30 июня

Я опять живу в пещере. Теперь я рада, что так и не рассказала о ней мистеру Лумису. Я здесь уже два дня — не потому, что мне пришла такая блажь. Я вынуждена была сделать это. Попробую написать обо всём по порядку, может быть, это поможет мне прояснить для себя ситуацию и придумать, как быть дальше.

В ночь после «заигрывания», ну, то есть, когда мистер Лумис взял меня за руку, я легла спать — как всегда с Фаро под боком. Я так нервничала, что смогла заснуть не раньше трёх часов. Проснулась я, когда утро было в полном разгаре — значительно позже, чем обычно — с тревожным чувством, что что-то идёт не так, как надо. Сначала я не могла понять, откуда это чувство, но потом вспомнила. Постаралась убедить себя, что это всё чепуха, мелочи. Работа ждёт, и я буду выполнять её, как будто ничего не случилось.

Я встала, сходила в курятник и собрала свежеснесённые яйца (заметив попутно, что одна из квочек высидела восемь цыплят — все живые! — а две другие сидят на яйцах), подоила корову, отправилась на кухню и приготовила завтрак. Словом, всё было как обычно, изменились лишь мои чувства. Позавтракала на кухне, как всегда — потому что мистер Лумис просыпается не так рано, как я, — убрала со стола и понесла завтрак в его комнату. Я нервничала и была очень напряжена, а вот он... Если он и ощущал что-то похожее, то ничем этого не выказал, просто взял у меня поднос и принялся за еду. Завтракая, мы, как это стало у нас в обычае в последнее время, говорили о том, что мне предстоит сделать сегодня. Кукуруза, соя и фасоль уже чуть подросли, и я собиралась их удобрить. А если останется время — то и огород тоже.

Он спросил:

— Чем удобрять будешь?

— Кукурузу и бобовые — химическими удобрениями.

— Из магазина.

— Да.

— И много их там? Сколько?

— Ну, я точно не знаю. — Удобрения, расфасованные в мешки по пятьдесят фунтов, хранились на складе на задах магазина рядом с погрузочной платформой. Склад был битком набит, мешки громоздились до потолка — мистер Клейн отлично подготовился к весенней страде у амишей. — Там что-то около пятисот мешков.

— И всё равно когда-нибудь они закончатся.

— Их хватит ещё на много лет.

— Должно хватить до той поры, когда мы сможем полностью перейти на органику.

— Да, я знаю.

В поле, ведя трактор с прицепленным к нему разбрасывателем удобрения по рядам молоденькой кукурузы, я почувствовала себя лучше. С кукурузой был полный порядок — здоровые ярко-зелёные стебельки достигали уже нескольких дюймов в высоту. Я попробовала подражать отцу: подводить колёса трактора, а значит и разбрасыватель как можно ближе к рядам, не задевая при этом растений. День выдался тёплый и тихий; пожалуй, на солнце было даже немного жарковато, и Фаро, пробежав за трактором пару рядов, отправился на кромку поля и улёгся в тенёчке под райской яблоней, лениво наблюдая за мной оттуда. Словом, у меня возникло чувство, что всё возвращается на круги своя, всё становится как прежде... пока я не повернула трактор в конце ряда и не взглянула на дом. Там, на крыльце, сидел на своём стуле, слегка наклонившись вперёд, мистер Лумис. Он скрывался в тени, поэтому я не могла видеть его лица, но не сомневалась, что он пристально наблюдал за мной.

Я снова занервничала; даже не могу сказать, почему. Попыталась справиться с волнением, решив, что не буду на него смотреть, ну то есть даже и краем глаза, сделаю вид (больше для себя, чем для него), что вообще не подозреваю о его присутствии. Сосредоточилась на работе, следя за тем, как серый порошок из бункера высеивается на почву. Когда в полдень я остановила трактор и направилась пешком к дому, мистера Лумиса на крыльце уже не было. Я не видела, как он ушёл, так что не смогу сказать, когда он это сделал.

Ланч прошёл как обычно, и я вернулась к работе. Ближе к вечеру принялась за удобрение огорода, на этот раз навозом. Я притащила его в старой ручной тачке, накопав из кучи около хлева и добавив помёта из курятника. Я использовала органику не из-за того, что мистер Лумис что-то там такое говорил, а потому, что мы всегда так удобряли огород: овощи растут лучше на органике, чем на химических удобрениях. Мы смешивали три части коровьего навоза с одной частью куриного помёта, потому что помёт гораздо сильнее.

Одним словом, обычный будничный день. И даже новое событие, случившееся за ужином, было не таким уж пугающим.

Шесть тридцать, я вожусь на кухне. Ужин уже почти готов; собственно, я начала класть на поднос приборы, когда со стороны спальни мистера Лумиса послышался стук тросточки и звук шагов, несколько более уверенных, чем раньше. Я подумала, что он, наверно, пойдёт на веранду, и застыла, прислушиваясь. Нет, он повернул в направлении задней части дома, в мою сторону. Неужели он идёт на кухню? Ножки стула царапнули пол, потом раздался глухой стук — наверно, мистер Лумис сел на стул. Так оно и оказалось: он уселся у стола в столовой. Увидев, что я смотрю на него сквозь арку, он сказал:

— Мне больше необязательно подавать еду в постель. Я всё ещё слаб, но уже не болен.

Я убрала поднос и накрыла в столовой. Мы ужинали вместе: мистер Лумис на одном конце стола, я — на другом. Он даже попытался завести беседу:

— Я видел тебя на тракторе. Сидел на крыльце, смотрел.

Я сказала:

— Вот как?

— Было жарко на солнце?

— Немного. Не очень.

— На некоторых тракторах устанавливают навес для водителя.

— Да, их можно было купить. Отец так и не купил. Он любил работать на солнышке. Когда начинало слишком припекать, надевал соломенную шляпу.

Последовала пауза, некоторое время мы ели молча. Затем мистер Лумис произнёс:

— По-моему, кукуруза выглядит что надо. — Это он старался сказать мне приятное.

— Нормально. Бобы тоже, — отозвалась я.

— И огород хорош.

Собственно говоря, мы сейчас ели шпинат с этого самого огорода, а через несколько дней пойдёт горох.

Мой собеседник продолжал непринуждённо болтать в том же духе, и я по мере сил старалась поддерживать разговор. Даже поведала о восьми новых цыплятах. И в результате почувствовала, как моя скованность понемногу отступает — что и было, по всей вероятности, целью мистера Лумиса.

После обеда я, как обычно, помыла посуду и подмела пол. Меня одолевала отчаянная зевота: весь день пришлось тяжело трудиться, а ведь накануне я почти не спала. Выйдя из кухни, я увидела, что мистер Лумис не ушёл обратно в свою спальню; по-видимому, решив, что он больше не болен и валяться в постели ему ни к чему, он расположился в гостиной, в большом кресле, в котором любил по вечерам сидеть мой отец. Мистер Лумис даже зажёг две лампы, хотя в комнате ещё не было по-настоящему темно, ведь на дворе стояли сумерки.

Он сказал:

— Ты помнишь: когда я был болен — ты кое-что сделала?

Я сразу всполошилась, вообразив, что он сейчас упомянет о том, что я держала его за руку и всё такое.

— Что вы имеете в виду?

— Ты мне читала. По меньшей мере, один раз и довольно долго.

Мне полегчало. Поговорить о чтении — это я всегда с удовольствием.

— Да, я помню.

— Ты не могла бы сделать это опять?

— Что, прямо сейчас?

— Да.

— А что вам почитать?

Если честно, меня эта перспектива радовала лишь отчасти — до того я устала. Да и то сказать — его просьба показалась мне странной и неестественной. С чего бы это ему просить меня почитать, если он прекрасно умеет читать сам? Хотя, вообще-то, я знавала семьи, в которых семейное чтение вслух было обычным занятием; так что, может быть, это и не так уж странно?

— На твой выбор, — сказал он. — Может, то же, что раньше?

— То были стихи.

— Стихи так стихи. Приятно будет послушать. Или любое другое, что тебе захочется.

Мне, если по правде, ничего не хотелось, но я не знала, как отказаться повежливей, на что он, очевидно, и рассчитывал.

Так и получилось, что я читала ему битый час. Сначала всё ту же «Элегию» Грэя, а потом, когда с нею было покончено, мистер Лумис попросил меня продолжать, и я принялась за первые главы «Гордости и предубеждения» Джейн Остен. (Эту книгу я знаю почти наизусть.)

Как сказано, во всём этом вроде бы не было ничего особенного, но вот что меня привело в недоумение и насторожило. После первого получаса, когда я перешла на Джейн Остен, стало понятно, что мой слушатель вовсе меня не слушает. Я до того устала, что нечаянно перевернула два листа за раз, и после семнадцатой страницы перескочила на двадцатую. И лишь прочтя половину страницы, обнаружила, что пропустила целый эпизод, в котором говорилось о мистере Бонавентуре и его деньгах; так что получилась смысловая неувязка. Я начала было объяснять и вернулась к восемнадцатой странице, и тут до меня дошло, что мой слушатель ничего даже не заметил. Ну, я и продолжила читать дальше, как ни в чём не бывало.

Но зачем же он просил меня почитать ему, если не собирался слушать?!

Чем дольше я думала об этом, тем больше во мне вырастало ощущение, что что-то здесь было очень и очень подозрительное; как будто он играл со мной в какую-то непонятную игру. От этой мысли я занервничала сильнее, чем когда-либо. Собственно, я испугалась. А потом рассердилась на себя за этот страх. Говорила себе, что выдумываю проблемы на пустом месте, делаю из мухи слона. Пусть даже он и не был особенно внимательным слушателем, но это же ещё не значит, что он не хотел, чтобы ему почитали, так ведь? Звук голоса зачастую оказывает успокаивающее воздействие; а мистер Лумис совсем недавно был опасно болен, и, возможно, ещё не совсем оправился душевно, да и, наверно, ему просто было скучно весь день одному. Вот поправится, начнёт ходить увереннее, сможет что-то делать по хозяйству — тогда всё пойдёт гораздо лучше. А пока — если я могу чем-то ему помочь, я должна помочь.