3 июня (продолжение)

После трёх дней, полных забот, у меня наконец появилось время написать обо всём, что произошло.

Я не осмеливаюсь покидать дом дольше, чем на несколько минут. Сегодня утром, однако, рискнула. Сбегала к амбару, подоила корову, и хотя торопилась изо всех сил, отсутствовала около пятнадцати минут. Когда я вернулась в дом, мистер Лумис сидел на постели, посиневший и дрожащий от холода; одеяло и простыня сползли на пол. Он звал меня и испугался, когда я не пришла. Он боится оставаться один. Я поправила постель, заставила его лечь и закутала ещё в несколько одеял. В чайнике у меня была горячая вода, я налила её в грелку и засунула под одеяла. Боюсь, у него воспаление лёгких.

Всё началось вчера за ужином. Мистер Лумис сам догадался, что происходит; я ни о чём не подозревала. Мы сели за стол, мой гость проглотил пару кусочков и вдруг сказал странным голосом:

— Не буду есть. Я не голоден.

Я испугалась, что ему не понравилась моя готовка. На ужин у нас была варёная курица в подливке, пышки и горошек.

Поэтому я сказала:

— Может, подать что-то другое? Суп будете?

Но мистер Лумис повторил тем же тоном:

— Нет, — и отодвинул свой стул от стола. Я заметила, что и глаза у него какие-то не такие — странные и растерянные. Он пересел в кресло у камина.

— Огонь почти угас, — произнёс он.

— На улице потеплело, — пояснила я, — вот я и дала ему угаснуть.

Он сказал:

— Мне холодно.

Потом поднялся и ушёл в свою комнату. Я осталась у стола и продолжала есть (уж очень сильно проголодалась, я же пахала целый день и много всяких других дел переделала). Безусловно, я должна была догадаться, что с ним что-то не в порядке, но не догадалась, а через несколько минут он позвал:

— Энн Бёрден!

Впервые за всё время он назвал меня по имени, причём вместе с фамилией. Я пошла к нему. Он сидел и смотрел на градусник, потом протянул его мне.

— Началось, — проговорил он.

Бедный мистер Лумис! Его плечи поникли, он выглядел ужасно больным и изнурённым. Я поняла, что несмотря на кажущееся спокойствие он перепугался не на шутку. Похоже, всё это время он надеялся на чудо.

— Всё будет хорошо, — сказала я. — Сто четыре градуса — это ещё не так страшно. Но вы должны лежать в постели и не высовываться из-под одеяла. Неудивительно, что у вас озноб.

Случилась странная вещь. Хотя мы оба ожидали неизбежного повышения температуры и я боялась этого момента даже ещё больше, чем сам больной (а может, он просто очень хорошо делал вид, что ему не так страшно), теперь, когда это произошло, мистера Лумиса явственно обуял ужас, а вот моё волнение куда-то улетучилось; я чувствовала себя гораздо спокойнее — почти так, как если бы из нас двоих я была старшим по возрасту. Как будто чем слабее становился он, тем сильнее становилась я. Может быть, именно поэтому доктора и сёстры выживают даже в самых страшных эпидемиях?

Доктора и сёстры! Им-то, по крайней мере, было известно, что делать. Мои же медицинские познания ограничивались полугодовым курсом в старшей школе под названием «Здоровье и гигиена». Как же мне теперь хотелось, чтобы нас учили основательнее! Однако я заставила себя не паниковать и действовать систематично. Мистер Лумис говорил, что лихорадка продлится по меньшей мере неделю, а может, и две. Я не знаю, насколько он за это время ослабеет. Но в настоящий момент он пока ещё может немного двигаться, и этим необходимо воспользоваться.

Первым делом надо его согреть. Я раздула огонь и подбросила дров. Потом отправилась наверх в спальню родителей и достала из отцовского комода фланелевую пижаму, мягкую и тёплую; отец надевал её только холодными зимними ночами. В ящике лежали две запасные пары, в магазине мистера Клейна, я уверена, найдётся ещё. Та пижама, что взяла я, была в красную и белую клетку.

Я отнесла её больному и положила на его постель.

— Наденьте, пожалуйста, — сказала я. — Это тёплая пижама. И я растопила камин. Сейчас вскипячу молоко, а когда остынет, вам надо бы его выпить.

— Ты прямо как медсестра, — улыбнулся он. Похоже, сейчас он боялся меньше, а может, просто лучше владел собой.

— Если бы, — вздохнула я. — Я мало что умею.

— Бедная Энн Бёрден, — отозвался он. — Наверно, скоро ты пожалеешь, что я вообще заявился сюда.

Я ни за что не решилась бы рассказать ему о своих истинных желаниях. Разве могла я поведать ему о цветущей яблоне, о мыслях, что возникли в моей голове тем утром, когда я собирала зелень на салат и цветы? О том, что я ощущала, когда вспахивала маленькое поле? Всё это казалось теперь таким далёким, таким неуместным; при воспоминании об этом меня охватывала печаль. Поэтому я заговорила о другом — о том, что терзало меня всё это время.

— Знаете, о чём я жалею...

— О чём?

— О том, что не предупредила вас, когда вы... купались в речке.

— А ты могла предупредить?.. Где ты была?!

— На склоне холма. — По какой-то мне самой не совсем ясной причине я по-прежнему не хотела упоминать о пещере. — Не знаю, правда, получилось бы у меня или нет. Но я могла хотя бы попытаться.

— Но ты же не знала, что вода радиоактивна?

— Нет. Но я знала, что с нею что-то не так.

— Я тоже должен был это понять. Ведь у меня было два счётчика Гейгера, но я даже не удосужился проверить. Так что сам виноват.

И всё равно я корила себя, и до сих пор корю.

Это происходило вчера вечером. Он надел пижаму; а после того, как молоко вскипело и остыло, выпил кружку; её я, кстати, тоже прокипятила. Я теперь буду кипятить всё, что имеет какое-либо отношение к еде, или прокаливать в духовке.

Мой гость пошёл даже на то, чтобы принять пару таблеток аспирина. А потом уснул. Я убрала лампу подальше от постели и закрутила фитиль, так чтобы он еле горел. Не хотелось тушить свет совсем, но также нельзя было допустить, чтобы больной ненароком перевернул лампу.

Я провела часок в кресле у окна, ничем особенным не занимаясь, просто сидела и размышляла. А потом ушла в свою комнату спать. Но раз в час-полтора поднималась и ходила смотреть, как там больной, а заодно поддерживала огонь в камине. Мистер Лумис мирно проспал всю ночь, чего никак нельзя было сказать о Фаро: псу что-то снилось, и он тихонько поскуливал во сне. Чувствует, что у нас беда.

Этим утром, как уже сказано, я сходила в хлев подоить корову, а когда возвращалась, то слышала, как кричал мистер Лумис — он звал меня. Наверно, перед самым пробуждением его опять мучил кошмар, но мистер Лумис ни словом не обмолвился об этом. Вот только глаза у него были расфокусированные, словно подёрнутые дымкой; я даже поначалу подумала, что он меня не узнаёт — так пристально он вглядывался в моё лицо.

После того как я уложила его и накрыла одеялами, он перестал дрожать и проговорил:

— Ты ушла.

Я ответила:

— Мне нужно было подоить корову.

— Пока тебя не было, мне показалось...

— Что вам показалось?

— Ничего, — ответил он. — Это всё жар. Из-за него мне видится всякая дребедень...

Но он не стал рассказывать, что же ему привиделось. Я измерила температуру — она поднялась, теперь градусник показывал сто пять. Очень странно было видеть столбик ртути, доходящий почти до самого верхней точки — как будто держишь термометр не тем концом. Шкала заканчивается на 106 градусах.

— Сколько? — спросил мистер Лумис.

— Ну, — промямлила я, — немножко повысилась.

— Насколько?

Я сказала.

— Плохо, — отозвался он.

— Не думайте об этом. Я принесу вам завтрак.

— Я не хочу есть.

— Надо, хотите вы или не хотите.

— Да, знаю, — сказал он. — Я постараюсь.

И он постарался. Я подложила ему под спину подушку, и он съел почти целое яйцо, кусочек лепёшки и выпил немного молока. Закончив, он сказал:

— Знаешь, чего бы мне хотелось? Чая со льдом. И с сахаром.

Я подумала, что он шутит, но он был серьёзен. Бедный мистер Лумис. Я ответила:

— Но мне неоткуда взять льда.

Он вздохнул:

— Знаю. Мы не успели запустить генератор.

Через несколько минут он снова уснул, а я решила хотя бы попытаться. Чая со льдом у меня не получится, а вот холодный чай — вполне может быть. Ведь наверняка ему попросту хочется попить чего-то сладкого. Когда у людей жар, у них возникают всякие странные желания; мне, например, всегда хочется шоколадного мороженого. В кладовке стояла жестяная банка с чаем в пакетиках — ещё маминым; нельзя сказать, что чай был свежий, но запах у него неплохой. Я вскипятила воды, налила в графин и опустила туда два пакетика. После того, как чай немного настоялся, вынула пакетики, добавила изрядную порцию сахара и поставила графин в подпол. Через несколько часов напиток охладится, и я сделаю своему пациенту сюрприз.

А вот теперь передо мной встала проблема. Нужно сбегать к ручью за водой, да и в магазин скоро придётся наведаться — у меня заканчиваются припасы, в том числе мука и сахар. Но как я могу уйти, когда больной так боится оставаться в одиночестве? И корову снова пора доить...

Сегодня утром я уходила, пока он ещё спал. Может, если я уйду среди бела дня, когда он бодрствует, и сообщу ему, куда направляюсь, то, думаю, с этим он справится — если только я не задержусь слишком надолго. Надо попробовать, другого ничего не остаётся.

Я сходила за водой и в магазин — понимаю, что, может, не стоило оставлять больного одного, да деваться некуда было. Зато теперь мне несколько дней не нужно отлучаться так надолго. Одно ясно: скоро мне придётся нелегко.

Я пишу это, сидя в гостиной; сейчас ночь, горит лампа. Всё тихо — по крайней мере, в настоящий момент.

А произошло вот что.

Около четырёх часов пополудни я постучалась в его дверь и вошла. Он спал (он теперь спит девяносто процентов времени), но проснулся, судя по виду, в довольно спокойном настроении. Я объяснила, что мне нужно отлучиться; опять-таки — по нему нельзя было сказать, чтобы это его встревожило или огорчило; собственно, он удивился, с чего это я так переживаю. (Он не просил меня остаться и не уходить; это я боялась бросать его одного после того, что случилось сегодня утром. Он, кажется, вообще ничего не помнил.) Поэтому у меня возникло чувство, будто я делаю из мухи слона. И всё равно я сказала:

— Возьму трактор с прицепом — так я обернусь быстрее.

— Напрасная трата бензина, — отозвался он.

Я подумала-подумала, но всё же решила сделать по-своему. Положение было чрезвычайное; вряд ли такое ещё повторится после того, как больной выздоровеет.

Не взирая на его заверения, что с ним всё нормально, я понеслась к амбару и быстро присоединила к трактору грузовой прицеп — к счастью, там простая сцепка, всего лишь шестидюймовый штырь, который надо сунуть в дырку на дышле. Прицеп, собственно, представлял собой двухколёсную квадратную тележку грузоподъёмностью в одну тонну. На прицеп я взгромоздила три пятнадцатигаллоновых молочных бидона — я ими не пользовалась, потому что носить в них воду было невозможно, такие они неподъёмные; но трактору-то всё равно, а нам этого количества воды хватит на пару недель или даже больше. Врубив высшую передачу (предельная скорость у трактора около пятнадцати миль в час), я первым делом направилась через пастбище к ручью. Пустые бидоны громко дребезжали за спиной, подпрыгивая на неровностях почвы.

Я наполнила их — не до краёв, поскольку полный бидон я и поднять-то не могу, но на три четверти каждый; потом поехала в магазин, загрузилась продуктами: консервами, полуфабрикатами, сахаром, мукой, кукурузной крупой, собачьим и куриным кормом. Перед возвращением я заправила полный бензобак. Надо сказать, за всё это время — вспашка, поездки туда и сюда — трактор съел всего два с половиной галлона. Совсем неплохо. Отправляясь в обратный путь к дому, я взглянула на часы: меня не было сорок минут.

Я выжимала из мотора все его силы и была примерно в полутораста ярдах от дома, когда увидела нечто странное. Передняя дверь распахнулась и из неё вышел мистер Лумис — он явно пытался бежать, но еле волочил ноги. Я не могла разглядеть его лица, однако пижама в красно-белую клетку свидетельствовала, что это он. Мистер Лумис пересёк крыльцо, остановился у перил, постоял пару секунд, а потом ринулся вниз по ступенькам, через лужайку к палатке и тележке. К нему, виляя хвостом, подбежал Фаро, но тут же отпрянул и воззрился на нового хозяина с недоумением.

В это время я уже подъехала к усадьбе, завернула во двор и выключила двигатель. Мистер Лумис двигался каким-то странным образом, словно вслепую — как будто зрение ему изменяло. Он кинулся к тележке, откинул угол чехла, запустил внутрь руку, а когда вытащил её обратно, то, к моему ужасу, в ней он держал ружьё — большой карабин. Я спрыгнула на землю и побежала к нему, но не успела — он три раза выстрелил, нацелившись на второй этаж, где располагалась спальня моих родителей. Я увидела, как полетели щепки и облачка белой краски в тех местах, куда ударили пули. Карабин стрелял с оглушительным грохотом, куда громче, чем 22-калиберка.

Я закричала, а может, даже и завизжала, не помню; он обернулся ко мне, развернув и ствол карабина, так что теперь он целился в меня. К собственному изумлению, я не потеряла самообладания.

— Мистер Лумис, — сказала я, — вы больны. У вас бред. Уберите ружьё!

Внезапно его лицо исказилось, сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет; глаза его были как будто застланы пеленой. Но он узнал меня и опустил карабин.

— Ты ушла.

Ну в точности, как раньше.

— Я же вам говорила. Мне надо было уйти. Вы разве не помните?

— Я уснул, — сказал он. — А когда проснулся, услышал... — Он явно не хотел сообщить мне, что же он услышал.

— Услышали что?

— Мне показалось... что в доме кто-то есть. Я позвал тебя. Он был наверху.

— Кто был наверху?!

Но мой гость заосторожничал.

— Там кто-то ходил, — уклончиво сказал он.

— Мистер Лумис, в доме никого нет. У вас горячка. Вам нельзя вставать с постели!

Это было ужасно — он стоял на улице в пижаме и с температурой в сто пять градусов. Я забрала ружьё из его рук и положила обратно в тележку. Больной не сопротивлялся, но его начало страшно трясти; я заметила, что он с ног до головы в поту и пижама мокра насквозь. Я помогла ему дойти до дома, уложила в постель, закутала в одеяла и отправилась на верхний этаж за сухой пижамой.

В спальне родителей я увидела, куда попали пули. К счастью, другого вреда, кроме валяющихся на полу кусочков штукатурки, они не причинили; пули прошили стену и вонзились прямо в потолок, ничего не задев по дороге. Надо будет потом заделать чем-нибудь дырки и подмести пол.

Достав чистую пижаму, я отнесла её больному. Он пока ещё мог переодеваться сам; наверно, наступит время, когда он совсем ослабнет и тогда одевать его придётся мне. Да, и надо будет подкладывать ему в качестве судна тазик, потому что он больше не сможет ходить в туалет.

Он переоделся, и только снова зайдя в его комнату, чтобы забрать мокрую пижаму и отнести её в прачечную, я поняла, что он по-прежнему во власти своего видения. Мистер Лумис лежал в постели с закрытыми глазами, но услышав меня, открыл их и сказал, тихо и устало:

— Он ушёл?

Я спросила:

— Кто ушёл?

— Эдвард, — был ответ.

— Вы опять бредите.

Он помотал головой, а потом промолвил:

— Да. Я забыл. Эдвард мёртв. Он не смог бы добраться сюда.

Опять Эдвард. Однако мне это всё как-то странно и тревожно. Если ему является Эдвард, который, как я полагаю, его друг, то почему же он порывается убить его?

Лучше, если я переночую сегодня здесь, на диване. Мой больной беспокоен, что-то бормочет и стонет во сне.

Я забыла угостить его холодным чаем, но это ничего — напиток и наутро будет хорош.