Где его носило? Как он жил? Выглядит ужасающе: тощий, как скелет, почти вся шерсть на левом боку вылезла.

Кажется, я уже писала, что Фаро — собака Дэвида. Пять лет назад отец Дэвида умер, он остался круглым сиротой (его мать умерла при родах) и переехал к нам, а с ним и его собака. Разница в возрасте между Дэвидом и Джозефом была где-то в полгода, так что мальчишки крепко подружились. Да, собственно, мы все трое стали очень хорошими друзьями. Но Фаро всегда оставался собакой Дэвида; он шёл с нами, только если шёл Дэвид. Фаро — беспородная дворняжка, чего там только не намешано, но больше всего в нём от сеттера, поэтому он очень любил... нет, любит охотиться. Когда мы собирались на охоту и Фаро хотя бы одним глазком замечал ружьё, он приходил в такой раж, что невозможно было поверить, как эта же самая псина способна застыть в стойке, но тем не менее Фаро проделывал это без сучка и задоринки; охотником он был отменным. Поэтому когда Дэвид пропал вместе с моими родителями, а немного позже пропал и пёс, я решила, что он отправился на поиски хозяина, убежал через расщелину в дальнем конце долины и погиб в мёртвых землях. (Фаро обычно увязывался вслед за машиной, если в ней сидел Дэвид; так что пса приходилось привязывать.) Однако, по всей вероятности, он не пошёл через расщелину. Должно быть, жил в лесу где-то поблизости от неё, питался чем придётся и ждал Дэвида.

Наверно, он вернулся, потому что услышал ружейные выстрелы. Всё это время я продолжала вести наблюдение. Около половины второго чужак, вновь облачившийся в голубой комбинезон — свой зеленоватый костюм он больше не надевал — общипал курицу, выпотрошил её ножом, извлечённым из тележки, и принялся обжаривать на самодельном деревянном вертеле. Пёс осторожно приблизился и остановился у края лужайки, присматриваясь и принюхиваясь. Чужак поднял глаза, увидел собаку и перестал крутить над огнём вертел — лишь стоял, не шевелясь, и смотрел. Потом шагнул к Фаро, но тот попятился. Человек присел на корточки, похлопал по колену, присвистнул и что-то проговорил; свист-то я расслышала, а вот слов не разобрала. Но и так было ясно, что чужак подзывал собаку, хотел завести с ней дружбу. Он снова сделал шаг, и снова Фаро подался назад, сохраняя прежнее расстояние.

Человек бросил свои попытки и вернулся к костру. То есть, это так казалось, что бросил, но на самом деле нет. У него появилась идея, очень даже простая; и он всё время поглядывал, не ушла ли собака. Когда через несколько минут курица дошла до готовности, незнакомец нырнул в дом и вышел оттуда с парой тарелок (моих тарелок!). Отрезал большой кусок курицы. Открыл банку — из тех, что раздобыл в магазине, с каким-то мясом. Положив кусок курицы и немного мяса на тарелку, он, ступая очень осторожно, понёс всё это к краю лужайки, примерно туда, где увидел пса в первый раз, и поставил на землю.

После этого он с весьма беспечным видом направился обратно к костру, разрезал оставшуюся курицу и принялся уплетать её, заедая сухарём из своих прежних припасов. (А я могла бы угостить его свежеиспечённой кукурузной лепёшкой.) Он съел всю курицу, причём очень быстро, и всё то время, что ел, краем глаза наблюдал за собакой. Фаро потихоньку подползал к угощению, поглядывая то на тарелку, то на человека, пока наконец не дотянулся до еды. Держась как можно дальше от тарелки, пёс вытянул шею, цапнул курицу и удрал, отбежав на добрых пятьдесят футов назад. Сожрав курицу в один присест, он вернулся к тарелке с оставшимся на ней мясом и проделал то же самое ещё раз.

Подкрепившись, пёс вернулся к тарелке, вылизал её, а потом начал медленно, принюхиваясь, кружить по лужайке, не подходя, однако, близко к человеку. Фаро дважды обежал вокруг дома, а затем, к моему ужасу, завилял хвостом — точно так, как делал обычно, когда брал след — и кинулся прочь от дома по склону холма, в направлении моей пещеры. Он вынюхал меня!

Незнакомец уставился ему вслед, громко свистнул и пошёл за псом. Но тот к этому времени уже скрылся из вида, так что человек остановился, сделав всего несколько шагов. К счастью, местность между домом и пещерой вся поросла деревьями и кустарником, так что за собакой действительно трудно было уследить. Я заползла обратно в пещеру, и через пару минут, подпрыгивая от избытка чувств, в неё влетел Фаро.

Бедный барбосик. Вблизи он выглядел ещё хуже, даже несмотря на царящий в пещере полумрак. Пару раз тоненько взлаяв, он побежал ко мне. Но я здорово испугалась. Если пёс останется здесь и если чужак подружится с ним, то Фаро неизбежно выдаст меня. Я не знала, что делать, не решалась приласкать собаку как следует. Прошептала только «Фаро, хорошая собачка», но не бросилась обнимать его, хотя мне очень этого хотелось. Да и то — хотя я любила его и он платил мне тем же, искал он здесь всё же не меня. Фаро бывал в пещере тысячу раз, когда мы играли в ней, и теперь бегал кругом, принюхивался в поисках Дэвида. Не найдя хозяина, пёс выбежал наружу, проведя в пещере всего несколько минут, и устремился обратно к дому.

Плохо дело. Ведь там, у дома, — человек, и тарелка, и пища. Если пришелец подружится с псом, ему будет достаточно свистнуть — и тот прибежит к нему, точно так же, как прибегал к Дэвиду. Тогда новый хозяин вполне сможет пойти за собакой и найти меня!

Со стороны наверняка трудно понять, почему я так этого боюсь. Да просто потому, что не знаю, чего ожидать от этого пришлого. Я вообще-то человек дружелюбный. В школе у меня было полно друзей, и парень у меня тоже был. Но ведь тогда я сама имела возможность выбирать. Были люди, которые мне не нравились, а многих мне и вовсе не хотелось знать. Но тут — совсем другое дело. Может, этот чужак — последний мужчина на Земле? Я не знаю его. А вдруг он мне не понравится? Или того хуже — я ему не понравлюсь?

Почти целый год я жила здесь совершенно одна. Надеялась и молилась, чтобы пришёл хоть кто-нибудь, с кем можно было бы разговаривать, работать, строить планы на будущее... Я мечтала, чтобы это оказался мужчина, потому что тогда — знаю, это мечта, но всё же — тогда, возможно, в долине когда-нибудь появятся дети...

И вот мужчина пришёл, но я вдруг поняла, что мечты — это одно, а действительность — совсем другое. Люди бывают разные. Тот ведущий на радио рассказывал, что в своей борьбе за выживание встречал много отчаявшихся, эгоистичных, думающих лишь о себе людей. Мой нынешний гость — чужак, появившийся из ниоткуда, к тому же он больше и сильнее меня. Если он добрый и порядочный — тогда всё хорошо. Но если нет? Тогда он будет поступать, как ему заблагорассудится, а я угожу к нему в вечное рабство. Вот почему я хочу сначала пронаблюдать за ним и по возможности узнать, что он за человек.

Через некоторое время после того, как Фаро убежал из пещеры, я вернулась ко входу и снова стала наблюдать за домом. В руках у пришельца были ножницы, а перед ним стояло маленькое зеркало, и он подстригал себе волосы и бороду. Возился он с этим довольно долго, пока не подрезал то и другое довольно коротко. Надо признать, от этого его внешность очень выиграла: незнакомца можно было, пожалуй, даже назвать красивым, хотя волосы сзади, где он не мог видеть их в зеркало, были срезаны криво.

26 мая

Сегодня такой же солнечный, ясный день, как и вчера, только ещё теплее. Судя по календарю (я забрала с собой в пещеру и его, и будильник), сегодня воскресенье. Это значит, что согласно издавна заведённому порядку, утром я должна была бы пойти в церковь, а остаток дня отдыхать. Иногда по воскресеньям я ходила на рыбалку, сочетая приятное с полезным. Идя в церковь, я обычно брала с собой Библию, а весной и летом букет цветов, чтобы украсить алтарь. Нет, конечно, о настоящей службе и мечтать не приходится, но я бы посидела и прочитала что-нибудь из Библии. Иногда я специально выбираю, что читать — люблю Псалмы и Книгу Екклезиаста, — а иногда просто открываю наугад, как придётся. В середине зимы я, как правило, в церковь не хожу, потому что она никак не отапливается и холод там пробирает до костей.

Собственно, в нашей церкви никогда и не проводилось настоящих служб, во всяком случае, не на моей памяти, и священника у нас тоже не было. Она очень маленькая и построена страшно давно одним из наших предков — «первых Бёрденов», как выражался мой отец, — когда они только-только поселились в долине и рассчитывали (как я полагаю), что постепенно вокруг фермы вырастет целый посёлок. Этого так и не случилось, поскольку даже спустя много лет сюда не вела нормальная дорога, только конная тропа, которая кончалась у перекрёстка; дальше шла дорога на Огдентаун. Когда нам надо было в церковь, мы всегда ездили в Огдентаун; в последний год перед войной я наконец закончила воскресную школу и могла теперь посещать службу на правах взрослой.

Но сегодня утром о заведённом порядке придётся забыть. Пришелец поднялся рано и уже готовил себе завтрак — по-прежнему на костре около дома. Действовал он споро и целенаправленно. Видно, уже разработал некий план, и я даже поняла, какой: он собирается исследовать долину на всей протяжённости, а также заглянуть за её пределы. Хочет узнать, как далеко простирается зелёная зона.

Перед тем как уйти, он положил в тарелку Фаро тушёнки из банки. Самого Фаро нигде не было видно, но как только человек двинулся в путь, пёс появился из-за дровяного сарая, где спал ночью, съел всё, что было в тарелке, и пошёл за незнакомцем. Сразу видно — Фаро с удовольствием присоединился бы к новому хозяину, ведь у того в руке было ружьё, но смелости не хватило. Через сотню ярдов пёс повернул назад, понюхал пустую тарелку, а потом отошёл и улёгся недалеко от палатки.

Я шла параллельно чужаку по лесной тропинке. Рано или поздно он тоже узнает о её существовании, и тогда мне придётся перебраться на другую сторону долины. Значит, нельзя терять бдительности — уследить за человеком в лесу гораздо труднее.

Но сегодня он не покидал дороги. Защитный костюм он не надел и двигался без него гораздо ловчее и быстрее, так что мне пришлось поднапрячься, чтобы не отставать: дорога — прямая, а тропинка вьётся по лесу; к тому же надо было остерегаться, чтобы не производить шума.

Достигнув магазина, чужак вошёл внутрь, а когда вышел, я поразилась. Даже не сразу его узнала. Мешковатый комбинезон исчез; вместо него на мужчине красовались хорошие брюки цвета хаки, отлично на нём сидящие, голубая рубашка, на голове лёгкая плетёная бейсболка, на ногах — рабочие башмаки. (Моя одежда!) Передо мной действительно был совсем другой человек, причём весьма привлекательный. Сейчас, с подстриженными волосами и бородой и аккуратно одетый, он выглядел гораздо моложе, правда, всё-таки намного старше меня. Я бы дала ему года тридцать два или, самое меньшее, тридцать.

После магазина он отправился дальше, к южному краю, к расщелине, ведущей наружу из долины. Шагая, он постоянно оглядывался по сторонам; ему было ново и интересно всё, что попадалось на пути, однако он не замедлял шага, пока не дошёл до дренажной трубы. Именно в этом месте маленький ручей, питающий пруд, потом выходящий из него и пробегающий по лужку, натыкается на поднятие почвы (здесь дно долины начинает повышаться к её южному концу), забирает вправо и вливается в Бёрден-крик.

Вот здесь незнакомец остановился. Думаю, впервые его посетила мысль, что по долине текут два ручья и что пруд образован не Бёрден-криком. И в этом месте, где они сливаются, разница между обоими потоками особенно бросается в глаза. Я сама тому свидетель. Даже за несколько футов до слияния в маленьком ручье есть жизнь: там резвятся мальки, головастики, бегают водомерки, а камни поросли зелёным мхом. Ничего этого нет в Бёрден-крике; а ниже по течению после места слияния — до самой расщелины и дальше — речка пуста и безжизненна.

Я не могу с уверенностью сказать, заметил ли чужак всё это, но он вглядывался в воду очень долго, опустившись на четвереньки. Если он всё понял, то неизбежно должен был встревожиться. Возможно, именно в этот момент он почувствовал, что заболел. Пройдёт совсем немного времени, и он разболеется куда тяжелее.

Как бы там ни было, встревожился пришелец или нет, но через несколько минут он продолжил путь, шагая так же бодро, как и раньше. Ещё через четверть часа он дошёл до конца долины, откуда дорога вела дальше к фермам амишей. Здесь начиналась мёртвая зона.

Этого он, однако, видеть не мог. Собственно, если не знать заранее, то трудно поверить, будто из долины у её южного конца есть выход. Потому что расщелина имеет форму очень большой буквы S, и пока ты не дойдёшь до её устья, будешь думать, будто перед тобой сплошная стена, поросшая деревьями. После этого дорога и ручей, вдоль которого она проложена, резко поворачивают направо, потом налево, потом снова направо — они прорезают гряду, словно туннель.

Таким образом, долина, которую с севера ограждает Бёрден-хилл, оказывается закрытой со всех сторон. Народ говорил, что здесь свой собственный климат, что ветры окружающего мира сюда не залетают.

Когда чужак добрался до расщелины, я потеряла его из виду — с того места на склоне долины, где я находилась, заглянуть в ущелье невозможно. Но отрезок дороги, проходящей по нему, длиной не превышает всего пары сотен ярдов; так что скоро незнакомец появится снова. Увидев мёртвую землю, он, конечно же, вернётся; идти дальше без своего синтетического костюма он не сможет.

Я присела на залитой солнцем прогалинке и ждала, не сводя глаз с разворачивающейся внизу картины: вот узкая чёрная дорога, рядом с ней змеится речка, противоположный склон долины, до которого отсюда рукой подать, порос дубами и буками — старыми, толстыми, отбрасывающими на землю густые чёрные тени. Выше, над ними, есть скальный выступ — серый утёс. Играя, мы частенько взбирались на него; он не так крут, как кажется издали.

Было уже одиннадцать часов, и снова становилось жарко. Откуда-то из-за спины доносился тонкий аромат цветущей черники, жужжали пчёлы. В подобные мгновения мне очень не достаёт пения птиц.

Должно быть, мой гость провёл довольно много времени на том конце ущелья, отдыхая или осматриваясь, потому что появился он не раньше, чем минут через двадцать и двигался теперь немного медленнее. Он направился обратно к дому.

И вот примерно на половине пути это и случилось: он остановился, сел прямо на дорогу, и его вырвало. Он оставался там несколько минут, полулежал, опершись на локоть, и блевал. Потом поднялся и пошёл дальше.

Это повторилось ещё три раза; и после третьего он еле брёл, таща за собой винтовку. Добравшись до палатки, он заполз внутрь и больше уже не выходил. Прибежал заметно осмелевший Фаро и обнюхал вход в палатку. Он даже чуть-чуть повилял хвостом, а потом отошёл и присел возле пустой тарелки.

Новый хозяин так его и не накормил. В этот вечер он не развёл костёр и не приготовил ужин. Но, кто знает, может, наутро ему станет лучше.

 

Глава 5

27 мая

Я пишу это утром, после завтрака, сидя у входа в пещеру с биноклем у глаз —наблюдаю за домом и палаткой. Ну хоть бы какой-нибудь признак жизни. Но нет, ничего, только собака снова подошла к палатке, помахала хвостом и выжидающе посидела пару минут у входа. За это время Фаро, по-видимому, раскинул мозгами, потому что обежал вокруг дома и устремился вверх по склону. Пришёл ко мне в гости. Бедная псинка. Он голоден, и теперь, вернувшись домой, ожидает, что его будут кормить. В магазине полно собачьей еды, но здесь, в пещере, понятное дело, запасов нет, поэтому я дала ему немного кукурузного хлеба и консервированной тушёнки. Теперь я больше обрадовалась Фаро, потому что в настоящий момент не боялась, что незнакомец нагрянет ко мне. Я погладила пса, поговорила с ним. Наевшись, он улёгся рядом и положил голову мне на ногу. Я растрогалась — так Фаро поступал только с Дэвидом и больше ни с кем. Однако через несколько минут он поднялся и побежал вниз. Вынырнув около дома, пёс уселся рядом со входом в палатку. Хоть я и нравлюсь Фаро, в хозяева себе он всё же, кажется, выбрал этого чужака.

Но хозяин так и не вышел.

Я знаю, что он болен, но не знаю, насколько сильно, и потому не представляю себе, что же делать. Ведь может так статься, что ему просто нехорошо, и он решил полежать в постели.

А может, наоборот — он так болен, что не может встать. Кто знает — а вдруг он умирает?

Прошлой ночью я и вообразить не могла, что стану так беспокоиться о непрошенном госте, но сегодня утром места себе не нахожу. А всё из-за сна, который увидела перед пробуждением. Это было одно из тех сновидений, что больше похожи на грёзу; иногда они приходят ко мне на границе сна и яви; то есть я понимаю, что это мне снится, что это порождение моего ума, но всё равно сон кажется вполне реальным. Так вот, сначала мне приснилось (или пригрезилось), что там в палатке — мой отец, лежит больной; потом приснилось, что вся моя семья опять живёт в доме. Я так обрадовалась, что у меня даже дыхание перехватило, и я проснулась.

Осознав, что это лишь сон, не явь, я тут же поняла кое-что ещё. Я думала, что привыкла к одиночеству, к сознанию того, что всегда буду одна, но, видимо, ошибалась. Теперь, когда рядом был кто-то другой, мысль о том, чтобы вновь остаться одной, мысль о пустом доме и пустой долине — на этот раз навсегда, я была уверена в этом — показалась ужасной, совершенно невыносимой.

Поэтому несмотря на то, что этот человек был совсем чужим и я боялась его, я начала беспокоиться о нём; мысль о том, что он может умереть привела меня в отчаяние.

Я пишу об этом частично для того, чтобы прояснить всё для себя самой, ведь когда выльешь мысли на бумагу, это помогает разложить всё по полочкам. Вот как я поступлю: подожду и понаблюдаю до вечера. Если он к тому времени не выйдет из палатки, то спущусь туда засветло — потихонечку, неслышно — и посмотрю, не подходя слишком близко, что с ним. Возьму с собой ружьё.

28 мая

Я снова в доме, в своей комнате.

Незнакомец в палатке. Он спит, спит практически всё время. Он так болен, что не может подняться. Он вряд ли отдаёт себе отчёт в моём присутствии.

Вчера около четырёх часов пополудни я сделала, как решила: взяла ружьё и отправилась в усадьбу. Я подошла к дому сзади, медленно и беззвучно, обогнула его, затаилась за углом. Стоило мне услышать что-то подозрительное — и я бы мгновенно спряталась и постаралась бы незаметно убраться. Увидев, как я выхожу на лужайку перед домом, ко мне навстречу устремился Фаро; я боялась, как бы он не залаял, но пёс вёл себя тихо, только понюхал мою коленку и повилял хвостом. Я подкралась к палатке и заглянула внутрь. Клапан, выполняющий функцию двери, свисал свободно и был полуоткрыт, но свет внутрь проникал плохо. Поначалу я могла разобрать в темноте только ноги незнакомца. Я подобралась поближе, сунула голову в палатку; вскоре глаза привыкли к темноте. Человек лежал на спальном мешке, частично прикрывшись им; глаза его были закрыты. Видно, его рвало — голова покоилась прямо в этом безобразии. Он дышал, но очень поверхностно и часто. Рядом с ним валялась зелёная пластиковая бутылка — пустая, вода из неё вытекла, — а возле бутылки — пузырёк с большими белыми таблетками; пробки на пузырьке не было, и таблетки рассыпались.

В высоту палатка насчитывала всего фута четыре. Я заползла внутрь, совсем недалеко, лишь бы можно было дотянуться до руки незнакомца. Вонь здесь стояла ужасающая. Я прикоснулась к его руке, сухой и горячей от лихорадки. Как раз в этот момент Фаро, засунувший нос в палатку, заскулил. Сочетание прикосновения и собачьего скулежа заставило незнакомца открыть глаза.

— Эдвард, — произнёс он. — Эдвард!

Он не смотрел на меня, а если и смотрел, то видел не меня, а кого-то другого; впрочем, думаю, его взгляд привлекло моё ружьё, которое я так и не выпустила из руки, потому что он сказал:

— Пули... он не остановит... — Не закончив предложения, он вздохнул и закрыл глаза. Кажется, больной бредил; голос звучал глухо, как будто его глотка и рот отекли.

— Вы больны, — сказала я. — У вас жар.

Он застонал и проговорил, не открывая глаз:

— Воды. Дайте, пожалуйста, воды.

Мне стало понятно, что здесь произошло: прежде чем свалиться, он открыл бутылку с водой и пузырёк с таблетками, но нечаянно опрокинул и то, и другое. Вода вылилась, а он был слишком слаб, чтобы принести ещё.

— Хорошо, — отозвалась я. — Я принесу вам воды. Это займёт несколько минут.

Я взяла на кухне ведро и побежала к ручью, впадающему в пруд — там вода чище, чем в других местах. На обратном пути я вспотела и запыхалась, потому что наполнила ведро до краёв, тяжело было нести. Раздобыв в доме кружку, зачерпнула воды до половины.

Он снова уснул, пришлось потрясти его за плечо.

— Вот, пейте.

Он попробовал приподняться, но не сумел, даже на локоть не смог опереться; а когда попытался взять кружку, то выронил её. Я снова наполнила кружку водой до половины, поднесла ко рту больного, приподняв его голову другой рукой. Он выдул всё одним глотком — должно быть, жажда мучила его страшно.

— Ещё, — прохрипел он.

— Не сейчас, — возразила я. — Иначе вас опять вырвет.

Я не сильна в медицине, но уж такие вещи мне известны. Он упал обратно на свой мешок и мгновенно уснул.

Сказать по правде, я не умею ухаживать за больными. Случалось, я помогала маме, когда Дэвид и Джозеф болели (ничего особенно серьёзного: грипп, ветрянка и тому подобное ), однако за по-настоящему больными людьми, такими, как мой нынешний гость, мне ухаживать не доводилось. Но больше о нём позаботиться некому, так что заняться этим придётся мне.

Я принесла из дому тряпку и основательно помыла вокруг его головы. Ещё я дала гостю свежую подушку и чистое одеяло. Таблетки, те что не перепачкались в блевотине, высыпала обратно в пузырёк и завернула крышку. На этикетке значилось: «Cysteamine». Интересно, от чего они. В доме (да и в магазине тоже) имелись только аспирин и таблетки от простуды. Да и откуда мне знать, чем лечить незнакомца?

Поскольку от воды его не вывернуло, может, ему стоит немного поесть? Но чего? Я решила, что лучше всего будет суп — куриный суп; именно им мама кормила нас, когда мы болели. Переселяясь в пещеру, я оставила в доме несколько консервных банок (иначе это выглядело бы странно), но супа среди них не было. Значит, придётся наведаться в магазин. Заодно разжиться там и другими припасами: я решила вернуться в дом, но пещеру надо было укомплектовать как следует — на всякий случай. Так что я нагрузилась под самую завязку, и когда вернулась домой и развела в печке огонь, было уже почти темно.

Принеся миску с супом в палатку, я, к своему удивлению, обнаружила, что больному стало получше. Он не спал; при моём появлении уставился на меня с некоторой растерянностью и с трудом приподнялся на локте. А потом заговорил, впервые осознанно обращаясь ко мне. Голос его был всё ещё очень слаб.

— Не знаю, куда это я попал, — произнёс он. — Вы кто?

— Вы в долине, — ответила я. — Вы были очень больны.

Я поставила суп рядом с больным. Боюсь, мне придётся кормить его с ложечки.

— Долина... — сказал он. — Теперь припоминаю. Вся в зелёных деревьях. Но там же никого не было.

Он снова откинулся на подушку.

— Там была я. В лесу. — Я решила, что будет лучше помалкивать про пещеру. — А потом я увидела, что вы заболели, и подумала, что вам нужна помощь.

— Заболел... — протянул он. — Да, очень сильно заболел.

— Я приготовила вам немного супа. Постарайтесь поесть.

Он постарался, но руки его так тряслись от слабости, что суп расплёскивался; словом, мне таки пришлось кормить его, как младенца. Он проглотил семь ложек, а потом сказал:

— Хватит. Мне плохо, — и снова провалился в сон. Однако, думаю, даже такая малость — несколько ложек супа — принесла ему пользу; он спал как-то более естественно, да и дышал не так часто. Я взяла из дому термометр, чтобы измерить ему температуру, но решила подождать до утра. Пощупала его лоб: снова горячий. Вблизи, в полутьме палатки, незнакомец казался необычайно хрупким.

Я сходила в пещеру, забрала оттуда будильник, лампу, вот эту самую тетрадь и ещё кое-что и вернулась в дом. Поставила будильник на полночь; как только он прозвенел, завела его на два часа, потом на четыре. Каждый раз при звонке я выходила из дому с фонариком и наведывалась в палатку к больному. Один раз он проснулся и опять попросил воды; я дала ему чашку. Остальное время он спокойно спал.

Сегодня утром я покрошила в молоко остатки кукурузной лепёшки и подала ему на завтрак. (Пришлось использовать порошковое молоко — коровы всё ещё гуляют на воле. Нужно будет их поймать и завести обратно на ферму. И кур тоже.)

В этот раз мой гость выглядел намного лучше. Из глаз исчезла муть, взгляд прояснился. Незнакомец поблагодарил меня за хлеб и молоко. Он даже смог похлебать самостоятельно. Закончив есть, он даже на короткое время присел на постели, но вскоре опять улёгся и проговорил:

— Нужно узнать, отчего я заболел.

— Думаю, потому что вы искупались в Бёрден-крике, — ответила я.

— В Бёрден-крике?

— В том ручье, что через дорогу.

— Ты знаешь, что я купался?

— Я наблюдала за вами... издали.

— Так значит, в этом ручье...

— В нём ничего не живёт. Не знаю, почему.

— Да, я обнаружил это. Но только на следующий день, после того как искупался. Какая глупая беспечность, и это после всего того, через что я прошёл! Я просто целый год не был в воде. Уж очень хотелось помыться. И всё равно надо было сначала проверить! Но ведь тот, другой ручеёк, что впадает в пруд — с ним всё было нормально. Вот я и решил... — Он оборвал фразу и несколько минут лежал молча. Потом сказал: — Надо узнать точно. Ты не могла бы...

— Что?

— Ты знаешь, что такое счётчик Гейгера?

— Те ваши стеклянные трубки.

— Да. Читать показания умеешь?

— Нет. То есть, я никогда не пробовала.

Я достала из его тележки меньшую из двух трубок, и он показал мне на одном её конце маленький датчик со стрелкой, которая при движении трубки колебалась, напоминая стрелку компаса. Шкала была проградуирована от нуля до двухсот. По просьбе моего гостя я пошла через дорогу к Бёрден-крику. В палатке и на дороге стрелка стояла примерно на пяти. Но стоило мне подойти к речке, как стрелка скакнула вверх. Остановившись как можно дальше от воды, я подержала трубку в футе над поверхностью. Стрелка метнулась, как шальная, до ста восьмидесяти, то есть почти до конца шкалы. А мой пациент находился непосредственно в воде. Неудивительно, что он заболел. Я не стала медлить и вернулась через дорогу обратно.

Когда я передала гостю, что показал счётчик, он застонал и прикрыл глаза ладонью.

— Сто восемьдесят! — произнёс он. — А я сидел в этой воде почти десять минут. О Господи. Должно быть, я получил триста «эр». Может, больше.

— Что это значит? — спросила я.

— Лучевая болезнь. Это очень плохо.

— Но ведь вам стало лучше.

— Болезнь проходит через несколько стадий.

Он много чего знал о лучевой болезни; вероятно, изучал этот предмет ещё до войны. Первая стадия, тошнота и рвота, длится только один день и быстро проходит. Затем наступает вторая стадия: радиация вызывает то, что он назвал внутриклеточной ионизацией, и вот она-то и наносит организму основной урон. Это значит, что часть молекул в клетках тела разрушается, так что клетки больше не могут нормально функционировать, не могут расти и делиться. И ещё это значит, что через короткий промежуток времени — два-три дня, может, чуть больше — мой гость заболеет гораздо сильнее. У него очень повысится температура, а поскольку клетки крови ослаблены и не могут воспроизводиться, разовьётся анемия. Хуже всего то, что он утратит всякую способность сопротивляться бактериям и прочим инфекциям; возникает реальная опасность воспаления лёгких, и он станет чрезвычайно восприимчив к малейшим загрязнениям пищи и воды.

— Будет очень плохо? — спросила я. — Насколько плохо?

Собственно, я имела в виду, не помрёт ли он, но говорить это, мне, само собой не хотелось. Он понял.

— Ты знаешь, что такое «эр»? Это «рентген», единица измерения радиации. Если я получил дозу в триста «эр», я, может, и выживу. Если четыреста или пятьсот... ну, тогда надежды нет.

Он произнёс это спокойным, будничным тоном, как будто это не его касалось. Случись такое со мной — я бы билась в истерике. Однако я постаралась держать себя в руках и тоже смотреть на дело с практической точки зрения. Поэтому я сказала:

— Пока вам лучше, расскажите, что я должна буду делать. У вас есть какие-то лекарства? Чем вам можно будет питаться?

Он взглянул на пузырёк с таблетками, так и стоявший на полу там, где я его поставила.

— Эти не помогут. Не сейчас. Нет, лекарства не существует. В больнице применили бы переливание крови и внутривенное введение питательных веществ.

Это мне, конечно, недоступно; очевидно, что я не смогу толком ничего для него сделать, пока не увижу, как развивается болезнь. Единственное, что он знал определённо на данный момент — это что у него будет очень высокая температура и анемия. Возможно, но не обязательно, у него проявится какая-то форма инфекции, типа пневмонии или дизентерии. Я смогу сделать только одно: постараться не допустить развития этой побочной инфекции. Надо будет кипятить и стерилизовать всё, что он ест и из чего ест, совсем как для младенца. Когда я пригоню обратно коров и кур, можно будет давать больному молоко и яйца — они сытные и легко усваиваются.

И если у него хватит сил, чтобы ходить, завтра нужно будет перевести его в дом. Он может спать на кровати в комнате Джозефа и Дэвида. В доме посуше, потеплей, да и мне будет легче ухаживать за ним.

Я только что осознала, что после всего случившегося так и не знаю его имени.

 

Глава 6

29 мая

Его зовут Джон Р. Лумис, химик из Итаки, штат Нью-Йорк, где располагается Корнельский университет... вернее, где он когда-то располагался.

Этим утром больному стало значительно лучше — настолько, что я начала сомневаться, действительно ли он снова заболеет. Но он сказал, что это нормальное течение лучевой болезни. Оказалось, что мистер Лумис настоящий эксперт в этой области. Собственно говоря, до некоторой степени поэтому он, можно сказать, выжил и сумел проделать весь путь до нашей долины.

Я проснулась рано в приподнятом настроении: теперь мне есть с кем поговорить, пусть он и очень болен. Наносила воды, нагрела её и приняла ванну — давненько у меня не было такой возможности. (Я делаю вот что: выливаю в ванну пару вёдер горячей воды — когда наловчишься, этого вполне достаточно, чтобы очень даже неплохо вымыться). Потом надела красивые брюки. Что ни говори, мой гость — какая-никакая, а всё же компания, так что, решила я, следует принарядиться. Взглянув на себя в зеркало, я даже слегка смутилась, но это просто потому, что привыкла видеть себя в мужских джинсах.

Накануне, прежде чем лечь спать (снова в своей комнате), я отправилась на птичий двор, открыла ворота и рассыпала по земле немного зерна. Сегодня утром, одевшись, вышла и взглянула — как и ожидалось, куры пришли обратно, а в курятнике обнаружились три свежих яйца. Я сварила их, поджарила последнюю из своего запаса кукурузных лепёшек, приготовила кофе и открыла банку с томатным соком. Получился очень даже приличный завтрак. Поставив всё это вкупе с вазочкой малинового джема на поднос, я понесла еду в палатку. Солнце только что поднялось над восточным склоном — значит, сейчас около восьми тридцати. Где-то в глубине долины каркали вороны. Я была счастлива.

К моему удивлению, гость сидел у входа в палатку.

— Вам лучше, — сказала я.

— Пока да, — согласился он. — По крайней мере, думаю, смогу чего-нибудь поесть.

Я поставила перед ним поднос. Он уставился на него.

— Вот это да, — сказал он. Вернее, прошептал.

— Что?

— Да всё это. Свежие яйца. Тост. Кофе. Эта долина. Ты — совсем одна здесь. Ты здесь совсем одна?

Похоже, это был ключевой вопрос, и мой гость задал его с некоторым подозрением, как будто я — или ещё кто-то — пытаемся его разыграть. Но теперь-то запираться незачем.

— Да, одна.

— И ухитрилась остаться в живых? Да ещё держишь кур и коров?

— Это не очень трудно.

— А долина... Как это возможно?..

— Да я, честно говоря, и сама не понимаю. Ну разве что... Люди всегда говорили, что в долине свой особый климат.

— Метеорологический анклав. Что-то вроде инверсии. Полагаю, теоретически такая возможность существует. Но шансы на это...

Я прервала его:

— Вам лучше бы начать кушать. Всё остынет.

Если он потом так разболеется, что не сможет есть, то пусть сейчас наедается впрок, запасает силы. Что касается долины, я сама не раз ломала голову над её загадкой, особенно первые несколько месяцев, когда всё ещё опасалась, что смерть проникнет сюда извне. Но этого так и не случилось. Какой смысл называть это «теоретической возможностью», если ты сидишь прямо в середине этой самой возможности? Так я думала, пока он ел — я тогда ещё не знала, что он учёный-химик. А учёные не склонны принимать что-то на веру — они стараются докопаться до сути.

Гость принялся за еду. Затем назвал своё имя. А я, само собой, назвала своё.

— Энн Бёрден, — повторил он. — А кто ещё жил в этой долине?

— Наша семья. И ещё пара — владельцы магазина, мистер и миссис Клейн.

Я рассказала, как они все уехали и не вернулись. Ещё рассказала про амишей и про то, что мой отец видел в Огдентауне.

— Полагаю, они заехали слишком далеко, — сказал он. — Очень трудно вовремя остановиться, особенно поначалу. Уж я-то знаю. Надежда толкает тебя дальше. Ну и, конечно, это ведь случилось вскорости после конца войны, так что там ещё оставался нервно-паралитический газ.

— Нервно-паралитический газ?!

— Именно он и убил большинство людей. Так, пожалуй, лучше. Они просто уснули и не проснулись.

На путешествие от Итаки до моей долины у него ушло десять недель; и за весь путь, за всё это время он не встретил ничего живого — ни людей, ни животных, ни птиц, ни деревьев; даже насекомых — и тех не было; лишь бурая пустыня, тихие шоссе и мёртвые города и посёлки. Он уже готов был сдаться и вернуться туда, откуда ушёл, когда одним поздним вечером вдруг перевалил через гряду холмов и уловил в неясной дали что-то сине-зелёное. Сначала он решил, что это озеро, и, как и все остальные встретившиеся ему на пути озёра, мёртвое. Но наутро, когда стало светлее, он понял, что это иная зелень, что это цвет, который он уже почти позабыл. Как я и полагала, он так до конца и не поверил своим глазам, но всё же решил исследовать поближе. И лишь перейдя через Бёрден-хилл, путник убедился, что ему удалось найти место, полное жизни. Я сама была тому свидетелем; именно тогда я впервые увидела этого человека.

Но вот он покончил с завтраком: съел всё, что я ему принесла, и выпил весь кофе. Но он был всё ещё слаб и пополз обратно в палатку, на своё ложе из спального мешка.

— Почему вы спите в палатке? — спросила я. — Вам лучше перебраться в дом, на случай если вам опять станет плохо.

— Палатка непроницаема для радиации, — ответил он.

— Но в долине нет радиации, — возразила я. — Вы ведь уже это выяснили!

— Выяснил, — подтвердил он. — Но не сразу поверил.

— Но теперь-то вы знаете!

— Знаю. Да ведь ты вернулась. Дом принадлежит тебе.

— Если вы разболеетесь и мне придётся за вами ухаживать, в доме будет удобнее.

Он больше не спорил; поднялся на ноги — слабые, дрожащие — и сделал несколько шагов к дому. Остановился.

— Голова кружится. Надо отдохнуть.

— Обопритесь на меня, — предложила я.

Он положил руку на моё плечо, налёг довольно тяжело, и через пару минут мы пустились дальше. Понадобилось целых десять минут, чтобы довести его до крыльца, помочь преодолеть несколько ступенек и проводить в комнату Джозефа и Дэвида, которая, к счастью, расположена на первом этаже, рядом с гостиной. Он лёг на кровать Дэвида и уснул. Я накрыла его одеялом.

Он проспал почти до полудня. За это время я сходила на дальнее поле, мимо пруда: надо было пригнать оттуда коров с телёнком и отвести обратно на пастбище. Однако животные привыкли к своей новообретённой свободе и не хотели возвращаться; как я их ни звала, они не реагировали, поэтому мне в конце концов пришлось срезать хворостину и погнать их домой. Само собой, телёнок всё норовил улизнуть и бежал куда угодно, только не туда, куда надо, но я завела коров в загон и закрыла ворота. Через несколько минут телёнок запросился внутрь. Я отвела его мамашу в хлев и подоила — она всё ещё давала каждый раз почти галлон молока. Однако в течение года молоко у неё прекратится, и тогда мы на какое-то время останемся без него, без сливок, без масла — пока не подрастёт телёнок-бычок. Даже не представляю себе, как долго нам придётся ждать.

Вернувшись в дом, я обнаружила, что мистер Лумис проснулся, но с постели не поднялся. Я приготовила ланч, а потом он рассказал мне ещё немного о себе.

Его история началась, когда он был студентом в Корнеле. Его специальность — органическая химия, и он занимался исследованиями в области пластмасс и полимеров. (Он объяснил, что полимеры — это очень длинные молекулы, из которых изготавливают нейлон, дакрон и мягкие обёрточные пластики.) Главой его кафедры был профессор Килмер, знаменитый учёный, в своё время получивший Нобелевскую премию.

Профессор Килмер получил от правительства грант на исследования и часть своего времени отдавал работе в лаборатории, которую обустроили специально для него — но не в Корнельском университете, а в горах, примерно милях в двадцати оттуда. Место было строго засекречено. Занимались они там пластмассами и полимерами — это и было специальностью профессора.

Мистер Лумис довольно близко знал профессора Килмера, хотя того, замкнутого, постоянно погружённого в работу, вряд ли можно было назвать душой общества. И всё же в один прекрасный день профессор призвал мистера Лумиса в свой личный кабинет при химическом факультете Корнеля. Профессор лучился воодушевлением. Как только дверь за вошедшим закрылась, профессор спросил, не желает ли мистер Лумис работать вместе с ним в секретной лаборатории. Рассказал, что он только что совершил очень важное открытие и ему необходимо увеличить штат учёных для дальнейших исследований и разработок. Мистер Лумис, поразмыслив, принял предложение, тем более что, как разъяснил профессор, он и так уже занимался изысканиями в том же направлении, а теперь ему за это станут ещё и платить.

Открытие заключалось в методе магнетизации пластика. Мистер Лумис называл этот процесс «поляризацией», но на самом деле пластик приобретал свойства магнита. Поскольку этот материал был сделан из полимеров, изобретатели назвали его «полаполий».

На мой взгляд, не ахти какое изобретение, но когда мистер Лумис объяснил, на что годится такой материал, я поняла, почему правительство придавало ему такое значение. Магнетизм мог остановить или, во всяком случае, отвести в сторону радиацию. Мистер Лумис напомнил (я, вообще-то, учила это в школе), что именно магнитное поле Земли защищает планету от губительного космического излучения. Поэтому магнетизированный пластик можно было использовать для создания костюма, защищающего от радиации.

Именно это и нужно было и правительству, и армии: чтобы солдаты могли жить и продолжать воевать на территориях, подвергнувшихся атомной бомбардировке. Правительство намеревалось со временем производить костюмы и для гражданских, но приоритет был у армии.

Всё это произошло за три года до войны. Лаборатория, в которую мистер Лумис прибыл уже на следующий день — большая, величиной с хороший дом — располагалась внутри горы, спрятанная под восьмью футами прочной скальной породы. Последующие три года мистер Лумис работал в лаборатории каждый день, а зачастую и ночевал там же — в скале были устроены жилые помещения; так что когда учёные производили особенно ответственные испытания, им не нужно было возвращаться на ночь в Итаку. Здесь, под землёй, у них имелись запасы продовольствия и даже кухня.

Вскоре мистер Лумис выяснил, что проект включал в себя не только конструирование пластикового защитного костюма. Что толку наделять солдата костюмом, если он не сможет дышать окружающим воздухом или пить воду? (Пищевые рационы, так же как и целые ящики с продовольствием, можно заворачивать в новоизобретённый пластик.) Но профессор Килмер уже начал разработку видоизменённого пластика — тонкой, слегка пористой мембраны, через которую можно было бы отфильтровывать воду. Работало это так: чем грязнее вода, тем меньше её оставалось после обработки, но конечный продукт был вполне пригоден для питья; фильтр не пропускал радиоактивные частицы. Потом они разработали подобную же мембрану для воздуха. Это было труднее, потому что после фильтрации чистый воздух нужно было собрать и в сжатом виде заключить в баллон. Но они справились и с этой задачей, изготовив компактное устройство, которое человек мог бы носить с собой и управляться с ним при помощи ручного насоса.

Тут я сообразила, что именно эти вещи мистер Лумис и принёс с собой: зеленоватый костюм, в котором я увидела его в первый раз; баллон со сжатым воздухом на спине; водяной фильтр и запас очищенной воды находились в тележке. Палатка, естественно, тоже была изготовлена из той же ткани, что костюм и чехол для тележки.

Всё это были опытные образцы, которые они сконструировали в лаборатории как раз перед началом войны. Они послали отчёт в Вашингтон, и из Пентагона должна была прибыть испытательная команда. После этого можно было приступать к промышленному изготовлению этих изделий на фабриках по производству пластмассы и синтетических тканей, разбросанных по всей стране.

Но команда из Пентагона так и не добралась до лаборатории. Они опоздали. Война началась и закончилась до того, как хотя бы один солдат получил свой защитный костюм, уже не говоря о гражданском населении.

В ночь, когда начались бомбардировки, мистер Лумис задержался в лаборатории допоздна. Он слышал новости по радио и решил оставаться в защищённом скальной породой помещении, во всяком случае, до того времени, когда станет ясно, чем всё закончилось. Еды у него было вдосталь — по большей части армейские пайки из сублимированных продуктов (они остаются пригодными в пищу неопределённо долгое время), потому что в лаборатории тестировали пластик для упаковки провианта. Профессора Килмера в тот вечер там не было — он вернулся в Итаку, и мистер Лумис больше никогда его не видел.

Итак, мистер Лумис остался в лаборатории один с единственным на земле противорадиационным костюмом и фильтрами для воздуха и воды.

Он тоже слышал, как одна за другой отключались радиостанции. И всё же он верил, что где-то, в местах, подобных их лаборатории, возможно, остались выжившие. Военно-воздушные войска, кстати, должны были располагать несколькими обширными убежищами, укомплектованными так, что люди в них могли бы прожить несколько месяцев. Вот только даже если они и были живы, выйти наружу они не могли. А мистер Лумис мог.

Он оставался в лаборатории три месяца — всё надеялся, что уровень радиации за скальными стенами снизится, но этого так и не случилось. Тогда он предпринял серию экспедиций. Поначалу это были короткие вылазки. Костюм был всесторонне испытан в лабораторных условиях, и считалось, что он защитит от радиации любого уровня, предусмотренного в существующем измерительном оборудовании. Однако в полевых условиях его опробовать так и не успели; поэтому мистер Лумис действовал осторожно — и хорошо, что он подошёл к этому ответственно. Его первым побуждением было сесть в машину и отправиться в Итаку, ближайший большой город. Прежде чем сделать это, он измерил радиоактивность внутри машины с помощью взятого из лаборатории счётчика Гейгера. Обнаружилось, что уровень радиации внутри автомобиля в десять раз выше, чем уровень радиации снаружи: похоже, металлический корпус отражал радиацию внутрь с шести сторон, создавая более высокий уровень её концентрации, чем можно было предвидеть. Словом, радиация в машине была опасно близка к теоретической границе того, от чего мог защитить костюм. Поэтому мистер Лумис решил не рисковать.

После этого он испробовал сотни автомобилей, и с ними всё обстояло точно так же — как он сказал, они были слишком «горячи», чтобы пользоваться ими без риска. Даже мотоциклы — и те были опасны. С велосипедами дело обстояло чуть лучше, но ехать на велосипеде в мешковатом пластиковом костюме трудно. Закончилось тем, что он решил идти пешком, а припасы и пожитки сложить в тележку, которую сам смастерил из велосипедных частей и большого фанерного ящика. Чехлом служил кусок всё того же полаполия.

Первое большое путешествие мистер Лумис совершил на запад, где, как он знал, должен был находиться подземный командный пост военно-воздушных сил. Он сверился по карте, вычислил, какое расстояние должен проходить каждый день, сколько времени займёт путь и сколько сублимированного провианта ему надо взять с собой. Он был уверен — ничего съедобного по дороге он не найдёт; в самом подземном командном бункере еда наверняка есть, но рассчитывать на неё не стоило.

Он отыскал базу ВВС — забаррикадированную, обнесённую стенами; знаки «не приближаться!» начинались за несколько миль от объекта. Глазам пришельца представилось ужасающее зрелище, настоящая бойня. По-видимому, люди, размещённые в казармах снаружи, попытались пробиться в убежище, к ним присоединились местные гражданские, и во время боя в ход пошли гранаты. Повсюду валялись трупы, нигде ни живой души. Мистер Лумис попытался воспользоваться подъёмником, но тот не работал. Взяв ручной фонарик, он слез вниз по вертикальной стальной лестнице, проходившей рядом с шахтой подъёмника. Всё, что находилось ниже первых десяти ступеней, тонуло во тьме.

Спустившись на девяносто ступеней, мистер Лумис попал на собственно командный пункт. Большое овальное помещение с картами на стенах, письменными столами, телефонами, компьютерами практически не пострадало. На столах простёрлись мёртвые тела троих мужчин в военной форме; около каждого валялась заряженная винтовка. Однако эти люди не были застрелены. По мнению мистера Лумиса, они погибли от удушья: единственным источником воздуха для них были резервуары с кислородной смесью, но кто-то где-то в запутанном подземном лабиринте вывел из строя вентиляционные насосы.

Мистер Лумис, правда, придерживался мнения, что рано или поздно этим и должно было кончиться. Дело в том, что подземные автономные убежища, как это, так и прочие по всему миру, рассчитаны на определённый отрезок времени; то есть запасов воздуха и воды должно хватить на три месяца, полгода, год — в зависимости от предположений относительно того, когда на поверхности вновь станет безопасно — и на этом конец.

А безопасно так и не стало.

Всё это мистер Лумис рассказал мне после ланча, лёжа в постели Дэвида. Я видела, что ему очень хотелось поделиться своими воспоминаниями, но рассказ его утомил. Закончив, он протянул руку к стакану с водой, который я поставила на поднос с ланчем, однако стакан был пуст. Я забрала посуду на кухню, наполнила стакан водой и понесла его обратно в комнату больного. Но по дороге я кое-что вспомнила, и во мне разыгралось любопытство.

Я подала своему гостю воду и спросила:

— Кто такой Эдвард? — Это имя он произнёс в бреду, когда впервые увидел меня в палатке.

В следующую секунду мне показалось, что с ним вот-вот случится приступ давешней болезни: глаза его стали дикими, как будто он увидел призрак; пальцы, державшие стакан с водой, разжались, и стакан упал на пол. Услышав звон разбившегося стекла, он встряхнул головой, и глаза его прояснились. Однако он продолжал смотреть на меня недвижным взглядом.

— Как ты узнала об Эдварде?

— Когда вы впервые увидели меня, там, в палатке, вы назвали меня Эдвардом, — объяснила я. — Что с вами? Вам плохо?

Он расслабился.

— Нет, это я просто от неожиданности. Так звали одного парня, с которым я работал в лаборатории доктора Килмера. Не знал, что упомянул его имя.

Я подала ему другой стакан с водой и убрала осколки первого.

 

Глава 7

3 июня

Прошло четыре дня.

В первый день состояние мистера Лумиса было примерно тем же. Я дала ему градусник, и мы начали следить за изменением температуры. Утром было 99,5 градусов, в середине дня температура поднялась до 101, а к вечеру снова спустилась до 99,5. П словам мистера Лумиса, это означало, что он всё ещё в промежуточной стадии.

Я сказала, что ему, наверно, следовало бы принять аспирин, но он возразил, что толку от аспирина не будет, и лучше, если мы прибережём его на потом: полдесятка пузырьков, оставшиеся в магазине — возможно, единственный пригодный к употреблению аспирин в мире. Это было произнесено серьёзным тоном, но мне почему-то показалось, что он вроде как немножко шутил.

У меня уйма дел. Поскольку в доме гость, то надо готовить еду получше, чем тогда, когда я была одна. Прежде всего потому, что, как я уже сказала, если он скоро разболеется, то ему нужно заранее накопить силы. Впрочем, я люблю готовить, просто когда я была одна, мне не хотелось утруждаться — готовить только для себя неинтересно.

Поэтому я совершила несколько набегов на магазин, запаслась консервами и сухими полуфабрикатами. Другой свежей пищи, кроме молока и яиц, не предвидится до тех пор, пока я опять не возделаю огород. Уже июнь, так что с огородом следует поторопиться. Как я теперь жалею, что вырвала всё! Сейчас у нас были бы свежие овощи. И латук бы уже подрос... Наверно, поздно начинать всё заново, но я решила попробовать. Будем надеяться, прохлада ещё продержится. Во всяком случае, удастся хотя бы запастись семенами на будущий год. Но как же мне хотелось зелёного салата и свежих овощей!..

Я вооружилась лопатой и тяпкой и принялась за работу. Пришёл Фаро, принюхался к первым отвалам земли, потом выкопал себе маленькую ямку и улёгся в ней, на тёплом солнышке. Собака уже выглядела значительно лучше, чем когда появилась в первый раз.

Копать было легко, потому что земля уже однажды была вскопана; да и навоз тоже никуда не делся, так что возиться с этим опять не придётся. Семян у меня хватало, я брала их с собой в пещеру, когда уходила туда. Однако вскопав весь огород — собственно, я даже часть успела засеять, — я обнаружила, что он слишком мал! Потому что теперь нас двое и нам всего понадобится вдвое больше, к тому же нужно закатать овощей на зиму. Запасов консервов в магазине на всю жизнь не хватит. Значит, решила я, нужно расширить огород в два раза.

Места-то хватало, вот только новый участок вскапывать было трудно из-за слежавшегося дёрна. Но я всё равно сделала уже довольно много, когда вдруг заметила, что Фаро встал и завилял хвостом. Я подняла глаза: привалившись к столбику ворот, за мной наблюдал мистер Лумис, который всё это время после ланча оставался в постели. Сейчас же давно перевалило за полдень — пора заканчивать с огородом и начинать готовить ужин. Я немножко смутилась, что он увидел меня за работой — перепачканной землёй, потной, раскрасневшейся... Перед тем, как идти к нему в комнату, я намеревалась помыться.

Но дело не только в этом. Я встревожилась. Что он здесь делает?! Ему надо в постели лежать! Я подошла к нему, всё ещё с лопатой в руке, и спросила:

— Что-то случилось?

— Ничего, — ответил он. — Мне стало скучно. Денёк тёплый, приятный — вот я и вышел.

А я уже и забыла, когда скучала в последний раз. Работы всегда было невпроворот, скучать некогда. Хотя, конечно, я же не больна и не валяюсь без дела в койке.

Я снабдила его несколькими книгами — пусть читает; правда, всё это были исторические романы, любимое чтиво моей мамы. Наверно, мистеру Лумису они не очень понравились. В моей спальне наверху были и другие книжки, правда, в основном школьные учебники и детская литература. Наша семья полагалась в этом отношении на огдентаунскую городскую библиотеку.

— Я тут копаю... — сказала я, хотя он, конечно, и сам видел. — Здесь будет огород.

— Тяжёлая работа для девушки, — отозвался он, по-видимому, заметив, какая я замарашка.

— Я привычная.

Я хотела было объяснить, что бóльшая часть уже была вскопана раньше, так что мне не особенно тяжело, но попридержала язык. Не хотелось, чтобы он узнал, до чего я испугалась, когда увидела в долине чужака.

Вид у него сделался озадаченный.

— А разве так необходимо делать это всё вручную? У твоего отца не было трактора?

— Трактор есть. В амбаре.

— Ты не умеешь им управлять?

— Умею, да бензина нет.

— Я видел у магазина две колонки. Там наверняка есть бензин.

Это правда. Амиши хотя и не ездили на автомобилях, но тракторами, жатками и прочими машинами пользовались; и бензин для всего этого они покупали у мистера Клейна.

— Должно быть, так, — сказала я. — Но колонки без электричества не работают.

— И ты перекопала всю эту уйму земли лопатой. А разве не проще было бы отключить у колонок моторы и накачать топлива вручную? Ведь там, скорее всего, тысяч пять галлонов. — Он улыбался, но я почувствовала себя дура-дурой.

— Да я не очень-то разбираюсь в электромоторах и насосах, — пробормотала я.

— Зато я разбираюсь. Во всяком случае, достаточно, чтобы раздобыть бензина.

— Когда поправитесь, — сказала я.

Таким образом, мы оба приняли как само собой разумеющееся, что он поправится. Вообще-то, вначале мне более вероятным казался иной исход, но сейчас эти опасения отодвинулись на задний план. По крайней мере, мои страхи ослабли, причём без особых усилий с моей стороны.

Я очень взбодрилась, когда он выложил свои соображения насчёт бензина и трактора. Надеюсь, идею удастся реализовать. Зимнее пастбище обеспечит кормом трёх коров, но впритык. Если получится запустить трактор, то после того как трава рассеет семена, я смогу её скосить и насушить сена. А это значит, что со временем можно будет увеличить стадо.

Мы вернулись в дом, как только солнце склонилось к закату. Стены долины довольно высоки, так что солнце встаёт поздно и заходит рано; сумерки длятся долго, и настоящих заходов солнца, таких, как там, где земля ровная, у нас здесь нет. И всё равно сегодня закат был на загляденье. Мой отец частенько повторял: «У нас в долине закат на востоке» — и так оно и есть. Солнце садится за западным гребнем, и его оранжевые лучи скользят вверх по восточному склону, а вслед за ними ползёт тень. Под конец свет задерживается на макушках самых высоких деревьев, и тогда кажется, будто они полыхают, словно объятые огнём. Потом свет угасает, а на смену ему приходят сумерки.

Мы немного постояли, полюбовались этим зрелищем; гость опёрся о моё плечо, как опирался до того о столбик ворот. Я даже немножко загордилась, что помогаю ему, но когда мы повернулись и пошли дальше, он проделал остаток пути самостоятельно. Без сомнения — мистер Лумис набрался сил и держался прямее. Оказалось к тому же, что он довольно высокого роста.

Вечером стало прохладно, поэтому после обеда я затопила в гостиной камин и закрыла окна. Поскольку комната мистера Лумиса — то есть, комната Дэвида и Джозефа — примыкает к гостиной, я открыла дверь, чтобы тепло проникло и туда. Однако мистер Лумис не пошёл сразу же в свою комнату — он устроился в кресле у камина.

В нашей гостиной стоят два больших мягких кресла и диван; они расположены так, что с любого места можно любоваться огнём в камине — мои мама и папа очень любили проводить так зимние вечера. (Этой зимой я спала на диване, чтобы быть поближе к теплу.) Кресло, в котором сейчас расположился мистер Лумис, принадлежало моему отцу. Около обоих кресел по-прежнему стояли торшеры — я оставила их просто так, для уюта, хоть они и не горели. У одной стены гостиной стоял проигрыватель, у другой — пианино.

— Хотите, я принесу вам книгу? — спросила я, побоявшись, что он опять заскучает. — Давайте поставлю лампу на столик около вашего кресла?

Он ответил:

— Нет, не надо, спасибо. Я только полюбуюсь пламенем несколько минут. А потом захочу спать. У меня всегда так, когда смотрю на огонь.

Всё равно я немного забеспокоилась. Он же умрёт со скуки. Когда я одна... когда я была одна, я всегда так уставала под конец дня, что если только не требовалось постирать, или пошить, или ещё что-нибудь сделать по хозяйству, то я обычно засыпала сразу же после ужина. Как было бы хорошо, если бы работало радио или проигрыватель! Он у нас был отличный, и пластинок хватало, но без электричества... Поэтому я и сделала кое-что такое, на что при других обстоятельствах никогда бы не решилась. Я сказала:

— Хотите, я поиграю на пианино? — И быстро добавила: — Но я играю не очень хорошо.

К моему удивлению, он, похоже, страшно обрадовался, можно сказать, пришёл в восторг.

— Правда?! — воскликнул он. — Да я не слышал музыки уже целый год!

Мне стало его жалко, не только потому, что играла я не очень хорошо — у меня и нот-то было совсем мало. Была музыкальная хрестоматия для второго класса Джона Томпсона, его же «Лёгкие пьесы» и одна концертная пьеса — «Элизе», я её когда-то учила. Хрестоматия — ну, это совсем простые вещички, для начинающих.

Я поставила лампу около пианино и начала играть «Лёгкие пьесы». В основном это всё детские пьески, но под конец сборника идут и посложнее, и покрасивее. Вот их я и играла, иногда бросая взгляд за спину, на своего слушателя. Кажется, ему по-настоящему нравилось, как я играю — может быть, потому, что я действительно играла лучше обычного и практически без ошибок. То есть, он не хлопал и ничего не говорил, нет, ничего такого, но он сидел в кресле, чуть наклонившись вперёд, и слушал, почти не шевелясь. Покончив с «Лёгкими пьесами», я сыграла «Элизе», а потом ещё несколько вещей из хрестоматии. Вот, собственно, и всё, что я умела, если не считать хоралов.

Хоралы, кстати, я играю лучше всего остального, потому что мне часто приходилось аккомпанировать хору в воскресной школе. Я открыла ноты и исполнила два моих любимых: «Как Ты велик» и «В саду Эдемском». Мелодии у них красивые, но аранжировка не подходит для фортепиано — это произведения для хора. «В саду Эдемском» я играла очень тихо и мягко; и, оглянувшись в очередной раз, обнаружила, что мой слушатель задремал, всё так же чуть склонившись вперёд. Я побоялась, что он, чего доброго, упадёт, и прекратила играть. Он тут же проснулся.

— Спасибо, — сказал он. — Это было прекрасно. — Помолчав, он добавил: — Лучший вечер в моей жизни.

Я спросила:

— В жизни? Вы, наверно, имели в виду, после войны?

— Ты меня слышала, — отчеканил он. — Я сказал «в жизни»!

Похоже, он рассердился. Ну, конечно, у него был жар, и чувствовал он себя не очень хорошо, вот и...

После этого он отправился спать; я предложила ему оставить дверь комнаты открытой и подбросила в камин дров — толстых поленьев, которых хватит на всю ночь. А сама поднялась наверх, в свою комнату. Стало на удивление холодно, не совсем как зимой, но весьма похоже. Я накрылась двумя одеялами и лежала под ними, размышляя и пытаясь согреться.

Почему-то, не знаю, почему, но хоралы настроили меня на грустный лад; я ощутила что-то вроде тоски по дому, хотя и была дома. Они заставили меня вспомнить о воскресной школе. В обычную школу мы ездили на автобусе вместе с другими детьми, но в воскресную мама и папа возили меня, Дэвида и Джозефа, нарядно одетых, в Огдентаун на машине — это всегда было что-то вроде праздника. Мне помнится столько всего хорошего. Неудивительно, я ведь начала ходить в воскресную школу, когда мне исполнилось пять. Собственно, воскресная школа заменила мне подготовительный класс: именно там я выучила алфавит по книжке с картинками, называющейся «Библейская азбука».

На первой странице было написано: «А значит Adam (Адам)» и нарисована картинка: Адам стоит под яблоней, одетый в длинную белую тунику — что противоречит Библии, но ведь та книжка была для маленьких детей. Следующей буквой была «B значит Benjamin (Вениамин)», «С значит Christian (Христиан)» и так далее. На последней странице было написано: «Z значит Zachariah (Захария)»; и зная, что Адам — первый человек, я долгое время предполагала, что Захария — последний. Я выучила все буквы по этой книге, так что когда я в положенное время пошла в школу, то уже умела немножко читать.

Думы о воскресной школе и внезапно рассердившемся мистере Лумисе довели меня до того, что мне захотелось обратно в свою пещеру. Она теперь почему-то казалась такой милой и уютной. В конце концов я решила пойти ночевать туда (у меня там оставались одеяла и всё прочее) и вернуться утром пораньше, так чтобы мистер Лумис не догадался о моём отсутствии. Я встала, сошла вниз и направилась по коридору к входной двери. Проходя мимо комнаты, где спал мой гость, я услышала вскрик, а за ним другой. Мистер Лумис что-то громко говорил, но я не могла разобрать ни слова. Голос у него был тревожный, раздражённый, и я подумала, что ему, может быть, нужна помощь.

Поэтому я вернулась и приблизилась к двери. Он спал, и его мучил кошмар — это было ясно. Он вдруг начинал что-то бурно говорить, по временам довольно гневно, потом останавливался, словно прислушиваясь к ответу. Я поняла, что слышу половину разговора! Не всё можно было понять, но гость, без сомнения, обращался к Эдварду.

Он сказал:

— Начальник. Начальник чего?

Последовала пауза.

Затем он опять сказал:

— Больше нет, Эдвард! Теперь всё это не имеет никакого значения.

Опять пауза.

— Да чего ради? Мы же знаем, что они мертвы. Ни малейшего шанса! Ты что, не соображаешь? Мэри мертва. Билли мёртв. Ты ничем им не поможешь!

Он говорил и говорил, его голос постепенно становился тише и наконец перешёл в еле слышное бормотанье.

И тут он вдруг опять закричал, ожесточённо так:

— Убирайся! Я тебя предупреждаю! Убери свои лапы от... — Последнего слова я разобрать не смогла.

После это он издал душераздирающий стон, такой мучительный, что мне показалось, будто его терзает какая-то страшная боль.

А потом настала тишина.

Я на цыпочках подобралась к двери спальни и прислушалась. Мой гость ровно и тихо дышал. Кошмар окончился. Но я встревожилась: что это было? Он всего лишь видел страшный сон или опять впал в горячку и бредил? Боюсь, его болезнь обострилась.

И всё-таки не стоит уходить в пещеру. А вдруг мой гость позовёт на помощь?

Я вернулась в свою комнату наверху и завернулась в одеяла. Чуть позже за моей дверью послышалось поскуливание. Я впустила Фаро. Он улёгся на кровать рядом со мной, и через некоторое время я уснула.

 

Глава 8

3 июня (продолжение)

Я проснулась ещё до рассвета с идеей как приготовить салат. Идея вынырнула из сна: я видела маму, идущую через поле к лесу с корзинкой в руке. Проснувшись, я сообразила: мама отправилась за крессом и лаконосом — она всегда так делала в июне. На краю дальнего поля, за прудом, росло много всякой травы; полевой кресс чем-то напоминает водяной кресс, и если смешать его с листьями одуванчика, то получается вкусный зелёный салат. Листья лаконоса нужно обязательно проваривать, но когда они молодые, то напоминают шпинат (а вот старые не только горчат — они могут быть ядовитыми). Мама каждую весну отправлялась с корзиной собирать траву, мы с Дэвидом, Джозефом и, само собой, Фаро помогали ей. Просто я об этом позабыла, а сейчас вспомнила. Это доказывает, что и от снов бывает толк: случается, они приходят словно по заказу.

Мне не терпелось отправиться за зеленью, и я выпрыгнула из постели. Я знала точно, где лежит корзинка — на полке в кухонном шкафу — и где растут травы. Просто слюнки текли при мысли о свежей зелени, а уж мистеру Лумису наверняка хочется её ещё больше моего, ведь он, конечно же, ничего подобного не ел уже больше года; тогда как я, по крайней мере, лакомилась свежими овощами с огорода прошлым летом. Я отправилась за корзинкой и тут вспомнила его ночной кошмар и своё беспокойство о том, что наутро его болезнь обострится. Поэтому я осторожно сошла вниз и прислушалась у его открытой двери. Он дышал тихо и ровно, похоже, мирно спал, и я решила, что вполне могу отлучиться, ничем не рискуя.

Я сняла с полки корзинку, налила в стакан молока из подвала (где всегда холодно, поэтому там хранятся молоко, яйца и масло), выпила и отправилась за зеленью. За приготовление завтрака возьмусь позже.

Было прохладно, но безветренно и приятно, не очень светло, хотя часы уже пробили семь. Солнце появится из-за восточной гряды не раньше восьми. Я шагала по дороге, миновала пруд и свернула налево через поле. Фаро составлял мне компанию — бегал и обнюхивал всё подряд. От влажной травы мои кроссовки быстро промокли, джинсы тоже, пришлось подвернуть их до колен. И всё равно я счастлива! Позади, в пруду, плеснула большая рыба — окунь, наверно; прыгнул и с шумом упал в воду. Так, нарву зелени, приготовлю завтрак и отправлюсь на рыбалку. Если повезёт, поймаю окуня, а то и двух, пойдут на ужин, с салатом. Заправку сделаю из растительного масла и уксуса; ещё пожарю пышки...

Я уже приближалась к дальнему краю поля, когда Фаро вдруг ни с того ни с сего сделал стойку: хвост торчком, лапа поднята, нос вперёд. Я изумилась. Неужели в долине до сих пор водятся перепёлки?! Не может быть; я никогда не слышала ни одной, а ведь их песенку ни с чем не спутаешь. Я осторожно прокралась вслед за собакой — и тут из зарослей высокой травы выскочил кролик! Дэвид, бывало, ругал Фаро за то, что тот делает стойку на кроликов, но я не настолько привередлива. Другой дичи всё равно нет, а кролики — штука вкусная. Так что я погладила пса и сказала: «Фаро, хорошая собачка!». Знаю — он наверняка был разочарован, что у меня не оказалось ружья.

Я нашла заросли кресс-салата и одуванчиков, а за ними, на опушке леса, рос лаконос — только-только пробился, молоденький, съедобный. За полчаса я набрала полную корзинку; при желании можно было и две. И тут случилось нечто чудесное. Мне показалось, будто от корзинки с травами исходит прекрасный тонкий запах. Этого просто не могло быть; поэтому я оглянулась вокруг, чтобы узнать, откуда взялся аромат. И увидела: в двадцати шагах, у кромки леса, стояла райская яблоня в полном цвету.

Это дерево было мне знакомо; иногда мы ели его плоды, а мама делала из них варенье. Запах у этих маленьких, твёрдых и довольно кислых яблочек был бесподобный. (У нас есть хорошие, вкусные яблоки — растут за амбаром.)

Но сегодня я впервые обратила внимание, как красиво это дерево, как великолепно оно пахнет. Наверно, это потому, что было совсем тихо, ни дуновения, и аромат висел облачком, ветер не уносил его прочь. И ещё потому, что свет дня ещё не разгорелся: в утренних сумерках тонкие ветви и белые изящные цветы, словно окутанные туманом, казались волшебными. Я подошла поближе и села прямо на росистую траву, не в силах отвести глаз. Если я когда-нибудь стану невестой, то букет, с которым я пойду на венчание, будет из яблоневого цвета. Значит, свадьба должна состояться в мае или в начале июня...

Эта мысль увлекла меня. В следующем июне мне исполнится семнадцать, а за всю свою жизнь я только один раз была на свидании, мне тогда было тринадцать. Мальчик по имени Ховард Питерсон пригласил меня на школьный бал. Мама отвезла меня — моя школа находилась в Огдентауне — и весь бал просидела с другими мамами тут же, в зале для танцев. Да и свиданием это можно было назвать только потому, что Ховард заплатил за оба билета — целых пятьдесят центов за каждый. У меня были и другие мальчики, но встречались мы только в школе или после уроков. Видите ли, большинство мальчиков из старшей школы жили в Огдентауне; на нас, приезжавших на занятия в школьном автобусе, смотрели как на чужаков: так, деревенщина неотёсанная — вот кем нас считали.

Поэтому замужество казалось мне чем-то не совсем реальным. И всё же, думала я, когда мистер Лумис выздоровеет, почему бы нам не пожениться? Скажем, через год? То есть, в следующем июне, может быть, даже в мой день рождения? Ну да, священника, конечно, взять неоткуда, но вся венчальная церемония записана в молитвеннике, а молитвенников у нас в доме несколько штук. Церемония должна быть обязательно, тут двух мнений быть не может; и она должна состояться в церкви, в определённый день, и чтобы были цветы... Идея показалась мне чрезвычайно привлекательной. Может быть, я даже надену мамино свадебное платье. Оно лежит в ящике её комода, аккуратно свёрнутое.

Но тут я спустилась с небес не землю: мистер Лумис ничем не показал, что его может заинтересовать подобная перспектива. Правда, ещё, конечно, слишком рано и он очень болен. Мы поговорим об этом, когда он окончательно поправится.

И я снова погрузилась в мечты: как всё здесь будет лет через десять, когда я ранним утром приду сюда собирать зелень с собственными детьми... Но при этой мысли я затосковала по маме, а ведь я всё время старалась этого не допускать. Необходимо было чем-то отвлечься, поэтому я встала, вынула из кармана складной нож и нарезала пучок цветущих яблоневых веток. Поставлю в комнате мистера Лумиса.

После этого я пошла домой. Солнце выглянуло над восточным склоном, но его почти сразу же заволокло облаками, и воздух оставался прохладным. Очень хорошо, потому что мне ещё предстояло засеять половину огорода, а поскольку момент для посева был уже довольно поздний, то чем погода прохладнее, тем лучше.

В доме царила тишина. Я поставила цветы в вазу, собранную зелень отнесла в подвал — она пойдёт на ужин. Пусть будет сюрприз. После этого приготовила завтрак: яйца, ветчина из банки, пышки... Я пожалела о плите, которая стоит в амбаре; перенести бы её в дом — вот тогда можно было бы испечь что-нибудь вкусное! Так, решено: завтра займусь плитой, может, удастся открутить болты.

Поставив завтрак и вазу с цветами на поднос, я постучалась в полуоткрытую дверь мистера Лумиса. Не получив ответа, толкнула дверь, заглянула внутрь и поняла, почему в доме так тихо. Мистера Лумиса в комнате не было.

Я разволновалась, очень сильно разволновалась. Как же глупо было с моей стороны бросать гостя одного, и это после его ужасного кошмара, который, к тому же, скорее всего был признаком начинающейся горячки! Бедный больной, может быть, бродит сейчас где-то, как лунатик. Может, он в доме? Я позвала, но никто не откликнулся. Я поставила поднос с завтраком поближе к печке, чтобы еда не остыла слишком быстро, и выбежала в переднюю дверь.

Уф, всё в порядке. Я сразу увидела мистера Лумиса — он сидел на большом круглом камне на той стороне дороги, неподалёку от Бёрден-крика. В руках он держал счётчик Гейгера — тот, что с наушником. Мистер Лумис неотрывно смотрел на бегущую мимо воду, направив взгляд выше по течению.

Я подошла к нему. Он заметил меня и сказал:

— Я думал, ты сбежала.

— С вами всё в порядке? — Моё беспокойство ещё не улеглось.

— Да, — ответил он. — Фактически, проснувшись, я почувствовал себя настолько хорошо, что решил пойти к воде, уточнить данные. Ведь может статься, что ты прочитала показания неправильно или прибор вышел из строя. Поэтому я взял с собой второй счётчик, вот этот.

Ох, как было бы хорошо, если бы я ошиблась! Ещё никогда в жизни я так сильно не хотела ошибиться.

Но увы. Мистер Лумис продолжал:

— Напрасные надежды. Ты прочитала правильно. Я получил не меньше трёхсот «эр», в этом сомневаться не приходится. — Наверно, он расстроился, не мог не расстроиться, но тон его был спокойным; похоже, он не испытывал страха.

Я проговорила:

— Как бы я хотела ошибиться...

— Собственно, ситуация не стала хуже, — сказал он. — Это была всего лишь надежда. Ну и поскольку тебя не было, я сел и начал размышлять об этой речке.

— И к чему в пришли?

— Факт — она радиоактивна. Но это ещё не значит, что её нельзя заставить работать на нас. Вон там, — он указал на место в трёхстах футах выше по течению, где массивные камни образовали что-то вроде маленького водопада, — естественная плотина. Кстати, похоже даже, что кто-то когда-то пытался приспособить её к делу.

— Это правда, — ответила я. — Отец говорил, что прадедушка построил там небольшую мельницу — молол муку. Мы думали, что камень, на котором вы сидите — тоже часть плотины, он такой обкатанный, такой гладкий...

— Я думал не о мельнице. Речь об электричестве. Если бы мне удалось надстроить эту плотину, добавить в высоту несколько футов, напор воды получился бы неплохой. Она смогла бы вращать маленький генератор.

— Но у нас нет генератора. К тому же, если бы мы попытались надстроить плотину, то промокли бы. Это слишком опасно.

— Если воспользоваться костюмом и соблюдать осторожность, то не так уж и опасно. А с генератором так и вообще всё просто. Его можно сделать из любого электромотора, нужно только немного повозиться.

— А где мы возьмём электромотор?

И тут я вспомнила. В амбаре, в мастерской отца, было два или три. Один, помнится, вращал жёрнов, другой — циркулярную пилу. Я сказала об этом мистеру Лумису. Он улыбнулся.

— На ферме всегда найдётся какой-нибудь электромотор. А вот с водяным колесом сложнее. Может быть, я смогу его сделать. Понадобится древесина, желательно, круглый распил, и что-нибудь, что может послужить в качестве оси. Особой элегантности не обещаю, но работать будет.

— И что — лампочки загорятся?!

— Да. Может, будут немного мигать, но тем не менее. В основном энергия пойдёт на холодильник, морозильник и всё в таком роде. Этим вещам много тока не требуется.

Вот было бы здорово снова запустить холодильник! И морозилку! Я бы тогда могла заморозить овощи и фрукты на зиму.

Тут я вспомнила про завтрак, оставленный на кухне. Я сама ещё ничего не ела, если не считать пары глотков молока и нескольких листочков кресса.

После завтрака я подоила корову и принялась за огород: посадила дыни, свёклу, несколько грядок бобов. У меня ещё оставалась семенная картошка, на вид неприглядная: клубни высохшие, корявенькие — но я была так полна оптимизма и энергии, что посадила и их. А вдруг оживут?

Затем я пошла в дом, взяла удочку и сказала мистеру Лумису (он лёг в постель), что иду на пруд.

Он приподнялся, сел на краю кровати и проговорил:

— Ты думаешь... — Я ждала продолжения. — Знаешь что, я пойду с тобой.

— На рыбалку? — Я не знала, как к этому отнестись. Конечно, было бы неплохо, если бы он отправился со мной, но ведь до пруда четверть мили. — Вы температуру меряли?

— Да всё то же. Около ста, ничего страшного.

— На улице прохладно.

— А я возьму одеяло.

— Я дам вам плащ.

Из шкафа в прихожей я извлекла старый отцовский дождевик. Пусть мистер Лумис идёт со мной, вреда не будет, к тому же ему скучно, а тут найдётся занятие.

— Вы и правда хотите пойти на рыбалку? — спросила я его.

Он смутился.

— Я никогда не ловил рыбу. Не умею.

— Я покажу. Это легко, по крайней мере, так, как я это делаю. Просто насаживаю червяка на крючок и забрасываю леску. Иногда пользуюсь поплавком, иногда нет.

— Поплавком?

Да он действительно ничего не знает о ловле рыбы!

— Маленький пробковый шарик. — Я вытащила поплавок из кармана и показала ему. — Он не даёт крючку упасть на дно.

— А у тебя есть ещё один?

— Да. И я могу дать вам удочку Дэвида. — Она стояла в его шкафу.

И мы отправились на рыбалку. На мистере Лумисе был дождевик моего отца, а в руках он нёс удочку. Но до пруда мы так и не добрались. Пройдя около ста ярдов, он вдруг резко сбавил шаг, потом споткнулся и выронил удочку.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я не могу идти дальше.

Он страшно побледнел: в лице ни кровинки, губы посинели. Выглядел он очень плохо.

— Обопритесь на меня, — предложила я. — Оставьте удочку. Пойдём домой.

— Анемия, — пояснил он. — Я должен был предвидеть. Непременная часть лучевой болезни. Через пять-семь дней после облучения. Сегодня как раз шестой день.

Мы очень медленно пошли к дому. Мистер Лумис с трудом держался на ногах.

Я сказала:

— Вам бы лучше прилечь.

— Да. — Он опустился на придорожную траву, лёг набок, затем перекатился на спину и закрыл глаза. Лицо его чуть-чуть порозовело.

— Так внезапно... — проговорила я.

— Нет. Постепенно подбиралось. Я чувствовал.

— Что мне сделать для вас?

— Ничего. Помоги добраться до дому. А потом иди рыбачить.

Так я и поступила. Мы вернулись в дом; я немного посидела у постели больного, а потом отправилась на пруд. Но какая там рыбалка! Я всё время нервничала и волновалась. Мистер Лумис объяснил, что при анемии общее состояние обычно не ухудшается, но болезнь будет неуклонно идти своим чередом, и в это время он будет слаб и ни на что не способен. Затем, после выздоровления, силы постепенно возвратятся, анемия уйдёт. И всё равно у меня было такое чувство, будто это начало конца — то есть не то чтобы конца, а очень тяжёлого периода времени; поэтому все планы, которые я строила сегодня утром, казались теперь бессмысленными и глупыми.

Моего терпения хватило всего на полтора часа. К счастью, рыба клевала, так что за это время я поймала трёх окуней, после чего побежала домой.

Мистеру Лумису вроде бы опять стало получше; он поднялся с постели и сел за стол, чтобы съесть ланч; правда, двигался он медленно и осторожно и, поев, сразу же снова лёг. Когда я чуть позже заглянула в его комнату, он спал. Я поставила у его кровати стакан со свежей водой.

Мои мысли всё время возвращались к плите в амбаре. Больной спал. Я отправилась в амбар, нашла в отцовской мастерской разводной ключ, плоскогубцы, отвёртку и молоток и принялась за работу. К моему удивлению, болты особо не упрямились; масло, которым я их смазала прошлой зимой, сделало своё дело. Впрочем, даже при этом я сломала пару ногтей, зато на закате плита превратилась в груду частей на полу амбара. Обнаружилось, что я могу поднять каждую деталь по отдельности, кроме одной — громоздкой чугунной топки; даже если снять с неё решётки и дверцу, всё равно она будет слишком тяжела. Хотя, покантовав громадину, я смогла бы переместить её на мазонитовую плиту, которую нашла в мастерской. Поскольку одна сторона у мазонита гладкая и скользкая, я могла бы тянуть топку, как на санках. Придётся потрудиться и попотеть, но я придумала: если подкатить к дверям амбара тачку, то у меня, пожалуй, получилось бы взгромоздить топку на неё. Если же нет, то придётся ждать, когда поправится мистер Лумис и поможет мне. Но сегодня я с этим возиться не стала, потому что пришло время подоить корову, потом помыться и приниматься за приготовление ужина.

А ужин получился не просто ужин, а целый пир: рыба, салат из свежей зелени... Невозможно представить, что это за прелесть — свежая зелень, когда за несколько месяцев ты и вкус-то её позабыл. Уже не говоря о мистере Лумисе, не видавшем таких вещей целый год. Накрывая на стол, я поставила «праздничный» сервиз, которым мама пользовалась только по воскресеньям, на Рождество, День благодарения и на дни рожденья. Только одного не хватало — свечей. В доме был запас, но я забрала их в пещеру. Свечи есть в магазине, но я совсем забыла о них, а когда вспомнила — было уже слишком поздно. Ну, ничего — у масляных ламп тоже приятный, тёплый свет, просто вид у них не очень романтичный. Мы съели всё: и рыбу, и зелень, хотя хватило бы на четверых.

После ужина я снова затопила камин, потому что вечером опять похолодало. Нашлись кое-какие книги, которые заинтересовали мистера Лумиса. Это была серия под названием «Сельскохозяйственная техника», они принадлежали моему отцу, я обнаружила их на полке в его мастерской в амбаре. Книги выходили по одной в год, наподобие «Всемирного альманаха», и в них было полно всяких схем и чертежей моторов, кабельных проводок, насосов, силосных ям и т. д. и т. п.. Мистер Лумис долго и тщательно изучал эти книги, все восемь выпусков. Мне было ясно — он размышлял над генератором, а может, строил ещё какие-то планы.

 

Глава 9

3 июня (продолжение)

Хотите верьте, хотите нет, но на следующее утро я сумела завести трактор! Таков был непосредственный результат изучения «Сельскохозяйственной техники».

Закончив готовить завтрак, я отправилась к мистеру Лумису — тот лежал в постели, опершись на локоть, и читал один из выпусков «Сельскохозяйственной техники». В книжке размещались чертежи внутреннего устройства бензоколонки, чрезвычайно похожей на те, что у магазина мистера Клейна. Поразмыслив, я пришла к выводу, что ничего удивительного в этом нет: во многих хозяйствах, особенно крупных, имеются свои бензоколонки; помнится, я видела такие на трёх или четырёх фермах амишей, например. Естественно, фермеры должны знать, как их починить в случае чего.

— Взгляни-ка сюда, — сказал мистер Лумис, указывая на один из чертежей. На нём был изображён маленький электромотор, подсоединённый с помощью ремня к колесу побольше. — Это колесо, собственно, и управляет насосом, — объяснил он. — А теперь посмотри сюда.

На чертеже стрелка указывала на небольшое круглое отверстие около обода колеса. У другого конца стрелки была нарисована цифра «7», обведённая кружком.

— А сейчас найди цифру семь в таблице.

Под чертежом были напечатаны инструкции. Под цифрой «7» значилось: «Подсоедините сюда рукоятку Н для управления насосом вручную на случай прекращения подачи питания или в местностях, где электричество недоступно. Удалите приводной ремень».

— Что такое «Рукоятка Н»? — спросила я.

Он показал мне другой чертёж на той же странице.

— «Н» — это круглая рукоять, похожая на дверную, со штырём на конце, который вставляется в отверстие «7» на колесе. По-моему, всё довольно просто. Таким образом колесо превратится во что-то вроде вóрота.

Я сказала:

— И если я его покручу, то пойдёт бензин?

— Сначала помолись. Бензин должен пойти. И не забудь снять ремень.

— Как?

— Поддень отвёрткой и аккуратно стяни с колеса.

— А почему просто не разрезать?

— Ни в коем случае! — с нажимом сказал он. — Клиновидные приводные ремни имеют широкое применение, а купить такой нам теперь негде.

Я отправилась к магазину и тщательно осмотрела (впервые за всё время!) бензоколонки, стоящие перед входом — самые обычные красно-белые колонки, мимо которых я проходила тысячу раз; одна с «Супер», другая с обычным бензином. Передняя часть колонок, как я теперь выяснила, представляла собой дверцу на петлях, запертую с помощью шурупа. Я принесла из магазина отвёртку и выкрутила шуруп, потом поддела край дверцы, и она со скрипом отворилась. Внутри всё оказалось так, как на том чертеже: мотор, ремень, колесо, какие-то трубки, уходящие вниз... А ещё там обнаружилась «рукоятка Н» в специальном зажиме на дверце.

Я попыталась снять ремень с колеса, но он был сделан из тяжёлой, жёсткой и очень плотной резины. В конце концов я попросту сняла с мотора маховик, удалила ремень, а потом вернула маховик на место и повесила ремень на него. Когда понадобится — тогда придём и заберём.

Сгорая от нетерпения, я вынула «рукоятку Н» из зажима на двери и вставила в отверстие на большом колесе (диаметр колеса составлял примерно четырнадцать дюймов). Сняла с крючка шланг, в одну руку взяла наконечник, другую положила на рукоятку. Всё, можно попробовать покачать. А в какую сторону крутить? На колесе был нарисован указатель — против часовой стрелки. Я повернула колесо и через десять секунд из наконечника на гравий у моих ног полилась жидкость. Захах не оставлял места сомнениям: бензин.

Я прекратила качать, пошла в магазин, достала пятигаллоновую канистру и наполнила её доверху. На каждом шагу ударяясь ногой о канистру, я притащила её в амбар и заправила трактор. Проверила масло — всё в порядке. Вот только аккумулятор, само собой, сел, так что стартер не действовал. Но поскольку такое случалось и раньше, я знала, как завести трактор при помощи рукоятки-ворота. Сначала я подкачала карбюратор, как когда-то показывал мне отец (все в нашей семье водили трактор, начиная с восьмилетнего возраста), затем, произнеся молитву, про которую забыла у бензоколонки, рванула рукоятку. Раздался громкий рёв — двигатель завёлся с одного оборота; от радости меня так и подмывало погладить трактор по капоту. Собственно, я и погладила. От грохота закладывало уши. После года в тишине забываешь, какие машины шумливые.

Ах да, шум потому так силён, что мы всё ещё в помещении. Я взобралась на сиденье, врубила заднюю передачу и выехала наружу. Теперь, когда грохот распространился по всей долине, он не казался таким оглушительным. Мистер Лумис, конечно, слышал его, но мне хотелось, чтобы он к тому же ещё и увидел плоды моих трудов, поэтому подъехала к дому и остановилась под его окном. Я чуть не рассмеялась, вспомнив, что несколько лет назад терпеть не могла ездить на тракторе; девочки, жившие в Огдентауне, не ездили на тракторах. Зато теперь есть повод для ликования: машина сбережёт нам немало времени и труда. Я поспешила в дом, чтобы поделиться своей радостью.

Мистер Лумис сидел на краю кровати.

— Ты нашла «рукоятку Н», — с невозмутимым видом обронил он.

— Бензин пошёл при первом же обороте колеса! — сообщила я. — Думаю, цистерна под колонкой полна до краёв.

— Если это так, то у нас тысячи три галлонов. По крайней мере, «Сельскохозяйственная техника» утверждает, что таков стандарт для подземных цистерн.

А ведь я в своём радостном волнении и нетерпении забыла попробовать вторую колонку. Значит, у нас может быть шесть тысяч галлонов!

Я отвела трактор обратно к амбару и навесила плуг. Я уже решила, чем займусь в первую очередь.

Если двигаться от дома к амбару, то пастбище, дальнее поле, пруд и ручей находятся по правую сторону. С левой стороны растут несколько фруктовых деревьев, а за ними, подальше, лежит ещё одно маленькое поле площадью около полутора акров. На этом поле мой отец в течение нескольких лет выращивал дыни, тыквы, кабачки и тому подобное и продавал их в Огдентауне. Однако он забросил это дело, объяснив, что оно не даёт достаточной прибыли и поэтому не стоит всех трудов. Это случилось лет пять назад; с тех пор он только косил на поле траву, но не возделывал его.

Я решила: поскольку теперь у меня есть работающий трактор, нужно вспахать это поле и засеять сахарной кукурузой; может быть, посадить несколько рядов сои и фасоли. Этих продуктов надо много, поэтому на маленьком огороде у дома для них не хватало места. Кукуруза пойдёт в пищу и нам, и курам, и коровам — последние поедят все остатки: стебли, листья и всё прочее.

И вот теперь, когда трактор был на ходу, я смогла повернуться лицом к факту, о котором раньше упорно старалась не думать. Эти мысли были слишком удручающими, чтобы позволить им завладеть моим умом.

Магазин — это иллюзия.

Магазин всегда, особенно в первое время, казался мне неиссякаемым источником всего необходимого. Однако подспудно я понимала, что это не так. Там было множество мешков с мукой разных сортов, с зерном, сахаром, солью, огромное количество ящиков с консервами... Но большинство запасов, ну, может быть, исключая соль и сахар, не могут храниться вечно. Им уже год; по моим прикидкам, лет через пять они придут в негодность (хотя кое-какие консервы, возможно, продержатся и дольше).

В магазине также имелись семена самых разных культур: кукурузы, пшеницы, овса, ячменя и большинства сортов фруктов и овощей — то есть, почти всего, что произрастало в здешних местах. А также цветов, о которых у меня не было времени даже подумать. Но опять же — хотя большинство семян будут способны к прорастанию и на будущий год, через два года процент прорастания пойдёт вниз, а после трёх или четырёх лет на семенах можно будет поставить крест.

Словом, мысль о необходимости возделать те полтора акра с помощью лопаты мучила меня ещё до прихода мистера Лумиса. Это было бы невероятно трудно, поскольку всё поле было покрыто пятилетним слежавшимся дёрном. Так стоит ли удивляться тому, что я воспрянула духом, когда удалось запустить трактор! Мне не терпелось приняться за вспашку.

Я решила, что моей основной хлебной культурой будет кукуруза, а не пшеница, овёс или ячмень. Нет, я бы с удовольствием выращивала пшеницу — из неё получается отличная выпечка, но с ней же мороки не оберёшься: у нас нет ни молотилки, ни мельницы. Другое дело кукуруза: в амбаре стоит старая ручная машина для её размола в крупу и муку. Ну и, конечно, кукурузу можно есть и просто варёной; то же касается и бобовых.

Я приступила к пахоте. Взошло солнце — наконец-то! — и принялось ласково пригревать мне спину. Фаро решил попахать вместе со мной; вид у пса был на удивление здоровый, и даже шерсть снова начала отрастать. Он носился кругами вокруг трактора — эту привычку Фаро приобрёл несколько лет назад, ещё при отце; когда тот пахал или косил, иногда он вспугивал прятавшихся в поле перепёлок или куропаток. Сейчас никакой дичи здесь не было, однако Фаро, похоже, всё равно был счастлив, и я вместе с ним. Мне даже захотелось петь; но какое там пение, когда за рычанием трактора ты и себя-то толком услышать не можешь. Поэтому вместо пения я принялась вспоминать стихи. Я очень люблю поэзию, и сонет, который я сейчас читала про себя — один из моих самых любимых. Он начинается так:

На гибель обречённая Земля,

Позволь стать исповедником твоим...

После войны я много раз думала об этом стихотворении и о себе — разумеется, как об «исповеднике» погибающей планеты. Но сейчас всё ощущалось иначе. Я стала тем человеком, вернее, одним из двух человек, что не допустят гибели Земли, по крайней мере, на какое-то время. При мысли о том, как резко изменились мои представления о собственном будущем за последнюю неделю, я не могла сдержать улыбки.

И вдруг, пробившись сквозь рёв трактора, откуда-то сверху до меня донёсся пронзительный птичий крик. Я остановилась, двигатель слегка притих на холостых оборотах, а я задрала голову вверх. Над полем, резкие и чёрные на фоне неба, кругами носились вороны. Я насчитала целых одиннадцать птиц и поняла: вороны помнили звук пашущего трактора, они сообразили, что здесь будет чем поживиться. Мой отец называл их всякими нехорошими словами: чумой и заразой — но я обрадовалась. Ведь это же, возможно, единственные дикие птицы, оставшиеся на Земле!

К полудню я вспахала половину участка. Во второй половине дня расправилась с остальным. Боронить и сеять решила завтра. Но, как выяснилось, планы пришлось изменить.

В ту ночь температура у мистера Лумиса взвилась до ста четырёх градусов.

 

Глава 10

3 июня (продолжение)

После трёх дней, полных забот, у меня наконец появилось время написать обо всём, что произошло.

Я не осмеливаюсь покидать дом дольше, чем на несколько минут. Сегодня утром, однако, рискнула. Сбегала к амбару, подоила корову, и хотя торопилась изо всех сил, отсутствовала около пятнадцати минут. Когда я вернулась в дом, мистер Лумис сидел на постели, посиневший и дрожащий от холода; одеяло и простыня сползли на пол. Он звал меня и испугался, когда я не пришла. Он боится оставаться один. Я поправила постель, заставила его лечь и закутала ещё в несколько одеял. В чайнике у меня была горячая вода, я налила её в грелку и засунула под одеяла. Боюсь, у него воспаление лёгких.

Всё началось вчера за ужином. Мистер Лумис сам догадался, что происходит; я ни о чём не подозревала. Мы сели за стол, мой гость проглотил пару кусочков и вдруг сказал странным голосом:

— Не буду есть. Я не голоден.

Я испугалась, что ему не понравилась моя готовка. На ужин у нас была варёная курица в подливке, пышки и горошек.

Поэтому я сказала:

— Может, подать что-то другое? Суп будете?

Но мистер Лумис повторил тем же тоном:

— Нет, — и отодвинул свой стул от стола. Я заметила, что и глаза у него какие-то не такие — странные и растерянные. Он пересел в кресло у камина.

— Огонь почти угас, — произнёс он.

— На улице потеплело, — пояснила я, — вот я и дала ему угаснуть.

Он сказал:

— Мне холодно.

Потом поднялся и ушёл в свою комнату. Я осталась у стола и продолжала есть (уж очень сильно проголодалась, я же пахала целый день и много всяких других дел переделала). Безусловно, я должна была догадаться, что с ним что-то не в порядке, но не догадалась, а через несколько минут он позвал:

— Энн Бёрден!

Впервые за всё время он назвал меня по имени, причём вместе с фамилией. Я пошла к нему. Он сидел и смотрел на градусник, потом протянул его мне.

— Началось, — проговорил он.

Бедный мистер Лумис! Его плечи поникли, он выглядел ужасно больным и изнурённым. Я поняла, что несмотря на кажущееся спокойствие он перепугался не на шутку. Похоже, всё это время он надеялся на чудо.

— Всё будет хорошо, — сказала я. — Сто четыре градуса — это ещё не так страшно. Но вы должны лежать в постели и не высовываться из-под одеяла. Неудивительно, что у вас озноб.

Случилась странная вещь. Хотя мы оба ожидали неизбежного повышения температуры и я боялась этого момента даже ещё больше, чем сам больной (а может, он просто очень хорошо делал вид, что ему не так страшно), теперь, когда это произошло, мистера Лумиса явственно обуял ужас, а вот моё волнение куда-то улетучилось; я чувствовала себя гораздо спокойнее — почти так, как если бы из нас двоих я была старшим по возрасту. Как будто чем слабее становился он, тем сильнее становилась я. Может быть, именно поэтому доктора и сёстры выживают даже в самых страшных эпидемиях?

Доктора и сёстры! Им-то, по крайней мере, было известно, что делать. Мои же медицинские познания ограничивались полугодовым курсом в старшей школе под названием «Здоровье и гигиена». Как же мне теперь хотелось, чтобы нас учили основательнее! Однако я заставила себя не паниковать и действовать систематично. Мистер Лумис говорил, что лихорадка продлится по меньшей мере неделю, а может, и две. Я не знаю, насколько он за это время ослабеет. Но в настоящий момент он пока ещё может немного двигаться, и этим необходимо воспользоваться.

Первым делом надо его согреть. Я раздула огонь и подбросила дров. Потом отправилась наверх в спальню родителей и достала из отцовского комода фланелевую пижаму, мягкую и тёплую; отец надевал её только холодными зимними ночами. В ящике лежали две запасные пары, в магазине мистера Клейна, я уверена, найдётся ещё. Та пижама, что взяла я, была в красную и белую клетку.

Я отнесла её больному и положила на его постель.

— Наденьте, пожалуйста, — сказала я. — Это тёплая пижама. И я растопила камин. Сейчас вскипячу молоко, а когда остынет, вам надо бы его выпить.

— Ты прямо как медсестра, — улыбнулся он. Похоже, сейчас он боялся меньше, а может, просто лучше владел собой.

— Если бы, — вздохнула я. — Я мало что умею.

— Бедная Энн Бёрден, — отозвался он. — Наверно, скоро ты пожалеешь, что я вообще заявился сюда.

Я ни за что не решилась бы рассказать ему о своих истинных желаниях. Разве могла я поведать ему о цветущей яблоне, о мыслях, что возникли в моей голове тем утром, когда я собирала зелень на салат и цветы? О том, что я ощущала, когда вспахивала маленькое поле? Всё это казалось теперь таким далёким, таким неуместным; при воспоминании об этом меня охватывала печаль. Поэтому я заговорила о другом — о том, что терзало меня всё это время.

— Знаете, о чём я жалею...

— О чём?

— О том, что не предупредила вас, когда вы... купались в речке.

— А ты могла предупредить?.. Где ты была?!

— На склоне холма. — По какой-то мне самой не совсем ясной причине я по-прежнему не хотела упоминать о пещере. — Не знаю, правда, получилось бы у меня или нет. Но я могла хотя бы попытаться.

— Но ты же не знала, что вода радиоактивна?

— Нет. Но я знала, что с нею что-то не так.

— Я тоже должен был это понять. Ведь у меня было два счётчика Гейгера, но я даже не удосужился проверить. Так что сам виноват.

И всё равно я корила себя, и до сих пор корю.

Это происходило вчера вечером. Он надел пижаму; а после того, как молоко вскипело и остыло, выпил кружку; её я, кстати, тоже прокипятила. Я теперь буду кипятить всё, что имеет какое-либо отношение к еде, или прокаливать в духовке.

Мой гость пошёл даже на то, чтобы принять пару таблеток аспирина. А потом уснул. Я убрала лампу подальше от постели и закрутила фитиль, так чтобы он еле горел. Не хотелось тушить свет совсем, но также нельзя было допустить, чтобы больной ненароком перевернул лампу.

Я провела часок в кресле у окна, ничем особенным не занимаясь, просто сидела и размышляла. А потом ушла в свою комнату спать. Но раз в час-полтора поднималась и ходила смотреть, как там больной, а заодно поддерживала огонь в камине. Мистер Лумис мирно проспал всю ночь, чего никак нельзя было сказать о Фаро: псу что-то снилось, и он тихонько поскуливал во сне. Чувствует, что у нас беда.

Этим утром, как уже сказано, я сходила в хлев подоить корову, а когда возвращалась, то слышала, как кричал мистер Лумис — он звал меня. Наверно, перед самым пробуждением его опять мучил кошмар, но мистер Лумис ни словом не обмолвился об этом. Вот только глаза у него были расфокусированные, словно подёрнутые дымкой; я даже поначалу подумала, что он меня не узнаёт — так пристально он вглядывался в моё лицо.

После того как я уложила его и накрыла одеялами, он перестал дрожать и проговорил:

— Ты ушла.

Я ответила:

— Мне нужно было подоить корову.

— Пока тебя не было, мне показалось...

— Что вам показалось?

— Ничего, — ответил он. — Это всё жар. Из-за него мне видится всякая дребедень...

Но он не стал рассказывать, что же ему привиделось. Я измерила температуру — она поднялась, теперь градусник показывал сто пять. Очень странно было видеть столбик ртути, доходящий почти до самого верхней точки — как будто держишь термометр не тем концом. Шкала заканчивается на 106 градусах.

— Сколько? — спросил мистер Лумис.

— Ну, — промямлила я, — немножко повысилась.

— Насколько?

Я сказала.

— Плохо, — отозвался он.

— Не думайте об этом. Я принесу вам завтрак.

— Я не хочу есть.

— Надо, хотите вы или не хотите.

— Да, знаю, — сказал он. — Я постараюсь.

И он постарался. Я подложила ему под спину подушку, и он съел почти целое яйцо, кусочек лепёшки и выпил немного молока. Закончив, он сказал:

— Знаешь, чего бы мне хотелось? Чая со льдом. И с сахаром.

Я подумала, что он шутит, но он был серьёзен. Бедный мистер Лумис. Я ответила:

— Но мне неоткуда взять льда.

Он вздохнул:

— Знаю. Мы не успели запустить генератор.

Через несколько минут он снова уснул, а я решила хотя бы попытаться. Чая со льдом у меня не получится, а вот холодный чай — вполне может быть. Ведь наверняка ему попросту хочется попить чего-то сладкого. Когда у людей жар, у них возникают всякие странные желания; мне, например, всегда хочется шоколадного мороженого. В кладовке стояла жестяная банка с чаем в пакетиках — ещё маминым; нельзя сказать, что чай был свежий, но запах у него неплохой. Я вскипятила воды, налила в графин и опустила туда два пакетика. После того, как чай немного настоялся, вынула пакетики, добавила изрядную порцию сахара и поставила графин в подпол. Через несколько часов напиток охладится, и я сделаю своему пациенту сюрприз.

А вот теперь передо мной встала проблема. Нужно сбегать к ручью за водой, да и в магазин скоро придётся наведаться — у меня заканчиваются припасы, в том числе мука и сахар. Но как я могу уйти, когда больной так боится оставаться в одиночестве? И корову снова пора доить...

Сегодня утром я уходила, пока он ещё спал. Может, если я уйду среди бела дня, когда он бодрствует, и сообщу ему, куда направляюсь, то, думаю, с этим он справится — если только я не задержусь слишком надолго. Надо попробовать, другого ничего не остаётся.

Я сходила за водой и в магазин — понимаю, что, может, не стоило оставлять больного одного, да деваться некуда было. Зато теперь мне несколько дней не нужно отлучаться так надолго. Одно ясно: скоро мне придётся нелегко.

Я пишу это, сидя в гостиной; сейчас ночь, горит лампа. Всё тихо — по крайней мере, в настоящий момент.

А произошло вот что.

Около четырёх часов пополудни я постучалась в его дверь и вошла. Он спал (он теперь спит девяносто процентов времени), но проснулся, судя по виду, в довольно спокойном настроении. Я объяснила, что мне нужно отлучиться; опять-таки — по нему нельзя было сказать, чтобы это его встревожило или огорчило; собственно, он удивился, с чего это я так переживаю. (Он не просил меня остаться и не уходить; это я боялась бросать его одного после того, что случилось сегодня утром. Он, кажется, вообще ничего не помнил.) Поэтому у меня возникло чувство, будто я делаю из мухи слона. И всё равно я сказала:

— Возьму трактор с прицепом — так я обернусь быстрее.

— Напрасная трата бензина, — отозвался он.

Я подумала-подумала, но всё же решила сделать по-своему. Положение было чрезвычайное; вряд ли такое ещё повторится после того, как больной выздоровеет.

Не взирая на его заверения, что с ним всё нормально, я понеслась к амбару и быстро присоединила к трактору грузовой прицеп — к счастью, там простая сцепка, всего лишь шестидюймовый штырь, который надо сунуть в дырку на дышле. Прицеп, собственно, представлял собой двухколёсную квадратную тележку грузоподъёмностью в одну тонну. На прицеп я взгромоздила три пятнадцатигаллоновых молочных бидона — я ими не пользовалась, потому что носить в них воду было невозможно, такие они неподъёмные; но трактору-то всё равно, а нам этого количества воды хватит на пару недель или даже больше. Врубив высшую передачу (предельная скорость у трактора около пятнадцати миль в час), я первым делом направилась через пастбище к ручью. Пустые бидоны громко дребезжали за спиной, подпрыгивая на неровностях почвы.

Я наполнила их — не до краёв, поскольку полный бидон я и поднять-то не могу, но на три четверти каждый; потом поехала в магазин, загрузилась продуктами: консервами, полуфабрикатами, сахаром, мукой, кукурузной крупой, собачьим и куриным кормом. Перед возвращением я заправила полный бензобак. Надо сказать, за всё это время — вспашка, поездки туда и сюда — трактор съел всего два с половиной галлона. Совсем неплохо. Отправляясь в обратный путь к дому, я взглянула на часы: меня не было сорок минут.

Я выжимала из мотора все его силы и была примерно в полутораста ярдах от дома, когда увидела нечто странное. Передняя дверь распахнулась и из неё вышел мистер Лумис — он явно пытался бежать, но еле волочил ноги. Я не могла разглядеть его лица, однако пижама в красно-белую клетку свидетельствовала, что это он. Мистер Лумис пересёк крыльцо, остановился у перил, постоял пару секунд, а потом ринулся вниз по ступенькам, через лужайку к палатке и тележке. К нему, виляя хвостом, подбежал Фаро, но тут же отпрянул и воззрился на нового хозяина с недоумением.

В это время я уже подъехала к усадьбе, завернула во двор и выключила двигатель. Мистер Лумис двигался каким-то странным образом, словно вслепую — как будто зрение ему изменяло. Он кинулся к тележке, откинул угол чехла, запустил внутрь руку, а когда вытащил её обратно, то, к моему ужасу, в ней он держал ружьё — большой карабин. Я спрыгнула на землю и побежала к нему, но не успела — он три раза выстрелил, нацелившись на второй этаж, где располагалась спальня моих родителей. Я увидела, как полетели щепки и облачка белой краски в тех местах, куда ударили пули. Карабин стрелял с оглушительным грохотом, куда громче, чем 22-калиберка.

Я закричала, а может, даже и завизжала, не помню; он обернулся ко мне, развернув и ствол карабина, так что теперь он целился в меня. К собственному изумлению, я не потеряла самообладания.

— Мистер Лумис, — сказала я, — вы больны. У вас бред. Уберите ружьё!

Внезапно его лицо исказилось, сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет; глаза его были как будто застланы пеленой. Но он узнал меня и опустил карабин.

— Ты ушла.

Ну в точности, как раньше.

— Я же вам говорила. Мне надо было уйти. Вы разве не помните?

— Я уснул, — сказал он. — А когда проснулся, услышал... — Он явно не хотел сообщить мне, что же он услышал.

— Услышали что?

— Мне показалось... что в доме кто-то есть. Я позвал тебя. Он был наверху.

— Кто был наверху?!

Но мой гость заосторожничал.

— Там кто-то ходил, — уклончиво сказал он.

— Мистер Лумис, в доме никого нет. У вас горячка. Вам нельзя вставать с постели!

Это было ужасно — он стоял на улице в пижаме и с температурой в сто пять градусов. Я забрала ружьё из его рук и положила обратно в тележку. Больной не сопротивлялся, но его начало страшно трясти; я заметила, что он с ног до головы в поту и пижама мокра насквозь. Я помогла ему дойти до дома, уложила в постель, закутала в одеяла и отправилась на верхний этаж за сухой пижамой.

В спальне родителей я увидела, куда попали пули. К счастью, другого вреда, кроме валяющихся на полу кусочков штукатурки, они не причинили; пули прошили стену и вонзились прямо в потолок, ничего не задев по дороге. Надо будет потом заделать чем-нибудь дырки и подмести пол.

Достав чистую пижаму, я отнесла её больному. Он пока ещё мог переодеваться сам; наверно, наступит время, когда он совсем ослабнет и тогда одевать его придётся мне. Да, и надо будет подкладывать ему в качестве судна тазик, потому что он больше не сможет ходить в туалет.

Он переоделся, и только снова зайдя в его комнату, чтобы забрать мокрую пижаму и отнести её в прачечную, я поняла, что он по-прежнему во власти своего видения. Мистер Лумис лежал в постели с закрытыми глазами, но услышав меня, открыл их и сказал, тихо и устало:

— Он ушёл?

Я спросила:

— Кто ушёл?

— Эдвард, — был ответ.

— Вы опять бредите.

Он помотал головой, а потом промолвил:

— Да. Я забыл. Эдвард мёртв. Он не смог бы добраться сюда.

Опять Эдвард. Однако мне это всё как-то странно и тревожно. Если ему является Эдвард, который, как я полагаю, его друг, то почему же он порывается убить его?

Лучше, если я переночую сегодня здесь, на диване. Мой больной беспокоен, что-то бормочет и стонет во сне.

Я забыла угостить его холодным чаем, но это ничего — напиток и наутро будет хорош.

 

Глава 11

4 июня, утро

Какой ужасный день.

Я не знаю, какая температура у моего пациента, потому что она дошла до ста шести, а больше термометр не показывает. Не думаю, что мистер Лумис долго протянет с такой высоченной температурой.

Из школьного курса я помнила, что алкоголь способствует понижению жара; в аптечке на втором этаже нашлось полбутылки спиртового линимента для растираний. Раз в час я смачивала отцовский носовой платок в этом растворе и протирала больному спину, грудь, руки, шею и лоб. Он пытался уклониться — должно быть, ему эти прикосновения казались ледяными — но мне кажется, что процедуры всё-таки немного облегчали его страдания.

По-прежнему он почти всё время спит, а проснувшись, оказывается во власти своих странных иллюзий. Во вменяемом состоянии он бывает лишь изредка, всего по нескольку минут, и иногда, кажется, даже узнаёт меня. Остальное время он бредит, его одолевает страх — и всё по тому же поводу. Ему чудится Эдвард: что он здесь и угрожает ему, только я никак не могу понять, чем.

Я начинаю подозревать, что между мистером Лумисом и Эдвардом (по-прежнему не знаю его фамилии) произошло что-то ужасное и что они были вовсе не друзьями, а врагами — во всяком случае под конец.

Иногда мистер Лумис думает, что я — это Эдвард, но по большей части он смотрит сквозь меня, вернее, на кого-то за моей спиной. Его взгляд так пристален, что иногда и я оборачиваюсь, но, конечно, там никого нет. Иногда он думает, что Эдвард здесь, в долине, в доме; иногда мистер Лумис воображает, что они с Эдвардом в Итаке, в подземной лаборатории. И всё время твердит одно и то же, одно и то же.

Это началось сегодня утром. Я постучалась и вошла к нему со стаканом холодного чая и яйцом всмятку — может, он хоть немножко поест. Мистер Лумис не спал, но когда заговорил, оказалось, что он разговаривает не со мной! Он обращался к дверному проёму позади меня. Он произнёс:

— Не подходи, Эдвард! Не смей! Это не поможет.

Я сказала:

— Мистер Лумис, это я. Я принесла вам завтрак.

Он протёр глаза, и взгляд его прояснился. Но голос, когда он снова заговорил, был всё таким же усталым, слова звучали невнятно:

— Не надо завтрака. Мне слишком плохо.

— Постарайтесь поесть, — настаивала я. — Ещё я принесла вам холодного чая.

Я протянула ему стакан, и, к моей радости, он взял его и одним махом выдул половину.

— Спасибо, — сказал он. — Ох, как здорово. — Он допил остаток и закрыл глаза. Полагаю, напиток подкрепил его, ведь я бухнула туда солидную порцию сахара.

— Позже принесу ещё, — пообещала я. — А сейчас яйцо.

Он снова распахнул глаза, однако уставился не на еду, а на дверь. Попытался крикнуть, но голос сорвался:

— Эдвард?

Я сказала:

— Мистер Лумис, Эдварда здесь нет.

— Я знаю. Куда он пошёл?

— Не думайте об этом.

— Ты должна понять, — сказал он. — Эдвард вор! Он украдёт... — Мистер Лумис замолчал, как будто что-то вспомнил, а потом вдруг издал душераздирающий стон и попытался встать с постели.

Я схватила его за плечи и прижала к подушке. С минуту он отчаянно боролся, потом сдался и лежал теперь, часто, поверхностно дыша.

— Бедный мистер Лумис, — сказала я. — Постарайтесь понять. У вас кошмар. Эдварда нет, и красть здесь нечего.

— Костюм, — раздался его хриплый шёпот. — Он украдёт костюм.

Костюм! Так вот о чём он всё время волновался! Защитный костюм. Почему-то мистер Лумис считал, что Эдвард пытается его украсть.

Я сказала:

— Мистер Лумис, костюм в вашей тележке. Вы сами сложили его и засунули туда. Разве вы не помните?

— Тележка! — пробубнил он. — О Боже. Так вот куда он пошёл!

Должно быть, напрасно я это сказала, потому он снова попытался слезть с кровати. Я удержала его; это оказалось не так трудно, потому что он потратил слишком много сил в первый раз. Но мне страшно не нравятся эти его попытки выбраться из постели. А вдруг он упадёт и поранится? Что самое важное: как я тогда затащу его обратно? Он слишком слаб, чтобы ходить самостоятельно, а я не знаю, получится ли у меня поднять его и нести. Так, значит, теперь я постоянно должна сидеть в его комнате, по крайней мере до тех пор, пока кошмары не прекратятся.

Галлюцинации — дело заразное. Наверное, всё дело в том, что нас здесь только двое, а если бы я могла общаться с другими людьми, фантазии мистера Лумиса не повлияли бы на меня так сильно. Я присела у окна, чтобы сделать запись в дневнике, и выглянула наружу. Тележка всё там же, где всегда — рядом с палаткой. Я почти приготовилась увидеть, как кто-то — Эдвард? да я даже не знаю, как он выглядит! — украдкой снуёт вокруг. Но там лишь Фаро — лежит на травке у палатки рядом со своей миской и ждёт обеда. Надо будет позвать его и накормить здесь, в доме.

Нет. Есть идея получше. Как только мистер Лумис успокоится (а на то похоже), я выскочу из дома, заберу с собой миску Фаро, а заодно и костюм. Костюм положу рядом с постелью больного, так чтобы он видел его. Может, тогда он будет тревожиться меньше.

Вторая половина дня

Я принесла костюм в комнату больного, и через несколько минут его прошлый кошмар кончился, зато начался новый, ещё хуже, вызванный, судя по всему, видом костюма. Мистер Лумис опять был в Итаке и отчаянно ругался с Эдвардом. Слава Богу, это лишь сон, потому что мне казалось, они были готовы убить друг друга. Как и раньше, мистер Лумис разговаривал с невидимым собеседником; я могла слышать только половину беседы, но он слышал обе. Голос моего пациента, сиплый и слабый, был, однако полон вражды и ненависти. Человек, который так говорит, опасен. По всей видимости, когда две личности заперты вместе в ограниченном пространстве, напряжение между ними возрастает до невыносимых пределов.

Когда он заговорил, я сидела у окна и потому не слышала нескольких первых слов. Потом его реплики стали более отчётливыми.

— ...какое там на двадцать четыре часа, Эдвард! Ни на двадцать четыре минуты! Если хочешь найти свою семью — валяй, ищи. Но костюм останется здесь, и дверь будет заперта. Даже не пытайся вернуться обратно!

Пауза. Он слушает ответ Эдварда.

Несчастный Эдвард. Я быстро разобралась в ситуации. Они с мистером Лумисом оказались заперты в подземной лаборатории — по-видимому, кроме них, больше там никого не было. Должно быть, оба задержались, возможно, что-то срочно доделывали перед прибытием вашингтонской делегации, а тут началась бомбёжка. У них имелось радио — а может, даже и телевизор — так что они знали, что произошло. Полагаю, у них был и телефон, но от него было мало толку уже после первого часа войны.

У Эдварда снаружи осталась семья — жена Мэри и сынишка Билли, и он умирал от тревоги за их судьбу.

Я понимаю его чувства. По всей вероятности, сначала он боялся выйти наружу — их район активно забрасывали атомными бомбами, это тебе не просто принесённые ветром радиоактивные осадки. Но через несколько дней, когда всё поуспокоилось, Эдвард хотел выйти и найти своих родных — и вот тогда-то между коллегами и начались раздоры.

Оба знали: снаружи царит чудовищная радиация, а у них в лаборатории — единственный в мире защитный костюм. Костюм один, а людей двое. Вот почему в своих кошмарах мистер Лумис твердил Эдварду, что его жена и сын мертвы; а Эдвард, очевидно, продолжал цепляться за надежду, что есть люди, которые, спрятавшись в погребе или в бомбоубежище, всё же могли выжить.

Вот почему он просил костюм, пусть всего лишь на одни сутки. Найти своих, если они живы; а если мертвы... тогда эта мучительная неопределённость прекратится. Может, он хотел посмотреть на них в последний раз, может, похоронить... Не знаю.

Мистер Лумис не был женат; во всяком случае, я так думаю, что не был, хотя сам он об этом никогда не упоминал. И он не хотел, чтобы Эдвард брал костюм. Зачем, если всё равно его родные погибли?

А мистер Лумис продолжал разговаривать с невидимым собеседником:

— Откуда мне знать, что ты вернёшь костюм? А если что-то пойдёт не так?

И через паузу:

— Конечно, они все умерли! Ты же слышал радио. Итаки больше нет, Эдвард. И даже если ты найдёшь их и они окажутся живы — что тогда?

Тишина.

— Ты это серьёзно — уйдёшь от них, чтобы принести сюда костюм? Чёрта с два! Не ври мне, Эдвард!

А потом опять:

— Костюм, Эдвард, костюм. Ты только подумай: ведь это же наверняка самая ценная вещь, когда-либо сделанная человеком. Его нельзя подвергать износу ради таких глупостей, как визит к твоей мёртвой жене.

Бедный Эдвард. Он продолжал умолять. И, представьте себе, мне хотелось, чтобы мистер Лумис отдал костюм своему коллеге, хотя я и понимала, почему он стоял на своём. А ещё я недоумевала, почему Эдвард просто не взял желаемое и точка? Или хотя бы не попытался? Если уж на то пошло, должен же мистер Лумис был когда-нибудь спать.

Через несколько минут я узнала — именно так и случилось: он заснул. Вот тут-то и началась самая ужасная часть его кошмара: мистер Лумис, слабый, еле живой, пытался кричать от злости и страха, а вместо этого у него получался тоненький визг, от которого кровь стыла в жилах. Он опять порывался вскочить с постели, сесть, потрясти кулаками, но был так измотан, что не смог этого сделать; мне даже не понадобилось удерживать его.

Теперь мне стало известно, почему Эдвард умолял дать ему костюм, а не попросту взял его. Потому что у мистера Лумиса было ружьё (или, во всяком случае, так моему пациенту виделось в бреду). Я теперь понимала почти всё, что говорил мистер Лумис, а он поносил Эдварда такими отвратительными, грязными словами, что я не желаю пачкать ими бумагу.

А потом он сказал:

— Ты вор и лгун, Эдвард, но ты ничего не добьёшься. Отойди от двери!

Пауза.

— Нет! Я тебя предупредил! Я буду стрелять! Костюм защищает от радиации, но он не может остановить пулю!

Я вспомнила. Именно с такими словами он впервые обратился ко мне, когда я нашла его больным в палатке! Я тогда держала в руке ружьё, и это зрелище пробудило в нём воспоминание о той разборке с Эдвардом; теперь он опять словно бы вернулся к тому моменту. Он угрожал застрелить Эдварда, как сделал это в лаборатории, где пытался не дать коллеге выйти за дверь.

Прошло ещё несколько секунд — и всё закончилось. Мистер Лумис издал глубокий, томительный стон, за которым последовали хриплые сдавленные всхлипы. Мне показалось, что он пытается плакать. Затем больной закрыл глаза и затих, слышалось только дыхание — быстрое и лёгкое, как у маленького зверька, спасающегося бегством. Я попыталась проверить его пульс, но ощутила не биение, а лишь трепыхание — такое слабое, еле заметное, что посчитать было невозможно.

Неужели он действительно стрелял в Эдварда? И если да, то сильно ли ранил? Тут в мою голову пришла идея, которая мне вовсе не понравилась, однако я решила, что всё равно сделаю это. Аккуратно сложенный костюм лежал на стуле у кровати больного. Я подошла, расправила мягкий пластик и поднесла к окну, к свету.

То, чего я страшилась, оказалось правдой. На середине груди, на расстоянии примерно трёх дюймов друг от друга располагались три дырочки. Их залатали — то есть, на них наплавили кусочки пластика, так что костюм снова стал герметичным, но если посмотреть изнутри, то можно увидеть отверстия, оставленные пулями — круглые и довольно большие. Если в тот момент, когда были выпущены эти три пули, Эдвард находился внутри костюма — без всякого сомнения, он был убит.

Вечер

Сейчас около десяти. Я в спальне, сижу у окна при свете лампы. Похоже, мой больной больше не бредит; он лежит тихо и недвижно, но я понятия не имею, доживёт ли он до утра. Руки и ноги у него холодны, как лёд; дыхание еле заметно. Я уже и не пытаюсь мерить ему температуру — ничего хорошего из этого не получится, лишь потревожу его покой. Всё равно я больше ничего не могу для него сделать.

Я осознала это чуть раньше, когда день перетекал в вечер. На редкость опустошающее и гнетущее чувство. Больше не было смысла в постоянном дежурстве у постели больного — он и так не мог ни выбраться из неё, ни даже выпасть. Уже тогда руки его стали совсем холодными, поэтому я принесла ещё одно одеяло и горячую грелку. Приподняла больному голову и попыталась влить в него немного чая. Наверно, что-то он и проглотил; я не совсем уверена. Глаза его были всё время закрыты, лицо бледное до синевы, а веки — пурпурные, почти прозрачные.

Тут мне кое-что пришло в голову. Пожалуй, это могло бы принести ему какую-то пользу. Я ещё раз наведалась к больному, а потом вышла и закрыла за собой дверь. Покинув дом, я направилась к церкви. Библия была у меня с собой. Не могу сказать, что отличаюсь каким-то особым религиозным рвением, нет. Я просто не знала, что ещё можно для него сделать. А раз так, то остаётся только молиться. Я сказала, что это могло бы принести ему пользу, но на самом деле я надеялась, что это могло бы как-то помочь мне самой. Не знаю, чего мне, собственно, хотелось. Но моему пациенту нужна любая помощь, какую только можно получить; и мне тоже.

Закат был прекрасен, но меня одолевали такие мрачные мысли, что было не до любования его красотой. Фаро решил составить мне компанию, чему я очень обрадовалась. Он даже захотел войти вместе со мной в церковь, и я ему разрешила, велела только вести себя тихо.

Стены нашей церкви изнутри выкрашены белым, правда, краска немного поблекла и в тусклом вечернем свете выглядела бледно-серой. Церквушка совсем маленькая — всего одна квадратная комнатка с семью скамьями; но только у двух из них есть спинки, остальные больше похожи на садовые лавочки. Кафедры для проповедника нет, вместо неё лишь небольшой подиум. За алтарём два узких окна, в боковых стенах тоже по окну, столь же узких, так что в церквушке всегда царит полумрак. И тишина.

Я присела на переднюю скамью, там, где посветлей, и с полчаса читала Библию и молилась за мистера Лумиса. Просила, чтобы он дожил до утра, на большее я не осмеливалась.

Даже если он, возможно, и убийца, я не хочу, чтобы он умер.

 

Глава 12

5 июня, утро

Он дожил до утра.

Один раз я уже почти было уверилась, что мой пациент умер. Я спала на диване в гостиной, и за всю ночь из комнаты больного не донеслось ни звука. Собственно, я даже и не спала, а так — задрёмывала по временам, а в промежутках ходила справиться, как там мистер Лумис. Часа в два ночи я опять наведалась к нему, прислушалась к дыханию — и не услышала его! Я перепугалась так, что у самой сердце едва не остановилось. Помолившись, я подошла поближе и, слава Богу, с расстояния примерно в один фут от его кровати расслышала, что он дышит, только еле-еле различимо, неглубоко и быстро. Все остальные разы было то же самое; и всё же он не переставал дышать. Я всё время поддерживала огонь в камине и каждый час меняла в грелке воду и подкладывала её в ноги больному. Они ужасно холодные, уверена — кровь в них не поступает.

Наконец настало утро. Я приготовила себе лёгкий завтрак, сварила кофе; хотя аппетит отсутствовал напрочь, поесть было необходимо. Сходила также подоила корову; если я и впредь буду пренебрегать доением, боюсь, она скоро совсем потеряет молоко, тем более что телёнок уже полностью перешёл на травяной корм. Когда я вернулась, в комнате уже было светло. Я взглянула на больного: он был бледен, как мертвец. Температуру измерять не стала, зато посчитала частоту дыхания. Он делал почти пятьдесят вздохов в минуту; из школьного курса мне помнилось, что нормальный ритм — около шестнадцати. Прикоснувшись к губам своего пациента, вспухшим, серым и растрескавшимся, я обнаружила, что они сухи, как песок в пустыне. Взяв чистую тряпочку, я намочила её уголок в воде, потом приложила его к губам мистера Лумиса и осторожно сжала мокрую ткань пальцами, чтобы капелька стекла ему в рот. Напоить его из стакана я не решалась: он мог бы подавиться и задохнуться. Обмыла его лицо, липкое от ледяного пота.

После этого я покормила Фаро и снова отправилась в церковь. На этот раз я понимала, что делаю это только ради себя самой. Я была в таком состоянии, что не могла трезво соображать; мне было нехорошо, голова кружилась, — отчасти, должно быть, потому, что я практически не спала несколько ночей. Но что толку сидеть дома у больного над душой? Он либо умрёт, либо выживет. Буду я при этом присутствовать или не буду — какая разница?

И всё же мне не давали покоя мысли не только о том, выживет мистер Лумис или нет, но и о том, что же произошло в лаборатории — вернее, что я слышала о случившемся в лаборатории, ведь так оно и было — я словно прослушала аудиозапись. Именно по этой причине мне необходимо было обрести ясность рассудка.

Фаро умял свой завтрак и догнал меня на дороге. Мы вошли в церковь вместе, и тут я сообразила, что забыла Библию дома. Я уже подумала было сходить за ней, как вдруг пёс сделал стойку, а потом начал дюйм за дюймом продвигаться к алтарю. Я ничего там не видела, и оттого меня вдруг пробрало жутью: кругом тишина, никого, и пёс, как мне показалось, охотится на некоего духа. Или на ангела.

Я велела ему лечь и лежать тихо, а сама с опаской пошла вперёд. И вот тогда я увидела нечто маленькое, чёрное, взъерошенное — это был воронёнок, ещё совсем птенец, не больше воробья; сквозь пух только-только начали пробиваться пёрышки — зачатки крыльев и хвоста. По мере того, как я приближалась, птенец отпрыгивал подальше, но взлететь он, ясное дело, не мог. Откуда он здесь? Как попал внутрь церкви? Я взглянула вверх: над моей головой зияло квадратное отверстие, над которым возвышалась колоколенка, вернее, просто башенка с куполом. Под верхом башенки был сооружена деревянная рама из прибитых крест-накрест крепких досок — на них должны были подвесить колокол, но до этого так дело и не дошло. Вот там, под самым краем крыши, торчало какое-то нелепое сооружение из всякой всячины: палочек, листиков, соломы... Гнездо. Пара ворон построила там себе гнездо, и один из птенцов выпал.

Я наблюдала за воронёнком, а он следил за мной своими живыми чёрными глазками. Я придвинулась ещё на шаг — он отпрыгнул, и так до тех пор, пока он не упёрся в стенку за алтарём. Бежать дальше было некуда, и воронёнок притих.

Само собой, я находила птенцов и раньше. Со всеми нами такое случалось; отец объяснил, что лучше всего просто оставлять их там, где нашли, потому что птицы-родители, скорее всего, наблюдают с дерева поблизости, и если мы не станем вмешиваться, им не составит труда спасти своё дитя. Отец был прав. Я сама видела, как они это делают. Но на этот раз всё было немного иначе: вряд ли взрослые вороны слетят с верхотуры вниз, в церковь; да им и в голову не придёт, что их птенец упал внутрь, на церковный пол.

Поэтому я подобрала воронёнка и понесла наружу, бережно держа в обеих ладонях. Он не сопротивлялся, доверчиво сидя у меня в руках. Мне захотелось забрать его с собой, но тут я сообразила, что у меня и без воронёнка дел по горло.

Оказавшись снаружи, я услышала хриплое карканье и подняла голову: там, вверху, кружились две большие вороны. Одна присела отдохнуть на колокольне — значит, поняла я, это и есть родители моего птенца. Они, конечно, видят, что он у меня в ладонях. Я посадила крошку-воронёнка на травку — уж здесь-то они точно найдут его — и отошла на несколько шагов по дороге, позвав за собой Фаро (пёс заинтересованно следил за всей процедурой). Птицы-родители немедленно устремились к своему дитяти. Я никогда не слышала, чтобы вороны селились на церковных колокольнях, но, должно быть, их повадки изменились, когда рядом больше не было других птиц.

По дороге домой я размышляла о том, что это, возможно, хороший знак. Я немножко суеверна и всегда считала, что птицы приносят удачу; бывает, я просыпаюсь утром и выглядываю в окно, и если первое, что я вижу — птица, особенно когда она близко и смотрит в мою сторону — то для меня это предвестие того, что сегодня непременно случится что-то хорошее. Думаю, это потому, что когда я была ещё совсем маленькой, лет четырёх, и впервые услышала о молитвах, мне сказали, что они улетают в небеса. Поэтому молитвы представлялись мне птичками, которые, трепеща крылышками, летят ввысь; и когда мне случалось, помолившись, увидеть летящую птицу, я думала: вон летит моя молитва.

Хотя, конечно, на этот раз птица-молитва не взлетела вверх, как положено, а упала вниз, но всё равно — идя домой, я приободрилась, и это несмотря на то, что мне вдруг пришло в голову, что я, вообще-то, забыла помолиться.

Вечер

Мой пациент в прежнем состоянии. Я не могу понять, почему он всё ещё жив. Я не отваживаюсь дотронуться до него; так и кажется, что любое, самое крохотное беспокойство, даже просто слишком громкий звук могут оборвать нить его жизни. Поэтому я так и не поменяла ему простыню, хоть он её и испачкал.

Вернувшись из церкви, я тихонечко поговорила с больным, рассказала, где была. Он не проснулся, даже веки не дрогнули. И всё же у меня возникло чувство, что он меня слышал, пусть и в бессознательном состоянии; и для него благо знать, что рядом кто-то есть.

Собственно, я настолько прониклась уверенностью в этом, что решилась негромко почитать ему, сидя в кресле у его кровати, чтобы он чувствовал моё присутствие. Сначала я подумала о Библии, но потом решила, что поэзия, наверно, подходит лучше; поэтому принесла из своей спальни сборник стихов и прочла «Элегию, написанную на деревенском кладбище» Грэя. Грустное стихотворение, но оно мне нравится. Внезапно я осознала, что в нём говорится о смерти, но ведь мой пациент наверняка не воспринимает смысла слов; я надеялась лишь, что он хотя бы слышит мой голос.

Опять-таки, не могу сказать, ради кого же я это делала. Чтение стихов, несомненно, оказало на меня успокаивающее и умиротворяющее действие. Думаю, позже я поиграю на пианино — что-нибудь тихое, на левой педали. Пианино ведь тут же, рядом, в соседней комнате, а мистеру Лумису нравилось, когда я играла для него раньше.

Дочитав «Элегию», я опустила книгу и принялась размышлять о моём госте и Эдварде.

Наверно, мне придётся свыкнуться с мыслью, что мистер Лумис убил Эдварда. Это ужасно, если принять во внимание мои мечты и надежды, а также то, что мистер Лумис, по всей вероятности, единственный человек, с которым мне в будущем придётся иметь дело.

Но мне же неизвестны все обстоятельства.

Если исходить из того, чтó он сказал в бреду, и принять во внимание отверстия в костюме, остаётся заключить, что он убийца. Но опять же основываясь только на его словах, трудно прийти к выводу, кто прав, а кто виноват. Это ведь можно рассматривать и как самозащиту. Если бы Эдвард забрал костюм и ушёл, и никогда не вернулся бы обратно, то он обрёк бы мистера Лумиса на заточение в лаборатории, возможно, вечное... да нет, не «возможно», наверняка вечное. А в этом случае у него в конце концов кончились бы припасы, или вода, или воздух, и он бы погиб. Так что Эдварда, пытавшегося украсть костюм, тоже можно рассматривать как потенциального убийцу.

К тому же, мистера Лумиса, возможно, заботило не только выживание. В бреду он говорил, что костюм чрезвычайно важен, что его надо беречь. Он назвал его «самой ценной вещью, когда-либо сделанной человеком». Может, он думал не только о себе, но о выживании всего рода человеческого. На тот момент он наверняка надеялся, что где-то есть группы людей, засевшие в убежищах, таких, как подземная база ВВС и прочие, и что с помощью этого единственного в своём роде костюма можно будет вступить с ними в контакт. Да, эта вещь действительно была слишком важна, чтобы трепать её без веской причины. Если мистер Лумис и вправду так считал, а Эдвард исходил только из собственных эгоистичных побуждений, то Эдвард был неправ.

Значит, до известной степени всё зависит от того, какой личностью был Эдвард. Если он был честным и разумным человеком и действительно собирался вернуть костюм, и вернул бы его — тогда мистер Лумис должен был бы пойти ему навстречу. Разве что, как он выразился, действительно «что-то могло пойти не так». Но если Эдвард думал только о себе и пытался украдкой выбраться из убежища, то я не могу слишком строго судить мистера Лумиса.

Хотя с другой стороны — а что, если это мистер Лумис старался присвоить костюм? Только для себя одного? А когда придёт время, надеть его и пуститься на поиски выживших? Собственно, он так в конечном итоге и поступил.

Так что опять же до известной степени всё зависит от того, какой личностью был... то есть, что за человек мистер Лумис. И надо признаться, я по-настоящему этого не знаю. Пока не знаю.

Итак, я не знаю, как поступить. Если он выживет и придёт в сознание — надо ли мне расспросить его о случившемся? Он, конечно же, не признается, потому что в своём рассказе о работе в лаборатории, о костюме, о походе в Чикаго он ни словом не обмолвился об Эдварде. И всё же, нас только двое, и для меня будет чрезвычайно трудно, зная его тайну, делать вид, что мне ничего не известно.

Надо что-то решать.

6 июня

Этим утром я опять ходила в церковь. Надежды почти нет. Больной лежит совершенно неподвижно, уже больше тридцати двух часов не подавая никаких признаков жизни, кроме едва заметного дыхания. Я снова чувствую себя одинокой. Мне теперь трудно думать о нём как о живом человеке, даже не верится, что когда-то он мог говорить и мыслить. И всё же я не сдаюсь; у меня чувство, что если я сделаю это, он тоже сдастся. Вот почему я отправилась в церковь.

Весь день стояла облачная погода, воздух пах свежестью и влагой. Ночью покапало, и скоро опять пойдёт дождь. На подходах к церкви Фаро побежал и принялся принюхиваться к траве в том месте, где я положила воронёнка, но птички там, само собой, не было. Наверняка родители сумели вернуть птенца в гнездо.

На этот раз я не забыла прихватить с собой Библию и прочитать молитву.

На обратном пути я нарвала небольшой букет из цветов шиповника, росшего у дороги, а придя домой, поставила его в вазу и отнесла в комнату мистера Лумиса. Яблоневый цвет уже завял, лепестки опали. Больной, конечно, ничего не видит. Так что цветы — опять-таки для меня.

Потом я посидела у его кровати, посчитала частоту дыхания, хоть это и было нелегко. Я сделала это три раза, и выяснилось, что с пятидесяти частота упала до тридцати. Дыхание также стало чуть более глубоким.

Не знаю, хороший это знак или нет. Скорее всего, хороший.

И ещё я с полчаса поиграла на пианино, надеясь пробиться к моему пациенту, где бы ни обретался его дух.

 

Глава 13

7 июня

Ему определённо лучше!

Он пока ещё не очнулся, но частота дыхания выровнялась до почти нормальных восемнадцати в минуту, и цвет кожи сменился с синюшного на белый. И общий вид улучшился. Температуру я ещё не мерила, но, потрогав лоб больного, а потом свой собственный, могу сказать: жар есть, но не такой сильный, как раньше.

Воспользовавшись улучшением его состояния (которое, вполне возможно, только временное), я сменила ему постельное бельё и пижаму. Чтобы убрать грязные простыни и заправить свежие, мне пришлось перекатывать пациента с одного края кровати на другой (этому нас научили на курсе гигиены и здоровья в школе), и я проделала всю процедуру очень осторожно; похоже, ему это не повредило и никак не отразилось на характере дыхания.

Но в общем-то, это был тяжёлый и грязный труд. Придётся затевать большую стирку. Нет, я не рождена для работы няни или медсестры. Одно время я раздумывала об этой профессии; со стороны она выглядит очень благородно — помощь людям и всё такое, к тому же если у тебя соответствующее образование, тебе за это ещё и платят. Но потом я решила всё же стать учительницей; эта профессия тоже помогает людям, только иначе.

Даже после всего случившегося я никак не могу привыкнуть к мысли, что не стану никем, не буду ходить на работу, что вообще никуда не смогу ходить или делать, буду привязана к этому хозяйству и этой долине. Я выбрала профессию учителя английского языка, потому что больше всего на свете люблю читать книги — не только поэзию, вообще любую хорошую литературу. Одновременно с преподаванием я планировала учиться — пойти в университет на английскую филологию и, возможно, самой начать писать. Это довольно легко и не очень обременительно для кармана, если работаешь учителем.

От всех этих планов не осталось и камня на камне: ведь больше нет школ и учить некого. Всё это так, однако я не могу не думать об этом. А ещё у меня была такая задумка: живя дома, сэкономить деньги и потратить всё жалование первого года на книги. У меня их так мало, что я, наверно, перечитала все уже раз по двадцать, а то и больше.

Эти размышления навели меня вот на какую мысль. В публичной библиотеке Огдентауна множество книг, которые я бы с удовольствием забрала бы себе. А ещё в городе есть сувенирный магазин с небольшим книжным отделом. И если уж на то пошло, то во многих больших домах наверняка имеются полки с книгами, которые всё равно теперь никто больше не будет читать. А что если мне позаимствовать кое-что из этих богатств?

Конечно же, я думаю о защитном костюме. Ведь мистер Лумис совершил в нём такое далёкое путешествие, что ему наверняка ничего не стоит съездить в Огдентаун и привезти оттуда немного книг.

Но, может, их опасно привозить сюда, в долину? Тогда, возможно, книги стоит поместить где-нибудь подальше от фермы, на склоне холма, например, накрыть чем-нибудь, что защитило бы их от дождя, и подождать, пока радиоактивность не рассеется? А мы бы проверяли их, как тогда с речкой, счётчиком Гейгера, скажем, раз в неделю. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но мистер Лумис мог бы помочь. Хотя ему, наверно, это всё будет неинтересно. Кажется, он не очень-то любит читать.

Мысли об этом привели меня в приподнятое настроение. Я думала: если возможно сделать книги безопасными для пользования и если мистер Лумис не захочет поехать, я съезжу сама. То есть, съезжу, если он даст мне костюм.

И тут я вспомнила об Эдварде, и сердце у меня ёкнуло.

8 июня

Сегодня утром он открыл глаза, но они были пусты и слепы — глаза новорождённого животного. Он ничего не видел.

Кажется, он попытался заговорить или, во всяком случае, произнести какой-то звук, но вместо этого из его глотки вырвалось хриплое карканье. Я догадалась — он просил воды. Напоила его из ложечки. Он попросил ещё. Я дала ему только полстакана, боясь, как бы его не стошнило, если он выпьет слишком много. Хорошо уже то, что он был в состоянии глотать её, хотя немного воды вылилось из уголков рта и стекло по подбородку.

Я понимала, что он, в общем, ещё не пришёл в себя, но всё же это прогресс, и я воспрянула духом. Немного позже измерила температуру. Мне пришлось сидеть рядом и держать и термометр, и поросший щетиной подбородок больного, но всё получилось. Сто три — гораздо лучше, чем было.

Правда, от мистера Лумиса остались только кожа да кости. Теперь, когда он мог глотать — во всяком случае, жидкую пищу — можно попробовать его подкормить. Я сразу подумала о самой питательной жидкости, которую могла бы приготовить. Суп, конечно. А ещё лучше, решила я, заварной крем из молока, яичных желтков, сахара и щепотки соли. Ожидая, пока закипит молоко, я в который раз пожалела, что у меня нет плиты.

И решила: ладно, почему бы не попробовать? У меня теперь трактор на ходу.

Разбирая плиту на части, я намеревалась перевезти их одну за другой в дом на дряхлой ручной тачке. Но потом, когда я... когда мы запустили трактор, стало не до плиты, и я о ней не думала. С помощью прицепа я перевезу все части одним махом за несколько минут. Собрать плиту в кухне тоже не займёт много времени. Я уже точно знала, где установлю её.

Поставив крем остывать, я побежала к амбару, подогнала трактор с прицепом к погрузочной платформе и опустила задний борт. Прицеп и платформа почти одной высоты — и вовсе не случайно; отец именно с этой целью построил что-то вроде земляной насыпи, ведущей к амбару.

Топка уже лежала на мазонитовой плите поблизости от дверей — я сделала это в прошлый раз. Теперь, поднатужившись, я перетащила её на прицеп, а потом перенесла туда и остальные части.

Разгрузить всё это у заднего крыльца дома тоже не составило труда. Крыльцо было на шесть дюймов ниже прицепа; так что я опустила задний борт и использовала его как пандус. Перетащить топку через дверной порог — вот где задачка; но тут я вспомнила мамину уловку: намочила порог мыльной водой, и мазонит легко скользнул поверх него.

Собрать плиту оказалось труднее, чем я думала. Некоторые болты никак не хотели пролезать в предназначенные для них отверстия; вдобавок, решётку я сунула первый раз не тем концом вперёд, пришлось всё разбирать и собирать заново. Я трудилась всю вторую половину дня, иногда навещая своего пациента (и каждый раз приходилось тщательно мыть руки).

Когда крем достаточно охладился, я попыталась покормить им больного. Мистер Лумис на этот раз даже глаз не открыл, но крем глотал, хоть и с трудом. Глотание, похоже — врождённый рефлекс, не требующий вмешательства сознания, чему я очень рада. Я скормила ему около двух унций — для первого раза достаточно. Сначала надо удостовериться, что он сможет это усвоить.

Всё, с плитой я справилась. Теперь нужно только надставить трубу — колено я раздобуду в магазине мистера Клейна — и вывести её в кухонный дымоход. Потом я её начищу — труба была чёрная с никелевой отделкой, выглядеть будет изумительно. Я почувствовала гордость — как за плиту, так и саму себя. Всё равно что получить подарок на Рождество!

 

Глава 14

15 июня

Прошла неделя — одна из лучших за последнее время.

Сегодня мой день рождения. Мне исполнилось шестнадцать, и на обед у нас запечённая курица и торт — и то, и другое приготовлено в новой печи. Это не первый мой торт, я пекла и раньше, но всегда под маминым надзором. Так что, можно сказать, это всё-таки первый торт, который я испекла самостоятельно, и он первый в этой духовке. Вышел он просто превосходно. Крем — белый, воздушный — тоже получился отлично.

Мы праздновали не только мой день рождения, но и совершенно потрясающее событие — выздоровление мистера Лумиса, хотя он оправился ещё не окончательно. Ходить пока не может — ноги слишком слабые, подгибаются. Я была права — во время болезни нарушилось кровообращение. Думаю, постепенно всё восстановится, но на это потребуется долгое время.

Праздничный обед я сервировала на складном столике для игры в карты, установив его у кровати мистера Лумиса. Столик застелила белой льняной скатертью, поставила тонкий фарфор; даже серебряные приборы начистила и свечи на этот раз не забыла (правда, пришлось обойтись без свечей для торта — я не смогла найти их в магазине мистера Клейна).

Лучше всего было то, что мистер Лумис проспал все приготовления и проснулся как раз к нужному моменту: стол накрыт, огоньки свечей отражаются в начищенном серебре... Больной открыл глаза, посмотрел на всю эту роскошь, закрыл глаза, потом снова открыл. И сказал:

— Это просто чудо какое-то!

Собственно, так и было. Ведь ещё неделю назад мой пациент был близок к смерти, и я почти потеряла надежду. Хотя, скорее всего, он имел в виду стол.

Выздоровление началось, когда замедлился темп его дыхания, хотя я в то время не была в этом уверена. На следующий день, ближе к вечеру, стало ясно, что мистер Лумис пошёл на поправку — он очнулся по-настоящему. Я вошла в его комнату, и он, должно быть, это услышал; глаза его были открыты, сфокусированы, и он, без сомнения, узнал меня. К моему несказанному удивлению, больной заговорил — еле слышно, но всё же! — и первыми его словами были:

— Ты играла на пианино.

Мне хотелось броситься ему на шею, но вместо этого я села на стул у кровати и сказала:

— Да. Я не знала, слышали вы меня или нет.

— Слышал. Смутно, как бы издалёка... — Он не закончил предложения, его глаза закрылись. Опять уснул.

Казалось бы, ничего особенного, и всё же эти мгновения были знаменательными. Он мог видеть, мог снова говорить! Я дала больному поспать часа полтора, а потом принесла большую миску супа и только присела и собралась его кормить, как он мгновенно проснулся. Поначалу он не разговаривал, лишь глотал ложку за ложкой — даже, можно сказать, жадно; видно, суп ему нравился. Он опорожнил всю миску. А потом произнёс:

— Я был... далеко. — У него и голос стал чуть сильнее. — Ты играла... очень тихо, еле слышно. Я прислушивался, как мог... — Он задохнулся и замолчал. — Музыка постепенно уходила куда-то... но я слушал изо всех сил, и она вернулась...

Я проговорила:

— Вы ещё слишком слабы, чтобы разговаривать. Поберегите силы. Но я рада, что вы слышали мою музыку.

Бедный мистер Лумис. Думаю, он хотел сказать, что моя игра помогла ему выжить. Интересно, а моё чтение он тоже слышал?

Слышал.

На следующий день сил у больного прибавилось вдвое. Температура упала до ста одного, а я ведь даже не обтирала его спиртом. Мистер Лумис начал понемногу двигаться, хотя есть самостоятельно по-прежнему не мог. Глаза ему удавалось держать открытыми дольше, и он мог сфокусировать взгляд на предметах обстановки. Когда он снова заговорил, голос его был менее сиплым и дрожащим. Но он по-прежнему всё время возвращался мыслями к минувшим тягостным дням.

— Кажется, я ушёл далеко-далеко от... от всего. И уносился ещё дальше. Там было очень холодно. И трудно дышать. Но тут до меня донёсся твой голос, и я остановился и пока слышал тебя, никуда не двигался. Точно так же было и с музыкой.

— Но сейчас вам гораздо лучше.

— Да. Мне уже не так холодно.

Я кормила его кремом и супом каждые два часа; и с каждым разом он, казалось, становился всё голоднее. Фактически, к нему вернулся здоровый аппетит, и на третий день я перевела своего пациента на твёрдую пищу. Понятное дело, мистер Лумис навёрстывал упущенное за все те дни, когда он ничего не ел. По моим прикидкам, за время болезни он потерял фунтов пятнадцать, а то и больше.

Четвёртый день — очередная веха. Я вошла к мистеру Лумису с ланчем, приготовившись кормить его, как прежде, с ложечки. Мой пациент лежал на боку, опираясь на локоть, и я заметила, что цвет его лица значительно улучшился: из синюшного, а потом белого он стал почти нормальным.

Мистер Лумис сказал:

— Если ты поможешь мне приподняться, я управлюсь и сам.

— Управитесь с чем?

— С едой.

Я заколебалась, и он сказал, довольно нетерпеливо:

— Ну дай я хотя бы попробую!

Делать нечего — я принесла ещё несколько подушек и, подсунув руки больному под мышки, приподняла его. Он сидел с подносом на коленях и ел сам; руки его тряслись, но мистер Лумис был настроен решительно, и когда ему всё удалось, остался очень доволен собой. Наверно, когда его кормили с ложечки, он ощущал себя беспомощным младенцем. К счастью, на ланч было тушёное мясо в подливке с овощами, с ним легко управиться; и всё равно к концу ланча больной слегка побледнел и, казалось, был рад снова улечься. Но он справился без посторонней помощи!

Видя, что мистер Лумис поправляется, я всё больше успокаивалась на его счёт, и, как это обычно бывает (по крайней мере, у меня), когда уходит одна большая забота, на её место устремляется целая стая маленьких. Я пошла взглянуть на огород, который совсем запустила — за две недели я едва наведывалась сюда — и на поле, которое вспахала, но так и не засеяла. Как я говорила, по сравнению с болезнью мистера Лумиса это были проблемы меньшего масштаба, и всё же отворачиваться от них было нельзя. Мы — и люди, и животные — сможем продержаться зимой на том, что имеется в магазине; однако проблема была в другом, и она требовала безотлагательного решения: семена, которыми я собиралась воспользоваться, лежат с позапрошлого года, а следующей весной им исполнится три, и с каждым годом коэффициент прорастания будет уменьшаться. Это значит, что мне срочно нужно заняться посевом, хотя бы только д