Продуктами Карташов загрузился в Елисеевском супермаркете. Всего в списке числилось тридцать два наименования, однако одно из них осталось незачеркнутым. В самом богатом и самом престижном магазине Москвы не нашлось любимого лакомства Брода — обыкновенной кильки в винном маринаде.

Погрузив покупки в машину, он подошел к лотку и купил стаканчик мороженого. Чтобы не мозолить глаза, залез в кабину, но не тронулся с места пока не доел «пломбир» и не выкурил после этого сигарету.

К метро "имени Татаринова" он подъехал около двух часов. Своего товарища он увидел сидящим за книжным развалом на подставке, единственная его рука лежала на культяшках ног и держала завернутый в серую бумагу беляш. Когда Карташов подошел и сказал: "Кот, здравствуй", Татаринов живо взглянул на него и поднял руку с беляшом.

— Салют, брат! — ответил он. Его светлые короткие волосы, спутанные ветерком, торчали в разные стороны.

— Ты можешь ненадолго отлучиться со своего рабочего места? — спросил Карташов.

— На час-полтора… Сейчас без пяти два… — он быстро стал засовывать беляш в карман камуфляжа.

— Не спеши, я сейчас подгоню машину.

Нес он его, как носят обезьяны своих детенышей. Татарин рукой держался ему за шею, а культями ног упирался в живот.

Прохожие останавливались, оборачивались и исподтишка наблюдали за ними. Карташов посадил Татарина в кабину и перекинул ему через грудь страховочный ремень. Когда выехали на магистральную улицу, Карташов, чтобы разрядить муторное молчание, спросил:

— Какого хрена ты сменил наш берет на голубой?

— Это теперь моя рабочая спецовка: десантная куртка, тельник и берет ВДВ. Сейчас из все нашей армии, наверное, только десантные войска пользуются уважением у граждан. ОМОН — это уже в прошлом, его здесь, в Москве, ненавидят. А в форме ВДВ нам больше подают…

Карташов вплотную подъехал к дому, где они теперь жили с Одинцом, и на руках отнес Татаринова в лифт. Не опуская его на пол, так и доехали до своего этажа. На лестничной площадке их встречал Одинец.

— Привет, легендарному ОМОНу! — он широко открыл дверь и скомандовал: — Давайте, устраивайтесь на диване!

Они придвинули к дивану журнальный столик и накрыли его тем, что нашлось в холодильнике. Одинец достал запотевшую бутылку «Столичной» и четыре банки чешского пива.

— Тебе, что налить? — спросил он Татаринова.

— Не забывайте, что я на работе. Вечером и ночью — пожалуйста, хоть до белых чертиков, — Татарин пачку «Винстона» зажал под мышкой и стал вытаскивать сигарету.

— Бери рыбу, — Одинец подвинул гостю тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками лососины.

— Я помню, Кот, раньше ты любил шпик с луком. Саня, принеси из морозилки сало…

— Да перестаньте, — тихо сказал Татаринов, — я же не есть сюда приехал. А как ты, Серега, здесь оказался? Ты же вроде бы сидел…

— Сначала, сержант, рассказ за тобой. В какую мясорубку тебя занесло?

Татаринов перестал жевать, положил вилку на стол. Ладонью вытер сальные губы.

— Может, слыхали про такой город Грозный? Как раз под Новый год меня там и укоротило. Свои же, эмвэдэшники, из «града» шаркнули по нашему взводу…от тридцати братанов осталось со мной полтора человека…Потом госпиталь Бурденко, где меня окончательно обкорнали, как старую яблоню.

— А чего ты кантуешься на улице? — спросил Одинец. — Ведь наверняка пенсию получаешь…

— Получал, — Татаринов взял рюмку с водкой и залпом выпил. — Расскажу — не поверите…

Карташов слушал и все в нем закипало дьявольским варевом. Кулаки сами по себе сжались, да так, что кожа на костяшках натянулась до белого глянца…

…После госпиталя Татаринов переехал жить к медсестре Вере, с которой там познакомился. Женщина, старше его на пятнадцать лет, взяла его к себе. Из жалости, и три месяца обихаживала, как любимого сына. Купила ему рубашки, майки, подержанный компьютер, чтобы ему не скучно было ожидать ее с работы. Через одного большого начальника, который тоже когда-то лечился в госпитале Бурденко, выбила прописку. Ее старая мать выписалась и уехала к сестре на Украину.

— Однажды Вера сказала, что хочет съездить навестить мать. Я не возражал — мать есть мать. Накупила мне продуктов, пива, атлантической сельди и уехала. Неделю живу, вторую, а ее все нет и нет. Уже с работы стали звонить. Я порылся в шкафу и нашел в альбоме открытку с обратным адресом. Отправил на Украину письмо и, примерно, через месяц мне позвонила ее тетка из Харьковской области… Плачет и не может внятно объяснить, что к чему…Словом, ехала моя Веруня с местным парнем на мотоцикле, а тот придурок, не справился с управлением и — с моста свалился в воду. Наверное, был пьяный, — Татаринов закрыл глаза и стал загибать пальцы. — По-моему, в октябре того же 1997 года, после такого известия, я ужрался, как свинья…Уже привык к ней, она для меня была и нянька и мамка. После ее смерти я остался без родни и друзей. Бывало сидишь один в комнате и воешь. Вспоминаешь жизнь и воешь, воешь… Только бутылка и спасала.

— И после этого пошел побираться? — Одинец наполнил рюмку Татарина. Тот накрыл рюмку ладонью.

— Все, мне больше нельзя…А насчет побираться…Не пошел, а отвезли на «ниссане» и посадили на ящик. Сказали, если уйду, они мне оторвут последнюю клешню. А куда уходить? Разве что в Москву-реку или башкой с четырнадцатого этажа…Но туда еще надо добраться…

…Однажды к Татаринову домой заявились молодцы и представились сотрудниками фонда помощи «афганцам». И он рассиропился. А как не поверить, если коньяк лился рекой, в доме появились красная икра, мясо, бананы, пиво таскали сумками. Один из пришедших, назвавшийся Ваней Грушевским, ласково полюбопытствовал — не может ли он, Татаринов, прописать к себе его родного брата?

— Коронный номер аферистов, — тут же прокомментировал Одинец. — В Москве таких, как ты лохов, кидают по два раза в день. И ты, разумеется, прописал…

— Сначала я сопротивлялся, словно наши в Брестской крепости. Я эти номера уже тоже знал…

Когда переговоры ни к чему не привели, "покровители афганцев" применили к нему пытки. Начались они с угроз закопать его в балашихинском лесу или с гирей на шее утопить в ближайшем водохранилище. Потом в ход пошли прижигания сигаретой чувствительных мест и ежедневные избиения. А когда Татарин, измотанный болью и безнадежностью, стал терять сознание, ему в культи стали вбивать гвозди.

Карташов с Одинцом увидели, как на этом фрагменте своего рассказа Татаринов схватился за штанину, подколотую к животу, и начал ее в истерике трясти и рвать.

— Меня и без того каждую ночь мучают страшные фантомные боли. Я орал, как бешеный, падал на пол, чтобы как-то отвлечься, после пил горстями анальгин. Потом эти сволочи все лекарства у меня забрали и стали колоть морфий. Прямо через рубашку, сонного… Пока не началась ломка…

…Он подписал все бумаги. Сначала на приватизацию жилья, затем — на продажу. На четвертый день приехали четыре амбала в кожаных куртках и черных джинсах, засунули его в коробку из-под телевизора «самсунг» и, как мусор, оттащили в машину. Отвезли в какой-то загородный район, в подвал ничейного дома и там определили. На следующий день привезли ящик водки, помойное ведро и консервы — гречку с тушенкой из войсковых НЗ. Он не знал, сколько времени он там провел в компании гигантских крыс и вони, исходящей от сто лет нечищеного сухого туалет.

— Однажды снова приехали те же четверо, но уже во главе…главной шестерки. Улыбчивый пидор, мягко стелет, а в глазах бешеная матка колыхается, — Татарин сглотнул слюну и умолк.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Одинец. — Где это было?

— Подожди, Саня, — остановил его Карташов, — Что, Кот, было дальше?

— А ничего! Меня переодели в десантную форму и отвезли к метро… Деньги, словно дождь, посыпались и я от радости открыл коробочку, думал, вот теперь скоплю деньжат, куплю ствол или шашку тротила и устрою им Курскую дугу. Я же без отместки уже помереть не могу. Нет же, вечером они меня забрали с точки, отвезли в подвал, произвели шмон и за то, что я приныкал 300 рублей, положил их в трусы, они меня отхуярили ногами по первое число. Правда, я потом нашел способ прятать заначку: левые деньги стал отдавать на хранение продавщице, которая рядом торгует книжками. Замечательная, между прочим, деваха, только жаль не для меня…

— И сколько тебе за день надо насобирать валюты?

— Если выручка меньше двух тысяч, сажают, суки, на сухой паек. На хлеб и гречневую кашу. Причем касается это всех, с кем я живу в подвале. Коллективная ответственность.

— Где твой подвал? — спросил Одинец.

— И как найти твоих хозяев? — добавил Карташов. — Ты хоть знаешь — кого как зовут?

— Одного я вам назвал — Ваня Грушевский. Другого, с перебитым ухом, кто-то из них называл Аликом…Алик Фужер…Именно эта испитая рожа жгла меня сигаретой, — Татаринов вдруг, хоть и с одной рукой, проворно задрал тельняшку и повернулся… Одинец аж за нож схватился. Карташов побледнел и рукой осторожно провел по зажившим рубцам и язвам, покрывшими всю спину Татарина.

— Такие вещи не прощаются, — тихо проговорил он.

— Не я один такой, — сказал Татарин. — Потом ко мне кинули Гарика, бывшего пограничника из Таджикистана и Генку Рожкова, тоже обрубленного в Чечне. У них хотя бы на двоих три ноги. Но я вам скажу, их метелили похлещи, чем меня. Ребята сопротивлялись, особенно Генка, почти бездействующей ногой так звезданул Алика по черепу, что тот с катушек и потом, падла, фыркал полчаса. Во, вспомнил — Холодильник, главарь этих шестерок! Толстомясая, наглая харя, на руке, наверное, стограммовая печатка…Настоящий полпотовец…

— Где твои апартаменты находятся? — снова спросил Одинец.

— А я почем знаю! Нас возят в фургончике «ниссана», а он без окон. На работу — в нем и с работы — в нем. Все! Единственное, что могу сказать: в одном месте дорога проходит рядом с железнодорожными путями. Несколько раз я слышал сигналы электрички. И такой же характерный шум. Разгружают нас во дворике, машину подгоняют к самому порогу. Крыльцо с шестью ступеньками…

— Ладно, адрес не проблема, — Карташов налил себе водки. — Скажи, Кот, из чего ты лучше всего стреляешь?

На лице Татарина появилось новое, просветленное выражение.

— Из «града» и в упор. Впрочем, все это херня, дайте мне любой ствол, пару обойм и я найду лбы, куда их всадить…

— А чем эти фраера занимаются? — поинтересовался Одинец. — Я имею в виду официальное занятие или…

— Обыкновенные шестерни у каких-то акул. А квартиры, нищие «афганцы» и «чеченцы» — это у них что-то навроди подсобного хозяйства. Или хобби…Однажды Холодильник в суете обронил бумажку и мы ее подобрали…И как мы из нее поняли, у них в Москве раскидано 67 точек, на которых трудятся такие же, как я, калеки. Мне Гарик говорил, что эти шестерки контролируют почти все ларьки на юго-западе и два рынка. Когда однажды Фужер, забрав у меня деньги, стал их класть себе в портмоне… Вам, наверное, и не снились такие бабки, — Татарин большим и указательным пальцами отмерил толщину долларового пресса, который он видел у Фужера.

— Мцыри, когда мы этот запредельный беспредел завяжем парашютным узлом? — Одинец аж дрожал от нетерпения. — Давай сегодня же их завалим, только сначала заедем к Броду, возьмем пару гранатометов…

Татаринов ни черта не понимал — почему Карташова называют Мцыри.

— Кот, тебе, наверное, уже пора, — сказал Карташов. — Проболтали и не дали тебе поесть…

— Я отдохнул у вас, что-то даже здесь расслабилось, — он положил руку на сердце.

— Оставайся, — сказал Одинец. — Начнем новую жизнь.

— Исключено! — решительно отверг идею Татарин. — Если один из нас сбежит, двух других тут же приколют. Говорят, такое уже было.

— Мцыри, у меня нет слов…Я этих гадов буду живьем пилить ножовкой, — в голосе Одинца звучало остервенение. — Ты вот что, Кот…Терпи и жди, когда однажды начнется стрельба, не удивляйся, а спокойно бросайся на пол и не поднимай головы. Понял?

— Не путай его, — сказал Карташов. Мы этим бронтозаврам подыщем другое место для справедливого суда.

— И приведения приговора в исполнение, — тут же уточнил Одинец. — Скальпы снимем и засунем им в хлебало, — он так усердно затянулся сигаретой, что казалось вместе с дымом в дыхалку втянутся щеки.

— Кот, говорят, что где-то в Москве околачивается Бандо?

— Он же в октябре 93-го был в Белом доме вместе Баркашовым, а теперь зад лижет другому фашисту Бурилову. Дешевка он перелицованная… Я знаю, Серый, он тебя здорово кинул…ты сидел из-за него…

— Разберемся, — тихо сказал Карташов. — Когда нет врагов, то не бывает войны… Добрались до метро в четвертом часу. На разведку пошел Одинец. Книжный лоток еще работал и возле него, переминаясь с ноги на ногу, стояла симпатичная девушка с замерзшими руками. На среднем пальце у нее простенькое колечко, на голове зеленая вязаная шапочка с помпоном.

Красного «ниссана» поблизости не было, однако Карташов подогнал свой «шевроле» почти к бордюру тротуара.

— Какие в вашем подвале запоры? — напоследок спросил Карташов.

— Двери закрываются на два замка, которые открыть можно только снаружи. Извини, Сергей, я обниму тебя за шею, — и они пошли. И пожалуй, единственный человек, кто не смотрел на них, была продавщица книг.

Когда Карташов опустил Татарина на ящик, тот сказал в самое ухо: "Братан, если у вас получится, оставьте Холодильника мне…" В этот самый момент, некстати заверещал мобильник, находящийся в кармане Одинца.

Карташов уже отходил от посаженного на место Татаринова, когда его окликнул Одинец.

— Мцыри, по коням, у гостиницы "Царская невеста" идет разборка, Брод просит подстраховать.

Не сговариваясь закурили.

— Куда рулить? — спросил Карташов, когда они уже сидели в машине.

— Поезжай пока прямо…

У очередного светофора, Карташов спросил:

— Скажи, Саня, когда мы на Учинском водохранилище были…Точнее, когда отрывались от милицейского «уазика», помнишь?

— Еще бы!

— Тогда ответь — зачем ты выстрелил по нему из гранатомета? Там же были такие же, как мы с тобой, ребята…

Одинец как каменный божок сидел неподвижно, но судя по происшедшей в лице перемене, этот вопрос застал его врасплох. Запоздало он пожал плечами и Карташов понял: все, что бы он не сказал, будет далеко от правды.

— Не хотелось в ту летнюю ночь кукарекать за решеткой.

— Но мы же явно от ментов отрывались.

— Да перестань ты скоблить мне по совести. У меня совести давно уже нет.

— Врешь, Саня, не в совести дело…

— Отрывались не отрывались…Да, мы явно отрывались, а я явно промазал. Есть еще вопросы? А если бы не видел, что отрываемся, будь спок, вмазал бы по фарам и глазом не моргнул… Сейчас — налево и дуй до четвертого квартала, а там посмотрим… Одинец был раздражен. Зырнув на Карташова, сказал:

— А почему ты не льешь слезы по тому факту, когда мы, выручая тебя, палили из автомата по живым ментам?

Карташов выбросил через форточку окурок, сплюнул…

— Я вас об этом не просил… Каждый должен идти своей дорогой.

Они прибыли к шапочному разбору. Возле гостиницы "Царская невеста" уже стояли милицейские машины, две «скорые», однако ни Блузмана, ни машин третьей московской станции неотложной помощи здесь не было. И много зевак. Они наблюдали за тем, как санитары выносили из ресторана участников перестрелки.

— Не везет Таллеру, — отстраненно сказал Одинец. — Фирма в долгах, и, наверное, скоро и мы с тобой вместе с Татарином пойдем побираться. — Он взял трубку и набрал номер. По всей видимости, звонил Броду. После отрывочного разговора обрадовал:

— Сегодня, Мцыри, мы можем быть свободны. Приедем домой, сыграем в нарды…на лобио и бутылочку "Армянского коньяка". Все это есть в "Арагви"…

— Я не против, только сделаем мы это после того, как отвезу Броду продукты. Сейчас заедем в рыбный магазин и посмотрим кильку в винном маринаде…