15 июня

Прошла неделя — одна из лучших за последнее время.

Сегодня мой день рождения. Мне исполнилось шестнадцать, и на обед у нас запечённая курица и торт — и то, и другое приготовлено в новой печи. Это не первый мой торт, я пекла и раньше, но всегда под маминым надзором. Так что, можно сказать, это всё-таки первый торт, который я испекла самостоятельно, и он первый в этой духовке. Вышел он просто превосходно. Крем — белый, воздушный — тоже получился отлично.

Мы праздновали не только мой день рождения, но и совершенно потрясающее событие — выздоровление мистера Лумиса, хотя он оправился ещё не окончательно. Ходить пока не может — ноги слишком слабые, подгибаются. Я была права — во время болезни нарушилось кровообращение. Думаю, постепенно всё восстановится, но на это потребуется долгое время.

Праздничный обед я сервировала на складном столике для игры в карты, установив его у кровати мистера Лумиса. Столик застелила белой льняной скатертью, поставила тонкий фарфор; даже серебряные приборы начистила и свечи на этот раз не забыла (правда, пришлось обойтись без свечей для торта — я не смогла найти их в магазине мистера Клейна).

Лучше всего было то, что мистер Лумис проспал все приготовления и проснулся как раз к нужному моменту: стол накрыт, огоньки свечей отражаются в начищенном серебре... Больной открыл глаза, посмотрел на всю эту роскошь, закрыл глаза, потом снова открыл. И сказал:

— Это просто чудо какое-то!

Собственно, так и было. Ведь ещё неделю назад мой пациент был близок к смерти, и я почти потеряла надежду. Хотя, скорее всего, он имел в виду стол.

Выздоровление началось, когда замедлился темп его дыхания, хотя я в то время не была в этом уверена. На следующий день, ближе к вечеру, стало ясно, что мистер Лумис пошёл на поправку — он очнулся по-настоящему. Я вошла в его комнату, и он, должно быть, это услышал; глаза его были открыты, сфокусированы, и он, без сомнения, узнал меня. К моему несказанному удивлению, больной заговорил — еле слышно, но всё же! — и первыми его словами были:

— Ты играла на пианино.

Мне хотелось броситься ему на шею, но вместо этого я села на стул у кровати и сказала:

— Да. Я не знала, слышали вы меня или нет.

— Слышал. Смутно, как бы издалёка... — Он не закончил предложения, его глаза закрылись. Опять уснул.

Казалось бы, ничего особенного, и всё же эти мгновения были знаменательными. Он мог видеть, мог снова говорить! Я дала больному поспать часа полтора, а потом принесла большую миску супа и только присела и собралась его кормить, как он мгновенно проснулся. Поначалу он не разговаривал, лишь глотал ложку за ложкой — даже, можно сказать, жадно; видно, суп ему нравился. Он опорожнил всю миску. А потом произнёс:

— Я был... далеко. — У него и голос стал чуть сильнее. — Ты играла... очень тихо, еле слышно. Я прислушивался, как мог... — Он задохнулся и замолчал. — Музыка постепенно уходила куда-то... но я слушал изо всех сил, и она вернулась...

Я проговорила:

— Вы ещё слишком слабы, чтобы разговаривать. Поберегите силы. Но я рада, что вы слышали мою музыку.

Бедный мистер Лумис. Думаю, он хотел сказать, что моя игра помогла ему выжить. Интересно, а моё чтение он тоже слышал?

Слышал.

На следующий день сил у больного прибавилось вдвое. Температура упала до ста одного, а я ведь даже не обтирала его спиртом. Мистер Лумис начал понемногу двигаться, хотя есть самостоятельно по-прежнему не мог. Глаза ему удавалось держать открытыми дольше, и он мог сфокусировать взгляд на предметах обстановки. Когда он снова заговорил, голос его был менее сиплым и дрожащим. Но он по-прежнему всё время возвращался мыслями к минувшим тягостным дням.

— Кажется, я ушёл далеко-далеко от... от всего. И уносился ещё дальше. Там было очень холодно. И трудно дышать. Но тут до меня донёсся твой голос, и я остановился и пока слышал тебя, никуда не двигался. Точно так же было и с музыкой.

— Но сейчас вам гораздо лучше.

— Да. Мне уже не так холодно.

Я кормила его кремом и супом каждые два часа; и с каждым разом он, казалось, становился всё голоднее. Фактически, к нему вернулся здоровый аппетит, и на третий день я перевела своего пациента на твёрдую пищу. Понятное дело, мистер Лумис навёрстывал упущенное за все те дни, когда он ничего не ел. По моим прикидкам, за время болезни он потерял фунтов пятнадцать, а то и больше.

Четвёртый день — очередная веха. Я вошла к мистеру Лумису с ланчем, приготовившись кормить его, как прежде, с ложечки. Мой пациент лежал на боку, опираясь на локоть, и я заметила, что цвет его лица значительно улучшился: из синюшного, а потом белого он стал почти нормальным.

Мистер Лумис сказал:

— Если ты поможешь мне приподняться, я управлюсь и сам.

— Управитесь с чем?

— С едой.

Я заколебалась, и он сказал, довольно нетерпеливо:

— Ну дай я хотя бы попробую!

Делать нечего — я принесла ещё несколько подушек и, подсунув руки больному под мышки, приподняла его. Он сидел с подносом на коленях и ел сам; руки его тряслись, но мистер Лумис был настроен решительно, и когда ему всё удалось, остался очень доволен собой. Наверно, когда его кормили с ложечки, он ощущал себя беспомощным младенцем. К счастью, на ланч было тушёное мясо в подливке с овощами, с ним легко управиться; и всё равно к концу ланча больной слегка побледнел и, казалось, был рад снова улечься. Но он справился без посторонней помощи!

Видя, что мистер Лумис поправляется, я всё больше успокаивалась на его счёт, и, как это обычно бывает (по крайней мере, у меня), когда уходит одна большая забота, на её место устремляется целая стая маленьких. Я пошла взглянуть на огород, который совсем запустила — за две недели я едва наведывалась сюда — и на поле, которое вспахала, но так и не засеяла. Как я говорила, по сравнению с болезнью мистера Лумиса это были проблемы меньшего масштаба, и всё же отворачиваться от них было нельзя. Мы — и люди, и животные — сможем продержаться зимой на том, что имеется в магазине; однако проблема была в другом, и она требовала безотлагательного решения: семена, которыми я собиралась воспользоваться, лежат с позапрошлого года, а следующей весной им исполнится три, и с каждым годом коэффициент прорастания будет уменьшаться. Это значит, что мне срочно нужно заняться посевом, хотя бы только для того, чтобы собрать новые семена.

Я рассматривала эту проблему как исключительно свою собственную и, само собой, не собиралась посвящать в неё мистера Лумиса — не хватало ещё больного человека беспокоить. Дела, в общем, не так плохи, как могли быть. Я шла между грядками на огороде: всё опять взошло; почва, правда, стала несколько твёрдой и комковатой, но это ничего, не страшно. Я быстро поправлю дело с помощью тяпки и ручного культиватора — оба так и стояли у ограды, где я бросила их две недели назад. Я опоздала с огородом на целый месяц, а это значит, что если настанет жара, от гороха много толку не жди — для еды не будет; а вот на семена для будущей весны — вполне. Через пару недель пойдут латук, редиска и листовая горчица. Даже картофельная ботва, хоть и невысокая, имела крепкий и здоровый вид.

Я отправилась на поле. Ну и видок. Всё в бороздах, какое-то заброшенное, заросло сорняками... Правда, я его ещё не боронила, и если сделать всё по уму, то проблема будет решена. Важно как можно скорее посадить кукурузу. Уже, конечно, поздновато, но ничего страшного — к концу сентября или октябрю она поспеет. А значит, взойдёт всё разом, не то, что у отца, — каждая культура в своё время. Коровам и курам корма хватит, так что волноваться не о чем. Правда, нам самим кукурузы достанется не так много, но даже и в этом случае я смогу кое-что и в банки закатать, и смолоть на крупу. Главное — на будущий год посевного зерна будет вдосталь.

А вот насчёт сои не уверена. Никогда не занималась выращиванием соевых бобов, не помню, когда отец высаживал их. Мне кажется, надо раньше. Но всё равно попробую — хотя бы семена получу.

Всё это были важные, серьёзные, но вполне решаемые проблемы, если я примусь за работу без промедления. Я не хотела делиться ими с мистером Лумисом, решила только сказать, что мне нужно заняться посевом. Но на пятый день он сделал две неожиданные вещи: одну — связанную с полевыми работами, другую — нет.

Первую почти можно было назвать выволочкой. Когда я в то утро принесла своему пациенту на подносе завтрак, он спросил:

— Трактор по-прежнему на ходу?

— Ну да, — сказала я, — хотя последнее время он по большей части простаивал.

— Как дела с огородом? А с кукурузой?

Голос у него был нервный, чуть ли не подозрительный. Кажется, я слышала этот тон раньше... Потом я вспомнила, как он нервничал, когда только-только появился здесь, в долине. Пришлось выкладывать правду.

— С огородом всё хорошо, надо только пройтись тяпкой. А вот кукуруза...

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Я её ещё не сеяла. И бобы тоже.

Он невероятно разволновался: приподнялся на локте, чуть ли не сел. Да, он окреп значительно.

— Не сеяла? Как это — не сеяла?!

— Но вы же были так больны, — пролепетала я. — Я слишком переживала...

Он перебил:

— Какое отношение твои переживания имеют к севу?

— У вас была высокая температура, вы бредили... я не отваживалась отлучиться. Я не хотела...

— Хочешь сказать, что ни разу не вышла из дому?

— Поначалу так и было. Выходила только корову подоить.

И тут я совершила ошибку.

Я сказала:

— Ну, и под конец я несколько раз сходила в церковь.

— В церковь?! — Казалось, мистер Лумис не поверил своим ушам. — В церковь! — Он улёгся обратно на подушку. — И сколько времени ты потратила на это?

Я сказала:

— Точно не знаю... Я ходила три раза.

Я уже сообразила, что не нужно было вообще упоминать о своих походах в церковь. Похоже, он разозлился.

— Значит, ты три раза таскалась в церковь, а поле осталось незасеянным?

Я хотела объяснить, каково мне было тогда, насколько важным мне казалось пойти помолиться, ведь я думала, что он умирает... но поняла, что это только рассердит его ещё больше.

Поэтому я сказала:

— Да в общем, ничего особенно страшного. Мы часто сажали кукурузу поздно, иногда даже в июле. И всё всегда было в порядке.

— Когда ударят морозы? — скептически спросил он.

— До ноября морозов не будет. А кукуруза созреет в октябре... может, даже и в сентябре...

— Если ты посеешь её сейчас?

— Как раз сегодня и собиралась, — заверила я. — Вчера я ходила туда, взглянула на поле. Его нужно сначала поборонить.

— Сколько времени это займёт?

— Полдня. Могу начать сеять сегодня после обеда.

Похоже, он смягчился. Даже попробовал объяснить:

— Я просто волнуюсь, чтобы нам хватило пропитания. Даже во сне нет покоя.

И всё же я была напугана. Он казался таким раздражённым и, по-моему, не понимал, почему я ходила в церковь и как мне хотелось, чтобы он выжил. Наверно, я ещё попытаюсь объяснить ему это, но не сейчас, позже. Вот закончу с посевной, и тогда тема потеряет свою остроту.

За его вспышкой крылось нечто большее — это дошло до меня потом, когда я поразмыслила о происшедшем. Я считала поле, трактор — да всю долину — своими, ведение хозяйства — моим делом; это всё были мои и только мои заботы. Но мистер Лумис тоже стал ощущать себя хозяином этого всего. Кажется, я понимаю, почему. По той причине, что он с самого начала и до нынешнего момента был болен. А сейчас хворь отступила. То есть, он ещё не совсем оправился, но уже уверился, что не умрёт, что будет жить. Вот почему он изменился. Теперь он рассматривает долину не только как моё имущество, но и как своё тоже. Придётся к этому привыкать...

Второй его поступок был не таким серьёзным. Собственно, это даже могло бы показаться комичным, если бы не выглядело так жалко.

Всё утро я бороновала — эта работа мне всегда нравилась. Несмотря на то, что почва за две недели уплотнилась — что поделаешь, если я не смогла её вовремя обработать — она легко крошилась; просто загляденье, как безобразные отвалы, оставшиеся после плуга, превращаются в ровные, узкие бороздки! Вот так должно выглядеть ухоженное поле! Фаро вприпрыжку носился вокруг трактора, вздымая лёгкие облачка пыли. Но — умная собачка! — под колёса не лез.

Всю вторую половину дня я занималась посевом и до того, как настала пора готовить ужин, успела посадить почти три четверти всего имеющегося зерна. Всё это время я раздумывала о том, что через два дня мой день рождения.

Вот теперь я ещё больше радовалась тому, что у меня есть настоящая плита! Растапливая её, я сообразила, что теперь смогу испечь настоящий торт с кремом и всем прочим. Я только-только приступила к приготовлению ужина, как вдруг в комнате мистера Лумиса раздался грохот, как будто там упало что-то тяжёлое, а вслед за ним — пыхтенье, возня, удары, словом, такое впечатление, что там завязалась драка.

Так оно и оказалось, только в схватке участвовал лишь один человек. Подбежав к двери комнаты мистера Лумиса, я увидела, что он беспомощно лежит на полу и цепляется за край кровати, пытаясь подняться.

Я подлетела к нему:

— Вы упали с кровати?

Он ответил:

— Не совсем. Вот дурак. Я попробовал встать с постели.

Он подтянулся, поднялся на колени и с поистине мучительным усилием попытался снова водвориться на постель. У него почти получилось, но в последний момент, когда он попробовал опереться на ноги, колени его подогнулись, словно резиновые; ни дать ни взять как у одного комедианта, когда он изображал пьяного — я как-то была на представлении. Мистер Лумис снова свалился на пол.

Я сказала:

— Давайте, я вам помогу.

— Нет! — угрюмо отрезал он. — Я сам. Я смогу. Иди отсюда, не смотри!

Понятно — он чувствовал себя неловко; поэтому я ушла и встала в коридоре у двери. Через минуту снова послышались возня и пыхтенье — он повторил попытку, и на этот раз кровать заскрипела под его тяжестью. Я вернулась на кухню к своей готовке.

Когда я с подносом вновь зашла к больному, он выглядел довольно бодро. Не обмолвившись ни словом о произошедшем, он попросил меня принести ему несколько карандашей, лист простой белой бумаги, линейку, транспортир и циркуль.

Всё это лежало в письменном столе в моей комнате наверху — осталось после уроков геометрии. После ужина я принесла требуемое мистеру Лумису и принялась обдумывать, какой же торт мне испечь на свой день рождения.