Всё тот же день, 25 мая

Уже ночь, я сижу в пещере при свете лампы.

Случилось нечто необъяснимое: Фаро, наш пёс, вернулся. Не могу понять, как такое возможно. Где его носило? Как он жил? Выглядит ужасающе: тощий, как скелет, почти вся шерсть на левом боку вылезла.

Кажется, я уже писала, что Фаро — собака Дэвида. Пять лет назад отец Дэвида умер, он остался круглым сиротой (его мать умерла при родах) и переехал к нам, а с ним и его собака. Разница в возрасте между Дэвидом и Джозефом была где-то в полгода, так что мальчишки крепко подружились. Да, собственно, мы все трое стали очень хорошими друзьями. Но Фаро всегда оставался собакой Дэвида; он шёл с нами, только если шёл Дэвид. Фаро — беспородная дворняжка, чего там только не намешано, но больше всего в нём от сеттера, поэтому он очень любил... нет, любит охотиться. Когда мы собирались на охоту и Фаро хотя бы одним глазком замечал ружьё, он приходил в такой раж, что невозможно было поверить, как эта же самая псина способна застыть в стойке, но тем не менее Фаро проделывал это без сучка и задоринки; охотником он был отменным. Поэтому когда Дэвид пропал вместе с моими родителями, а немного позже пропал и пёс, я решила, что он отправился на поиски хозяина, убежал через расщелину в дальнем конце долины и погиб в мёртвых землях. (Фаро обычно увязывался вслед за машиной, если в ней сидел Дэвид; так что пса приходилось привязывать.) Однако, по всей вероятности, он не пошёл через расщелину. Должно быть, жил в лесу где-то поблизости от неё, питался чем придётся и ждал Дэвида.

Наверно, он вернулся, потому что услышал ружейные выстрелы. Всё это время я продолжала вести наблюдение. Около половины второго чужак, вновь облачившийся в голубой комбинезон — свой зеленоватый костюм он больше не надевал — общипал курицу, выпотрошил её ножом, извлечённым из тележки, и принялся обжаривать на самодельном деревянном вертеле. Пёс осторожно приблизился и остановился у края лужайки, присматриваясь и принюхиваясь. Чужак поднял глаза, увидел собаку и перестал крутить над огнём вертел — лишь стоял, не шевелясь, и смотрел. Потом шагнул к Фаро, но тот попятился. Человек присел на корточки, похлопал по колену, присвистнул и что-то проговорил; свист-то я расслышала, а вот слов не разобрала. Но и так было ясно, что чужак подзывал собаку, хотел завести с ней дружбу. Он снова сделал шаг, и снова Фаро подался назад, сохраняя прежнее расстояние.

Человек бросил свои попытки и вернулся к костру. То есть, это так казалось, что бросил, но на самом деле нет. У него появилась идея, очень даже простая; и он всё время поглядывал, не ушла ли собака. Когда через несколько минут курица дошла до готовности, незнакомец нырнул в дом и вышел оттуда с парой тарелок (моих тарелок!). Отрезал большой кусок курицы. Открыл банку — из тех, что раздобыл в магазине, с каким-то мясом. Положив кусок курицы и немного мяса на тарелку, он, ступая очень осторожно, понёс всё это к краю лужайки, примерно туда, где увидел пса в первый раз, и поставил на землю.

После этого он с весьма беспечным видом направился обратно к костру, разрезал оставшуюся курицу и принялся уплетать её, заедая сухарём из своих прежних припасов. (А я могла бы угостить его свежеиспечённой кукурузной лепёшкой.) Он съел всю курицу, причём очень быстро, и всё то время, что ел, краем глаза наблюдал за собакой. Фаро потихоньку подползал к угощению, поглядывая то на тарелку, то на человека, пока наконец не дотянулся до еды. Держась как можно дальше от тарелки, пёс вытянул шею, цапнул курицу и удрал, отбежав на добрых пятьдесят футов назад. Сожрав курицу в один присест, он вернулся к тарелке с оставшимся на ней мясом и проделал то же самое ещё раз.

Подкрепившись, пёс вернулся к тарелке, вылизал её, а потом начал медленно, принюхиваясь, кружить по лужайке, не подходя, однако, близко к человеку. Фаро дважды обежал вокруг дома, а затем, к моему ужасу, завилял хвостом — точно так, как делал обычно, когда брал след — и кинулся прочь от дома по склону холма, в направлении моей пещеры. Он вынюхал меня!

Незнакомец уставился ему вслед, громко свистнул и пошёл за псом. Но тот к этому времени уже скрылся из вида, так что человек остановился, сделав всего несколько шагов. К счастью, местность между домом и пещерой вся поросла деревьями и кустарником, так что за собакой действительно трудно было уследить. Я заползла обратно в пещеру, и через пару минут, подпрыгивая от избытка чувств, в неё влетел Фаро.

Бедный барбосик. Вблизи он выглядел ещё хуже, даже несмотря на царящий в пещере полумрак. Пару раз тоненько взлаяв, он побежал ко мне. Но я здорово испугалась. Если пёс останется здесь и если чужак подружится с ним, то Фаро неизбежно выдаст меня. Я не знала, что делать, не решалась приласкать собаку как следует. Прошептала только «Фаро, хорошая собачка», но не бросилась обнимать его, хотя мне очень этого хотелось. Да и то — хотя я любила его и он платил мне тем же, искал он здесь всё же не меня. Фаро бывал в пещере тысячу раз, когда мы играли в ней, и теперь бегал кругом, принюхивался в поисках Дэвида. Не найдя хозяина, пёс выбежал наружу, проведя в пещере всего несколько минут, и устремился обратно к дому.

Плохо дело. Ведь там, у дома, — человек, и тарелка, и пища. Если пришелец подружится с псом, ему будет достаточно свистнуть — и тот прибежит к нему, точно так же, как прибегал к Дэвиду. Тогда новый хозяин вполне сможет пойти за собакой и найти меня!

Со стороны наверняка трудно понять, почему я так этого боюсь. Да просто потому, что не знаю, чего ожидать от этого пришлого. Я вообще-то человек дружелюбный. В школе у меня было полно друзей, и парень у меня тоже был. Но ведь тогда я сама имела возможность выбирать. Были люди, которые мне не нравились, а многих мне и вовсе не хотелось знать. Но тут — совсем другое дело. Может, этот чужак — последний мужчина на Земле? Я не знаю его. А вдруг он мне не понравится? Или того хуже — я ему не понравлюсь?

Почти целый год я жила здесь совершенно одна. Надеялась и молилась, чтобы пришёл хоть кто-нибудь, с кем можно было бы разговаривать, работать, строить планы на будущее... Я мечтала, чтобы это оказался мужчина, потому что тогда — знаю, это мечта, но всё же — тогда, возможно, в долине когда-нибудь появятся дети...

И вот мужчина пришёл, но я вдруг поняла, что мечты — это одно, а действительность — совсем другое. Люди бывают разные. Тот ведущий на радио рассказывал, что в своей борьбе за выживание встречал много отчаявшихся, эгоистичных, думающих лишь о себе людей. Мой нынешний гость — чужак, появившийся из ниоткуда, к тому же он больше и сильнее меня. Если он добрый и порядочный — тогда всё хорошо. Но если нет? Тогда он будет поступать, как ему заблагорассудится, а я угожу к нему в вечное рабство. Вот почему я хочу сначала пронаблюдать за ним и по возможности узнать, что он за человек.

Через некоторое время после того, как Фаро убежал из пещеры, я вернулась ко входу и снова стала наблюдать за домом. В руках у пришельца были ножницы, а перед ним стояло маленькое зеркало, и он подстригал себе волосы и бороду. Возился он с этим довольно долго, пока не подрезал то и другое довольно коротко. Надо признать, от этого его внешность очень выиграла: незнакомца можно было, пожалуй, даже назвать красивым, хотя волосы сзади, где он не мог видеть их в зеркало, были срезаны криво.

26 мая

Сегодня такой же солнечный, ясный день, как и вчера, только ещё теплее. Судя по календарю (я забрала с собой в пещеру и его, и будильник), сегодня воскресенье. Это значит, что согласно издавна заведённому порядку, утром я должна была бы пойти в церковь, а остаток дня отдыхать. Иногда по воскресеньям я ходила на рыбалку, сочетая приятное с полезным. Идя в церковь, я обычно брала с собой Библию, а весной и летом букет цветов, чтобы украсить алтарь. Нет, конечно, о настоящей службе и мечтать не приходится, но я бы посидела и прочитала что-нибудь из Библии. Иногда я специально выбираю, что читать — люблю Псалмы и Книгу Екклезиаста, — а иногда просто открываю наугад, как придётся. В середине зимы я, как правило, в церковь не хожу, потому что она никак не отапливается и холод там пробирает до костей.

Собственно, в нашей церкви никогда и не проводилось настоящих служб, во всяком случае, не на моей памяти, и священника у нас тоже не было. Она очень маленькая и построена страшно давно одним из наших предков — «первых Бёрденов», как выражался мой отец, — когда они только-только поселились в долине и рассчитывали (как я полагаю), что постепенно вокруг фермы вырастет целый посёлок. Этого так и не случилось, поскольку даже спустя много лет сюда не вела нормальная дорога, только конная тропа, которая кончалась у перекрёстка; дальше шла дорога на Огдентаун. Когда нам надо было в церковь, мы всегда ездили в Огдентаун; в последний год перед войной я наконец закончила воскресную школу и могла теперь посещать службу на правах взрослой.

Но сегодня утром о заведённом порядке придётся забыть. Пришелец поднялся рано и уже готовил себе завтрак — по-прежнему на костре около дома. Действовал он споро и целенаправленно. Видно, уже разработал некий план, и я даже поняла, какой: он собирается исследовать долину на всей протяжённости, а также заглянуть за её пределы. Хочет узнать, как далеко простирается зелёная зона.

Перед тем как уйти, он положил в тарелку Фаро тушёнки из банки. Самого Фаро нигде не было видно, но как только человек двинулся в путь, пёс появился из-за дровяного сарая, где спал ночью, съел всё, что было в тарелке, и пошёл за незнакомцем. Сразу видно — Фаро с удовольствием присоединился бы к новому хозяину, ведь у того в руке было ружьё, но смелости не хватило. Через сотню ярдов пёс повернул назад, понюхал пустую тарелку, а потом отошёл и улёгся недалеко от палатки.

Я шла параллельно чужаку по лесной тропинке. Рано или поздно он тоже узнает о её существовании, и тогда мне придётся перебраться на другую сторону долины. Значит, нельзя терять бдительности — уследить за человеком в лесу гораздо труднее.

Но сегодня он не покидал дороги. Защитный костюм он не надел и двигался без него гораздо ловчее и быстрее, так что мне пришлось поднапрячься, чтобы не отставать: дорога — прямая, а тропинка вьётся по лесу; к тому же надо было остерегаться, чтобы не производить шума.

Достигнув магазина, чужак вошёл внутрь, а когда вышел, я поразилась. Даже не сразу его узнала. Мешковатый комбинезон исчез; вместо него на мужчине красовались хорошие брюки цвета хаки, отлично на нём сидящие, голубая рубашка, на голове лёгкая плетёная бейсболка, на ногах — рабочие башмаки. (Моя одежда!) Передо мной действительно был совсем другой человек, причём весьма привлекательный. Сейчас, с подстриженными волосами и бородой и аккуратно одетый, он выглядел гораздо моложе, правда, всё-таки намного старше меня. Я бы дала ему года тридцать два или, самое меньшее, тридцать.

После магазина он отправился дальше, к южному краю, к расщелине, ведущей наружу из долины. Шагая, он постоянно оглядывался по сторонам; ему было ново и интересно всё, что попадалось на пути, однако он не замедлял шага, пока не дошёл до дренажной трубы. Именно в этом месте маленький ручей, питающий пруд, потом выходящий из него и пробегающий по лужку, натыкается на поднятие почвы (здесь дно долины начинает повышаться к её южному концу), забирает вправо и вливается в Бёрден-крик.

Вот здесь незнакомец остановился. Думаю, впервые его посетила мысль, что по долине текут два ручья и что пруд образован не Бёрден-криком. И в этом месте, где они сливаются, разница между обоими потоками особенно бросается в глаза. Я сама тому свидетель. Даже за несколько футов до слияния в маленьком ручье есть жизнь: там резвятся мальки, головастики, бегают водомерки, а камни поросли зелёным мхом. Ничего этого нет в Бёрден-крике; а ниже по течению после места слияния — до самой расщелины и дальше — речка пуста и безжизненна.

Я не могу с уверенностью сказать, заметил ли чужак всё это, но он вглядывался в воду очень долго, опустившись на четвереньки. Если он всё понял, то неизбежно должен был встревожиться. Возможно, именно в этот момент он почувствовал, что заболел. Пройдёт совсем немного времени, и он разболеется куда тяжелее.

Как бы там ни было, встревожился пришелец или нет, но через несколько минут он продолжил путь, шагая так же бодро, как и раньше. Ещё через четверть часа он дошёл до конца долины, откуда дорога вела дальше к фермам амишей. Здесь начиналась мёртвая зона.

Этого он, однако, видеть не мог. Собственно, если не знать заранее, то трудно поверить, будто из долины у её южного конца есть выход. Потому что расщелина имеет форму очень большой буквы S, и пока ты не дойдёшь до её устья, будешь думать, будто перед тобой сплошная стена, поросшая деревьями. После этого дорога и ручей, вдоль которого она проложена, резко поворачивают направо, потом налево, потом снова направо — они прорезают гряду, словно туннель.

Таким образом, долина, которую с севера ограждает Бёрден-хилл, оказывается закрытой со всех сторон. Народ говорил, что здесь свой собственный климат, что ветры окружающего мира сюда не залетают.

Когда чужак добрался до расщелины, я потеряла его из виду — с того места на склоне долины, где я находилась, заглянуть в ущелье невозможно. Но отрезок дороги, проходящей по нему, длиной не превышает всего пары сотен ярдов; так что скоро незнакомец появится снова. Увидев мёртвую землю, он, конечно же, вернётся; идти дальше без своего синтетического костюма он не сможет.

Я присела на залитой солнцем прогалинке и ждала, не сводя глаз с разворачивающейся внизу картины: вот узкая чёрная дорога, рядом с ней змеится речка, противоположный склон долины, до которого отсюда рукой подать, порос дубами и буками — старыми, толстыми, отбрасывающими на землю густые чёрные тени. Выше, над ними, есть скальный выступ — серый утёс. Играя, мы частенько взбирались на него; он не так крут, как кажется издали.

Было уже одиннадцать часов, и снова становилось жарко. Откуда-то из-за спины доносился тонкий аромат цветущей черники, жужжали пчёлы. В подобные мгновения мне очень не достаёт пения птиц.

Должно быть, мой гость провёл довольно много времени на том конце ущелья, отдыхая или осматриваясь, потому что появился он не раньше, чем минут через двадцать и двигался теперь немного медленнее. Он направился обратно к дому.

И вот примерно на половине пути это и случилось: он остановился, сел прямо на дорогу, и его вырвало. Он оставался там несколько минут, полулежал, опершись на локоть, и блевал. Потом поднялся и пошёл дальше.

Это повторилось ещё три раза; и после третьего он еле брёл, таща за собой винтовку. Добравшись до палатки, он заполз внутрь и больше уже не выходил. Прибежал заметно осмелевший Фаро и обнюхал вход в палатку. Он даже чуть-чуть повилял хвостом, а потом отошёл и присел возле пустой тарелки.

Новый хозяин так его и не накормил. В этот вечер он не развёл костёр и не приготовил ужин. Но, кто знает, может, наутро ему станет лучше.