1.

…скользкая чугунная лестница казалась бесконечной, — но, наконец, Йаати, вслед за Шу, вылетел на пересекающий улицу мост и помчался по нему, почти не глядя по сторонам… и всё же замер, словно наткнувшись на мощный, густой звук взрыва. Ошалело повернул голову…

В стороне вокзала, над крышами, вспухало крутящееся, похожее на кулак облако коричневато-серого дыма или пара, оставляя за собой клочковатую, неровную колонну. Йаати, ошалело приоткрыв рот, глазел на это зрелище, — и тут между землей и облаком сверкнула целая сеть молний. В тот же миг воздух снова ударил по ушам, и из-за крыш всплыло второе облако, точно такое же. Потом третье…

— Какого черта… — начал он.

На горизонте, над крышами, зажглось несколько злых сине-белых огней, таких ярких, что на них больно было смотреть. Снова засверкали молнии, — почти непрерывно, сплетаясь в дрожащие волокнистые дуги, — словно в какую-то призрачную радугу. Треск и шипение накатили волной, глуша все звуки, — и сами угасли на фоне двух новых мощных взрывов. Над крышами вспухло ещё два облака — того же вида и размера, на равном расстоянии от прочих, словно шел какой-то фейерверк. Шапки первых взрывов уже сносило ветром, их трубчатые хвосты неровно кренились, словно падающие башни. Самая первая из них нырнула в тяжело расступившиеся тучи, — они неохотно закрутились, заворачиваясь в жутковатую воронку, словно небо проваливалось вверх…

— Вниз, вниз, вниз! — заорал Шу, бросаясь к концу моста. Здесь вниз вела каменная лестница, — очень длинная, как показалось Йаати. Шу вскочил на чугунные перила, — и по ним, как по горке, быстро соскользнул вниз. Йаати последовал его примеру, чувствуя, как раскалившиеся от трения штаны больно жгут зад, а сердце сладко замирает от скорости. Он ловко соскочил на булыжную мостовую, и, не теряя ускорения, во весь опор помчался вслед за Шу. Город был какой-то странный, — древние трех-четырехэтажные дома, смыкаясь боками, превращали тесную улицу в ущелье. Голые черные деревья и мокрый булыжник под ногами ещё больше нагнетали обстановку, — здесь, верно, была глубокая осень.

Улицу перекрывала громадная, метра два в диаметре, чугунная труба, — она, казалось, появилась из воздуха, но Йаати даже не замедлил бега, — он взлетел на пересекавший её мостик… и испуганно присел, когда прямо над крышами треснула ветвистая молния.

— Вперед, вперед! — заорал Шу, обернувшись.

Йаати взглянул вперед, — улица упиралась в косой серо-коричневый, плоский фасад пяти-шестиэтажного мрачного дома с узкими окнами, и, вроде, разделялась надвое, — но Шу нырнул влево, в подвортню, и сразу исчез.

Сердце Йаати ошалело ёкнуло, — больше всего на свете он сейчас боялся потерять Шу. Он вновь быстро соскользнул по перилам и помчался вперед, — но воздух вокруг словно загустел, и он плыл в нем медленно-медленно… и даже удивленно моргнул, увидев совсем рядом низкий, — всего чуть выше головы, — мрачный сырой туннель подворотни.

Торопливо проскочив его, он вылетел в грязный сумрачный двор, заваленный мусором и со всех сторон окруженный закопченными грязными фасадами. Его почти целиком заполняли темно-красные и темно-зеленые облезлые морские контейнеры, непонятно как сюда попавшие, — и Шу стоял у щели между ними.

— Сюда! Быстрее!..

Вслед за ним Йаати нырнул в тесную щель, увязая в грязи. Бежать здесь уже не получалось, — слишком тесно, и он едва ли не боком торопливо пробирался вперед. Щель казалась бесконечной, — а молнии над головой трещали уже непрерывно, их свет слепил глаза, гром больно бил по ушам.

Добравшись до конца, Йаати едва ли не взвыл, увидев, что это лишь поворот, и впереди новая щель между контейнеров, ещё более узкая. Выбора, однако, не было, и он пополз по ней, щурясь и невольно зажимая уши, — они, казалось, вот-вот лопнут от непрерывного грома.

Наконец, он выбрался на тесный бетонный пятачок среди контейнеров. В нем зиял квадратный отверстый люк, — Шу сиганул в него и сразу исчез.

Йаати осторожно заглянул вниз, — тесная квадратная шахта, коричневые крашеные стены, угол и цементный пол какой-то комнаты, залитой теплым желтым светом. Никакой лестницы, — а высота, минимум, метра четыре. Вот только выбора у него не было, — и он тоже солдатиком сиганул в люк. С замирающим сердцем полетел вниз, в ослепительной вспышке боли треснулся об пол… и проснулся.

2.

Йаати рывком вскинулся и сел, очумело оглядываясь. Реальность вокруг мало чем отличалась от кошмарного сна, — она словно шла волнами, иногда распадаясь в набор бессмысленных радужных пятен. Многоголосый воющий хор тоже то отступал, то накатывал волнами, — Йаати не слышал его, он возникал где-то в его голове. Даже своё собственное тело он ощущал сейчас как-то неясно, — его обдавало то жаром, то холодом, иногда оно вовсе словно пропадало, иногда Йаати казалось, что его трогают сотни невидимых рук. Ко всему этому добавлялись мощные волны какого-то беспричинного, физиологического ужаса, — впрочем, не совсем, наверное, беспричинного: его сердце то начинало бешено биться, то на секунду замирало вовсе, мышцы беспорядочно подергивались, а голова бессовестно кружилась. В довершение всего, его ещё и тошнило, так что Йаати не сразу даже понял, что смотрит в такие же очумелые, испуганные глаза Шу. Свет мигал, пригасая и загораясь снова, постель под ним содрогалась в волнах наплывавшего сразу отовсюду гула.

Йаати совсем не понимал, что происходит, — но сейчас он был так потрясен, так испуган, что мир вокруг него… раскрылся. Он увидел окруживший Цитадель колоссальный, вдвое выше её, вал бурлящей водянистой мглы. В нем двигались чудовищные тени, — вроде бы человеческие, но по размеру подобные облакам. Они кричали, — беззвучно, но так, что на Йаати находили волны ужаса, и даже воздух вокруг вспыхивал жидкими пленками тающего электрического огня.

Над башнями Цитадели пылали три яростных сине-зеленых солнца, из них били уже беспрерывные желто-голубые лучи, — они скользили по стене жидкой мглы, оставляя на ней сплошные полосы ядовитого, желто-зеленого огня, — но этим всё и ограничивалось. Даже этим орудиям явно не хватало мощности, — но и мгла, бурля и колыхаясь, вроде бы не приближалась к ним. Но из неё летели беззвучные, чудовищные крики, от которых вся Цитадель содрогалась, и Йаати понял, что через несколько минут такой атаки она просто развалится, — или в ней откажут все системы, и тогда эта зыбкая мгла доберется до них. Он вспомнил скользящие в ней искаженные тени людей, и передернулся: теперь он понимал, что есть вещи намного, намного хуже любой, даже самой мучительной смерти…

— Что… что это? — испуганно спросил Шу. Воздух между ними вдруг вспыхнул и свернулся на секунду трескучей электрической змеей. Йаати показалось, что воздух там начал выгибаться страшным пузырем переноса… но пузырь тут же исчез: похоже, что защитное поле работало… пока что.

— Местные пришли. Огромные… — его снова накрыло волной радужного ужаса, и он всплыл лишь через несколько мгновений. — Щит вроде как держит, но пушки не справляются.

Шу диковато взглянул на него, — вероятно, стараясь понять, не бредит ли он, — но переспрашивать не стал. Быстро скатился с постели, плюхнулся на четвереньки, — верно, его тоже накрыло, — поднялся, помотал головой… Побрел к стоявшему в казарме терминалу с прицепленным к нему «взломщиком» Хи`йык. Йаати тупо смотрел на него, — он совсем не понимал, что Шу хочет сделать, — потом тоже поднялся. Просто потому, что сидеть без дела было уже совсем невыносимо. Будь он только чуть помладше, — он бы спрятался под одеяло, только вот и это ему уже не помогло бы: весь этот радужный ужас был не только вокруг, но и в нем самом, в самой его душе, — и от одного этого он мог сойти с ума…

Йаати сжал зубы, — в конце концов, он не девчонка, — и побрел вслед за Шу, сам не вполне понимая, зачем, — помочь ему он точно ничем не смог бы…

Вспыхнувший электрическим огнем воздух опалил бедро, и Йаати взвыл от боли, хватаясь за него. Ему сразу же очень наглядно представилось, что с ним будет, вспыхни это пламя прямо у него в груди… но Шу даже не оглянулся на крик: вероятно, и его сейчас накрыло волной радужного шума. Вот так сдохнешь, — и никто не заметит, мрачно подумал Йаати. Ну да и раньше с этим было не особенно лучше: отдай он внезапно концы, — и никого, кроме родителей и пары друзей это никак не огорчило бы, напротив…

Шу, между тем, добрел до терминала и склонился над ним. К крайнему удивлению Йаати, терминал работал. По крайней мере экраны с непонятным узором горели, лишь иногда шли волнами, когда мигал свет. Похоже, что вся эта фигня действует больше на нас, отстраненно подумал Йаати, и большая часть всех этих ужасов нам сейчас просто кажется…

Бедро, однако, дико жгло, и, взглянув на него наконец, Йаати увидел замысловато-ветвистый, словно морозный узор, ожог. Ярко-красный, — но, к счастью, без волдырей. Болело, однако, просто изумительно, и Йаати передернулся. Это уж точно ему не померещилось. И, когда его вновь окунуло в вопящую радужную пустоту, он не на шутку уже испугался: сейчас ему казалось, что он тонет в ней, нет, даже хуже: что его, само его сознание, злобно разрывают на части… некие формы, которые даже сейчас оставались за пределом его зрения. Наверное, и к лучшему, потому что здесь, в этом вывернутом наизнанку мире, образы были совершенно реальны, и контакт с некоторыми кончился бы для него примерно так же, как контакт с асфальтом при падении с сорокового этажа. Тем не менее, он вынырнул и в этот раз, увидев склонившегося над пультом Шу. Тот опять ничего не заметил, и Йаати подумал, что эти странные… провалы как-то больше льнут к нему, — должно быть, в силу его странной способности смотреть в разные места, и даже самому проваливаться в них. Ладно, хоть какая-то польза от него…

Он не представлял, правда, что с ним стало бы, провались он в эту радужную бездну ещё раз… но тут откуда-то снизу докатился мощный гул, на сей раз, совершенно реальный: под босыми ногами Йаати завибрировал пол. Мир вокруг него опять треснул, как стекло, и он увидел, как над Цитаделью поднимается шпиль бело-зеленого огня. Словно разбившись о небо, он развернулся звездообразным зонтиком, вывернулся наизнанку и начал превращаться в пылающий огненный шар, — точно такой же, какие поднимались над башнями Цитадели, но намного, намного больший. Шар рос, набухая всё больше, — и вдруг из него ударил толстый белый луч, похожий на поток жидкого солнца. Очевидно, это был главный калибр Цитадели, и результат оказался впечатляющий: луч буквально вспорол стену водянистой мглы, превращая её в сплошное море огня. И двинулся дальше, по кругу, оставляя за собой клокочущую массу пламени и ядовитого даже на вид зеленовато-коричневого дыма. Чудовищные тени шарахнулись в глубину водянистого моря… и Йаати вдруг понял, что стало очень тихо. Свет горел ровно, ничего не мерцало и не жужжало в голове, и не вышибало его нафиг из привычной реальности. Тело тоже подчинялось идеально, его больше не трясло, не обжигало, не морозило. Болел только ожог на бедре, — но болел радостно и мощно.

Йаати поморгал, стараясь окончательно вернуться в реальность, потом взглянул на Шу. Тот выпрямился и тоже повернулся к нему. Лицо у него было испуганное, — но уже не активно. Йаати понял, что опасность миновала. Пока что.

— Что это было? — спросил он. Пол под ним снова задрожал: до Цитадели докатилась ударная волна. Йаати навострил уши, но сюда, внутрь, не проникло ни звука, хотя грохот снаружи стоял, должно быть, чудовищный.

— Главный калибр, — ответил Шу. — Вчера я забыл его разблокировать, — и в итоге мы едва не сдохли. А что это было-то? Там, снаружи?

Йаати рассказал, — путаясь в словах и понимая, что рассказ его удивительно похож на лихорадочный бред. Лицо Шу, однако, стало очень хмурым. Он снова повернулся к пульту. На сей раз, над ним загорелся экран, и Йаати уже наяву увидел, что происходит снаружи: чудовищный маяк над крышей Цитадели вращался, поток гибельного белого огня резал водянистую мглу… но она не отступала, смыкаясь за лучом.

— Это поможет ненадолго, — с тревогой сказал Шу. — Сейчас излучатель работает стабильно, но через несколько минут генераторы перегреются, а тогда…

— И что нам делать? — тупо спросил Йаати. Ему не хотелось верить, что вся их история кончится так вот глупо.

Шу задумался. Потом вдруг улыбнулся. Жутковато.

— Нихх`хел`за притащил сюда дельта-бомбу, — мы с тобой её видели, в контейнере. Крэйны разработали её специально для борьбы с пульпой. Я слышал, что если она сработает, — всем настанет кирдык в радиусе ста, что ли, километров. И, самая прелесть в том, что на самом деле это не бомба, а тоже что-то типа генератора, который перезаряжается после каждого выстрела. Я не знаю, сколько времени занимает цикл, но он наверняка уже закончился.

— Э… а мы? — ошалело спросил Йаати. Нет, такой вот конец был, наверное, мечтой любого настоящего воина, и он, в общем, не имел ничего против… но сам же Шу говорил, что тут, в Цитадели, одних детей, — двадцать миллионов человек. И пять миллионов женщин. И два с половиной миллиона… м-м-м… пенсионеров. Забирать их с собой Йаати совершенно точно не хотелось.

Шу усмехнулся.

— Дельта-бомба, — это не бомба в привычном нам смысле. Она не взрывается. Или взрывается не в нашем пространстве. Я, правда, не знаю, в чем там принцип, но дельта-бомба не повреждает материальные тела.

— Особо художественный свист? — неуверенно предположил Йаати, вспомнив бессчетные дырки на призме.

Шу вновь улыбнулся.

— Смена числа Пи локально. Не, я слышал, что она только на разумных существ действует. Как наш нейроглушитель, только несравненно мощнее. У Крэйнов ещё кристалломины есть, которые вызывают в радиусе двадцати метров взрыв мозга. В переносном смысле, разумеется. Ладно, хватит болтать, — Шу отцепил «взломщика» Хи`йык от пульта и вскинул массивный корпус на плечо. — Времени у нас почти нет. Пошли.

3.

К счастью, вчера они не стали отходить от рубки, и, едва выйдя в коридор, Йаати увидел черный куб контейнера. Дверь его так и осталась открытой, и, едва он сунулся внутрь, в лицо ему вновь ударила волна жаркого, пахнущего озоном воздуха, в уши впился стеклянный пронзительный писк. Теперь Йаати понял, что на самом деле всё же не слышит его, — он рождался прямо у него в голове, словно само пространство вокруг бомбы звенело от напряжения…

— Выталкивай, выталкивай её! — крикнул Шу, протискиваясь вглубь между силовым полем и стенкой контейнера. Йаати протиснулся вслед за ним, уперся ладонями в поле, и нажал изо всех сил. Бомба, однако, не двинулась, — она весила, наверное, не один десяток тонн. Йаати зарычал от злости и удвоил усилия, для надежности упираясь в стену ногой. Казалось, он сейчас лопнет от натуги, — но проклятая штуковина не двигалась. Вот же гадство, подумал он, чувствуя, как отчаянно дрожат все мускулы, а по телу течет пот. Последний, можно сказать, бой, — и что я делаю? Корячусь в затхлой щели, как дурак, пытаясь сдвинуть эту ду…

Он вдруг понял, что бомба всё же сдвинулась, — щель точно стала шире, — и уперся сильнее. Всё же, он был уже достаточно здоровый, и Шу тоже, — бомба поползла уже заметно, и Йаати едва не повалился на пол. Он быстро переступил и продолжил толкать, отчаянно упираясь босыми подошвами в скользкий пол, но это уже и не требовалось, — бомба плыла уже сама по себе. Качнувшись, она вывалилась из контейнера, и весьма шустро поплыла по коридору, скользя на подушке силового поля, как по льду. Стукнулась об стену, отскочила, как мячик, неспешно поплыла обратно, — к счастью, не прямо вот к ним, а куда-то в сторону…

Шу победно взглянул на него, пожал мокрое от пота плечо и тут же сел на пятки, склонившись над «взломщиком». Он ни к чему сейчас не был подключен, — но к бомбе в её силовом поле и нельзя было что-то подключить. Йаати подумал, что во «взломщике» наверняка есть какая-то радиосвязь. Впрочем, он ни фига в этом не разбирался, — а отвлекать Шу не хотелось. Вновь, в который уже раз, всё зависело только от него, в то время как сам Йаати мог только пялиться на него, как баран. Да ещё смотреть вокруг в поисках возможной опасности, — но, как назло, вокруг никого не было. На самом деле, разумеется, к лучшему, — оружия они в спешке не взяли, — но от работы Йаати никогда не увиливал, и стоять просто так ему было обидно. Очень даже…

По коридору прошла явственно различимая волна. Скорее всего, нереальная, — тело Йаати ничего не ощутило. А вот его сознание вновь словно раздвоилось. Он был тут, — и, в то же время, видел нечто очень, очень странное: теплая, уютная темнота, бесконечное сплетение туннелей из мягкого черного меха и томной зыбкой мглы, в которую до боли хотелось погрузиться, расслабиться, забыть себя…

— Что… — Шу ошалело мотнул головой и вновь склонился над пультом. Йаати же ощутил, как его с мягкой, но неодолимо нарастающей силой вытягивает из мира… нет, ему самому с невероятной силой хотелось погрузиться в эту… в это… и он тоже ошалело помотал головой, уже понимая, что это лишь новая форма атаки, не вышибающая дух из тела, а мягко выманивающая его… куда?..

Йаати страшно испугался, что сам, помимо воли, прыгнет… туда, и в тот же миг на него накатила вдруг страшная тоска: зачем ему жить, если он не сможет слиться… слиться…

— Готово! — крикнул Шу, вскакивая. — Таймер запущен, бомба сработает всего через минуту.

— А люди? — тупо спросил Йаати. Соображал он сейчас не слишком хорошо, и потому почти не испугался.

— Люди в стазисе, им ничего не будет, — Шу скривился, сжав руками голову, — верно, и его тоже накрыла эта манящая томная гадость.

— А мы? — никаких стазисных капсул вокруг видно не было, и, даже если бы они успели в них забраться, выпустить их оттуда было бы уже некому…

— Закроемся в контейнере, он должен защитить. А теперь живо, живо, живо!..

Йаати ошалело мотнул головой, изо всех сил стараясь вытрясти из неё все лишние мысли, потом, вслед за Шу, бросился к контейнеру. Ухватившись за вырезы в крышке, они изо всех сил потянули её на себя. Босые ноги скользили по полу, руки до самых плеч пробила боль, — но Йаати, озверев от неё, упрямо продолжал тянуть: может, это уже и не имело смысла, но, пока он что-то делал, он не мог испугаться уже окончательно, до смерти.

Тяжеленная плита сначала, казалось, не двигалась, — но потом всё же стронулась и поползла, сначала медленно, потом всё быстрее. Йаати попятился, потом споткнулся об край и позорно грохнулся на задницу. Уже в последний миг он успел убрать ногу, — и крышка захлопнулась. Они оказались в кромешном, без единого лучика, мраке, и в такой же кромешной тишине: тянущий морок исчез, словно его вдруг отрезало. Зато Йаати увидел вдруг себя и Шу: он словно залез в зеркальный куб, невыносимо тесный. Отражения его сути стремительно умножались, теснили, налезали друг на друга, мучительно дробя её, — он как бы оказался в стремительно вращавшемся калейдоскопе. И в него вдруг ворвались ослепительные белые лучи. Смотреть на них было, буквально, мучительно больно, — они кололи душу, как иголки, а ни зажмуриться, ни отвернуться Йаати сейчас почему-то не мог…

Он не представлял, что стало бы с ним, продлись этот кошмар ещё хоть мгновение, — сошел бы, наверное, с ума, или сотворил что-то, уже совершенно немыслимое, — но в этот миг в нем словно что-то лопнуло и обрушилась тьма.

4.

Йаати пришел в себя от боли, — кто-то без лишней нежности хлестал его по лицу. Он замычал, схватился за отбитую щеку и лишь потом открыл глаза.

Он лежал на полу коридора, глядя прямо в испуганные глаза Шу. Тот как раз замахнулся для очередного удара, но, смутившись, опустил руку. За его спиной парила неподвижная призма, но сейчас Йаати почти не видел её: что-то в нем вдруг словно развернулось, мир вокруг треснул и распался на десятки, сотни отражений, — и он увидел, что весь мир вокруг Цитадели, насколько хватал глаз, вдруг превратился в море злого, желто-зеленого огня. Это огненное море бурлило, медленно вспухая горообразными клубами, оседало, закручиваясь страшными воронками, и Цитадель казалась на его фоне очень маленькой. Металл пола задрожал под голой спиной Йаати, сквозь всю толщу стен до него докатился тяжелый, непрестанный грохот. Снаружи бушевал самый настоящий огненный ад, — но здесь, за многими метрами металла, до них долетали лишь слабые его отголоски.

— Что там? — испуганно спросил Шу. Похоже, глаза Йаати сейчас и в самом деле смотрели… не туда, и это было… заметно.

— Всё горит, — сказал он. — Море огня. Ядовитого. Я не понимаю…

— Я тоже, — Шу энергично потянул его за руку, помогая подняться. — Пошли отсюда…

5.

Они побрели назад, в казарму. Йаати без особого удивления обнаружил, что на нем, собственно, ничего нет, да и на Шу тоже, — времени одеваться у них совсем не было. Йаати, хихикнув, подумал, что и об этом сражении он не сможет рассказать детям, — разве что опять придумать что-нибудь. Не нашлось времени и для другого, — вернувшись, Шу сразу же юркнул в туалет, и Йаати бодро последовал за ним: что бы ни творилось вокруг, его тело это мало трогало.

Одевшись, Шу вернулся к пульту. Йаати, тоже одевшись, сел на постели, поджав босые ноги и глядя на него. В голове у него по-прежнему звенело, мир вокруг как-то странно мерцал, — но в целом он чувствовал себя вполне неплохо.

Над пультом вспыхнули асимметричные экраны. На них было то же бурлящее моря огня, — хотя оно уже почти угасло, вывернувшись в необозримую массу поднимавшегося к зениту желто-бурого, даже на вид ядовитого дыма. Катившийся оттуда грохот не стихал, но стал ниже и как бы отдалился: похоже, что взорвалось сразу всё, и до них сейчас долетали отголоски уже далеких взрывов. Вскоре дымом затянуло весь экран, и на нем ничего не осталось, кроме мутной, желто-коричневой мглы. Йаати понадеялся, что система воздухоснабжения в Цитадели замкнута, а сама Цитадель герметична: он не знал, из чего состоит этот дым, но сам его оттенок говорил, что близкий контакт с ним ничем хорошим не закончился бы.

Когда Шу отвернулся от экрана, Йаати невольно поёжился, наткнувшись на его сумрачный взгляд. Шу умел быть безжалостным, — и, видит Свет, у него были на это причины.

— Что это было? — спросил Йаати, когда Шу устало плюхнулся в кресло.

Шу вздохнул, растер ладонями лицо, потом повернулся к нему.

— Дельта-бомба, — это, на самом деле, квантовый транслятор. С его помощью Крэйны могли почти мгновенно «охватить» сразу массу людей, — чтобы они… думали так, как им нужно. Или, раз эта… пульпа так… чувствительна к чужим мыслям, послать ей, буквально, убийственно мощный сигнал. Сейчас эта штука перезаряжается, и это займет два дня. Надеюсь, что эти… твари не вернутся раньше и с чем-нибудь ещё.

— А переход как? — спросил Йаати, глядя в затянувшую экран йодисто-рыжую ядовитую мглу. Сидеть здесь целых два дня, а то и больше, ему совершенно не хотелось.

— Переход… — Шу снова повернулся к пульту. — Мы продрыхли почти десять часов. Чтобы набрать мощность, необходимую для перехода, нам нужно два часа, может, чуть больше. Если не случится ещё чего-нибудь.

Вот именно, подумал Йаати.

6.

Поскольку сидеть без дела, покорно ожидая появления ещё какой-нибудь гадости, им совершенно не хотелось, они побрели по этажу в поисках различных интересностей. Здесь было множество дверей и свайных ворот, — разумеется, запертых, но «взломщик» позволял справляться с ними. Довольно быстро они попали в неожиданно роскошные апартаменты, — те же голые металлические стены, но свет тут был теплей, на полах лежали ковры (хотя и потертые), и стояла старинного вида мебель. Деревянная. От такого сочетания Йаати немного офигел, — он никак не ожидал встретить тут что-то такое, — но Шу с усмешкой пояснил ему, что тут жил Консул, глава Лахолы (так, как оказалось, называлась и его страна) со своими прихлебаями. Сейчас они тоже пребывали в стазисе, и Шу сказал, что было бы неплохо разбудить их, — чтобы вышибить им мозги за измену. Они отправились на поиски, но те получились совсем уже короткими, — едва открыв дверь в комнату, где, как сказал Шу, была личная стазис-капсула Консула, Йаати ощутил запах гари… и ещё один, от которого он сразу шарахнулся назад, захлопнув дверь. Внутри было темно, и он искренне порадовался этому…

— Доигрался, подлец, — Шу потер ладонями лицо, но не с радостью, а с явным облегчением. При всей своей внешней суровости, он всё же не выглядел готовым на хладнокровное убийство. Йаати подумал, что пока что Шу не убил ни одного человека, — и начинать ему явно не хотелось… — Хи`йык всё же добрались до него, и до других Больших Начальников, живущих на этом этаже, тоже…

Йаати невольно поёжился. Он чувствовал себя весьма нервно, в любую минуту ожидая, что с ними тут произойдет нечто, совсем уже невообразимое, — но, словно желая успокоить его, мир вокруг него… раскрылся.

В этот раз он не увидел ничего, — за пределами огромной тучи дыма, окружившей Цитадель, простиралось лишь бесконечное пустое море, — и это, отчасти, его успокоило. Похоже, что дельта-бомба накрыла всю собравшуюся вокруг них нечисть, — а новая пока то ли не подошла, то ли её и вовсе не осталось тут…

В это Йаати не слишком-то верил, — но если им всё же повезет, через каких-то два часа они покинут этот замечательный мир, и на этом их приключения, в общем-то и кончатся. В это он тоже не верил, — но, так или иначе, пока им оставалось только ждать…

Они вновь двинулись по апартаментам, больше из любопытства, чем в поисках чего-то ценного. Шу повезло найти здоровенный холодильник, — на сей раз, совершенно обычного вида. Йаати ничуть не удивился бы, встретив такой где-нибудь дома, в магазине. Содержимое, правда, привлекло его куда больше, — копченая рыба, колбаса, здоровенная банка с икрой, копченое мясо дюжины, наверное, сортов, маринованные мидии, пирожные, — тоже, минимум, дюжины сортов, незнакомые фрукты, сыры, какие-то замысловатые консервы, по виду жутко дорогие…

— Это, наверное, личный холодильник Консула, — с усмешкой предположил Шу. — Вот же гад. Мы давились синтетической едой, — а он тут икру ведрами жрал…

— Это недолго исправить, — сообщил Йаати. В животе у него нетерпеливо заурчало. Поскольку предыдущим их открытием был небольшой, но довольно уютный бассейн, продолжение, как говориться, напрашивалось. — Устроим обжираловку?..

Шу усмехнулся. Верно, и у него данная идея не вызвала, почему-то, никакого протеста.

— Точно. Пошли тарелки искать и остальное…

7.

— …дорогой, я не против, но у меня там бычий цепень, а он куса-а-а-а-а-ается!.. — закончил Йаати. Шу заржал так, что опрокинулся на спину и окунулся с головой, дрыгая ногами в воздухе и пуская пузыри. Йаати с тревогой следил за ним, — но Шу тут же вынырнул, цепляясь за бортик бассейна и всё ещё хихикая сквозь кашель, — он и впрямь едва не захлебнулся.

— Слушай, ну нельзя же так, сдохнуть можно от этого… — выдавил он, всё ещё содрогаясь в конвульсиях, — и тут же вновь хихикнул. — У меня там… ой-ё-ё-ё! — он схватил освежеванную палку сыровяленой колбасы, и, как-то подозрительно вздрагивая, принялся грызть её, как морковку.

Йаати вздохнул и взялся за очередную банку консервов. Ухватившись за гранатного вида кольцо, он решительно содрал крышку и полез внутрь ложкой. В банке были не то раки, не то крабы, — не опознаваемые уже на вид, но тушеные в каком-то экзотическом вине и совершенно офигенные на вкус. Захотелось хлеба, — но хлеба они не нашли (правду сказать, не больно и искали), да и жалко было тратить на него их весьма ограниченную вместимость. Пока что, правда, с ней, вроде бы, всё было в порядке, — очистив банку, Йаати с радостью понял, что ещё не налопался. Банка, правда, была небольшая, — но под рукой стояло ещё не менее дюжины. Правду говоря, вокруг всего бассейна сейчас стояли блюда и тарелки, и они то и дело прикладывались к ним, — по кругу или как душа велит. В остальном же обстановка тут была весьма странная, — мягкий розоватый полусвет вычурных стеклянных светильников, похожих на какие-то огромные цветы, растущие прямо из стен, сами эти стены, — монолитный, сиренево-черный металл, пол из какой-то шершавой, базальтовой на вид плитки, на самом деле, наверное, пластмассовой, — она упруго подавалась под ногами и цепко держала босые подошвы, вделанное в потолок здоровенное квадратное зеркало…

Зеркало Йаати буквально добило. Вначале он не обратил на него особого внимания, — пока они таскали сюда жратву и вообще накрывали поляну, живот разурчался совсем уже зверски, и, забравшись в воду, они принялись бессовестно жрать… но теперь Йаати задался, наконец, вопросом, а для чего всё это… вернее, задал этот вопрос Шу.

— Я слышал про этот бассейн, — усмехнулся тот. — Говорят, что Консул принимал в нем наложниц. Старый козел. Ему же было уже за шестьдесят…

— Наложниц? — встрепенулся Йаати. О наложницах он кое-что знал, — это были такие специальные девы, которые в прошлом отдавались царям и всяким полководцам. Живьем он их не видел, — но на картинках к историческим романам и в фильмах девы эти были весьма выпуклые, и одетые… или, точнее, НЕ одетые весьма замысловато…

— Ну да, — Шу усмехнулся. — Они тоже где-то здесь, в стазисе. Ты не отказался бы от парочки, а? — он ткнул его босой ногой в бедро.

— Нууу… — Йаати вдруг смущенно покраснел. Сами по себе, девы вызывали у него самый горячий интерес, — во время своих одиноких прогулок он иногда представлял, как стая обнаженных девушек вдруг нападет на него, изорвет всю одежду, привяжет и надругается всеми возможными и даже совершенно невозможными способами, — но реальность была, увы, куда более печальной. В ней девы, в основном, состояли из удивительно длинного и ядовитого языка, попадаться на который Йаати совершенно не хотелось. До сих пор самым ярким его впечатлением от общения с ними была оплеуха, полученная от Йалики, — он всего-то пощупал на пляже её зад (совершенно не имея в виду ничего дурного, — просто чтобы выяснить, такой ли он упругий, как кажется), — а она треснула его так, что в глазах всё вспыхнуло. На самом-то деле Йалика страшно нравилась ему, — но с тех пор она только и делала, что плевала ядом в его сторону, и это было немыслимо ужасно… Появись же тут уже совершенно взрослая дева в неглиже, даже и одна, — он бы, наверное, убежал, или вообще хлопнулся бы в обморок, — просто потому, что на самом деле крайне смутно представлял, что ей говорить, и что с ней вообще делать…

— Боишься, что там у них бы-ы-ы-ы!.. — Шу опять дико заржал, хватаясь за бортик.

— Да ну, я же с другой стороны, — ляпнул Йаати, и густо покраснел. В башке у него сейчас шумело, — точнее, шумело несколько больше обычного, потому что среди прочего Шу притащил несколько бутылок коллекционного, наверное, вина, — они все были в каких-то пломбах и медалях, — и они с натугой раскупорили одну. Вино оказалось не такой гадостью, как Йаати боялся, — и всё же он подумал, что взрослые зря так носятся с ним. Если вся цель в том, чтобы в башке зашумело, этого можно достичь куда как проще, — хорошенько помотав ей или просто треснувшись обо что-нибудь. Или забравшись на дерево и заглянув в окно девчачьей душевой, — оно было, конечно, закрашено от таких вот, как он, любопытных, — но форточка в тот день была открыта, и сквозь неё Йаати увидел нечто такое, что до сих пор являлось ему в жарких снах…

Шу, между тем, выдохся, и, наконец, затих, лишь изредка икая. Йаати вздохнул и окинул взглядом окрестность, выбирая, чего бы ещё тут пожрать. Выбиралось с трудом, — хотелось всего сразу. Вот же, блин, проблема, — насмешливо подумал он. Что есть, когда всё есть?..

При этой мысли он хихикнул, и Шу подозрительно взглянул на него, наверное, опасаясь, что и его тоже сейчас снова разберет. Налопавшись на первый раз, они принялись травить анекдоты, — и быстро дошли до неприличных, а теперь уже и до глистов, — но Йаати с удивлением обнаружил, что аппетиту это совершенно не мешает. В любом случае, образ предприимчивой девы и её любознательного друга вполне успешно затенял все прочие неаппетитные подробности.

Вздохнув, он переместился к банке с икрой, зачерпнул её большущей ложкой и смело сунул в рот, как, наверое, делал сам Консул. Тут же из глаз у него потекли слезы, — икра оказалась жутко соленая. Нет, на бутербродиках и с маслом она пошла бы у Йаати на ура, — но так у него язык свернулся в трубку. Он пошарил взглядом в поисках попить, — потом фыркнул, сунул лицо в воду и стал тянуть её, словно корова.

— Да ты набрался, паразит, — Шу опять пихнул его ногой, на сей раз в задницу.

— Кто набрался, я? — удивленно спросил Йаати, выпрямляясь. — Я наелся, вот. — Он помолчал, прислушиваясь к себе. — Или ещё не наелся… но это я исправлю, — он свернул в рулон тончайший пласт какой-то диковинной вяленой ветчины, и принялся её жевать. Ветчина, почему-то, отдавала орехами, что было офигенно вкусно.

— Куда в тебя столько лезет? — с интересом спросил Шу, и снова пихнул его, в живот, — к удивлению Йаати, до сих пор впалый. Нет, в нем было уже жарко и тяжело, — приятно тяжело, конечно, — но внешне это никак не отражалось. — Ты же лопнешь, деточка.

— Не лопну, — Йаати дожевал ветчину и полез рукой в банку с мидиями. Смешно, — он читал, что подростки в его возрасте без ума от сладкого, а он угорал по соленой рыбе, маринованным кальмарам и всякому такому (девчонки, змеи, обожали с искренней заботой спрашивать, на какой он неделе и нормально ли протекает беременность, но он ничего не мог с собой поделать, и только шипел на вопросы, кто отец). Мясо он тоже очень уважал, особенно в виде шашлыка. Тут шашлыка, к сожалению, не было, так что он запихнул горсть мидий в рот и принялся сосредоточенно жевать. — М-м-м!..

Шу с сомнением посмотрел на этот гастрономический разврат, — и вновь принялся точить колбасу. И что он в ней нашел? — подумал Йаати. Жесткая и с салом. А я сала терпеть не могу, — разве что с черным хлебом, солью и луком… уф-ф-ф…

Он дожевал мидий и икнул. Вот теперь он точно заполнился доверху, — и ему даже ничего больше не хотелось. Редкий случай, когда желания совпадают с возможностями, с усмешкой подумал Йаати, и откинулся на спину, сползая в бассейн. Теплая вода мягко обняла тело, и он вздохнул. Пахло тут тоже на удивление приятно, — каким-то особенным мылом или шампунем или всем сразу, — и дышалось тоже как-то особенно мягко, с удовольствием…

Удивительно, но спать ему пока что не хотелось, — хотелось без конца лежать так, осовело глядя в потолок, на собственную довольнющую физию, обрамленную мокрыми лохмами, — борясь с Шу за место в бассейне, он уже пару раз окунулся с головой. Наверное, он всё же задремал бы, но Шу опять ткнул его пальцами босой ноги в бедро, — наверное, чтобы убедиться, что он тут, рядом…

— А? Чего тебе? — сонно спросил Йаати.

— Ты хороший, — Шу бессовестно уперся в него пятками, но Йаати сейчас было наплевать, — он тоже был страшно рад, что Шу тут, рядом с ним…

— Хороший, — зевая, согласился Йаати.

— И смелый. Очень, — Шу с улыбкой смотрел на него.

— И смелый, — снова согласился Йаати. — И что?..

— Ты же говорил, что у вас войны уже третий век нет. И армия, — не армия, а так… хочешь, — служи, хочешь, — не служи… И врагов, по сути, нет. И мальчишек не учат сражаться. Почему ты такой?..

— Ну, НВП у нас есть всё же, — немного обиженно сказал Йаати. — Не потому, что надо, а просто для порядка… Я даже гранату бросал, — учебную, конечно… Но в целом скучно это, — то строем с песнями вокруг школы ходить, то противогаз на башку одевать… а автоматов не дают, даже учебных, потому что очень мало их… Деревянные только, если военная игра какая. Я свой сломал, когда Ву по хребту треснул, — Йаати хихикнул. — На меня наорали, конечно, что я всё слишком всерьёз воспринимаю, и вообще дурак, а я что?.. Сами какую-то фигню хилую дают, — а потом удивляются, что ломают. Но ведь это, наверное, не то?

— Не то, — Шу всё ещё как-то странно смотрел на него. — У вас же там, наверное, не все такие.

— Ой, это да. Слушай, ты же не знаешь, как я там, у себя жил, — Йаати обрадовался оттого, что может хоть кому-то это всё рассказать. — У меня же родители, — геологи. Оба, представляешь? Дома полгода не бывают. Сначала меня просто тете Шуфе сдавали, но потом-то решили, что я уже большой, и… — Йаати вдруг хихикнул. — Если бы они знали, что я без них вытворял, — то, наверное, убили бы.

— А что ты вытворял? — с интересом спросил Шу, устраиваясь поудобнее.

— Ой, да всё, наверное, — Йаати вновь хихикнул. — Для начала, — лазил по пожарной лестнице на крышу, она же как раз возле моего окна проходит, а под ним дерево, снизу не видно… Шарился по чердаку в чем мать родила, — потому что просто отмылся и всё, а одежду фиг потом отчистишь. На соседний дом лазил, — он с нашим углами смыкается. Опять же, чердак… Там проектный институт какой-то, — я петли откручивал на люке и спускался. Не стащить что-нибудь, а просто посмотреть интересно, там чертежи домов всякие… Несколько раз чуть сторожу не попался, — он потом говорил, что привидения, — Йаати хихикнул. — А когда летом каникулы, то вообще рай, — весь день спишь, всю ночь шаришься до утра…

— Почему ночью-то? — удивился Шу.

— Потому, что темно, — хихикнул Йаати. — Огни всякие далекие, таинственность… и люди спят. Никто не спрашивает «мальчик, зачем ты тут шаришься?», и вообще, можно босиком бегать, никто не видит же… и не жарко ещё, а я жару вообще плохо переношу как-то…

— А где бегать-то? — с интересом спросил Шу.

— Ой, да везде, куда ноги доносят!.. У меня ещё велик есть, — а на нем вообще можно далеко, в лес на озеро купаться там или на завод какой… В частный сектор только не полезешь, — там собаки, заразы, — а так-то вообще везде. Хоть у реки в зарослях, хоть у ТЭЦ, хоть у вокзала… Можно просто в подъезды заходить смотреть, можно под вагонами поползать, можно даже в вагон забраться и пошарить в угле, — там знаешь какие бывают отпечатки!..

— И что, ты не боялся? — удивленно спросил Шу.

— Ой, а чего бояться-то? — не меньше удивился Йаати. — Хи`йык-то у нас нет, зверья вокруг города тоже, — а так кому я нужен?

— А вдруг бандиты? Полиция? Гражданская оборона?

— А ей до меня что? — удивился Йаати. — Она же бункерами всякими занимается, и только. А туда фиг залезешь же, там вот такущие замки, и двери все железные…

— У нас не так, — хмуро сказал Шу. — Ходят такие морды по домам и смотрят, любят ли тут Консула. Если решат, что не любят, — могут и избить, и в участок, и вообще… Да ты рассказывай, рассказывай, — спохватился он. — А как бандиты, полиция, просто хулиганы всякие?..

— Я сам хулиган, — хихикнул Йаати. — Но они все ночью тоже дрыхнут же. А полиции у нас нет, у нас милиция. Но ей-то до меня что? Они у себя в милиции сидят, и ждут, кто позвонит. А просто по улицам им шариться зачем?.. Ночью особенно, когда все спят?.. Да и мало их же. У нас, в Лахоле, на триста тысяч населения их хорошо, если батальон наберется. И ещё батальон Друзей Сарьера, — ну, армии, — на всю область. И всё. И то, говорят, что много очень…

Шу удивленно моргнул. Похоже, что такая вот концепция никак ему не представлялась.

— А бандиты всякие? — повторил он. — Которые всякие склады и магазины грабят по ночам?

— Так на это там сторожа и сигнализация есть, и вообще, это редко бывает, — ответил Йаати. — Да и что ты с того склада унесешь? Кастрюли новые? Картошку? Телевизор? Так пупок развяжется тащить, они же тяжеленные… Нет, говорят, что сберкассы иногда грабят или бухгалтерию там, где сейф с деньгами, но их ловят же. Настоящие бандиты вообще по конторам сидят и всякие махинации делают. А по улицам им шариться зачем? Людей грабить, — так ведь по морде могут дать, и милицию вызвать, да и добыча там… С меня, например, нечего снять, кроме кедов… это если я не босиком, — Йаати вновь хихикнул. — Кому я нужен-то?..

— Кожу могут снять, — неожиданно хмуро сказал Шу. — Просто так, для развлечения. Избить. Изнасиловать. Много что…

— Изнасиловать? Меня? Куда?.. Туда?.. Им же хуже будет, — Йаати хихикнул. — Нет, мальчишкам говорят, конечно, что если будешь вечером поздно гулять или в лесополосу ходить, или на пустырь там, — то на тебя там нападет этот… как там его… педофил, изнасякает по-всякому и вообще зарежет, — но я-то вот ходил, и что?.. Если кто взрослый меня там вообще замечал, то домой идти велел, и говорил, что молодежь совсем дурацкая пошла.

— А девчонки? — с крайним интересом спросил Шу.

— А девчонки все дуры, — Йаати вздохнул. — Перед ними хоть нагишом танцуй, — они только ржать будут и пальцем у виска крутить. «Йаати, дурак, трусы одень!», — вот и всё, итог усилий. А я старался так…

— А педофилы?

— Никто не велся почему-то, — Йаати вновь хихикнул. — Наверное, у меня попа недостаточно толстая.

— А это тут причем? — Шу ошалело взглянул на него.

Йаати хихикнул.

— У нас мальчишкам говорят, — будешь много жрать и на диване сидеть, — станешь толстый, пухлый, как девчонка, тебя маньяк утащит в гараж, зажарит, — ну, прямо живьем, — и съест.

— А что, едят? — нервно спросил Шу.

Йаати хихикнул.

— Не, ты что, это же треп такой просто… Ещё говорят, что у теток такая секта есть, — ходят ночью по улицам в черных кожаных плащах и воруют мальчишек, которые посимпатичнее. Увозят в багажнике на дачи, садят на цепь в погреб, — ну, совсем голого и босиком, — а в полночь собираются толпой, ну, а потом надругаются по-всякому… сливками взбитыми обмажут и вылизывать… ну, или ещё как…

— А так бывает?

Йаати вздохнул.

— Знаешь, если бы меня так украли, — ну, толпа теток надругаться, — я бы до смерти рад был… Вот, а девчонки рассказывают, что по улицам ночами ходят парни в черных кожаных пальто и воруют тех, у кого попа шире, а потом на дачу и так далее, — но ведь так же не бывает…

— А избить просто? — спросил Шу.

Йаати хмыкнул.

— Ну, это много кто пробовал, — он усмехнулся. — Только вот им самим часто по шее прилетало… Но это тоже мальчишки же. Взрослым-то пофиг, что я в чужом районе хожу… Вот если в чужой сад влезть, — то могут и ремнем, но я не попадался же, — он хихикнул.

— А убить?

— За что, за яблоки? — Йаати ошалело взглянул на него. — Не, говорят, иногда из ружья стреляют солью, но на меня вот жалели, — он хихикнул. — Вот гвозди на заборе и собаки, — это да, это бывает. Пару раз приходил домой в драных штанах и кровище, мне отец потом ухи ещё драл, за штаны…

— А просто так убить?

— Ой, да это же совсем редко бывает, — отмахнулся Йаати. — В смысле, взрослые мальчишек. Говорят, в Лайской области… ну, в соседней, два года назад убили одного, непонятно за что. А больше я и не слышал, пожалуй… Да и не видел… ну, такого, чтобы за мной кто-то с ножом в рукаве прямо крался. Я сам, знаешь…

— Что? — с интересом спросил Шу. — С ножом в рукаве крался?

— Ну… — Йаати смутился. — Я, знаешь, в самом деле нож с собой брал, — как раз на случай, если схватят или медведь в лесу там… Не боевой, конечно, — откуда? — которым мама рыбу разделывает, он с пилкой на лезвии, страшный. Я для него даже ножны сшил, цеплял на пояс, под рубаху…

— Пригодился? — насмешливо спросил Шу.

— Нет, — Йаати вздохнул. — То есть, пригодился, но когда меня мама рыбу чистить припрягала… А так… Ну, если сторож какой заметил, то можно просто убежать же. Так вот бывало, несколько раз. Но я, знаешь, очень хорошо бегаю, и убегать умею — туда, сюда, через забор, и всё. И вообще, я специально одевался так, чтобы меня в темноте видно не было, — у меня черный тренировочный костюм есть и черные ботинки. Ещё черные перчатки надеть и шапку на морду натянуть, — у меня есть черная, я в ней дырки для глаз прорезал, — и всё, я невидимка. Только летом жарко так, даже если всё совсем на голое…

— Белки глаз видно, — серьёзно сказал Шу. — На самом деле, в темноте их очень далеко видно.

— Ой, я не знал… — Йаати смутился. — Надо было глаза прикрывать наверное, да? — он опустил ресницы, демонстрируя. — Но так фигово видно же, да и замаешься так их держать… Но зато я у старых кедов подошвы отпорол и в черный их покрасил, для маскировки, вот, — гордо заключил он.

— Подошвы-то зачем? — удивился Шу.

— А для тихоты, — с видом знатока пояснил Йаати. — Босиком не слышно же. Да и просто интереснее так… только осенью пальцы на ногах мерзнут, особенно если по лужам…

— Извращенец малолетний, — Шу пихнул его пятками.

— А я что? — обиженно сказал Йаати. — Ночью скучно же. Телек молчит, радио тоже. А книжки одному читать, — страшно…

— Это как? — удивленно спросил Шу.

— Ну, лежишь ночью на полу, читаешь про всякое такое, — а дома тихо-тихо, и за окном темно. Так и мерещиться, что оттуда что-то ворвется и схватит.

— Ага, а ночью одному на улице не страшно.

— Знаешь, нет, — удивленно сказал Йаати. — То есть, страшно, конечно, но иначе. Потому что я сам… Это, знаешь, как уколы в попу делать, — когда сам ложишься, то ещё ничего, а когда держат, — то вообще всё, смерть, — Йаати передернулся. — Это вообще так. Когда сам хребтиной с забора треснешься, — то просто лежишь, и ничего, хотя так больно, что искры из глаз. А когда меня ребята к дереву привязали и стали лупой рубаху прожигать, — я заорал, как ненормальный, хотя мне ничего не было ещё… Я ещё мелкий тогда был, но всё равно… Кровь из пальца до сих пор боюсь сдавать, — потому что держат за него. А из вены, — нет, потому что сидишь просто… Ну, вот как-то так всё…

— Всё?

— Не всё, — Йаати вздохнул. — Знаешь, одному дома страшно. Я тут, — а родители в тайге, где и лесные пожары бывают, и наводнения, и медведи бродят, и бандиты всякие, говорят, — настоящие, с оружием… Лежишь ночью в постели и думашь, что будет, если не приедут, а просто придут с их работы и скажут, что… и начинаешь сам с ума понемногу сходить. Вот и лезешь сам к черту на рога, — лишь бы не думать… о таком вот. Ну, и… не стыдно так, что они в тайге на сухарях, а я тут, у теплой ванны с холодильником…

— Жаль, что тебя там никто не учил… по-настоящему, — сказал Шу с неожиданной грустью.

— По-настоящему, — это как? — спросил Йаати. — Ремнем, что ли? Это нет, ни разу. Отец часто ухи драл, — но не так зверски, чтобы ну вот прямо от башки их отрывать, а для порядка… или просто так, в шутку, я тогда смеялся даже… Ну, мама по попе дает иногда, — веником, или так просто, но тоже не совсем всерьёз же. А если б кто-то чужой меня ремнем драл, — я б не знаю, что сделал, обидно очень же…

— Воевать, — сейчас Шу прямо смотрел на него. — Не гранату деревянную бросать, не в противогазе песни петь, а вообще… не бояться.

— Так я же не боюсь, — удивился Йаати. — Нет, на самом-то деле, конечно, боюсь… но не так, чтобы словно девчонка от ужаса вопить. А если вообще ничего не боялся бы, то давно шею бы себе свернул, и всё.

— Я не про то… — Шу неожиданно смутился и помолчал, очевидно, формулируя мысль. — Очень жаль, что там тебе дела настоящего не нашли, вот.

— А настоящего? — это какого? — с интересом спросил Йаати. — Воевать? Так в армию только с восемнадцати берут же. И я сам ещё не знаю, захочу ли, — там надо строем ходить и у танков гусеницы натягивать, а воевать почти что нет…

— А всякие разведчики юные? — удивленно спросил Шу. — У нас вот были. И не только настоящие, а организация такая для мальчишек…

— Нету у нас, — вздохнул Йаати. — У нас юные файцы есть, — мы же граждане Файау вроде как, и должны поддерживать великие традиции. Но там математику надо учить и файский язык, — а они, зараза, сложные. Да и, — я что, в школе на уроках мало попу просиживал?..

— И что, больше никого нет?

— Да много кто есть… Зеленый патруль, например, — это по паркам ходить и следить, чтобы ветки не ломали, — а я что, дурак таким вот заниматься? Ещё голубой патруль есть, — это за чистотой водоемов следить и за тем, чтобы рыбу в неположенных местах не ловили, но там вообще одни девчонки. Шарятся по пляжам и ловят тех, кто без трусов купается, — Йаати хихикнул. — А потом фоткают с ладошками на причинном месте, и на доску позора, — мол, такой-то и сякой-то нарушал общественную мораль… Юные энтомологи всякие, — эти вообще странные. На хутор едут бабочек ловить, — а что они им сделали?..

— А ты, выходит, был сам по себе? — спросил Шу.

— Я в кружок рисования ходил, — Йаати смутился. — Там вообще одни девчонки, — ядовитые, конечно, но хоть посмотреть на них можно, да и рисовать мне нравится на самом деле, очень… я же даже в художественную академию после школы хотел, как раз ехать собирался. В секцию борьбы ходил, — меня даже на город от школы посылали, только ругали, что совсем всерьёз бросаю, как врага… И вообще… — ощутив некую пустоту в животе, он повернулся и вновь потянулся к тарелкам. На сей раз, его привлекла толсто нарезанная копченая рыба, — красная, наверное, жутко дорогая. Жрать её просто так всё же не хотелось. Йаати, не долго думая, плюхнул её прямо на кусок ветчины и принялся сосредоточенно жевать.

— Трудное детство, тяжелые годы, — вздохнул за спиной Шу. — Хлеба не было, икру мазали прямо на колбасу…

— Ымх, — ответил Йаати. Рот у него был набит, и издать что-то членораздельное не вышло. Из-за спины вдруг донеслись некие схожие звуки, — похоже, что оголодавший Шу не выдержал душераздирающего зрелища и тоже занялся гастрономическим развратом. Йаати отнюдь не возражал. Рыба оказалась потрясающе вкусной, ветчина тоже, и он не заметил, как очистил всю тарелку. Снова жутко захотелось пить. На глаза Йаати попались остатки вина, — он плюхнул их в чашку и выхлебал залпом, словно воду. Потом опять сполз в бассейн и икнул. Шу, между тем, трескал пирожное, — непонятно какое по счету, — и, заметив, что Йаати смотрит на него, вдруг покраснел, как девчонка. Тот лишь махнул рукой, — жри, мол, на здоровье, я не против. Говорить совершенно не хотелось, внутри стало как-то совсем тепло и хорошо, там снова урчало, — но уже не голодно, а очень деловито…

Дожевав пирожное, Шу тоже сполз в воду, на сей раз, упершись босыми ногами в такие же босые ноги Йаати. Тот бездумно сжал их пальцы, Шу тоже, и несколько секунд они незаметно боролись, — но на сей раз силы оказались равны. Наконец, Йаати поймал его большой палец пальцами ноги, и Шу невольно хихикнул, — это оказалось щекотно. Он немного подергал ногой, но Йаати держал его крепко. Все это происходило как бы отдельно от него, заставляя вспомнить совсем забытое уже детство, — в детском саду, купаясь, он любил играть в краба, хватая вот так собратьев по бассейну…

— Дальше что? — с интересом спросил Шу. Похоже, и ему процесс прогрева ух доставлял почти физическое удовольствие.

— Дальше… — Йаати шевельнулся, слегка пихнул его пятками, устраиваясь поудобнее. — Знаешь, нас как-то раз возили на завод, — на экскурсию, и там, не помню уж, для чего, делали такие полированные латунные стаканы, очень красивые, как золотые. Меня словно черт торкнул, — страшно захотелось хоть один, — просто так, ни для чего, для красоты просто, — а, так как дарить его мне никто, почему-то, не подумал, я решил забраться на завод ночью и стащить его…

— И стащил? — с крайним интересом спросил Шу.

— Ага, — Йаати довольно ухмыльнулся. — Тогда мне было где-то лет двенадцать, башка — держалка для ушей, как отец говорил… В неё пришло залезть на трубу теплотрассы и по ней ползти через забор, над оврагом, — потому что с этой стороны меня уж точно никто не ждал… Удивительно, но я так и не сорвался вниз, — высота там была метров двадцать, — как-то сполз на землю, забрался в цех, — там было открытое окно, высоко, но на стене там были такие квадратные полые выступы, декоративные, наверное… Внутри было темно, я долго бродил там, как во сне, пока не нашел эти проклятые стаканы… Самое смешное, что я смог как-то выбраться обратно, не попавшись и не сломав свою дурацкую шею… до сих пор помню всё это, — черное небо, резкий свет прожекторов внизу, далекие огни за полем, запах сентябрьской ночи, гудение трансформаторов на подстанции… как я был и не совсем уже я, а кто-то другой, совсем другой, бесстрашный и чертовски удачливый… Я, ясное дело, изодрал всю одежонку и сам весь ободрался в кровь, но зато потом… о! Эти несчастные стаканы до сих пор стоят у меня дома, в шкафу. Все пять штук, — Йаати хихикнул. — Кажется, я соврал предкам, что просто нашел их, меня даже похвалили за находчивость… на день рождения я пил из них сок, словно вино из черепа врага, — с таким же мрачным удовлетворением… Теперь я и вспомнить не могу, что в них было такого, что без них мне прямо жизнь была не мила… Ну, в общем, так оно всё и началось. Мне страшно понравилось пробираться в разные места, — не тащить что-то, а просто так, посмотреть, не творится ли там что… ну, разве что фигню какую взять на память. Или просто на трубу дымовую залезть, — оттуда ночами знаешь какой вид!.. Космос целый, огней, — как звезд в галактике. Сидишь с биноклем, — мне отец отличный подарил, — и смотришь, смотришь… думаешь, куда ещё пойти… а потом и идешь, иногда прямо этой ночью даже, но обычно… думаешь сперва, как пойдешь, это тоже, знаешь, здорово…

Чаще всего я ходил на приборостроительный завод, — при нем был здоровенный склад лома, всяких старых приборов, которые туда привозили на разборку, и вот там я находил иногда всякие поразительные штуки, военные даже, на которые я что угодно мог выменять… — Йаати вздохнул. — Знаешь, я лишь теперь понял, какой я тогда дурак был. Если бы меня там поймали, — в дурку закатали бы, наверное, потому что объяснить, зачем я всё это делаю, я бы, разумеется, не смог. Да и просто так мог тысячу раз сдохнуть, — шею сломать, или… Один раз я у реки в болото влез, — почти утонул, на животе еле выполз, не помню, как домой дошел… Промок весь насквозь, простыл… Предки вернулись, — отругали, что нельзя по полу босиком ходить… — Йаати снова засмеялся, уже нервно. — В другой раз, в лесу, меня вдруг что-то за шею сзади схватило, твердое такое, не рука совсем, а вроде кость мертвая… Я думал, — сердце из груди выпрыгнет и ускачет подальше. А оказалась ветка, блин… Однажды с дерева сорвался, так треснулся, что тело отказало, — лежу, глазами хлопаю, а пошевелиться не могу совсем… Решил, что всё, хребет сломал, и теперь всегда будет так… а потом оно проходить начало, — вроде как контузия… Козел один ножом в живот тыкал, — хорошо, не достал, я ему руку сломал… а мама ругалась, — опять рубаху, паразит, порвал… — Йаати вновь хихикнул, но смех вышел каким-то невеселым. — Когда парни по уму дерутся, то рубахи снимают, и обувь тоже, чтобы с ноги по яйцам не прилетело. А этот совсем какой-то ненормальный был, я даже не понял, что ему от меня надо было…

— Ну вот, а ты говорил, что никто ничего никому… — заметил Шу.

— Да не, это я уже не гулял, это в деревне было, — отмахнулся Йаати. — Нас туда от школы возили морковь дергать, я деревню посмотреть пошел, — а там… ну, вроде как поселение такое, для дураков. Нам и говорили, что нельзя, и забор стоял… но я-то ведь… — Йаати вздохнул. — Хорошо, со мной ребята были, а то и не знаю, чем всё кончилось бы… И предкам никто ничего, иначе меня со свету сжили бы… Я же человека покалечил, а это уже статья… уголовная.

— А ножом в живот тыкать, — не статья? — спросил Шу.

— Это, — нет, это не считается. Вот если бы он мне кишки выпустил, — то его бы, конечно, в тюрьму, или назад в дурку, пожизненно. А вышло, что надо меня, — Йаати поёжился. — Сам не знаю, как так получилось. Я же тогда вообще не думал, перепугался страшно, — мы идем просто, и вдруг он на нас с криком… Йис и Ву убежали сначала, а я…

— Хорошие у тебя друзья, — мрачно сказал Шу.

— Хорошие, — спокойно согласился Йаати. — Вернулись же, растащили нас, я тогда и заметил, что рука… а то и не знаю, что там с нами было бы… И не растрепали никому, — а это мальчишкам знаешь, как сложно?..

— Боялись, что им тоже попадет или что ты им сам потом дашь?.. — с усмешкой предположил Шу.

— Я бы уже не дал, я бы в тюрьме оказался или в дурке, — мрачно сказал Йаати. — А там я бы в четырех стенах сдох, просто от тоски, даже если электричеством лечить не стали бы или там аминазином в попу… Просто… ну, друзья же мы. Пусть не такие, как ты вот, всё равно… Меня же даже в школе в пример ставили, — ну, не в пример, а совсем наоборот, — мол, не будьте такими, как я, дураками вырастете… а я что, — виноват, что у меня физия дурацкая?..

— Она не дурацкая, она просто глупая сейчас, — Шу хихикнул, и Йаати злобно зыркнул на него. — Слушай, а друзей у тебя, выходит, совсем нет? Ну, настоящих?

— Йис и Ву есть же, — вздохнул Йаати. — Но и им всё не расскажешь же, а какая это тогда дружба?.. Так, — в кино вместе сходить или там в парк подраться…

— Это как? — удивленно спросил Шу.

— У нас вечером в парке мальчишки собираются подраться, — пояснил Йаати. — Ну, не всерьёз, с ножами там, а так… по правилам, — по яйцам не бить, в морду тоже, потому что синяки заметно и зубы можно выставить… ну и прочее такое всё. А так… ну, робкие они какие-то все… Никуда с ними толком не пойдешь, — мол, бандиты часы с кедами снимут, милиция заберет, морра кровь выпьет…

— А морра, — это кто? — с крайним интересом спросил Шу.

— Морра, — это шар черный, вот такой, — Йаати развел руки, сколько мог. — Летает ночью по улицам, а под ним вроде как свет такой синеватый мерцает. Попадешь в него, — и всё, найдут тебя утром седого, без кровинки в теле, но целехонького…

— А что, у вас и так бывает?

— Говорят, что бывает, — вздохнул Йаати. — Как вот Синие Шары, которые в вентиляции живут и током в глаз бьют тому, кто заглядывает. Наяву я их, правда, не видел, — только слышал, как подлетают к решетке и жужжат… Морру вот видел, и не раз, — она мне такого ничего не сделала, так ведь не расскажешь!.. А мальчишки не знают же. Вот и пугают друг друга. Ну и родители, конечно, жмут, — в семь часов дома, и всё тут. Это я один такой счастливый ночами рассекаю… думал, ещё кого встречу, ну, такого, — так фиг же… То ли прячутся лучше, то ли нет просто больше никого… А в школе что? На дерево залез, — дурак. Книжку читаешь, — не дурак. А я с тех книжек мучаюсь, — люди, понимаешь, приключаются, а я тут пузом на полу лежу и только слюни пускаю… Это всё равно, что книгу о здоровой пище на голодный желудок листать, — язву заработаешь, и только. Нет, если бы у нас какие юные разведчики были, — я бы туда пошел, конечно. Если бы там дело настоящее было, а не так… у клумбы дозором стоять или на собраниях чахнуть. Так-то я и на аэродром ходил, и в цирк, и ещё много куда, но меня все шугали, — мол, маленький ещё, и вообще, иди нафиг. «Мальчик, вытащи руку из жопы! И вообще, отойди от лошади!», — противным взрослым голосом выдал Йаати, и Шу опять бессовестно заржал.

— Дурак ты, — сказал он вдруг, успокоившись. — Дубина стоеросовая. Я бы на твоем месте ноги родителям целовал, — просто потому, что они есть. И радовался, что из дома можно среди ночи выйти, и не бояться, что убьют, — это, правда, прозвучало не зло, а, почему-то, неожиданно с грустью.

Йаати смутился, чувствуя, что жарко краснеет до ушей. Сейчас он в самом деле чувствовал себя очень глупым и очень виноватым почему-то…

Вокруг что-то изменилось. Йаати замер, пытаясь понять… и тут почувствовал, что тонет во внезапно загустевшем, ставшим вдруг горячим воздухе. Все звуки завязали в нем, Шу что-то говорил ему, но Йаати его уже не слышал. Впрочем, что происходит, он понял и так, — переход. Сидя в этом дурацком бассейне, они заболтались и совсем забыли про него. Впрочем, это уже не имело значения, — всё равно, неважно же, где они сейчас сидят и что делают…

Йаати почувствовал, как его словно вжимает в себя. Цвета вокруг поплыли, мир принял какой-то сюрреалистический вид. Лампы стали черными, всё вокруг застыло. Йаати не представлял, как может видеть что-то такое, не распадаясь мгновенно на атомы, — но и мысли в нем уже как-то тормозились, вязли…

Вдруг ему показалось, что пол под ногами исчез, и он падает куда-то, бесконечно глубоко вниз. Мир вокруг странно исказился, словно в кривом зеркале, — и в последний уже миг Йаати понял, что они с Шу сейчас тоже исчезнут отсюда, — окончательно и бесповоротно…

8.

Реальность словно моргнула — мир вокруг погас, затем вернулся. С ним ничего не случилось, — он сидел в том же бассейне, весь мокрый, обалдевший. Свет погас, потом снова загорелся, но уже тусклее, — наверное, от аккумуляторов. Откуда-то снизу доносились почти непрерывные взрывы, пол под Йаати содрогался, но сейчас он едва это замечал. Внутри у него ещё что-то потрескивало, и мир вокруг… раскрылся. Цитадель стояла так же, — но страшный черный океан вокруг пропал, его сменил лес, покрывающий крутые холмы. Вдали они переходили в горы, с другой стороны, далеко, смутно синело море. В небе, по пояс Цитадели, плыли рваные, растрепанные облака. Светило солнце. Самое обычное. И всё. Ни тварей, ни той жуткой водянистой мглы, ничего, — только покой… но Йаати едва замечал и это. Во время перехода, в этом сумеречном состоянии, когда он ещё мог думать, но уже не понимал, ни кто он, ни где он, не чувствовал своего тела, плавая в ослепительно ярком калейдоскопе видений, похожем на невероятный, многократно наложенный сон или путаясь в ослепительном водовороте образов, всплывших из его памяти, он вдруг увидел Лахолу. Свою, родную, — красные и серые кирпичные пятиэтажки, дым из труб заводов, деревья парков, улицы, по которым он ходил, и… и…

— Что там? — с интересом спросил Шу, очевидно, заметив, что глаза Йаати опять смотрят не сюда. Юноша ошалело мотнул головой, стараясь опомниться, потом удивленно взглянул на него.

— Ничего. В смысле, — ничего такого нет. Ну, чудовищного. Мы на месте. Там… в том мире, который я видел. И… знаешь, я дом видел! Ну, не прямо дом, а Лахолу… мою родную. Не знаю, где она, но я чувствую её. Смутно, правда, — но если в тот шар в рубке влезть, то, я наверное, смогу вернуться, — Йаати вздохнул.

Шу как-то странно взглянул на него… и решительно выбрался из бассейна.

— Вылезай, давай. Пошли аварийные генераторы запускать…

9.

Двери покоев, конечно, отказались открываться, но пара аварийных генераторов нашлась и тут, — и процесс, как говориться, пошел. Шу подошел к терминалу, — на сей раз, необычному, с массой небольших экранчиков, закрепленных на шарнирных опорах и выгнутым пультом, не похожим на другие. Экраны тоже были странные, — зеленоватые, а не голубые, как обычно. Пульт не желал иметь с ним дела, и пришлось прибегнуть к «взломщику»… а потом и к «взломщику» Хи`йык, — но, пульт наконец, сдался, и Шу уткнулся в него. Йаати терпеливо ждал, — в последний уже раз…

— Система через два часа с копейками перезапустится, тогда и локатор заработает, и всё прочее… — наконец, сказал Шу. — Нет, через несколько минут, наверное, мы сможем выйти в коридор и даже попасть в рубку, — только толку…

Йаати вздохнул, — ещё пару часов ждать… просто потому, что ничего больше они сделать не могли… уже всерьёз изводясь от нетерпения, потому что Лахола стояла перед глазами, как живая, и он невольно начал думать, как там сейчас сходят с ума родители, потому что клятвенно обещал позвонить им сразу по прибытии в столицу, — ещё два дня назад…

Он плюхнулся на пол и вздохнул. Сейчас он чувствовал себя очень грустно. Домой ему хотелось горячо, остро, до умопомешательства… и совсем не хотелось расставаться с Шу. Только вот остаться тут, в этом мире, он уже совершенно не мог… и это было действительно обидно. Таких друзей у него ещё никогда не было, — и, если он вернется, никогда уже и не будет. Йаати понимал это даже слишком хорошо…

— Что с тобой? — тревожно спросил Шу.

— Я домой хочу, — уныло сказал Йаати. — Даже не хочу, а надо, потому что родители с ума сойдут же… И вообще… Наверное, Сверхправитель знает про всех этих Хи`йык и так далее, — ну а вдруг нет? И они и к нам тоже вломятся? Гхатра эта, гадость… Или что ещё там…

— Да я понимаю же… — вздохнул Шу.

— А пока что делать? — спросил Йаати.

Шу посмотрел на него, — сверху вниз, — и усмехнулся.

— Назад пошли, всё доедать. Не пропадать же добру?

— Я есть не хочу, — буркнул Йаати. Ему и в самом деле не хотелось, — наверное, от волнения.

Шу вдруг рассмеялся и потянул его за руку.

— Пошли давай. Или ты хочешь все эти два часа сидеть и выть от тоски?..

Йаати не хотел, — и, вздохнув, побрел вслед за Шу.

10.

Вернувшись к бассейну, Йаати плюхнулся в него и замер, скрестив руки на груди. Теплая вода совсем почему-то не радовала. Стоявшая вокруг вкуснющая еда не радовала тоже. Ну вот почему всегда так, — вроде, и решилось всё так, что лучше просто некуда, — а всё равно недостаточно хорошо, и совсем наоборот даже…

Шу как-то странно посмотрел на него, — и взялся раскупоривать вторую бутылку вина. Наплюхал в чашку, протянул ему…

— Зачем это? — уныло спросил Йаати.

— А мне, думаешь, приятно на твою кислую физию смотреть? — ответил Шу. — Ну, расстаемся, — ну так и что?.. Живые же, по крайней мере.

— Спасибо, порадовал, — буркнул Йаати.

— Ты так не шути, — хмуро сказал Шу. — Я когда тебя там увидел, — ну, обгоревшего всего, — то чуть пулю себе в башку не пустил, потому что тебя послал, а не сам… Удержался только потому, что думал, — тебя ещё можно спасти. Не верил, если честно, но… лучше пей, давай. Не хочу твою мрачную физию помнить.

Вздохнув, Йаати выхлебал вино, — морщась, как микстуру. Шу налил ещё. Йаати подозрительно взглянул на него, — но выхлебал и вторую чашку. Шу усмехнулся и плюхнулся в бассейн рядом с ним.

— Знаешь, говорят, что шуулан раны на самом деле не лечит, а вроде как… ну, заменяет. На какое-то время. И, если не жрать потом усиленно, — то быстро ласты склеишь, или вообще того… развалишься. Так что давай, жри.

Йаати вздохнул. Такая перспектива ему категорически не нравилась, — так что он всё же повернулся и окинул взглядом поле боя. Поляну они уже здорово подмели, — он даже удивился, сколько они двое стрескали, — но оставалось ещё много. Поразмыслив, он цапнул пирожное и начал его жевать. Оно, неожиданно, оказалось похоже на любимую им дома «картошку», и он, прожевав, взял ещё.

— Ну вот, а говорил, что сладкого не любишь, — усмехнулся Шу.

— Почему, люблю, — буркнул Йаати, дожевав. — Просто мне не продают, потому что детям вредно сладкое. И родители не покупают, потому что зубы портятся, диабет вступает и вообще… На самом деле, я вообще всё люблю, когда жрать хочется. Но каши всякие, — гадость, от них никаких сил же. Мясо жареное лучше. Или там пирог с рыбой…

После пирожных захотелось пить. Йаати вновь плюхнул в чашку вина и выжрал залпом. В башке снова зашумело, причем, сильно. Стало не то, чтобы хорошо, а просто как-то… безразлично. Вот зачем на самом деле его пьют, подумал он. Невеселая же у взрослых жизнь…

— Что, совсем не продают? — с интересом спросил Шу.

— Ну, почему, — сахар продают, но его не станешь жрать же… Сгущенку ещё, — но её пить неудобно через дырки… Но у нас ещё с какао есть, вкуснющая. И с кофе даже. Слопал, — и бегай всю ночь до утра. А пирожные или там торт, — ни-ни. «Мальчик, ты хочешь, чтобы у тебя зубы выпали?!», — противным женским голосом выдал Йаати и Шу хихикнул. — Ну и нафиг, я лучше копчушки куплю…

— А копчушка, — это что? — с крайним интересом спросил Шу.

— Это селедка мелкая, копченая, — пояснил Йаати. — В таких маленьких плетеных коробках из дранки. Вкуснющая. Только редко бывает, её все любят же…

— Хорошо вы там живете, — хмыкнул Шу.

— Ну, хорошо, — согласился Йаати. При воспоминании о копчушках навернулась слюна, он схватил большой кус соленой рыбы и принялся жевать его. — М!..

— Смотри, не лопни, — Шу вновь ткнул его в живот пальцами босой ноги. Йаати молча отлягнулся, как кот, не прерывая своего занятия. Дожевав рыбу, он плюхнул в чашку остатки вина и выдул залпом.

— Это у меня просто метаболизм ускоренный, — буркнул он, скользя взглядом по рядам тарелок и выбирая, что бы ещё тут сожрать. — Не, правда. Маме даже сказали в поликлинике, когда она пожаловалась, что я жру, как не в себя. Мол, у вашего ребенка ускоренный метаболизм, это не лечится. Мужайтесь…

Шу хихикнул и коснулся его пальцами ноги, — но не ткнул, а начал щекотать. Йаати цапнул их, и, не прекращая обзора, начал вдумчиво отгибать назад. Шу, вновь почему-то хихикнув, выдернул ногу, и Йаати, смутившись, опустил взгляд. В башке стало как-то совсем пусто, в ней словно ветер шумел, и он сам вдруг хихикнул, — говорили же ему, что у него один ветер в голове, и вот…

Шу вновь пихнул его ногой. Йаати толкнул его в ответ, причем, довольно сильно. Шу засмеялся и плеснул в него водой. Йаати фыркнул, отмахиваясь, и тоже засмеялся. Сейчас ему было хорошо, — может быть, потому, что мыслей в голове уже почти не осталось, один шум. Он зевнул, старательно потягиваясь, потом вдруг опрокинулся на спину, глядя снизу на колыхавшуюся поверхность воды. Она попала в нос, и Йаати тут же вынырнул, возмущенно отфыркиваясь, не вполне уже понимая, почему это не может дышать под водой…

Шу засмеялся, глядя на него, но обидно Йаати не было. Он улыбнулся в ответ, сам понимая, что улыбка вышла глуповатая. Идиотская, скорее. Хотелось что-нибудь сказать, — но, словно назло, ничего не приходило в голову…

Он посматривал на Шу, ожидая, что тот что-то скажет, — и Шу, конечно, перехватил инициативу.

— У тебя уже было… ну, это самое… с девчонками? — вдруг спросил он.

— Не-а, — в другой ситуации Йаати начал бы, наверное, врать заплетающимся языком или просто намертво замолк бы, мучительно краснея, но сейчас ему было почему-то всё равно… — Ты что? Я же маленький ещё для этого… Да и девчонки все змеи. К ним подойти страшно даже, не то что…

— А сами? Ты же красивый, — Шу вновь ткнул его пальцами босой ноги в бедро.

— Красивый? Я? — Йаати недоуменно взглянул на свою руку. Рука была мокрая, — и только. — Почему?

Шу вдруг смутился.

— Ты светленький же. Девчонки таких любят.

— Я светленький? — слово Йаати почему-то не понравилось, но лень было думать, почему… — Ну да. И что? Таких вот, как я, — ну, светловолосых, с голубыми глазами, у нас, в Лахоле, — каждый второй, не считая каждого первого. Гомогенная популяция, как биологичка говорит. У нас в классе всего один мальчишка русый, из другой области. Так ему девчонки просто прохода не дают, потому что редкость. Даже рисуют нагишом в своих дурацких альбомах, представляешь?.. Он как увидел, — чуть на месте не сдох, его потом чаем в учительской отпаивали… он в школу не ходил потом даже…

— А тебя? — с усмешкой спросил Шу.

— Меня? — Йаати вновь с сомнением посмотрел на руку. — Не знаю. В их альбомы не влезешь же, они за такое сразу убьют… Юхани вот повезло… так сказать. По мне, такое лучше вот вообще не знать, — он обхватил голые плечи и поёжился.

— А ты девчонок рисовал?

— Нууу… — Йаати смутился. На самом деле, у него была уже, — не дома, боже упаси, в заначке на чердаке, — целая пачка рисунков с девами… которые и он никому не согласился бы показывать, потому что…

— Значит, рисовал, — Шу усмехнулся. — Показывал им?..

— Ты что?! — Йаати с ужасом взглянул на него. — Я, знаешь, ещё жить хочу…

— А одной девчонке? Ну… особенной? Или нет у тебя?..

— Почему, есть, — Йаати сейчас смотрел куда-то в пол, но всё равно почему-то говорил. — Йалика. Красивая, зараза. Я на неё смотреть просто не могу…

— И?.. — не унимался Шу.

— Я ей попу потрогал, — буркнул Йаати, чувствуя, что совсем уже нехорошо краснеет. — А она меня по мор… и всё. Теперь она в меня только ядом плюет. А я всё равно её люблю, — Йаати понял, наконец, ЧТО сказал, и замолчал, удивленный. Этого он и сам не знал… до этого момента.

— И что, других разве нет?

— Почему, есть… Только зачем мне?.. Йалика, — она такая, такая… — Йаати с удивлением понял, что его руки, словно сами по себе, плавают в воздухе, изображая изгиб невидимых женских бедер. Или даже весьма смело лаская их. — У неё всё тело такое… ну, такое, что у меня сразу поднимается всё… — он пошевелил пальцами, словно пытаясь вылепить её из воздуха, и замолчал, жарко краснея. Мысли у него разъехались уже совсем в разные стороны.

— Может, всё же наложниц пригласить? — с усмешкой предложил Шу.

— Да ну нафиг!.. — Йаати вдруг дико разозлился на него. — Зачем тебе? Мне Йалика нужна, а не…

— Точно Йалика, а не просто?..

— Да я тебя, гад!.. — Йаати возмущенно полез из бассейна. — Давай, вылезай, я тебя с…

Вдруг Шу дернул его за ногу, и Йаати гулко плюхнулся назад. Он сразу же ушел на дно, задергался, пытаясь всплыть, — но Шу навалился на него сверху, пытаясь утопить. Йаати изо всех сил вывернулся, всё же прорвался к воздуху, жадно хватая его… Шу схватил его за волосы и снова окунул с головой. Йаати бешено забился, вырываясь… вода в бассейне забурлила, они закрутились, то выныривая, то погружаясь на дно, царапаясь, кусаясь и лягаясь. Наконец, Шу зажал его в угол, хватая за бока. Йаати хохотал, как ненормальный, отлягиваясь ногами, как кот. Наконец, у него свело живот и пробило болью ребра, он задохнулся и замер, икая и всё ещё конвульсивно подергиваясь. Шу тоже замер, как-то испуганно глядя на него, и Йаати, кое-как втянув в грудь воздуха, приподнял ладони, стараясь показать, что с ним всё нормально… наверное. Наконец, судорога отпустила его, он осел в воду и замер, часто дыша. В нем вдруг словно бы что-то перегорело, совсем, — стало пусто и легко. Совсем пусто…

— Извини, — буркнул Шу, не глядя на него.

— Да я сам… — Йаати вспомнил, как вдруг дико озлился на Шу, и, поёжившись, поджал босые ноги. Сейчас он сам не представлял, что это такое на него нашло.

— Да ладно, это же я тебя напоил…

Они помолчали, не глядя друг на друга. Йаати бездумно почесал обожженное бедро и вздохнул. Он чувствовал себя на удивление дурацки. Совсем не так, как должен чувствовать себя парень, спасший тридцать миллионов человек. Впрочем, вклад Шу в любом случае был несравненно больше…

Шу, однако, думал сейчас совсем в другую сторону.

— А всё же, почему ты… такой? — вдруг спросил он.

— Какой такой? — Йаати удивленно взглянул на него.

— Ну… смелый. Непохожий на других.

— Не знаю, — Йаати задумался, впервые, наверное, за всю жизнь пытаясь разобраться в себе. — Знаешь, я всё же парень, не что-нибудь. Мне обидно жить просто вот так, ни для чего, на шее у родителей сидеть… Хочется совершить что-нибудь… ну, такое… героическое.

— Ну так ты и совершил же.

— Ещё не совершил, — люди-то все в стазисе, и вообще, неизвестно ещё, где это мы и что тут… Ну, и хочется, чтобы меня похвалили… хотя бы. И медаль дали. Большую шоколадную, — Йаати хихикнул. — Я не настолько хороший, знаешь… люблю, когда хвалят. Только редко бывает. Я ж и по закоулкам всяким шарился затем, чтобы хоть каких злодеев выследить, — сектантов там или хоть бандитов… без толку, конечно. Когда мятеж начался, — я в военкомат приперся, спросить, не нужны ли юные герои-разведчики… меня там послали… лесом. Мол, без сопливых солнце светит. Правильно, конечно, — там всё кончится раньше, чем я доеду, — но всё равно обидно, знаешь…

— Что за мятеж? — спросил Шу.

— А, — Йаати вздохнул. — В Тарнской области. Повстанцы сумасшедшие какие-то, которые хотят, чтобы всё было по-старому, — войны там и всё такое…

— Я сам, знаешь, повстанец, — хмуро сказал Шу. — Про нас тоже рассказывали… что мы кровь детей пьем и печенью младенцев невинных закусываем. А на самом-то деле мы просто свободы хотели, и всё. Вдруг и они?..

— Они психов из дурки выпустили, совсем ненромальных, — буркнул Йаати. — Те вообще людей убивают… зверски, жгут всё… Я даже заболел, когда услышал. Нельзя же так…

— Ты же не сам услышал, а по радио, — сказал Шу. — А по радио тебе что хочешь скажут. Что люди ходят на руках и люди ходят на боках. И прочее такое всё.

— Я туда поехать хотел, правда, — так, сам по себе… но не осмелился, потому что родителей жалко, — вздохнул Йаати. — Я же совсем один у них, ни брата, ни сестры, никого… Себя-то не очень ещё жаль, а вот маму очень. И отца. Они же меня любят, хотя и ругают, и ухи дерут иногда…

Поворот разговора вышел совсем неудачный, и они снова замолчали. Йаати боялся, что на него снова навалится тоска, — но внутри по-прежнему было пусто и легко…

Слова Шу словно что-то перевернули у него в голове, — мысли шуршали и пересыпались, никак не желая уложиться привычно и спокойно…

— Мне необычного хочется… совсем необычного, — наконец, сказал он. — Но не чтобы на блюдечке поднесли, а самому что-то такое найти…

— Ну вот, нашел же.

— Нашел, — спокойно согласился Йаати. — Но… знаешь… — он вновь задумался. — Мне мало же, вот какая штука…

— Я вижу, с тобой всё в порядке, — усмехнулся Шу.

— Ага, — согласился Йаати. Он приподнялся и покрутил головой, выбирая, что бы ещё съесть. На глаза ему попалась банка с мидиями, и он снова влез в неё пятерней.

— Ты поосторожней с этим, — хихикнул Шу, глядя на то, как Йаати деловито лопает, набив полный рот, как хомяк. Тот только вопросительно мыкнул, глядя на него, потом, прожевав, всё же спросил:

— Почему?

Шу вновь хихикнул.

— Они, говорят, очень этому самому способствуют. Так тебя разопрет, что ты голый танцевать полезешь.

— А, — Йаати вздохнул и снова сполз в бассейн, прислушиваясь к себе. Сейчас он чувствовал себя очень даже бодро, — и в этом плане тоже, — но к непотребным танцам его всё же не тянуло. Пока, по крайней мере. Впрочем, окажись тут, в этом бассейне, Йалика, — он бы, наверное, совсем сошел с ума…

Шу, между тем, тоже сполз в воду, как-то странно глядя на него.

— А всё же, как вы там живете? Ну, вообще…

— Хорошо живем, только скучно, — Йаати вздохнул. — Ничего не случается же. Когда у нас на улице два грузовика столкнулись, об этом целую неделю говорили. А когда у нас во дворе сарай детского сада сгорел, — то вообще чуть ли не год.

— Сам по себе? — насмешливо спросил Шу. — Или ты ему того… помог малость?

— Я что, дурак? — Йаати удивленно взглянул на него. — Пожарные сказали, что проводку замкнуло, — хотя горело, знаешь, здорово, пламя аж до наших окон поднималось, а у нас всё же пятый этаж… Вот пожары у нас часто бывают, — домов деревянных много же… А так-то ничего…

— Ну и правильно, — сказал Шу.

— Может, и правильно, — Йаати вздохнул. — Только всё равно скучно же.

— Прямо вот так скучно? — хмыкнул Шу. — И поехать никуда нельзя? Раньше у нас, говорят, ездили…

— Почему? Можно. Только родители у меня как раз летом работают, а зимой только в лес на лыжах поедешь… Не, летние лагеря для детей есть, конечно, только я не езжу же, — ну, что мне там делать? Снова строем ходить и нотации всякие слушать?.. На речку низя, в лес низя, в село низя, зато в совхоз грядки полоть или там в теплицу, — всегда пожалуйста, для трудового воспитания, — Йаати хихикнул. — Из теплицы меня выгнали, за то, что клубнику как не в себя жрал… бросили на капусту, а она невкусная… в общем, нафиг это…

— И что, больше ничего?

— Ну, почему… Экскурсии всякие бывают, — на завод там или на аэродром, там интересно… на молочном заводе особенно, там мороженое дают жрать, — Йаати вновь хихикнул. — Этим летом наш класс вообще на экскурсию в столицу ездил, только вот меня не взяли…

— Это почему?

Йаати вздохнул.

— Я Юхани морду набил. А он отличник же, и училки тоже с ним носятся, — вот и…

— Это за что? — с крайним интересом спросил Шу.

— Он вокруг Йалики хороводился, прямо как жених с невестой, — мрачно сказал Йаати. — Ну, я ему и сказал, чтобы он губищу подвернул… вежливо так. А он меня послал, — далеко так, даром, что отличник… Ну, я ему в ухо дал, он как заорет, — и на меня бросился, как ненормальный. Рубаху до пупа порвал, гад. Я его с себя сбросил, — и в рожу, в рожу!.. А тут меня Йалика по башке портфелем тресь!.. У меня прямо искры из глаз, — лежу на полу, глазами только лупаю… А она, дура, на меня ещё воду для цветов всю вылила, — мол, чтобы в сознание пришел… Ну, и понеслось, — я стою весь мокрый, драный, а училки хором на меня орут, что по мне дурка плачет… В милицию хотели сдать, — но там их послали, конечно, не дело же за разбитый нос заводить… Дома отец ремня хотел дать, велел штаны снимать, — только меня понесло уже, я вообще всё с себя сбросил, плюхнулся на диван, говорю, что давно ждал, и даже ноги развел так… Он из комнаты выбежал, мать потом рыдала, что я их в гроб загнать хочу… — Йаати передернуло. — Знаешь, как противно было… Я из дому убежал, шел, куда глаза глядят… выперся на мост железнодорожный, а там метров тридцать высота… Я там стоял, стоял, ну, и решил, что нафиг мне такая жизнь… Через перила сиганул, — и привет…

— И что? — нервно спросил Шу.

— А то, — Йаати хихикнул. — Живой же… Я же в воду прыгать любил, рефлекс сработал, — плюхнулся чисто, выплыл… утопиться духу не хватило, — противно стало, да и тяжело это оказалось… Приперся домой, весь мокрющий, родители обнимать бросились, — боялись, что я собой что-нибудь сделаю, — Йаати вновь хихикнул, уже совсем нехорошо. — Ну, в общем, Ритин… ну, директор школьный наш, прямо при всех, гад, сказал, что Йаати Линай с нами не поедет, потому что он подонок, — ну, а меня снова понесло… ну, в общем, я его послал. Далеко-далеко, знаешь…

— И что?

— А ничего. Ну, что он мне мог сделать-то? Школа кончилась же, — Йаати вновь хихикнул. — Только родителей вызвал. Начал плести им, что они зверя вырастили, — ну, они его тоже послали. Так и кончились школьные годы чудесные…

— А дальше?

— А что дальше? Класс весь уехал, я дома остался, как дурак, — Йаати вздохнул. — По городу шлялся, пока с ног не падал, когда вернулись, — видеть никого не мог, смеялись же… Пятнадцать лет стукнуло, — сам решил поехать в академию Тай-Линны поступать, потому что право имею. На прощание поперся за город купаться, зашел в лес, — и привет…

— А подонок-то почему? — спросил Шу.

— Потому что слабого избил, — буркнул Йаати. — Не, Юхан на самом деле слабенький, и астма у него, — чуть что задыхается… только вокруг Йалики это ему не очень-то мешало вытанцовывать… и цепкий, гад, в спину вцепился, как рысь… Рубаху, опять же, порвал. Я ж его вообще бить не собирался, — только предложить вечером в парке встретиться, чтобы… ну, разобраться, как всегда парни нормальные делают. Так он мне даже рта толком открыть не дал!..

Шу хмыкнул, глядя на него.

— Ежу же ясно было, чья возьмет.

Йаати фыркнул.

— Я сказать хотел, что если он боится, — то пусть с арматуриной приходит или хоть с ножом, чтобы всё честно было. Я ж не мразь какая в самом деле…

Шу вновь хмыкнул.

— А если бы он тебе башку этой арматурой расколол или ножом в печень?

Йаати пожал плечами.

— Ну, значит, я на самом деле такой вот лох, и поделом мне…

— А если бы он вообще отказался драться бы?

Йаати вздохнул.

— Всё равно не стал бы бить. Разве что так, потряс немного бы… А он меня матом, я офигел сразу. Ну вот и…

— Дурак ты, — с чувством сказал Шу. — Тебе точно ремня надо было дать.

— Ну, надо, — уныло согласился Йаати. — Только что это поменяло бы? Мне Йалика нравится, и всё тут. А когда кто-то рядом с ней, — мне как ножом в сердце. Больно… Нет, я-то чем ей плох?..

— Тем, что за попу хватаешь её? — с усмешкой предположил Шу. — Тебе бы такое понравилось?..

— Если бы Йалика меня за попу начала хватать, я бы от счастья, наверное, сдох, — Йаати хихикнул.

— Ну, не все же такие извращенцы малолетние, как ты, — Шу вновь с усмешкой пихнул его пальцами босой ноги. — Слушай, неужели тебя ну вообще все девчонки не любят?..

— Ну, почему… — Йаати смутился. — Йилин вокруг меня вилась, пирожками угощала и прочее такое всё… Но она же такая… кубышка. Низенькая, толстенькая… у неё большие пальцы на ногах широкие, вот.

— А тебе не всё равно? — хмыкнул Шу. — Детишки будут пухленькие, толстенькие, — а это ли не счастье?..

— Да ну тебя!.. — Йаати тоже пихнул его босой ногой, причем, уже изо всей силы. — Я к тебе со всей душой, — а ты смеешься!..

— Ну, не плакать же?..

Йаати зашипел, приподнимаясь… они опять сцепились, кувыркаясь в воде, то всплывая, то погружаясь на дно. Йаати то выныривал, то опять уходил под воду, ошалело мыча и пуская пузыри. Наконец, отлягавшись от Шу, он выбрался из бассейна… и Шу вслед за ним. Они сели рядом у стены, искоса посматривая друг на друга. Вот так, рядом с Шу, ему хотелось сидеть целую вечность, — но тут на маленьком пульте возле двери вдруг замигал бодрый зеленый огонек и раздался длинный, торжественный какой-то звук.

— Всё, система перезагрузилась, — сказал Шу, поднимаясь. Лицо его стало печальным. — Мы с тобой могли бы стать братьями, Йаати. Жаль, что такому никогда не бывать. Время вышло. Пошли.

11.

Они, — в последний уже раз, — поднялись в рубку. Шу опять устроился у терминала, — а Йаати сел в углу, молча глядя на него и щурясь на бьющее в окно солнце. Захотелось спросить, как, всё же, работают все эти проклятые штуковины, — но сейчас выяснять это уже вовсе не имело смысла…

— Приплыли, — наконец, хмуро сказал Шу, повернувшись к нему. — Генератор перехода при прыжке сдох, полностью. Теперь даже портал не открыть.

— А локатор работает? — с тревогой спросил Йаати. Оставаться тут, в этом мире, ему всё же не хотелось.

— Вроде как работает, — Шу снова повернулся к пульту. — Точно я смогу сказать лишь при запуске, но пока что вроде всё в порядке с ним…

— А… мир? — наконец, спросил Йаати.

Шу не ответил, склонившись над терминалом, и сердце Йаати замерло. Если он всё же выбрал неправильно…

— Всё в порядке, — наконец, сказал Шу. — Никакой радиации, воздух пригодный для дыхания. Портальных возмущений тоже нет. Дальше уже снаружи смотреть надо, но…

— Уф, хорошо, — Йаати вздохнул с громадным на самом деле облегчением, — ему упорно казалось, что в последний миг всё таки пойдет к черту. И тут же его сердце опять неприятно заныло, — на сей раз потому, что… — Давай, локатор запускай.

Шу вздрогнул… потом склонился над пультом. Йаати молча смотрел на него, радуясь каждой секунде отсрочки… но вокруг локатора вновь загорелись объемные светящиеся знаки… потом под Йаати резко задрожал пол… и, наконец, между полюсами локатора вновь возник зыбкий, водянистый шар…

Словно во сне, Йаати поднялся, подошел к нему… Шу повернулся, молча, печально глядя на него.

— Ну всё, давай прощаться, что ли, — наконец, сказал он.

— Может, ещё немного посидим? — глупо сказал Йаати.

Шу усмехнулся.

— Нет. Я стазис-капсулы открыл. Не все, конечно, просто те, которые были последними погружены. Там осназ, они быстро со всем тут разберутся. Через несколько минут, наверное, уже тут будут.

— Э… а как же ты? — растерянно спросил Йаати. — Они же тебя сразу… того.

Шу усмехнулся.

— Сначала по-любому допросят. А потом… Крэйнов-то больше нет, мозголомки их тоже не работают. Посмотрят на то, что они с людьми делали, — поймут, что мы правы были…

— А если нет?

Шу хмуро взглянул на него.

— Нет — значит, нет. В любом случае, к Крэйнам им не вернуться уже, — портальный генератор расплавился. Да даже если и починят, — то мы за пределами карты, а локатором пользоваться, похоже, только ты один тут и можешь. Вот потому я и не хочу, чтобы ты тут оставался. Ты уйдешь, — и всё, мы тут навсегда останемся жить. Своим умом, как раньше.

— Да ну, нафиг их! — разозлился Йаати. — Ты хоть на вертолете отсюда куда…

Шу вздохнул.

— Я никуда не хочу. Тут мой народ всё же. И всё равно, кто-то же должен им объяснить, что тут было, и как… И про тебя рассказать тоже. Про то, что ты для нас сделал.

— Но тебя тут же… — Йаати не договорил.

— А всё равно… — Шу вновь усмехнулся, невесело. — Думаешь, я хочу так, с клеймом предателя жить?.. Пусть будет, что будет. Только вот тебя мне жалко. У тебя там, дома, родители… и вообще…

Йаати смущенно опустил глаза. Ему вдруг стало очень стыдно, хотя он и понимал, что ни в чем не виноват.

— Слушай… а давай к нам? — предложил он. — У нас тварей никаких нет, тихо, спокойно… И я родителей попрошу… ну, это… усыновить тебя, что ли. И я… всегда хотел брата.

Шу взглянул на него — как-то неожиданно растерянно. Потом вдруг глубоко вздохнул и опустил взгляд.

— Спасибо, но… нет.

— Почему?

Шу прямо взглянул на него.

— Тут — мои люди, мои соплеменники. Понимаешь?

Йаати кивнул. Ему вдруг захотелось обидеться… но он уже понимал, что это очень глупо. Согласился бы он ради Шу расстаться с Сарьером, с друзьями и родителями? Ответ на этот вот вопрос он точно не хотел знать…

Вдруг все эти переживания показались ему невероятно глупыми: он вовсе не знал, сможет ли вернуться домой. На самом-то деле его будущее оставалось таким же неверным, как и в самом начале. Йаати глубоко вздохнул и постарался пригладить и так мокрые ещё волосы.

— Ну… прощай тогда.

— Прощай, — Шу через силу улыбнулся. — Удачи там тебе…

Вздохнув, Йаати отвернулся от него, — тянуть всё это не было уже никаких сил, — и, словно в пропасть, бросился в шар. Повис в этой бесплотной, однако ощутимой, плотной массе, словно в огромной капле масла. С ужасом понял, что не видит Лахолу… но тут же её образ ярко вспыхнул в памяти. Йаати опустил ресницы, всеми силами своей души потянулся к нему… ощущая, как вокруг него начинает сдвигаться что-то непонятное, — сначала медленно, почти неощутимо, потом всё быстрее и быстрее…

В последний миг он не выдержал и всё же распахнул глаза, чтобы в последний, — в самый последний в жизни раз, — взглянуть на Шу. Но зыбкая поверхность шара так колебалась и так странно преломляла свет, что он уже не смог узнать его. Казалось, что там, у пульта, стоит какой-то совсем уже другой, незнакомый парень, — но тут вокруг него вдруг словно что-то лопнуло, и Йаати показалось, что он заперт в серебристом пузыре воздуха, который стремительно летит вверх, вверх, вверх…