3 июня

Прошло четыре дня.

В первый день состояние мистера Лумиса было примерно тем же. Я дала ему градусник, и мы начали следить за изменением температуры. Утром было 99,5 градусов, в середине дня температура поднялась до 101, а к вечеру снова спустилась до 99,5. П словам мистера Лумиса, это означало, что он всё ещё в промежуточной стадии.

Я сказала, что ему, наверно, следовало бы принять аспирин, но он возразил, что толку от аспирина не будет, и лучше, если мы прибережём его на потом: полдесятка пузырьков, оставшиеся в магазине — возможно, единственный пригодный к употреблению аспирин в мире. Это было произнесено серьёзным тоном, но мне почему-то показалось, что он вроде как немножко шутил.

У меня уйма дел. Поскольку в доме гость, то надо готовить еду получше, чем тогда, когда я была одна. Прежде всего потому, что, как я уже сказала, если он скоро разболеется, то ему нужно заранее накопить силы. Впрочем, я люблю готовить, просто когда я была одна, мне не хотелось утруждаться — готовить только для себя неинтересно.

Поэтому я совершила несколько набегов на магазин, запаслась консервами и сухими полуфабрикатами. Другой свежей пищи, кроме молока и яиц, не предвидится до тех пор, пока я опять не возделаю огород. Уже июнь, так что с огородом следует поторопиться. Как я теперь жалею, что вырвала всё! Сейчас у нас были бы свежие овощи. И латук бы уже подрос... Наверно, поздно начинать всё заново, но я решила попробовать. Будем надеяться, прохлада ещё продержится. Во всяком случае, удастся хотя бы запастись семенами на будущий год. Но как же мне хотелось зелёного салата и свежих овощей!..

Я вооружилась лопатой и тяпкой и принялась за работу. Пришёл Фаро, принюхался к первым отвалам земли, потом выкопал себе маленькую ямку и улёгся в ней, на тёплом солнышке. Собака уже выглядела значительно лучше, чем когда появилась в первый раз.

Копать было легко, потому что земля уже однажды была вскопана; да и навоз тоже никуда не делся, так что возиться с этим опять не придётся. Семян у меня хватало, я брала их с собой в пещеру, когда уходила туда. Однако вскопав весь огород — собственно, я даже часть успела засеять, — я обнаружила, что он слишком мал! Потому что теперь нас двое и нам всего понадобится вдвое больше, к тому же нужно закатать овощей на зиму. Запасов консервов в магазине на всю жизнь не хватит. Значит, решила я, нужно расширить огород в два раза.

Места-то хватало, вот только новый участок вскапывать было трудно из-за слежавшегося дёрна. Но я всё равно сделала уже довольно много, когда вдруг заметила, что Фаро встал и завилял хвостом. Я подняла глаза: привалившись к столбику ворот, за мной наблюдал мистер Лумис, который всё это время после ланча оставался в постели. Сейчас же давно перевалило за полдень — пора заканчивать с огородом и начинать готовить ужин. Я немножко смутилась, что он увидел меня за работой — перепачканной землёй, потной, раскрасневшейся... Перед тем, как идти к нему в комнату, я намеревалась помыться.

Но дело не только в этом. Я встревожилась. Что он здесь делает?! Ему надо в постели лежать! Я подошла к нему, всё ещё с лопатой в руке, и спросила:

— Что-то случилось?

— Ничего, — ответил он. — Мне стало скучно. Денёк тёплый, приятный — вот я и вышел.

А я уже и забыла, когда скучала в последний раз. Работы всегда было невпроворот, скучать некогда. Хотя, конечно, я же не больна и не валяюсь без дела в койке.

Я снабдила его несколькими книгами — пусть читает; правда, всё это были исторические романы, любимое чтиво моей мамы. Наверно, мистеру Лумису они не очень понравились. В моей спальне наверху были и другие книжки, правда, в основном школьные учебники и детская литература. Наша семья полагалась в этом отношении на огдентаунскую городскую библиотеку.

— Я тут копаю... — сказала я, хотя он, конечно, и сам видел. — Здесь будет огород.

— Тяжёлая работа для девушки, — отозвался он, по-видимому, заметив, какая я замарашка.

— Я привычная.

Я хотела было объяснить, что бóльшая часть уже была вскопана раньше, так что мне не особенно тяжело, но попридержала язык. Не хотелось, чтобы он узнал, до чего я испугалась, когда увидела в долине чужака.

Вид у него сделался озадаченный.

— А разве так необходимо делать это всё вручную? У твоего отца не было трактора?

— Трактор есть. В амбаре.

— Ты не умеешь им управлять?

— Умею, да бензина нет.

— Я видел у магазина две колонки. Там наверняка есть бензин.

Это правда. Амиши хотя и не ездили на автомобилях, но тракторами, жатками и прочими машинами пользовались; и бензин для всего этого они покупали у мистера Клейна.

— Должно быть, так, — сказала я. — Но колонки без электричества не работают.

— И ты перекопала всю эту уйму земли лопатой. А разве не проще было бы отключить у колонок моторы и накачать топлива вручную? Ведь там, скорее всего, тысяч пять галлонов. — Он улыбался, но я почувствовала себя дура-дурой.

— Да я не очень-то разбираюсь в электромоторах и насосах, — пробормотала я.

— Зато я разбираюсь. Во всяком случае, достаточно, чтобы раздобыть бензина.

— Когда поправитесь, — сказала я.

Таким образом, мы оба приняли как само собой разумеющееся, что он поправится. Вообще-то, вначале мне более вероятным казался иной исход, но сейчас эти опасения отодвинулись на задний план. По крайней мере, мои страхи ослабли, причём без особых усилий с моей стороны.

Я очень взбодрилась, когда он выложил свои соображения насчёт бензина и трактора. Надеюсь, идею удастся реализовать. Зимнее пастбище обеспечит кормом трёх коров, но впритык. Если получится запустить трактор, то после того как трава рассеет семена, я смогу её скосить и насушить сена. А это значит, что со временем можно будет увеличить стадо.

Мы вернулись в дом, как только солнце склонилось к закату. Стены долины довольно высоки, так что солнце встаёт поздно и заходит рано; сумерки длятся долго, и настоящих заходов солнца, таких, как там, где земля ровная, у нас здесь нет. И всё равно сегодня закат был на загляденье. Мой отец частенько повторял: «У нас в долине закат на востоке» — и так оно и есть. Солнце садится за западным гребнем, и его оранжевые лучи скользят вверх по восточному склону, а вслед за ними ползёт тень. Под конец свет задерживается на макушках самых высоких деревьев, и тогда кажется, будто они полыхают, словно объятые огнём. Потом свет угасает, а на смену ему приходят сумерки.

Мы немного постояли, полюбовались этим зрелищем; гость опёрся о моё плечо, как опирался до того о столбик ворот. Я даже немножко загордилась, что помогаю ему, но когда мы повернулись и пошли дальше, он проделал остаток пути самостоятельно. Без сомнения — мистер Лумис набрался сил и держался прямее. Оказалось к тому же, что он довольно высокого роста.

Вечером стало прохладно, поэтому после обеда я затопила в гостиной камин и закрыла окна. Поскольку комната мистера Лумиса — то есть, комната Дэвида и Джозефа — примыкает к гостиной, я открыла дверь, чтобы тепло проникло и туда. Однако мистер Лумис не пошёл сразу же в свою комнату — он устроился в кресле у камина.

В нашей гостиной стоят два больших мягких кресла и диван; они расположены так, что с любого места можно любоваться огнём в камине — мои мама и папа очень любили проводить так зимние вечера. (Этой зимой я спала на диване, чтобы быть поближе к теплу.) Кресло, в котором сейчас расположился мистер Лумис, принадлежало моему отцу. Около обоих кресел по-прежнему стояли торшеры — я оставила их просто так, для уюта, хоть они и не горели. У одной стены гостиной стоял проигрыватель, у другой — пианино.

— Хотите, я принесу вам книгу? — спросила я, побоявшись, что он опять заскучает. — Давайте поставлю лампу на столик около вашего кресла?

Он ответил:

— Нет, не надо, спасибо. Я только полюбуюсь пламенем несколько минут. А потом захочу спать. У меня всегда так, когда смотрю на огонь.

Всё равно я немного забеспокоилась. Он же умрёт со скуки. Когда я одна... когда я была одна, я всегда так уставала под конец дня, что если только не требовалось постирать, или пошить, или ещё что-нибудь сделать по хозяйству, то я обычно засыпала сразу же после ужина. Как было бы хорошо, если бы работало радио или проигрыватель! Он у нас был отличный, и пластинок хватало, но без электричества... Поэтому я и сделала кое-что такое, на что при других обстоятельствах никогда бы не решилась. Я сказала:

— Хотите, я поиграю на пианино? — И быстро добавила: — Но я играю не очень хорошо.

К моему удивлению, он, похоже, страшно обрадовался, можно сказать, пришёл в восторг.

— Правда?! — воскликнул он. — Да я не слышал музыки уже целый год!

Мне стало его жалко, не только потому, что играла я не очень хорошо — у меня и нот-то было совсем мало. Была музыкальная хрестоматия для второго класса Джона Томпсона, его же «Лёгкие пьесы» и одна концертная пьеса — «Элизе», я её когда-то учила. Хрестоматия — ну, это совсем простые вещички, для начинающих.

Я поставила лампу около пианино и начала играть «Лёгкие пьесы». В основном это всё детские пьески, но под конец сборника идут и посложнее, и покрасивее. Вот их я и играла, иногда бросая взгляд за спину, на своего слушателя. Кажется, ему по-настоящему нравилось, как я играю — может быть, потому, что я действительно играла лучше обычного и практически без ошибок. То есть, он не хлопал и ничего не говорил, нет, ничего такого, но он сидел в кресле, чуть наклонившись вперёд, и слушал, почти не шевелясь. Покончив с «Лёгкими пьесами», я сыграла «Элизе», а потом ещё несколько вещей из хрестоматии. Вот, собственно, и всё, что я умела, если не считать хоралов.

Хоралы, кстати, я играю лучше всего остального, потому что мне часто приходилось аккомпанировать хору в воскресной школе. Я открыла ноты и исполнила два моих любимых: «Как Ты велик» и «В саду Эдемском». Мелодии у них красивые, но аранжировка не подходит для фортепиано — это произведения для хора. «В саду Эдемском» я играла очень тихо и мягко; и, оглянувшись в очередной раз, обнаружила, что мой слушатель задремал, всё так же чуть склонившись вперёд. Я побоялась, что он, чего доброго, упадёт, и прекратила играть. Он тут же проснулся.

— Спасибо, — сказал он. — Это было прекрасно. — Помолчав, он добавил: — Лучший вечер в моей жизни.

Я спросила:

— В жизни? Вы, наверно, имели в виду, после войны?

— Ты меня слышала, — отчеканил он. — Я сказал «в жизни»!

Похоже, он рассердился. Ну, конечно, у него был жар, и чувствовал он себя не очень хорошо, вот и...

После этого он отправился спать; я предложила ему оставить дверь комнаты открытой и подбросила в камин дров — толстых поленьев, которых хватит на всю ночь. А сама поднялась наверх, в свою комнату. Стало на удивление холодно, не совсем как зимой, но весьма похоже. Я накрылась двумя одеялами и лежала под ними, размышляя и пытаясь согреться.

Почему-то, не знаю, почему, но хоралы настроили меня на грустный лад; я ощутила что-то вроде тоски по дому, хотя и была дома. Они заставили меня вспомнить о воскресной школе. В обычную школу мы ездили на автобусе вместе с другими детьми, но в воскресную мама и папа возили меня, Дэвида и Джозефа, нарядно одетых, в Огдентаун на машине — это всегда было что-то вроде праздника. Мне помнится столько всего хорошего. Неудивительно, я ведь начала ходить в воскресную школу, когда мне исполнилось пять. Собственно, воскресная школа заменила мне подготовительный класс: именно там я выучила алфавит по книжке с картинками, называющейся «Библейская азбука».

На первой странице было написано: «А значит Adam (Адам)» и нарисована картинка: Адам стоит под яблоней, одетый в длинную белую тунику — что противоречит Библии, но ведь та книжка была для маленьких детей. Следующей буквой была «B значит Benjamin (Вениамин)», «С значит Christian (Христиан)» и так далее. На последней странице было написано: «Z значит Zachariah (Захария)»; и зная, что Адам — первый человек, я долгое время предполагала, что Захария — последний. Я выучила все буквы по этой книге, так что когда я в положенное время пошла в школу, то уже умела немножко читать.

Думы о воскресной школе и внезапно рассердившемся мистере Лумисе довели меня до того, что мне захотелось обратно в свою пещеру. Она теперь почему-то казалась такой милой и уютной. В конце концов я решила пойти ночевать туда (у меня там оставались одеяла и всё прочее) и вернуться утром пораньше, так чтобы мистер Лумис не догадался о моём отсутствии. Я встала, сошла вниз и направилась по коридору к входной двери. Проходя мимо комнаты, где спал мой гость, я услышала вскрик, а за ним другой. Мистер Лумис что-то громко говорил, но я не могла разобрать ни слова. Голос у него был тревожный, раздражённый, и я подумала, что ему, может быть, нужна помощь.

Поэтому я вернулась и приблизилась к двери. Он спал, и его мучил кошмар — это было ясно. Он вдруг начинал что-то бурно говорить, по временам довольно гневно, потом останавливался, словно прислушиваясь к ответу. Я поняла, что слышу половину разговора! Не всё можно было понять, но гость, без сомнения, обращался к Эдварду.

Он сказал:

— Начальник. Начальник чего?

Последовала пауза.

Затем он опять сказал:

— Больше нет, Эдвард! Теперь всё это не имеет никакого значения.

Опять пауза.

— Да чего ради? Мы же знаем, что они мертвы. Ни малейшего шанса! Ты что, не соображаешь? Мэри мертва. Билли мёртв. Ты ничем им не поможешь!

Он говорил и говорил, его голос постепенно становился тише и наконец перешёл в еле слышное бормотанье.

И тут он вдруг опять закричал, ожесточённо так:

— Убирайся! Я тебя предупреждаю! Убери свои лапы от... — Последнего слова я разобрать не смогла.

После это он издал душераздирающий стон, такой мучительный, что мне показалось, будто его терзает какая-то страшная боль.

А потом настала тишина.

Я на цыпочках подобралась к двери спальни и прислушалась. Мой гость ровно и тихо дышал. Кошмар окончился. Но я встревожилась: что это было? Он всего лишь видел страшный сон или опять впал в горячку и бредил? Боюсь, его болезнь обострилась.

И всё-таки не стоит уходить в пещеру. А вдруг мой гость позовёт на помощь?

Я вернулась в свою комнату наверху и завернулась в одеяла. Чуть позже за моей дверью послышалось поскуливание. Я впустила Фаро. Он улёгся на кровать рядом со мной, и через некоторое время я уснула.