С этого дня всё изменилось. Поначалу Вайми без затей решил, что свихнулся. Но все остальные видели то же: реальность и впрямь изменялась. Юноша никому не сказал о своей новой способности: он совсем не мог ей управлять. Во снах, — как в подземелье у диска — он менял реальность мира — и те, кто не спал, видели, что она вдруг начинает течь, как сон. Вайми был испуган и восхищен — как и его соплеменники. Изменяясь каждую ночь, мир становился странным и красивым. Днем не стало жары — туманная дымка заслоняла солнце, и на мир падал серебряный полумрак, а в потемневшем небе загорались белые, яркие, мохнатые звёзды. По вечерам являлись невыразимо громадные, многоэтажные облака, — алые, рыжие и золотистые, — и мир плыл среди этих текучих громадин. Чувствуя, как волны свежего, прохладного воздуха мягко, невесомо скользят по нему, — от локтей до пальцев босых ног, — Вайми, устроив голову на запястьях скрещенных рук, лежал на животе, на удивительно мягкой, прохладной траве, на самом краю мира. Он смотрел на пылающий у горизонта закат, на уходившие в бесконечную глубь основания этих воздушных гор, и его сердце замирало. В бесконечной дали проплывали другие миры-острова, — пока ещё слишком далеко, чтобы он мог разглядеть их. Смутная бездна под миром заполнилась — ночами в ней тлели таинственные синие огни, текучие и подвижные…

Вайми хотел, но не мог прекратить изменения, и они с каждой ночью шли дальше. Не стало ночной тьмы — растения светились по ночам, и таинственный колдовской свет переползал с дерева на дерево текучими узорами. Всё это смотрелось очень красиво и Глаза Неба ходили зачарованные. Но вот Вайми в светящемся лесу стало вдруг очень страшно — свет сделался каким-то очень ярким и неестественных оттенков. Растениями дело не ограничилось — начали появляться звери, иногда красивые, иногда очень странные, почти разумные. Глаза Неба охотились на них — и начали исчезать, один за другим. Никто не знал, что происходило с ними. Они пропадали на несколько дней, потом возвращались — но не прежние, а такие, какими их представлял Вайми. Однажды сонм сотворённых им тварей окружил юношу — они толкались, напирали на него, словно умоляя вернуть их в небытие — и он в ужасе бежал от их бездонных взглядов. Совершенно измученный всем этим, он с радостью убил бы себя — если бы не Лина и непонятно откуда взявшаяся ужасная уверенность, что смерть станет лишь очередным сном. Собственные мечты пленили его, он оказался внутри них — но этот парад многообразия не мог продолжаться вечно.

Ему начали сниться странные, тревожные сны — в них мир замирал, превращался в картину. Он ни с кем не говорил об этом, но все его чувства предупреждали о приближении большой беды. Она должна была обрушиться внезапно и изменить мир — стремительно, страшно и бесповоротно. Вначале Вайми считал, что это лишь его страхи, — и с ужасом стал замечать первые признаки конца: всё как бы замедлилось, между движением и мыслью появилась едва заметная пауза — и она постепенно росла, исчезая лишь ночью, когда мало что двигалось. С реальностью мира тоже творилось что-то странное — иногда деревья становились прозрачными и сквозь них просвечивало небо, иногда его рука уходила в камень, как в ничто, не встречая сопротивления. Всё как бы истончалось, но не только: всё как бы цеплялось друг за друга. Вайми видел, как плод, сорвавшись с ветки, не долетел до земли, повиснув в воздухе, — и его никакими силами нельзя было сдвинуть с места. Но самое тревожное творилось с его зрением — оно стало каким-то разорванным. Стоило ему повернуть голову — вид оставался прежним, а потом сменялся резким рывком, причем порой по частям, необъяснимо и страшно. Вайми ходил сам не свой, едва замечая остальных, столь же пришибленных и безмолвных. Он спас свой народ, да. Но что-то он сделал не так, в чём-то ошибся — и мир распадался на глазах. Вот только его память говорила, что первые признаки ЭТОГО появились ещё очень давно, в его детстве, и он тогда просто не обратил на них внимания. Юноша понимал, что конец наступит быстро. Он не будет мучительным, но уже никто не сможет ему помешать.

* * *

Вайми пытался бороться с происходящим, но тщетно. И он начал познавать страх — не перед смертью, нет — перед тем, что их с Линой любви придёт конец. Ночами он лежал без сна, прижавшись к спящей девушке, крепко обнимая её. Лина была единственным близким ему существом, и Вайми больше всего на свете боялся потерять её. Он знал, что это неизбежно. У них ещё оставалось какое-то время, оно истекало, но Вайми изо всех сил старался вобрать её, прикрыть её собой. И это получалось — хотя бы частично. Лину одну не затронуло нарастающее замедление — но тем сильней оно охватывало других, и Вайми терзал мучительный стыд, ещё более сильный, чем стыд умолчания. Лишь его любимая и друг знали, что он виновен в начале войны. Если бы тайна открылась — его убивали бы обстоятельно и долго, несколько дней, однако стыд не становился от этого слабее. Но, даже сознавая неизбежность конца, Вайми не желал страдать. Он убегал от реальности в самое начало их с Линой любви, переживая заново её рождение…

* * *

В тот день он, пятнадцатилетка, пошёл в лес, скорее погулять, чем на охоту. Он блуждал в зарослях с рассвета, поднимаясь на холмы и пробираясь по дну тёмных, болотистых долинок. На закате он привычно залез на дерево и уютно устроился среди толстых ветвей. Темнело, но Вайми не хотелось спать. Посматривая вокруг из-под лениво опущенных ресниц, он вдруг заметил на ветвях подвижный красноватый отблеск — где-то не очень далеко горел костер. Встревоженный юноша быстро соскользнул на землю.

Тихо пробираясь в ту сторону, он сперва ничего не слышал, но вскоре его чутких ушей коснулись знакомые звуки — ритмичное хлопание ладоней и пение. Вот оно что! Ему невероятно повезло: где-то рядом, укрывшись в укромном уголке от назойливого внимания парней, танцевали девушки. Он шёл вперед осторожно, ощупывая пальцами ног землю прежде, чем ступить, но едва не упал, оскользнувшись на крутом склоне. Юноша схватился за ветку, потом беззвучно съехал на голой спине вниз. Осторожно выглянув из-за толстого дерева, он увидел на дне балки небольшую полянку. На ней, вокруг маленького костра, сидели пять или шесть девушек — они напевали и хлопали ладошками в такт ещё двум, танцующим. Танцы в племени были нехитрые — себя показать (в основном, это почему-то удавалось девчонкам), а ритм, за неимением музыкальных инструментов, отбивали сами зрители.

Вайми замер, невольно приоткрыв рот. Одной из пары оказалась Лина — самая красивая, по его мнению, девушка племени. Сейчас она жила в танце, естественном для неё, как полёт для бабочки. Она вилась вьюнком, плясали её волосы, обвивая золотое тело тяжёлой рекой тьмы, вспархивали в пляске ресницы, глаза рассыпали то вправо, то влево взгляды — озорные искорки смеха, вспыхивала и мерцала загадочная, обращённая в себя улыбка. Волнами лились её руки, то взлетающие к сестре-луне, то стремящиеся навстречу рукам Наммилайны — тогда девушки, сплетясь пальцами, кружились так быстро, что их летящие волосы на миг сливались в единое кольцо, и сердце у Вайми ухало в самый низ живота, и дыхание останавливалось, — а танец уже разрывал колдовской вихрь на два живых костра, улыбающихся друг другу. И вновь в мире оставалась одна лишь Лина. Быстро и ловко переступали её маленькие изящные ноги, покачивая широкую чашу бёдер. Свет костра плясал с нею, струился по гладкой мерцающей коже, льнул яркими бликами к тугим высоким грудям, гнулся вместе с дерзкими крутыми изгибами узкой талии, пробегал волной по юному втянутому животу и таял в таинственной тени под ним…

Вайми вдруг задохнулся, разглядывая её. Его взгляд испуганно метался, соскальзывая с Лины и тут же бессознательно возвращаясь к ней. Она с насмешливой улыбкой посматривала в заросли — казалось, она знает, что на неё смотрит самый главный зритель. Но подумав об этом, Вайми помотал головой — да ну, так не бывает же, девчонки всегда поднимают жуткий шум, стоит им только заподозрить, что за ними подсматривают парни…

Он невольно подался вперед, — и под его ногой оглушительно треснула сухая ветка.

Девушки замерли, повернувшись к нему. Вайми сообразил, что по пояс высунулся из зарослей и его прекрасно видят, — но, тем не менее, не двигался. Мощная волна тепла прошла по нему от макушки до пяток, и, охваченный этим жаром, он окончательно перестал соображать.

Лина первой опомнилась и кинулась к нему. Вайми, очнувшись, бросился в темноту, тут же споткнулся и растянулся на влажной земле во весь рост. Он быстро поднялся, побежал дальше… и с размаху врезался лбом в дерево. Перед глазами вспыхнули яркие цветные искры, и юноша замер, ожидая, когда они погаснут.

Кто-то схватил его за плечи, развернул, толкнул на землю. Он поднялся на четвереньки, но сразу две девушки навалились на него сверху, впечатали лицом в грязь. Вайми перекатился и сбросил их, но они схватили его за руки, мешая встать. Он яростно вырывался. Ему удалось лягнуть одну из них в живот — она отлетела назад с гневным воплем, но остальные набросились на него, щипали, увлеченно таскали за волосы и щекотали так, что он чуть не умер от смеха. Вначале он млел от невероятной истомы, закатив от наслаждения глаза и запрокинув голову, потом непроизвольно задёргался и начал ржать, как жеребящаяся лошадь — до тех пор, пока мускулы живота и груди не начали дико болеть. Под конец ему показалось, что он немедленно испустит дух, задохнувшись от смеха — но ничего подобного, к его крайнему удивлению, не произошло.

Когда девушки, пересмеиваясь, вернулись на полянку, полуживой Вайми попытался сесть. Здесь осталась только Лина. Она смущённо отвернулась. Он видел лишь тяжелую массу её чёрных волос.

— Там, на поляне, я представляла, что ты танцуешь со мной, — вдруг, очень тихо, сказала она. — Я люблю тебя.

— А? — Вайми дико, испуганно взглянул на неё. Он меньше всего ожидал этого и был совершенно растерян.

— А я — тебя, — ответил он, чувствуя, как жар заливает всю его кожу.

— Я знаю, у тебя ещё нет девушки. Я хочу стать первой. Хочешь, я станцую для тебя? — спросила она. Вайми торопливо кивнул. Он поудобнее устроился на траве, уютно скрестив ноги, и приготовился смотреть.

Резко мотнув головой, Лина отбросила назад гриву своих густых волос, рассыпавшихся по обнажённым плечам. Она беззвучно кружилась, поворачиваясь на пальцах босых ног и выгибаясь, её гибкое, сильное тело казалось невесомым. Приоткрыв рот, Вайми любовался ей. Лина была удивительно красива. По его телу блуждали крупные мурашки — впервые девушка танцевала для него, и он боялся в это поверить. Неужели он стал взрослым?

Он легко поднялся. Небрежным кошачьим движением отряхнул траву. Подошёл к ней. Лина взяла его за руки. Они неловко танцевали вместе, больше любуясь друг другом, потом сели, скрестив ноги. Их большие глаза блестели в полумраке.

Сглотнув, он с трудом отвёл взгляд, исподтишка рассматривая хмурое и серьёзное лицо девушки — широкий лоб, чёткие чёрные брови, густоту длинных ресниц, короткий нос, высокие скулы, пухлые губы, очень красиво очерченные — словно дважды изогнутый лук. Все линии лица и тела Лины, очень точные, твёрдые, безупречно подходили друг к другу — как и её цвета. Он не мог поверить, что человеческое существо может быть таким красивым.

Вайми как-то зацепился за взгляд девушки — он не мог отвести своих глаз от её и лишь через минуту отвернулся, краснея, как мальчишка. Лина спокойно смотрела на него, — и от этого взгляда почему-то становилось тепло…

Она мягко улыбнулась ему. Её теплые пальцы легко, словно дразня, скользнули по лицу юноши, нежно пригладили пушистые ресницы бесстрашно распахнутых, длинных, косо посаженных глаз, едва не касаясь их полуночно-тёмной синевы. Ресницы вздрогнули, потом прикрыли эти странные глаза, давая путь другим, чудесно обострившимся чувствам: чуткие уши Вайми ловили теперь каждый шорох, нагая кожа ощущала невесомые движения воздуха. Он чувствовал даже тепло сидевшей рядом Лины, чувствовал, как сильно она взволнована…

Её пальцы вновь коснулись лица, скользнули между губ, легко разомкнув их, и Вайми ошалело глянул на неё из-под упавших на глаза волос, — испуганно, дико, очень остро чувствуя свою абсолютную беспомощность.

— Ты очень красивый, — тихо сказала Лина. — Не только лицо. Весь. До пальцев ног, — Вайми, смутившись, опустил голову, но она продолжала хвалить его, и по коже юноши пополз тёмный румянец счастливого стыда. — Длинные чёрные волосы, очень густые. Гладкая кожа. Такое тёмное золото. Большие глаза. Длинные и тёмно-синие, как вечернее небо. Пушистые ресницы. Губы, как дважды изогнутый лук. Длинные ноги, — она легко провела пальцами по точному, твердому изгибу над его бедром, глубиной в полдюйма, и дальше вниз, до крепкой, очень ровной ступни. — Чуткие, ловкие подошвы. Ты сильно всё чувствующий, с горячей кровью. И я люблю тебя всего… — она замерла, ожидая ответной речи, но Вайми не смог найти слов. Он сам не мог понять, что с ним. Сердце забилось так часто, что стало трудно дышать. Он чувствовал, что они с Линой были разделенными половинами целого. Половинами, которые, наконец, соединились. И он не мог отказаться от этого.

— Ты пойдешь со мной? — наконец спросил он, взяв её за руку. — Я знаю рядом одно тайное место. Я представлял, как буду там с тобой.

Лина усмехнулась, грациозно отбросив волосы с лица.

— Всё не так просто, юноша. Любовь — это то, что отделяет детей от взрослых. Это самый важный день в жизни, как мне говорили. Утратив невинность, мы обретем нашу суть, увидим наше будущее, и ты должен пойти к брату, он объяснит тебе обряд. А я пойду к Алхасе, старшей из девушек. Мы не можем сделать это сами, Вайми.

Юноша знал это и потому лишь кивнул.

* * *

Но рассказать всё брату оказалось непросто — он был на четыре года старше Вайми и казался ему почти божеством. Юноша маялся и вертелся вокруг, — пока Вайэрси не заставил его сесть и объяснить, в чем дело.

— Меняется многое, — сказал брат, когда Вайми замолчал, — и ты в том числе, но чувства остаются неизменными. Если честно, я очень рад за тебя. Ты и Лина — прекрасная пара. Но неужели ты не знаешь?..

Вайми смутился. Об обряде совершеннолетия он знал очень мало: то была тайна взрослых, отделяющая их от детей. Даже Найте ничего не говорил ему о своих испытаниях — хотя он и спрашивал, и ещё как!

Наверняка Вайми знал лишь одно — чтобы стать взрослым, он должен найти некое тайное место и, вместе с любимой, увидеть то, пока скрытое, что определит его дальнейшую жизнь. Первая часть не вызывала у него возражений, но вторая представлялась смутно.

— А как это будет? — с упрямым мальчишеским любопытством спросил он.

Вайэрси объяснил, не отводя своих насмешливых глаз от его. Вайми вздохнул. Он ожидал чего-то необыкновенного, может, даже грозного, и разочаровался очень сильно. В детских легендах Глаз Неба всё было совершенно иначе. Но… может, это и к лучшему?

— Четверть лунного круга ты будешь ходить вне путей племени, не зная мяса и чувственных удовольствий, размышлять, не проливать крови… если не придется защищать свою, конечно, — тихо сказал Вайэрси. — До восьмого рассвета ты должен найти путь в Долину Начала на северном склоне Одинокой горы. Там ты встретишь Лину, это важно и для неё тоже. Теперь — иди.

Вайми ни разу не обернулся и ни разу не поднял глаз.

Он размышлял.

* * *

Всю эту неделю он провёл, блуждая в южных лесах — он никогда прежде не бывал в них, не знал дороги и волновался — не за себя, конечно, а за Лину, тоже ищущую путь. Много что могло произойти в диких зарослях…

Но Вайми день за днем бродил под зелёными сводами, и в нём постепенно воцарился сонный, лесной покой. Он ни разу не пускал в ход оружия, ел ягоды, сложив ковшиком руки пил воду из лесных ручьев и спал высоко в кронах.

День за днем он пробирался на юг — в земли, которых избегали и Глаза Неба, и найры, и даже звери. Эти однообразные громадные леса мало походили на знакомые ему. В них царило молчание. Свет гас в непроницаемом своде сплетённых крон, и на редких полянах солнце слепило глаза, привыкшие к полумраку. Формы веток, рисунки коры здесь были неисчерпаемы. Громадные, с ладонь, бабочки вились мягким смерчем, как осколки перепутанных радуг, и от мелькания их блестевших жирным металлом крыльев у Вайми рябило в глазах. В дикой борьбе за свет сплетались миллионы побегов, спутанных так, что в них он порой застревал, как в сети. Масса цветов — кроваво-красных, пугающе-оранжевых, удушливо-фиолетовых, ослепительно-белых — с неистовой яркостью и пестротой горела на тёмной зелени листьев, круглых, овальных, узких, тонких и толстых, как лепёшки, с ноготок, с тарелку и с дверь размером, резных, глянцевых, шерстистых, игольчатых, дырчатых, мятых и ровных, липких, колючих, маслянистых, гнутых и скрученных. Вайми с трудом дышал слитным густым ароматом бесчисленных цветов и уходил с этих полян ошалевший. Но вся жизнь южных лесов бурлила на их опушках. В их глубине никто не жил, страшась бескормицы, более лютой, чем в любой пустыне.

Погружаясь вновь в лесной сумрак, Вайми ориентировался лишь по уклонам, по течению ручьев да по косым иглам солнечных лучей, изредка пробивавших листву. Прогалин он избегал — вокруг них на деревьях жили крохотные пёстрые лягушки, слизью которых он смазывал свои стрелы. Их яд убивал за несколько ударов сердца, попадая даже в крохотные царапины — а здесь везде торчали твёрдые, как железо, колючки. Но в глубине леса он с трудом мог пройти. Неровные, в буграх и ямах, нагромождения опавших листьев и гнилых веток были податливо-вязкими. В этом сыром месиве медленно копошились сизые черви величиной со змей. Босые ноги Вайми тонули в рыхлой, казавшейся бездонной массе. Сквозь неё зловеще-точными кругами пробивались белесые поганки, тяжело пахнувшие сладковато-приторной, животной гнилью. Покрытые плесенью глубокие лужи гниющей воды казались причудливыми цветными коврами. На гребнях хребтов, где деревья росли реже, Вайми встречал все прелести опушек — с непроницаемыми зарослями колючих кустов в придачу. Здесь иногда мелькала тень зверя, бесшумно исчезая в сумраке, — часто быстрее, чем он успевал узнать его. Ночью здесь царила та же глубокая тишина, её нарушал лишь странно-жалобный шорох листьев и резкие крики ночных птиц. В непроницаемой тьме на земле мертвенным, не освещавшим ничего обманным светом тлел странный узор истлевающей гнили. Вайми казалось, что он парит над бездной какого-то совершенно чуждого мира и, после того, как он, засыпая, смотрел на него, ему грезились сны о мире без света, тьме, где зрение заменяли ощущения словно бы вывернутого наизнанку тела, тьме, в которой он ощущал всю глубину этой бездонной черной пропасти. И в ней были обитатели, да. Бесплотные, но мыслящие. Когда сознание Вайми соприкасалось с ними, он познавал всю бесконечную чужеродность этих созданий, их память, уходящую в такие бездны времени, что они сами не ведали их дна. Они хотели ввергнуть в свою тьму его родной, привычный мир — естественное и понятное желание, однако в душе Вайми оно отзывалось диким ужасом. Он не знал ничего страшнее, чем жить в мире мрака, даже не потому, что он не сможет там видеть, совсем нет. Потому, что он сможет чувствовать… как бы ощупывая мир вывернутыми внутренностями, и эти его чувства, его боль будут тянуться в места, где даже мертвая материя вопит от ужаса… От таких снов он вскрикивал, просыпаясь. И потом долго сидел с напряжёнными мышцами, сжавшись в тугой, дрожащий комок.

С каждым днём пути лес становился всё гуще и непроницаемее. Исчезли поляны, гигантские упавшие стволы заграждали дорогу непреодолимыми осклизлыми баррикадами. Избегая непроницаемых колючих завес из свисавших сверху тонких, упругих, как проволока, стеблей, Вайми пробирался на четвереньках в промоинах, под плотной массой нависавших ветвей. Влажная земля мягко подавалась под ладонями. Юноша полз вверх и вверх в этом лабиринте, не обращая внимания на кишевших здесь всюду громадных насекомых. Постепенно становилось всё прохладнее, точно он попал в глубокое, сырое подземелье.

Уже совсем стемнело, когда склон кончился и Вайми поднялся на южное плоскогорье. Ни одной звезды не блеснуло сквозь зелёный свод. В непроницаемой тьме он долго взбирался на дерево, цепляясь за большие трещины в коре, чтобы в гладкой развилке широченных ветвей устроиться на ночлег. Сильный ветер бушевал где-то наверху. Вайми долго лежал без сна, прислушиваясь к гулу леса, очень похожему на шум волн. В полудрёме ему грезились огромные валы, набегавшие на скалы, но их вода была почему-то белой, как молоко, и это необъяснимо пугало его.

Когда он проснулся, вокруг ещё висела тьма. Первые отблески рассвета без следа гасли в сплошном тумане. Вайми ощущал его кожей. Наконец, призрачное сияние медленно просочилось сверху — и перед юношей предстало подавляющее, угрюмое зрелище.

Вокруг, в туманном сумраке, вздымались чудовищные, в неправильных рёбрах, колонны стволов. Они уходили на тридцать его ростов вверх, в мутный зелёный полусвет, совершенно скрывавший обомшелые ветви. Странные растения с пучками воздушных корней и причудливыми пёстрыми цветами длинными космами увешивали деревья, раскачиваясь подчас на страшной высоте. Вода хлюпала под босыми ногами юноши, выступая из губчатой сетки переплетённых корней, трав и мхов, и Вайми не чувствовал под ней твёрдой земли. Пугающие цветы безвременника — лиловато-прозрачные ячеистые сферы трех ладоней в диаметре — беззвучно качались в неподвижном тумане на длинных ножках, распространяя горький, как смерть, дурманящий аромат. Этот жуткий лес был страшен ещё и тем, что Вайми не знал имен здешних растений — и эта чуждость давила на сознание, словно он вдруг попал в какой-то совершенно другой мир.

Стволы чудовищных деревьев толщиной в два или в три его роста, со странной, волокнистой и смолистой корой, — при ударе об неё любое человеческое орудие упруго отскакивало или намертво вязло. С них гигантскими петлями свисали толстенные лианы, серый туман клубился вокруг них, по коре стекали тонкие струйки воды. Воздух здесь был тяжёлый, насыщенный влажной гнилью. Земля исчезала в сумраке уже через двадцать шагов, и Вайми никак не мог проверить взятое направление. Он мёрз в холодном тумане, его тело блестело от влаги, как мокрый камень, но он медленно пробирался вперёд, ведомый лишь инстинктом, обходил многоэтажные горы рухнувших стволов, одетых толстым одеялом липкой пакли, путался, ища выхода среди чудовищных корней, и снова утопал в непроходимой зелени. Его сознание плавало высоко над телом в горьком дурмане безвременника, и лишь по коричневато-красному оттенку тумана он понял, что наступает вечер.

На закате Вайми поднялся на утёс. Оплетённый ползучими лианами, он вздымался над зарослями, подобно чудовищной древности пирамиде. Юноша стоял на самой вершине Одинокой горы, его босые ступни едва помещались на её тупом каменном острие. Его тело блестело огненно-алым в последнем размётанном отблеске закатных туч. Бесконечные округлые хребты замерли под ним неподвижными волнами, как плотные зелёные облака, разделённые впадинами ущелий, заполненных синей клубящейся мглой. Над этой сплошной, неоглядной массой зелени медленно плыли большие хлопья охристо-золотого тумана.

Вайми смотрел на закат, пока тот не погас. В зените над ним сияла ослепительная полная луна. Сквозь мягкую дымку воздушного океана её свет падал на беспредельный простор, раскинувшийся вокруг, от камней под его ногами до далеких краевых гор. Юноше захотелось взмыть в небо и обнять сразу весь этот мир. И он громко запел от безотчетного восхищения.