Это так, к слову.

– Он придет, он будет добрый, ласковый, – фальшиво напевала себе под нос некая перебравшая красного вина дамочка. – Ветер пе-е-еремен! Плесни еще, дорогой…

Был у меня такой этап, когда подвизался барменом.

Чуть-чуть потрудился в столице нашей многострадальной Родины.

К тому времени я уже обладал двухлетним стажем: учился смешивать разнообразные коктейли еще в провинции. И вот, подменяя неожиданно заболевшего товарища, попал на фуршет после вручения литературной премии юным дарованиям. Стоял нарядный: в белой рубашке и черной бабочке. Плескал.

На лестнице толпились матерые творческие личности. Дергали за рукава смущенных дарований и кричали:

– Поздравляем вас!

– Спасибо, – вежливо отвечали дарования.

Это была широкая лестница, соединяющая первый и второй этажи театра «Et Cetera». Театр под руководством народного артиста Калягина выглядел дорого и, наверное, красиво. Висела большая сверкающая люстра, внизу были расставлены фуршетные столики. Я же стоял за длинной, как язык одной моей знакомой, барной стойкой.

Бесплатный алкоголь на любой вкус. Для уважаемых гостей и участников.

У столиков толкались, выбирая закуску, господа в приличных костюмах.

Я в перерывах с интересом наблюдал за юными гениями. Один тщетно пытался пристроить пакет с презентом и дипломом в гардероб. Там пакет брать отказывались.

Двое других, в галстуках и брючках, хлопнув по стопочке, принялись с воодушевлением обсуждать романы Достоевского. Лица краснели, руки махали.

Занятно было их слушать.

Я-то уже тогда физически не переносил романов Федора Михайловича: он казался мне ужасным лицемером. Ученые говорят, что излишняя витиеватость речи и лицемерие характерно для эпилептиков. А для игроков? Это началось после того, как я поработал в игровых автоматах. Выдержал ровно месяц. Не понимал я этого азарта. Венцы эволюции исходят слюнями перед бездумными машинами и врут, постоянно врут, говоря по мобильнику, что да, они уже на пути домой, не стоит беспокоиться, просто задержались там-то и там-то. Просят выпустить покурить через специальную дверку на задний двор, потому что курить очень хочется, а здесь нельзя, и вокруг ходит жена (муж, брат, родители), ищут… Проигрывали все, пили и матерились. И мне было стыдно и противно, что имею ко всему этому отношение… Ладно, бог с ними и с Достоевским.

Еще был обритый наголо парень, тоже с пакетом-опознавателем, который слонялся по залу и явно чувствовал себя неуютно. На нем были дырявые джинсы, футболка и тяжелые ботинки. Кольцо в ухе. На него наскочили журналисты. Азартные тетки. Тыкали ему в лицо микрофоном.

– О! Стиль – гранж!

– Чего? Я просто вторые джинсы вчера грязью заляпал…

– А о чем ваша повесть?

– Все о том же. Любовь, ненависть, жизнь, смерть, дружба, предательство…

– Какие проблемы волнуют современного автора?

– Семейные.

– Насколько автобиографичные ваши произведения?

– Я автобиографий не пишу.

– А ради чего вы пишете?

– Ради денег, – сказал парень и, круто развернувшись, пошел к барной стойке.

Я наполнил стопку. Парень протянул руку.

…Стопку утащила прямо из-под носа чья-то другая рука.

– Блядство, – пробормотал парень.

Я повернул голову. Водку уносил в неизвестном направлении какой-то известный режиссер. Не помню фамилии. Он носил сразу двое очков: на глазах и на лбу. Наверное, у него очень плохо со зрением.

Я наполнил другую. Парень того заслуживал.

Улучив момент (когда алкоголь и закуски почти иссякли и народ стал расходиться), я выбрался подышать декабрьским воздухом на крыльцо театра. Напарник справлялся.

– Привет, – обратился ко мне стройный мальчик с растрепанной челкой и в узких штанишках. – Дай закурить!

– Не курю.

– Жаль… меня Саша зовут.

– Ты гей, что ли? – довольно грубо спросил я.

– А что, – испугался мальчик, – так заметно?

– Заметно.

Рядом группа изрядно датых прогрессивных авторов утешала плачущую девушку-писательницу, которой, видимо, не слишком повезло в конкурсе. Выведывали номер телефона, поили вином и норовили успокоительно погладить ниже спины.

Девушка явно была не в себе. Всхлипывала:

– Да я… да они там все…

– Как считаешь, вот это ей сейчас нужно? – спросил у меня Саша.

Я покачал головой.

– И я того же мнения, – сказал он и, бесцеремонно растолкав прогрессивную группу, заголосил: – Дорогая-милая, мы с тобой щас идем в туалет, да? – Девушка не возражала. – Расступитесь, молодые люди, нечего глазеть! – заключил Саша и поволок ее в традиционное женское укрытие.

Маневр удался. Я подумал, что Саша – хороший человек и ничего что гей.

Главное, что не пидарас…

А на следующий день я получил расчет и решил поехать домой, навестить родителей. Москва меня уже порядком заколебала.

У входа в метро отирались Шарики в ожидании куска «особой краковской». Бродили страшные бомжи. Висели красочные оптимистичные плакаты.

До поезда оставалось девять часов. Я почесал в затылке, вздохнул и поехал смотреть памятник Пушкину. А кого тут еще смотреть?

Памятник охраняли пузатые милиционеры. Они курсировали от Александра Сергеевича до биотуалета и обратно. Пушкин был зеленого цвета, и на голове его сидел голубь. Птица гордо надулась, взлетев на такую высоту.

Наглядевшись на великого поэта, зашел в кофе-хауз. Заказал чашечку кофе. Так и сидел с этой чашечкой до вечера. Заняв диванчик в углу, раскрыл ноутбук и стал раскладывать «косынку». Затем почитал с экрана Маркеса: «Полковнику никто не пишет». Признанный шедевр не вдохновил. Я решил, что перечитаю его лет через тридцать…

Я что-то совсем не понимал ни литераторов, ни высокую литературу.

В начале десятого прибыл на Ленинградский вокзал. Там было холодно.

В зале ожидания по соседству оказалась компания из трех пожилых рыбаков в пыжиковых шапках. Я так и не въехал: с рыбалки они едут или на рыбалку?!

Раскрыл журнал «Смена», но содержание статьи не отпечатывалось в мозгу.

Первый дышал с характерными хрипами. Точно – астматик. Он то и дело открывал свой рыбацкий ящик, доставал термос с розочкой на боку и, налив что-то горячее в колпачок (держал его только большим и указательным пальцами), прихлебывал маленькими аккуратными глоточками. Его удочки – с самодельными пробковыми рукоятками.

Второй, в камуфляжном ватнике, толстый и краснощекий, без конца балагурил.

Крышка его ящика была обита коричневым дерматином, под которым угадывалась поролоновая прослойка. Пухлые пальцы ковыряли пластмассовую ручку пешни: капли воды срывались с острия на пол, образуя лужицу.

Третий рыбак, худой и морщинистый, с крайне озабоченным видом рассматривал носы своих прорезиненных сапог.

– Ты их кремом помажь, – советовал балагур.

– Мазал уже… все равно трескаются, падлы!

– И тяжелые небось?

– Тяжелые… и стоят нормально…

– Я если б чуни такие обул, ваще, – хрипло рассмеялся первый, обладатель невразумительной обуви (как с плакатов по ОБЖ, посвященных химзащите), – то и с места бы не сдвинулся…

– Епты! Валенки с галошами – хорошо! – сказал балагур.

– Это если, ваще, ручной валки, – ответил первый.

– Трескаются… падлы! – повторял третий. – Трескаются…

– Так вот оно и есть, ваще! – посочувствовал первый и снова потянулся к термосу. – Бывает, что компонента не хватает какого-нибудь, вот и трескаются!.. Химия, ваще!

Только сейчас, думая об этом, я понял, что жизнь и литература – это совсем разные вещи. Вот и все. Не надо их смешивать. Бурда получится.

Ты либо пишешь, либо живешь.

А тогда я просто схватил бэг и сбежал по лестнице. Какая там платформа-то?!

Закололся с непривычки, пока бежал…

– До Новгорода этот? – спросил, доставая из кармана билет и паспорт.

Проводница кивнула. Я поднялся по ступенькам.

В вагоне было тепло. А мой сосед по купе листал Библию.