Повести

Омельченко Николай Михайлович

Первая навигация

 

 

Тельняшка

В начале марта, после полудня, на город внезапно обрушилась гроза. Сашу Борового она застала на углу Верхнего Вала и Константиновской. В такое время даже на юге грозы — явление редкое, и Саша видел, как при первых, еще далеких раскатах грома приостановились прохожие, молча, с недоумением и страхом переглянулись. Солдат с очень худым желтоватым лицом, в старой шинели и с вылинявшим вещмешком за плечами, вдруг весь вытянулся, грозно поднял голову. Охнула рядом с ним старуха, закутанная во что-то темное с зелеными полосами — не то в платок, не то в одеяло. Перекрестилась. Прохожие чутко прислушивались к этим отдаленным глухим раскатам, похожим на артиллерийскую канонаду. И хотя уже прошло пять месяцев с тех пор, как немцев далеко отогнали от Киева, у многих невольно мелькнула холодящая сердце мысль: не фашисты ли это снова рвутся к городу?

Солдат вдруг съежился и затрясся от смеха.

— Что, бабка, крестишься, грозы испугалась?

Старуха быстро взглянула на небо, на солдата, на Сашу и грубым, почти мужским голосом сказала:

— Гром на голые деревья — не к добру. К неурожаю это…

— Ну, бабка, муку мелешь, — весело говорил солдат, — большей беде, чем пережили, не бывать. Вот добьем Гитлера, всем неурожаям войну объявим.

Старуха, все еще опасливо поглядывая на небо, быстро засеменила по старому выщербленному тротуару.

Из-за крыш домов наползла громада темной, с синевато-дымными боками тучи. Тут же под ней блеснула короткая тонкая молния, и гром сотряс не по-мартовски прогретый воздух.

— Хорошо, — улыбаясь, возбужденно сказал солдат.

Саша молча кивнул. Ему тоже нравилась ранняя весенняя гроза. Рокочущие раскаты совсем не пугали, а казались сейчас радостно волнующими.

— Закури! — Солдат щедро распахнул перед Сашей новенький, с вышитой кривой звездочкой кисет.

Саша отрицательно покачал головой, отказался и продолжал смотреть на тучку, в которой то ворковал, будто кого-то успокаивая, то вдруг снова взрывался сердитым треском гром.

Солдат скрутил цигарку, прикурил, аппетитно затянулся. Дым, чуть покачиваясь, пластом, как в закупоренной душной комнате, проплыл у Сашиного лица, коснулся его. И тут он даже не понял, что произошло. Наверное, залюбовавшись грозовой тучей, вдохнул в себя этот крепкий махорочный дым. Ноги налились незнакомой слабостью, в глазах заколыхался туман, туча над домами косо качнулась к земле, и Саша стал терять сознание. Он почувствовал, что кто-то сильный и цепкий подхватил его под руки, усадил на лавочку.

— Что, хлопец, сомлел? Что с тобой? — будто издалека услыхал он уже знакомый голос солдата.

— Да нет, да я так, — пробормотал Саша.

— Белый как полотно стал. Болен, что ли?

— Здоров я… — ответил Саша, вытирая выступивший на лбу пот. Ему стало очень стыдно. «Что это я, как девчонка, — подумал, — ни с сего ни с того в обморок…» И повторил уже более твердо, даже сердито: — Здоров я, сильный.

— Сильный, — усмехнулся солдат. — Это ты, брат, отощал. Растешь, организм требует хорошего питания, а в оккупации жили как, от голодухи до макухи? И сейчас, видно, не густо с харчами… Вот и подкосило тебя.

Саша не ответил. Хотел было подняться, но солдат легонько придержал его за плечи, снял вещевой мешок, развязал его неторопливо, вынул ощипанный небольшой ломоть хлеба.

— Бери, ешь.

Хлеб пах селянской хатой.

— Ешь, еще упрашивать тебя!

— А ты сам вон какой худющий, желтый…

— Это не от голодухи, — сказал солдат, — в живот я был ранен. Из госпиталя. Мне и хлеба-то черного есть нельзя. Только белый, из крупчатки. Хирург сказал: «Поезжай хоть на недельку в село. Парного молочка попей. Ну, а потом снова в свою часть». Да что я, вот так и буду его держать? — уже рассердился солдат и сунул хлеб Саше в руки.

Саша отщипнул корку, поднес ко рту, откусил и вдруг почувствовал такую ломоту в скулах, что тут же скривился и даже за щеку ухватился, как при зубной боли.

— Что, ломит? — сочувственно кивнул солдат. — Это потому, что отвык. Перепадал наверно только пресный, лепешки разные. А это настоящий, с кислинкой. Сейчас покажется сладким, ешь.

Над головой сильно громыхнуло. Первая капля дождя была крупной и упала с такой силой, что, разбившись о скамейку, оросила мелкими холодными брызгами сразу и хлеб в руках Саши и его лицо. Потом капли зачастили, дробно застучали по пыльному тротуару, зашипели в куче грязного, не успевшего еще растаять снега под забором.

— Мне мокнуть нельзя, — поспешно натягивая лямки вещмешка на худые костлявые плечи, сказал солдат. — Ну, бывай!

Он сошел с тротуара на мостовую, остановился, поджидая трамвай.

— Спасибо! — крикнул вслед солдату Саша.

— Что? — Солдат не расслышал, обернулся. А когда понял, усмехнулся, махнул рукой и вскочил на ржавую подножку некрашенного, без стекол, с вырванными дверями вагона.

И едва трамвай отъехал, тяжелый невесенний ливень пролился на город. Саша поспешно укрылся в подворотню. Из нее несло сырым сквозняком. Вскоре по каменному настилу подворотни потекла рекой вода, заставив Сашу прижаться к стенке. Бурные ручьи мчались по Константиновской. Сточные колодцы, покрытые решетками, давно не чищенные, были забиты грязью и отбросами, и поэтому на Подол с верхней части города сразу же побежали мутные потоки воды. Бурля, они шумно неслись по спускам, по кручам. Они совсем залили Константиновскую, превратившуюся в быструю реку, и ринулись дальше по Верхнему Валу, к Юрковской, Оболонской, Ратманской. А дальше, перехлестнувшись через прибрежное шоссе, шумными водопадами обрушились в Днепр с высокой набережной, изрезанной овражками, изрытой воронками от бомб и снарядов. Потоки первого весеннего ливня несли с собой мелкие осколки кирпича из разрушенных домов, щепки с остатками немецких букв, охапки слипшихся листьев, патронные гильзы. Все это поглощали мутные волны кипящего от ливня Днепра.

Тучу унесло куда-то к устью Десны. Ворча громами, вслед за ней потянулись мелкие, клубящиеся темной синевой облачка. Они осыпали дома и улицы редким, иссякающим дождем, и в небе сквозь послегрозовую голубовато-пепельную дымку вспыхнуло солнце. Вода еще бурлила на Константиновской, ослепительно, до боли в глазах поблескивая на солнце. Трамвайных рельсов не было видно. Рассекая потоки, словно катер, проплыл по улице трамвай, и на тротуары, уже заполнившиеся людьми, накатились волны, выплеснулись на стволы деревьев, на фундаменты домов. Прохожие, переступая в худых обутках, незлобно поругивались.

А Саше вдруг стало очень весело. Он быстро зашагал в сторону Житнего рынка. Туда он собирался давно и сегодня уже был бы там, но задержала гроза. Да еще и этот обморок… Вспомнив о случившемся, Саша почувствовал, что щеки залила краска. Даже самому перед собой стало стыдно. Собирается в матросы, мечтает плавать, а такой слабак.

Солдат был прав. Это от истощения. Уже целую неделю он ел только суп из мерзлой картошки, а свои триста граммов хлеба, что положено по карточкам, продавал, чтобы скопить денег. Бабушкин хлеб он не трогал. И еще варил ей кашу из купленного на рынке пшена. Бабушке, при ее болезни, нельзя есть сладкую мерзлую картошку. Она все еще лежала в постели, и хозяйство в доме вел Саша. Сам ходил в магазин за хлебом, сам готовил, сам убирал комнату, стирал. Но это все было временным. А мечта о флоте, мечта стать моряком жила в нем постоянно. Даже в тяжелые годы оккупации мечта не покидала его, скрашивала серые, голодные, тревожные дни. Когда впервые пришла она к нему? Может быть, еще в то лето, когда отец повез Сашу, еще совсем мальчонку, в Одессу? Помнится, они ехали с вокзала в трамвае и вдруг отец сказал: «Смотри!» В трамвайном окне совсем близко, между домами, всего на миг блеснуло что-то синее и большое. Саша никогда до этого не видел моря, но сразу понял, что это оно, море. И вдруг от волнения перехватило дыхание, во рту стало солоно, будто в лицо уже ударила тугая морская волна…

А началось все с того дня, когда он явился сюда, на Константиновскую, в учебный комбинат речников. Тут обучались будущие рулевые, мотористы, механики. Мужчина в морском кителе и мичманке встретил его приветливо. Спросил, сколько ему лет, где работает, кто отец и мать. Потом, вздохнув, очень вежливо объяснил, что принять его учиться не может, так как в комбинат зачисляют только тех, кто имеет стаж работы в речном флоте или хотя бы плавает сейчас.

К сожалению, Саша никакого отношения к флоту не имел.

В учебном комбинате речников Саша встретил паренька, которого, как он узнал позже, приняли только потому, что тот уже состоял матросом на буксирном катере. Паренек, щуплый и низкорослый, выглядел гораздо моложе Саши. Но под коротким распахнутым пальто у него красовалась настоящая матросская тельняшка.

Саше в начале года исполнилось пятнадцать. Он хотя и худой, но для своих лет довольно рослый. Вот еще если бы раздобыть где-нибудь тельняшку, вид у него совсем стал бы внушительным. Тогда можно будет прийти в управление речного флота и сказать, что ему уже шестнадцать. А документы, мол, сгорели во время бомбежки. Пусть определяют возраст по внешности. Тельняшка, конечно, не придаст солидности, но доверия у речников к ней больше. Примут на какое-нибудь судно, а там и в комбинат поступит. Потом можно будет в техникум, а затем поплавать-поплавать да и махнуть в Высшее военно-морское училище. Штурман дальнего плавания…

Вот с тех пор тельняшка и не выходит из головы.

* * *

За несколько кварталов от Житнего рынка уже была такая толчея, что ни проехать, ни пройти. У заборов, заляпанных грязью, у старых, давно не беленных домов зябко жались спины. На земле вдоль тротуаров разложены тряпки и статуэтки, ковры и платья, ржавые гвозди и баночки из-под лекарств. Здесь было все, что только могло остаться, уцелеть за время оккупации и что можно было продать. У самого рынка продавались вещи уже более солидные. Здесь зазывали покупателей деды из сел — бондари и гончары. С нечесаными бородами, в рваных кожухах, они по-царски восседали среди своих дежей и кадушек, кувшинов и макитр. А на рынке уже у самых ворот пахло жареным луком, мясом.

У Саши даже под ложечкой заныло. Тот хлеб, который дал ему солдат, почти не утолил постоянного давно ставшего привычным чувства голода. Но Саша умел заставить себя не думать о нем, научился за время оккупации. Ему порой казалось, что он не в силах удержаться, подойдет, отдаст все свои сбережения и хоть раз за долгое время наестся досыта. Каждый раз он так думал, проходя мимо рынка, и каждый раз сдерживал себя. Мечта о тельняшке была сильнее чувства голода.

Здесь, на рынке, смешалось все: около вытянувшихся в тесную шеренгу баб с вениками лука на плечах стоял такой же длинный ряд женщин, держащих в руках штопаные детские платьица и чулки, на прилавках среди крынок с молоком можно было увидеть новенький пахнущий цвелью и нафталином мужской костюм. По неписаным законам все здесь имело свое место. В одном конце торговали разной обувью, рядом — верхней одеждой, а чуть поодаль — бельем. Саша уже знал об этом, приходил сюда однажды. И тельняшку видел, но о цене не спросил, постеснялся спрашивать без денег. Потолкавшись в сердито-шумной толпе, он пробрался к месту, где торговали бельем. Вскоре он увидел старика, на руке у него было наброшено несколько выцветших рубашек и совершенно новенькая тельняшка.

— Сколько? — спросил Саша.

— На тебя велика, — сказал старик.

— Ничего, — бодро ответил Саша, — подрасту.

Старик вздохнул, оглядел Сашу с ног до головы и назвал такую цену, что пареньку даже жарко стало.

— А дешевле нельзя? — спросил он робко.

— А что же ты хотел, новая ведь совсем.

— У меня нет столько, — вздохнул Саша.

— За твои деньги ты и рукава от нее не купишь, — ответил старик.

— Может, у вас какая-нибудь старенькая есть? — все еще с надеждой спросил Саша.

— Можно вот рубашку…

— Нет, мне надо тельняшку.

— Эй, пацан! — окликнул его бойкий голос. Саша обернулся и у пивного ларька увидел женщину. Она приветливо улыбалась. Помахала рукой, подзывая к себе. Саша подошел. Перед женщиной стояла старенькая, с облезлым никелем на ручках детская коляска, заваленная старым тряпьем.

— Что-то я слышу о рукаве от тельняшки. У меня имеется.

— Да нет, мне тельняшку, — ответил Саша и хотел было уйти, но женщина его удержала.

— Да ты постой!

— Тельняшку мне, — уже сердито сказал Саша.

У женщины было круглое добродушное лицо, веселые смеющиеся глаза. Она быстро оглядела Сашу, словно что-то соображая, большими обветренными руками порылась в тряпье и вынула новенький огромный рукав от тельняшки.

— Зробым тельняшку, — сказала она. — Две сотни за рукав, полсотни за работу. Да в такой двое таких, как ты, влезет!

Женщина приложила рукав к Сашиной груди, примеривая, растянула его.

— Видишь?

— Ну так что?

— Так берешь или нет?

Саша нерешительно помялся. Он все еще не очень понимал, что хотела эта женщина, но все же где-то теплилась надежда, а вдруг совершится чудо, вдруг эта добрая на вид женщина вправду сделает из рукава то, что ему было так нужно.

Женщина достала ножницы и, щелкая ими, весело тараторила:

— Война всему нас научила. А тельняшку из рукава на такого хлопца — раз плюнуть. Так берешь?

— Не знаю…

— А ну, скидай бушлат!

Саша снял свой солдатский зеленый бушлат, купленный бабушкой на этом рынке, положил его на коляску. Женщина снова примерила широкий рукав тельняшки к Сашиной груди, что-то посчитала на пальцах, несколько раз прикладывала к плечу и груди ножницы, потом неторопливо, но очень ровно, как это умеют делать только женщины, прорезала по бокам рукава два отверстия. Достала иголку и, присев на крохотный стульчик, стала быстро обметывать края прорезов черными нитками. Саша все еще недоверчиво, словно околдованный надеждой, глядел на быстрые руки женщины и слегка поеживался.

Дул хотя и не холодный, но все же сырой, весенний ветер.

— Ну, а теперь снимай рубаху, — почти торжественно сказала женщина.

Саша нерешительно посмотрел по сторонам. Неловко было раздеваться при таком скоплении людей.

— Соромлывый, — хмыкнула женщина. — Зайдем за ларек. — И, уходя с Сашей, бросила соседке рядом: — Погляди, чтоб чего не потянули!

Между ларьком и забором, топчась в липкой грязи, Саша снял рубашку, вытянул вперед руки, и женщина почти без усилий стала натягивать на него рукав тельняшки. И когда ощутил на себе теплую, плотную ткань, он не мог сдержать радостной улыбки. Погладил себя по груди, ощупал бока и тихо сказал:

— Спасибо, тетя!

— Носи на здоровье, племянничек, и знай мою добрость! — радовалась не меньше Саши женщина.

Саша надел бушлат. А женщина смотрела на тельняшку, любуясь своей работой, сияющим от радости хлопцем. Она уж совсем подобрела. Когда Саша протянул ей деньги, сказала:

— Давай половину, только за рукав беру. Работа — то так, одно удовольствие…

Саша еще раз поблагодарил, чувствуя себя бесконечно счастливым. Давно у него не было такого удачного, такого радостного дня.

 

Незнакомка

Побродив по барахолке, он, — еще раз повезло в этот день, — купил сильно поношенную, с переломленным козырьком мичманку, надел ее набекрень и, расстегнув бушлат, чтобы все видели его тельняшку, гордо двинулся по рынку. В кармане еще оставалась красненькая хрустящая бумажка. Решив, что оставшиеся деньги теперь можно истратить на что-нибудь вкусное, Саша направился к рядам, от которых исходил манящий аромат.

Саша старался не глядеть на эти макитры и чугуны, а выискивал, что подешевле. Наконец он остановился у прилавка, еще мокрого после дождя, с остатками крохотных, до рези в глазах поблескивающих на солнце лужиц. Среди этих лужиц стоял чугун с жареными лещами, а рядом на блюде высилась горка больших плоских пирогов. Саша когда-то уже покупал такие и знал, что в них больше картошки, чем теста, что тесто лишь тоненькой оболочкой покрывает толченую картошку с луком, но зато они были здесь самыми дешевыми, да и на вид аппетитны: верхняя корочка пирогов с янтарным глянцем, словно их намазали медом и теперь зачем-то сушили на солнце.

У него хватило денег только на два таких пирога. Один он сунул в карман для бабушки, а другой медленно, растягивая удовольствие, стал есть, шагая по рынку и теперь уже беззаботно рассматривая все вокруг.

Подойдя к месту, где ему так повезло с тельняшкой, услышал рядом незнакомый девчоночий голос:

— Приятного аппетита!

Саша даже не обернулся, он не предполагал, что эти слова могли относиться к нему. Но когда они были произнесены вторично — громче и уже с насмешливой настойчивостью, паренек приостановился и увидел рядом худенькую девчушку. Он смутился и покраснел.

Девчушка была закутана в огромный темно-синий, похожий на одеяло платок. Наверное, поэтому лицо ее казалось слишком маленьким, черты его очень мелкими. Зато ее глаза сразу запомнились. Большие, карие, опушенные светлыми ресницами, они были похожи на ядрышки каштанов, поблескивающие в расколовшейся золотистой кожуре.

Саша, чувствуя, что еще больше краснеет, отвел взгляд и пошел было дальше, но тот же голос, теперь уже несколько осмелевший, почти просящий, остановил его:

— Постой!

Саша, засунув руки в карманы и стараясь казаться равнодушным и небрежным, остановился.

— Что надо?

— Ты водник? Матросом служишь? — спросила она.

— Да, — кивнул Саша и снова смутился, теперь уже оттого, что солгал. Но ему было приятно, что девчушка приняла его именно за того, кем ему хотелось стать.

— Мой папа тоже речником… механиком на мониторе плавал. В Днепровской флотилии. Василий Алексеевич Стрельченко. Не слыхал?

— Нет, — покачал головой Саша.

— Я давно, с начала войны ничего о нем…

Глаза девочки наполнились слезами, она тяжело вздохнула. Саше вдруг захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, успокаивающее, но что именно, он не знал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя неловкость, хотя и уходить ему не хотелось. Но молчать тоже было тягостно.

— Извините, — смущенно улыбнулась она сквозь слезы, — до свидания…

— До свидания, — кивнул Саша, проникаясь странным, непонятным чувством, в котором была, и внезапная радость от короткой встречи, и вместе с тем тягостная тревога, будто ему подарили что-то хорошее, а он тут же потерял его.

Ему показалось странным то, что он сразу же, едва услыхав, запомнил имя, отчество и фамилию ее отца.

Шлепая по липкой базарной грязи, Саша твердил их про себя, стараясь не забыть. Может быть, действительно ему удастся что-нибудь узнать о ее отце от людей, с которыми будет плавать. И он обязательно разыщет девочку и расскажет. В том, что его примут на пароход, Саша уже почти не сомневался. Даже девчушка поверила, что он матрос.

А ведь ее отец служил на военном судне, и она наверняка видела-перевидела речников.

 

Любин

На это здание Саша всегда посматривал с уважением. В нем помещалось Управление речного флота.

Не будь на Саше мичманки и тельняшки, он наверняка чувствовал бы себя совсем робко. Да и сейчас, открывая массивную дверь, он волновался.

— Здоров, братишка! — поприветствовал Сашу парень, сбегавший вниз по лестнице.

Паренька Саша видел впервые. На нем тоже была тельняшка, видимо, он из водников и принял Сашу за своего.

Это Сашу несколько ободрило, он увереннее зашагал по лестнице наверх. В коридоре, у двери отдела кадров, людей было немного. В основном старики и подростки.

— Здесь очередь? — кивнул Саша на дверь.

— Какая там очередь, заходи, — буркнул с желтыми от курева усами дед.

Саша осторожно открыл дверь, вошел в комнату, сизую от табачного дыма, остановился у порога, поздоровался. В углу за небольшим письменным столом сидело двое. У краешка стола боком приткнулся щуплый мужчина в мичманке, низко надвинутой на лоб. Он что-то усердно и сосредоточенно писал на листке сероватой бумаги новеньким малинового цвета карандашом. Мужчина так увлекся своим делом, что даже не поднял головы, чтобы взглянуть на вошедшего. Другой, в накинутой на плечи черной шинели, большеголовый, лысый, положив на стол развернутую газету, которую он держал перед собой, скупо кивнул на приветствие и уставился на Сашу так, словно что-то вспоминал. Потом близоруко прищурился и спросил:

— Ну, чего вернулся?

— Я не вернулся, я пришел, — сказал Саша.

— Не морочь голову! — уже неуверенно проговорил большеголовый, все еще близоруко щурясь.

— Я и вправду пришел, — беспокойно улыбнулся Саша, поняв, что его принимают за кого-то другого.

— Нда… — неопределенно проворчал большеголовый, видимо, сообразив, что обознался. Потер голову, спросил устало, сквозь вялый зевок: — Что тебе?

— Я пришел, чтобы устроиться на пароход матросом… или хоть кем-нибудь, хочу плавать.

Мужчина поправил на плечах шинель, лишь на одно мгновенье задержав на Саше взгляд.

— Ваня, — обратился он к писавшему, — вот нашел тебе еще одного. Согласен кем угодно. Бери кочегаром.

Тот поднял голову, внимательно посмотрел на Сашу и, покусывая свой новенький карандаш, спросил:

— Один явился?

Саша замялся. Неужели этот человек с первого взгляда понял, что он несовершеннолетний, и поэтому спрашивает, почему явился без родителей? Саша торопливо начал объяснять:

— Один. Не с кем мне больше! Мама на фронте, отец тоже был, сейчас в госпитале в Уфе, раненый лежит. Бабушка очень ослабла, на рынок сходить не может…

Мужчина в мичманке вдруг расхохотался. Саша уставился на него непонимающе, с обидой. Мужчина был еще совсем молодой. Его веселые голубые глаза и небольшой крючковатый нос придавали ему вид лихой бравости и отваги. Перестав смеяться, он сразу же стал очень серьезным и заговорил громким, как подумал Саша, привыкшим к командам голосом:

— Да я не о них!.. Бабушки-матросы нам не нужны! Я о товарищах твоих. Мы в свое время в моряки всем классом поступали, все пацаны нашей улицы мечтали плавать. Романтика влекла. А ты один пришел. Нам во как нужны водники, — чиркнул он себя карандашом по шее. — Ведь почти все мужчины на фронте, а к нам идут одни старики да инвалиды. Молодежи бы побольше, этак лет по шестнадцать, семнадцать! Вот и спрашиваю, почему один, почему с собой товарищей не привел?

— Мои товарищи все эвакуировались, — ответил Саша, — а я не смог, должен был, да не смог, бабушка слегла… Да и не знал я, что сюда надо приводить кого-нибудь…

— Да не кого-нибудь, а хороших ребят! Тебе сколько лет?

Саша замялся. Он вдруг передумал врать. Ему казалось, что этот небольшого роста, очень живой человек с веселыми глазами и крючковатым носом все знает и все видит насквозь.

— И шестнадцати еще нет, так? Пару месяцев назад пятнадцать стукнуло, угадал?

— Да, — вздохнул Саша.

— Тельняшку и мичманку на толкучке купил, чтобы казаться старым морским волком, правильно?

— Правильно, — еле слышно произнес Саша.

— А когда шел сюда, придумал, что документы сгорели во время бомбежки, поверят, мол, верно?

Саша уже даже не отвечал, лишь кивал головой, не понимая, откуда тот все мог знать.

— А вы откуда все это знаете? — спросил его Саша уже сломившимся от волнения голосом.

Мужчина снова весело расхохотался, затем, поднимаясь из-за стола, сказал:

— Да потому, что не ты первый, не ты и последний такой. Эти же самые тактические операции в свое время проделывали и мы. Правда, в несколько иных вариантах, потому что время было другое. А так почти все точь-в-точь… Ну, парень, давай знакомиться. Зовут меня Иван Елисеевич, фамилия Любин. А тебя как величать?

— Саша Боровой.

— Оформляй его…

Мужчина в шинели вынул из стола несколько бланков, протянул Саше и сказал:

— Напишешь дома биографию и заполнишь анкету, только чур, без помарок и без вранья. Это у меня не проходит. Занесешь завтра.

— Спасибо, — облегченно вздохнул Саша и улыбнулся. — А плавать когда, на каком пароходе?

— Пароходе? — переспросил Любин и очень серьезно посмотрел на Сашу. — Если есть время, пойдем — покажу. Я как раз туда иду.

Они вышли из Управления и направились в сторону порта.

— А вы, Иван Елисеевич, капитан? — спросил Саша, подстраиваясь под быстрый шаг Любина.

— Нет, я первый помощник и замполит. Что, не похож? — Любин испытывающе посмотрел на Сашу и рассмеялся.

— Нет, почему же…

— Не хитри, не юли, конечно же, не похож. Ты ведь думал, что капитаны и их помощники — это огромного роста усачи, с трубками в зубах, верно?

— Да, — сознался Саша.

— И я когда-то представлял себе их именно такими. И даже роста своего малого стеснялся. Ты вон в пятнадцать лет какой вымахал. Но внешность, она только первое впечатление производит. А о человеке судят по многим другим качествам. Вот взять, к примеру, нашего капитана, Федора Михайловича Келиха. Ни усы, ни борода у него никогда не росли. Бывает такое у людей — не растет и все. А если бы и росли, все равно их сейчас бы не было. Раненых товарищей спасал на горящем пароходе. Про Печковский мост слыхал?

— Нет, — сознался Саша.

— Услышишь… Еще не успели написать об этом. Там в сорок первом был страшный бой, парень. Днепровская флотилия прорывалась вниз по Днепру. Пароходы горели, как факелы. Немногие остались в живых. Вот и обгорел там и наш капитан. И трубку он не курит. Сердце у него больное. Было бы мирное время, внуков бы нянчил, на курортах лечился… А сейчас и с больным сердцем капитаны нужны. Война…

У завалившихся набок, искореженных железных ворот судостроительного завода зияла огромная воронка от фугаски. На месте бывшей проходной допревала, слегка дымясь на солнце, куча прошлогодней листвы. Она, почти не шурша, мягко, как вата, спружинила под ногами, и Саша с Любиным ступили на заводской двор. Миновали закопченную пожаром каменную стену какого-то линия, перебрались через груды кирпичей разрушенных цехов, потом — через лабиринт помятых ржавых стапелей вышли на аллейку, ведущую к Днепру. По бокам ее мертво высились обгоревшие каштаны. А на берегу, среди оставленных немцами походных кухонь, железных контейнеров, ящиков и прочей военной рухляди, стояли обуглившиеся уродливые стволы верб. И только широкий разлив Днепра сиял, как всегда в половодье, серебрился голубизной. Но и в ней было что-то непривычное для глаза. И Саша вскоре понял, что именно. Пустынность. Ни парохода, ни баржи, ни даже крохотного катерка-буксира не было видно в весенних водах. И порт был мертв. Ни одного суденышка не прижималось, как когда-то, к шумному причалу затона.

Любин уселся на пустом железном ящике и молча глядел на воду.

Саша опустился рядом. Тоже молчал. И лишь через некоторое время несмело спросил:

— А наш пароход где?

— Пароход? — Любин посмотрел на него так, словно не понял вопроса.

— Хочется поглядеть…

— Там, — кивнул Любин на Днепр.

— Где? — не понял Саша.

— В затоне, на дне. В тридцати метрах от нас.

— А-а-а, — неопределенно протянул Саша и, помолчав, разочарованно спросил: — А как же мы?

— Как? Поднимать будем! Вот доукомплектуем команду, попросим рабочих завода, чтоб подсобили, водолазов пригласим, если они, конечно, есть в городе, и поднимем наш пароход.

— А как он называется?

— Не знаю, — вздохнул Любин. — Возьмемся за тот, который легче поднять. Тут в затоне не один потоплен. Когда отступали, сами и пускали их на дно. Аккуратно делали, знали, что поднимать придется.

 

Бабушка

Бабушка лежала на кровати с хрустящей провалившейся сеткой. Встретила Сашу неласково.

— Ну где это можно целый день пропадать? — начала она, едва Саша вошел в комнату.

И тут же, когда он снял бушлат, удивленно замолчала, разглядывая его безрукавую тельняшку и мичманку.

— Откуда это у тебя?

— Поступил на пароход, — радостно сказал Саша. — Матросом.

— На какой еще пароход? Учиться тебе надо. Вот мама снова письмо прислала. Беспокоится, почему не продолжаешь учебу. Что я ей напишу?

— И учиться поступлю, бабушка, в комбинат. Заочно. Сначала на рулевого, потом в речной техникум пойду, капитаном буду, это моя мечта с детства…

— Хватит мне уже капитанов.

Бабушка намекала на Сашиного отца, своего сына. Отец у Саши — кадровый военный. Капитан артиллерии. В начале лета сорок первого года Саша с отцом и матерью приехал к бабушке погостить в Киев. Жили они в Харькове. Погостив несколько дней, отец с матерью уехали в Крым, в санаторий. Саша остался с бабушкой в Киеве. А через неделю началась война.

Отец сразу же отбыл в свою часть, а мама успела заехать на денек в Киев, попрощаться. Она была врачом и тоже уходила на фронт. Вот так и остался Саша с бабушкой.

Бабушка страдала сахарной болезнью. Когда началась война, и совсем слегла. Часто плакала и говорила:

— Мать наказывала беречь тебя, смотреть за тобой. А вышло все наоборот, пришлось, внучек, тебе за мной, старой и больной, ухаживать.

Возможно, поэтому Саша рано повзрослел. В свои двенадцать лет он ходил по селам менять вещи на продукты, на полях вокруг Киева собирал мерзлую картошку, удил в Днепре рыбу. Так они и перебивались с бабушкой в эти годы. Правда, после освобождения Киева, совсем недавно стали присылать отец и мать деньги по аттестату, получили продуктовые карточки. Но время было еще очень трудное. Бабушка нуждалась в лекарствах. Да и одежда вся изорвалась, ее тоже надо было приобретать на толкучке. Так что жили они еще впроголодь.

— Бабушка, я тебе гостинец принес, — сказал Саша и вынул из кармана бушлата пирог.

— Спасибо, спасибо, родной, — проговорила бабушка и тут же спохватилась: — А сам-то ты ел? Да постой, откуда он у тебя? Где деньги взял?

— Заработал, — усмехнулся Саша.

— Ой, не нравится мне все это.

Бабушка приподнялась на постели. Она всегда приподнималась, когда сердилась и хотела казаться строгой.

— Вот я схожу завтра на этот твой пароход. Как он называется?

— Пока еще никак.

— Это как же понять? — удивилась бабушка.

— Он затоплен. На днях будем поднимать со дна. Ох, если бы ты, бабушка, выздоровела! Жалко мне тебя оставлять одну.

Округлое, в мелких сеточках морщин лицо бабушки еще больше сморщилось.

— И так намаялся со мной, — тихо сказала она. — Ты хороший внук, Саша. Сыновья не все так за своими матерями ухаживают. И я хочу, чтобы тебе было всегда хорошо чтобы ты был счастлив. А болезнь моя — пустое. Поболею и перестану. Вот мама пишет, что вышлет посылку с лекарствами. А лучшее мое лекарство, когда вы все живы и здоровы. Об Алеше беспокоюсь. Как он там? Что-то давно нет письма из госпиталя. Писал, что на поправку дело пошло, а тут замолчал…

— Ну как же, бабушка, всего шесть дней прошло, как письмо прислал.

— Разве шесть?

— Шесть, бабушка. Еще и наше не получил. Уфа далеко.

— Давай ему еще напишем, — попросила бабушка.

— Давай, и маме… Напишем, что я иду на флот и учиться буду.

— Но ты же еще не поступил учиться…

— Поступлю.

Саша подошел к этажерке, взял тетрадь. Ее выдавали в школе перед началом занятий, еще в августе сорок первого. Так и не удалось писать в ней школьных упражнений. Он аккуратно вырвал из середины двойной листок. Один для письма отцу, другой — матери.

Взял огрызок карандаша. И тут же вспомнился новенький карандаш первого помощника капитана Любина.

— А пирожок все же, сознайся, где взял? — донесся ласковый бабушкин голос.

— Пирожок? — задумался Саша. И в это время увидел на этажерке горсть прошлогодних каштанов.

— Купил на Житнем рынке, — сказал Саша, — Ты знаешь, бабушка, я там встретил одну девчонку, у нее какие-то… ну, не такие, как у всех, глаза. Они похожи на каштаны. — Саша взял с этажерки несколько каштанов и, держа их на ладони, продолжал с улыбкой: — Не на такие, конечно, как эти, старые и сморщенные. А на те, что вот только-только упали с дерева, раскололись и еще половина каштана в кожуре и блестит, как полированная.

— Это у кого же такие глаза? — удивленно и настороженно поинтересовалась бабушка.

Саша рассмеялся, глядя на растерянное лицо бабушки, бросил каштаны на полку этажерки.

— Да у той, что на рынке встретил…

— Садись, — строго приказала бабушка.

Саша сел на стул у столика, приставленного к кровати, косо, как когда-то в школе на парте, положил лист бумаги и, вопросительно взглянув на бабушку, спросил:

— Кому раньше будем писать, папе или маме?

— Раньше ты мне дашь слово!

— Какое? — не понял Саша.

— Что больше не будешь шляться по рынкам. Хватит, прошло то время!

— А картошку кто принесет?

— Сама принесу.

— Тебе же тяжело, бабушка.

— Мне будет в сто раз тяжелее, если ты свяжешься с какими-нибудь хулиганами.

— Но до сих пор же не связался.

— Все, больше говорить об этом мы не будем, — еще строже закончила бабушка.

 

Иришка

Иришка торопилась к себе на Константиновскую. Жила она у хозяйки, у которой отец накануне войны снял комнату. За время оккупации Никитична сильно сдала, и большая часть работы по дому приходилась на долю Иришки.

Дом стоял в дальнем углу двора, с низкой, вечно сырой подворотней, каких на Подоле великое множество. Вокруг теснились двух- и трехэтажные дома с крохотными, давно не мытыми окнами, между рамами которых лежало еще довоенная, серая от пыли, вата.

Но, хотя дом и находился в этом общем дворе, около него вырос небольшой внутренний дворик — палисадник, обнесенный низким стрельчатым заборчиком. В палисаднике росли яблонька, два деревца абрикоса, кусты сирени и цветы. Тех, кто заходил в этот двор, особенно удивляли мальвы. Буйно разросшиеся, высокие, до самой крыши, они как-то не вязались с сырой подворотней, с теснотой асфальтированного двора, вечно закрытого стенами домов от солнца. Туда, где находился домик Никитичны, тень от соседних домов не доставала, солнца для мальв было в избытке, поэтому и разрослись они так пышно.

Отцу Ириши понравился этот уютный на вид домик. Особенно — мальвы, которые напоминали ему родную Херсонщину. Поэтому он и снял в этом домике комнату, когда с дочерью переехал в Киев. Как недавно все это было! Каким радостным, каким солнечным было то время! Какой сказочно беззаботной и счастливой казалась жизнь.

Все перечеркнула война…

Мать умерла, когда Иришке не было и шести лет. Жили они тогда в Херсоне. Пока Иришке не исполнилось восемь и она не пошла в школу, в городе она бывала редко, только зимой. А с весны и до поздней осени, всю навигацию девочка плавала с отцом на небольшом пароходе-буксире, таскавшем по Днепру огромные тяжело груженные баржи. Только сейчас, когда Иришка выросла, она стала понимать, как отец любил ее и как был к ней привязан. Даже на просьбы родственников и друзей оставить дочь на время у них сердито отмалчивался. Словно предчувствовал, что придет время, и он расстанется с дочерью надолго, возможно, и навсегда. Но раньше Иришка не представляла себе жизни без отца, без его пароходной команды, у которой она была любимицей.

А потом была школа, пионерские лагеря, и снова отец и пароход, шумные пристани. В те годы Иришка не задумывалась ни о счастье, ни о горе.

Весной сорок первого отца перевели в Киев. Иришке понравился большой красивый город, суетливый, громыхающий трамваями Подол, на котором беспорядочно и густо теснились дома, восходили то вверх по склонам, то жались у Днепра. Понравился тихий дворик и мальвы у домика, где отец снял комнату, в которой потом, всего через несколько месяцев, так круто и поначалу совсем непонятно повернулась ее жизнь. Конечно же, отец, как сейчас уже поняла Иришка, снял комнату в этом доме не только из-за мальв. Хозяйка квартиры, Никитична, женщина в летах, одинокая, но еще не старая, охотно приняла постояльцев, помогала в их несложном хозяйстве, готовила и стирала, даже в мелочах проявляя заботу об Иришке, опекала ее, когда отец уходил в плаванье.

Отец и Иришка привыкли к ней за короткое время, даже полюбили ее. Думается, что Никитична совершенно искренне привязалась к Иришке.

Когда началась война, Иришка стала редко видеть отца. Иногда он забегал ночью, целовал ее сонную, а когда она просыпалась, прижимал к себе, терся о ее лоб небритой щекой, молчал или говорил:

— Ничего, Иришка, все скоро кончится, как началось, так и кончится, погоним скоро Гитлера…

Однажды он пришел под вечер. Перед этим его долго не было. Иришка и Никитична сидели на простеленном старом одеяле в тени под яблонькой, прислушивались к далеким орудийным раскатам и грызли семечки.

Война для тех, кого она еще не коснулась близко, казалась чем-то нереальным, к ней трудно было привыкнуть.

Иришка все эти дни никуда не отлучалась из дому, боялась, что вдруг забежит домой отец, а ее не застанет. Увидев его, бросилась навстречу, повисла на шее. Потом сидела у него на коленях, болтая о разных пустяках. Отец хмуро молчал. За последнее время он сильно похудел, на висках пробилась седина, а глаза стали тусклые, в них исчез прежний веселый блеск. Иришке раньше казалось, что отец, когда и сердился, не был хмур, а глаза даже улыбались. Сейчас же, слушая дочь, он лишь иногда натянуто улыбался, но лицо оставалось по-прежнему усталым и неулыбчивым.

Отец сказал хозяйке:

— Ничего у меня с Иришкой не вышло. В Херсоне оставался кое-кто из моих близких. Думал к ним отправить, но никого уже не застал — эвакуировались…

Он помолчал некоторое время, обнял дочь и спросил:

— Ну, так что же, доченька, будем делать? Искать родственников уже поздно, да и времени нет…

— Ты идешь на фронт? — спросила Иришка.

Отец молча кивнул.

— Возьми меня с собой, — почти весело, как и всегда, когда отец уходил в плаванье, попросила девочка.

Ей отец не ответил, а Никитичне сказал:

— Киев, конечно, постараемся отстоять, но а вдруг?.. Может, на некоторое время…

Он пристально посмотрел на хозяйку.

— Ох, горе, горе, — покачала головой Никитична. На глазах у нее заблестели слезы. — Я полюбила Иришку. Идите, Василий Алексеевич, и будьте за нее спокойны. И сама ее не обижу, и другим в обиду не дам.

И отец ушел. Снова ждала его Иришка каждый день, часто просыпалась по ночам, прислушиваясь, не раздастся ли знакомый стук в дверь. Отец не пришел. В город ворвались немцы. Думалось, не надолго. Вот-вот вернутся наши, и с ними отец… Поначалу все в доме было по-прежнему. Хоть и тревожно и боязно жилось, но Никитична относилась к Иришке, как и при отце, заботливо, успокаивала, мол, временно все это. Но жить становилось все труднее и труднее. Однажды Никитична, повздыхав, сказала:

— Деньги у нас кончились. Что есть будем?

Постояла некоторое время в раздумье, затем, не глядя на Иришку, произнесла:

— Придется вещи продавать.

— Берите и наши вещи, все, что надо, — вздохнула Иришка.

Никитична открыла шкаф, чемоданы, что-то откладывала в сторону, подсчитывала.

— Пойду я, дочка, может, в селе эти тряпки на какие продукты поменяю, — говорила она вздыхая. — А ты тут дома уж как-то…

И началась для Иришки новая жизнь, голодная, полная тревог. Чтобы прокормиться с Иришкой, Никитична уходила на села. То картошки принесет немного, то пшена, а то и ничего… Как-то даже семечки принесла, потом подсушила их на большой чугунной сковородке. Они пахли очень вкусно, на весь двор, и хозяйка насыпала Иришке полный кулек. Было приятно держать его, теплый и пахучий, в руках, слушать ласковый голос Никитичны: «Лузай, лузай на здоровье, моя хорошая дивчинка».

В теплые дни Иришка уходила к Днепру, подолгу сидела на берегу, думала, мечтала…

Величаво и спокойно текла река, тихо плескались о прибрежные камни волны, в заливах ярко искрилась лазурь, над золотистым песком на Трухановом острове зеленели ивы. И порой, глядя на воду, девочка как бы забывала о том, что уже давно идет война, что все вокруг так изменилось. Тогда Иришке казалось, что вот сейчас промчится мимо узкий, выкрашенный в блекло-синий цвет монитор, и у рубки будет стоять отец, улыбающийся, весело помахивающий рукой. Так когда-то было…

Когда город освободили наши войска, вместе со всеми радовалась и Никитична, целовала Иришку, приговаривая:

— Вернется теперь наш Василий Алексеевич, и все будет хорошо, мы снова заживем, моя хорошая.

Дни проходили в радостном ожидании. Каждое утро Иришка просыпалась с надеждой, что вот сегодня, наконец-то, придет если не сам отец — ведь шла еще война, — то хоть весточка от него. Но ничего не было.

В годы оккупации Иришка только и жила надеждой, что вернется отец, и снова наступит прежняя довоенная жизнь, которую только и можно считать настоящей жизнью. Но вот уже прошло несколько месяцев после освобождения, немцев погнали дальше на запад с нашей земли, радовались люди освобождению, обновлялась жизнь, а у Иришки после первых радостей вновь пришла печаль и тревога: от отца не было никаких вестей. Тогда Иришка написала в Москву. Ответ пришел малообнадеживающий: «Василий Алексеевич Стрельченко пропал без вести». Люди, у которых Иришка спрашивала, что означает это самое «без вести», хотя и вздыхали, глядя на Иришку с сочувствием, отвечали, что без вести — это еще, возможно, и жив. Война разбросала людей, того и гляди объявится.

Такие ответы на время успокаивали девочку, оставляя еще крохотную надежду, однако радости они не приносили.

Вот только сегодня вдруг словно дохнуло вновь прежним довоенным, и не понимала Иришка, что стало тому причиной. Первый ли такой солнечный, теплый весенний день, ранняя ли гроза, хлынувшая на город, или тот паренек в тельняшке и мичманке, так напоминавший веселых матросов из команды отца, которые любили и баловали Иришку и которых любила она. Или, может быть, причиной тому — и весна, и гроза, и матросик.

«Обязательно надо сходить в Управление пароходством, — думала Иришка, — побродить по пристани, порасспрашивать об отце. Может, кто уже вернулся из тех, что воевали вместе с ним, или встретятся люди, которые слышали о нем, знают о его судьбе». От мысли, что она не будет вот так просто сидеть и ждать сложа руки, а что-то предпримет, может, встретит людей, близких отцу, Иришке стало радостно и немножко тревожно.

 

Первый день

Солнце только поднялось из-за Днепра, холодными вспышками отражалось в окнах домов, серебристой рябью блестело в лужицах на узких подольских тротуарах. Уже не один трамвай обгонял Сашу, а он и не думал садиться в набитый людьми вагон, хотелось пройтись пешком, испытать всю радость начала первого в жизни трудового дня.

Саша спешил в затон — сегодня должны поднимать со дна реки пароход.

У берега Днепра, захламленного трухлыми бревнами и прошлогодними высохшими водорослями, в окружении нескольких человек Саша увидел Любина. Широко улыбаясь, так что даже его короткий крючковатый нос, казалось, выпрямился, Любин взял Сашу за локоть и представил:

— Новый член команды! Самый нетерпеливый! Каждый день прибегает и спрашивает, когда же будем поднимать наш корабль. И вот дождался этого дня!

Водники протягивали Саше, как равному, руку, называли себя.

Коренастый, сутуловатый мужчина с рябым от оспы лицом, Владимир Афанасьевич Лемеж был рулевым. Боцман Валерий Божко, щуплый, верткий, с писклявым голоском, был вовсе не похож на тех боцманов, какими их представлял себе Саша. А пожилой мужчина с черной повязкой на глазу, слегка прихрамывающий, — Леонид Маркелович Чубарь, оказался механиком. Потом Саше пожал руку Василь Промыко, тот самый паренек, которого он как-то встретил в Управлении пароходством. Василь был кочегаром. Улыбнулся, подморгнув Саше, как старому знакомому. Подходили и другие, всех запомнить Саша сразу не мог. Были тут и рабочие, и водолазы, и крановщики — все, кто явился, чтобы поднимать пароход.

На месте, где пароход лежал на дне реки, стояли две баржи с лебедками и небольшими кранами, понтоны. Рядом сновал буксирный катер. Водолазы и несколько рабочих сели в лодку и отчалили к баржам.

Вскоре на берег явился капитан, о котором Саше говорил Любин. Это был высокого роста мужчина с красным, в шрамах от ожогов лицом. В отличие от своего помощника Любина капитан показался Саше суровым, движения его неторопливы, даже несколько вяловаты. Он был в длинном черном пальто, посеревшим от времени, в шапке-ушанке с крабом.

Капитан произнес тихим, словно сдавленным голосом:

— Что ж, потрудимся, хлопцы! Надо же с чего-то начинать. Война… Хоть мы и в тылу, но работаем для фронта. Как и все… Ну, за дело, ребята!

Вернулась от барж лодка. В нее сели капитан и часть команды. Саша и Василь отплыли третьим рейсом.

Для Саши в этот первый его трудовой день работы почти не было. Точно так же, как и для Василя Промыко. Они, правда, принялись было помогать опускать тросы — их уже ожидали на дне водолазы, — но это и без их помощи легко делали рабочие-лебедщики. Потом подносили бруски, бревна.

Капитан, Любин и боцман отдавали малопонятные команды членам экипажа, другим рабочим, крановщику, чаще даже не словами, а жестами. Саша и Василь лишь молча, с напряженным вниманием всматривались в тех, кто командовал, стараясь не прозевать момента, когда команда будет относиться к ним. Но их словно не замечали. Было даже немного обидно. Хотя вскоре Саша и Василь поняли: тут пока что управляются и без них, и решили, что главное — не мешать. Стояли, наблюдая подготовку к подъему. Любин и машинист Чубарь держали в руках веревки, которые время от времени там, на дне реки, подергивали водолазы, подавая этим какие-то сигналы. Взмахом руки или кивком головы Любин что-то объяснил боцману, рабочим, и те то неторопливо крутили лебедку, то помахивали рулевому на катере. Тогда буксир натужно урчал, взбурливая винтом сонную воду затона, оттягивал вперед или подавал назад тяжелую неуклюжую баржу.

Но это была еще только подготовка к подъему, на которую ушло несколько часов. После этого обедали. Тут все познакомились с коком, Тоней Задворной, молодой круглолицей женщиной в квадратных очках. Камбуз находился еще на дне затона, и кок Тоня Задворная со всем своим небогатым и несложным хозяйством расположилась прямо на берегу. Вместо столов — два помятых железных контейнера, стулья — ящики, которых здесь валялось великое множество. Контейнер Тоня покрыла старыми, с желтоватыми отметинами горячих кастрюль и утюгов клеенками, на них стояли тяжелые, отлитые из металла тарелки и такие же кружки. Этот сервиз Тоня получила на складе пароходства. Он был изделием военного времени.

Над кострами подвешены на вбитых в землю рельсах котлы, от которых так вкусно пахло, что перехватывало дыхание.

— Сегодня на первое кулеш, а на второе каша, — торжественно объявила Тоня.

Все знали, что и кулеш и каша — это просто вареное пшено, так как других продуктов пока не выдавали. Но радостно и благодарно загалдели, потому что дело было даже не в том, какие блюда Тоня приготовила, а в том, что в экипаже существовал уже кок и был настоящий обед всего вместе собравшегося экипажа, как это бывает на судне в кают-компании.

И когда Тоня стала разливать в тарелки дымящийся, пахнущий старым салом кулеш, Любин, потирая руки, сказал:

— Кок, товарищи, на пароходе — лицо очень значительное. Даже сила тока зависит от кока.

И все засмеялись. Даже капитан слегка улыбнулся. Ему, видимо, нравилась команда.

За этим первым обедом говорили только о работе. Чувствовалось, что все по ней соскучились. Большинство — бывшие фронтовики, которые вернулись домой из госпиталей по инвалидности после тяжелых ранений.

Чубарь сидел между капитаном и его первым помощником Любиным. Перевернув вверх дном опустевшую тарелку, он чертил ложкой по ее дну какие-то линии и, часто поправляя черную повязку на глазу, что-то беспокойно объяснял капитану и помощнику. Те внимательно слушали, одобрительно кивали.

Боцман и рулевой сидели ближе к Саше, и он слышал их разговор.

Сутуловатый Лемеж, тесня тяжелым плечом сухонького боцмана, говорил:

— Река — не море. Тут у нее свои законы. Идти без бакенов — это все равно, что с завязанными глазами, вслепую…

— Но ты же, дядя Владимир, каждый перекат знаешь, пройдешь. Кто лучше тебя знает Днепр? Никто. Таких сегодня у нас нет…

— Пройти — пройдем, — отвечал Лемеж, — знать-то я таю, да не тебе ведь объяснять, что каждое половодье меняет фарватер. А земснарядов пока еще нет, малым ходом, наощупь…

— Тельняшку на Житнем купил? — спрашивал Василь у Саши.

— На Житнем, — кивал Саша.

— И я на Житнем. А мичманку?

— Тоже там.

— И я, — сказал Василь. Глянул пристально на Сашу и спросил: — Тебе сколько?

— Чего сколько?

— Лет…

— Пятнадцать.

— И мне. А им что сказал? Шестнадцать?

— Угу.

— Я тоже.

— А Любин сразу раскусил, что темнишь? — покосился на помощника капитана Василь.

— Как в воду глядел, его не проведешь, сам, видно, таким был. — И кочегары весело засмеялись.

Пароход поднимали к вечеру. После обеда снова что-то еще подготавливали. Но вот, наконец, все затихли, запыли в ожидании, и капитан скомандовал:

— Начинай!

Запели лебедки, туго, с хрустом натянулись тросы, качнулись, слегка накренились друг к другу, баржи. Всколыхнулась, вздулась между ними вода, и на ее поверхности появилось что-то сероватое, плоское. Саша вначале даже подумал, что пароход под водой перевернулся и его поднимают вверх дном. Но это оказались крыши кают верхней палубы, а рубку и трубу сразу трудно было заметить, так как все почти сравнял плотный толстый слой ила, смешанный с водорослями, обрывками канатов, ржавых тросов и прочего мусора, оседавшего на дно затона. Затем показалась палуба. Из разбитых окон кают грязными потоками текла вода с илом и песком, разбиваясь о края барж, окатывая брызгами одежду и лица людей. Но никто не сторонился, не уходил. Все стояли, словно завороженные этим торжественным и вместе с тем печальным зрелищем. Пахло водорослями, керосином, застоявшейся водой.

Вот появился уже и сам корпус, облепленный комьями ракушек. Теперь уже можно было, хотя и с трудом, прочесть полуистершиеся буквы — «Полина Осипенко».

И Саше вспомнилось, как незадолго до войны, приехав в Киев, они все вместе — отец, мать и бабушка, ездили на этом пароходе в Канев. Тогда пароход весь сиял бело-голубой краской, играла музыка, и на палубе пели песни веселые люди.

— Смотри, смотри, совсем маленькая дыра! — толкнул Сашу Василь.

— Не дыра, а пробоина, — поправил боцман.

Саша вглядывался в корпус парохода. Теперь уже и он увидел пробоину. Действительно она была небольшой.

— Хорошо сработали ребята, — сказал Чубарь, — по-хозяйски, знали, что своим ремонтировать придется…

 

Поиск

Иришка выбрала свободное время и зашла в Управление пароходством, чтобы порасспросить об отце. Может, уже вернулись люди, которые знали его?

Здание показалось ей гулким и необжитым, большинство дверей заперто, по-видимому, не все еще отделы работали. Девочка поднялась на второй этаж, откуда доносился негромкий, приглушенный шум голосов. Остановилась у приоткрытой двери, из которой вытекал сизый папиросный дым, несмело заглянула. У длинного стола сидело человек двадцать — слушали стоявшего за фанерной трибуной мужчину.

— Первейшая наша задача, — говорил он, — возродить флот. На сегодняшний день мы уже подняли со дна затона два судна — пароходы «Крупская» и «Полина Осипенко». Возвращаются в Киев некоторые члены плавсовета и рабочие судоремонтного завода. Но их мало, да и те, кто приходит, в основном — инвалиды. Значит, на работу по возможности следует принимать и более крепких подростков, и тех, кто по каким-либо причинам получил отсрочку от призыва в армию. Таким в дальнейшем предоставляется бронь. Это свидетельствует о том, какое большое значение партия и правительство придают возрождению Днепровского флота…

И впервые Иришка пожалела о том, что она не мальчишка, а то бы попросила, чтобы и ее приняли на флот.

Рядом послышались шаги. Девочка обернулась. Перед ней стоял мужчина в ушанке с крабом речника, в длинном черном пальто. Лицо у мужчины красное, со следами сильных ожогов.

— Тебе что, девочка, ищешь кого-нибудь? — тихо спросил он.

— Нет, я… — Иришка замялась. Идя сюда, она решила всех подряд спрашивать об отце. Но мысль о том, что хорошо бы поступить на флот или хотя бы просто в Управление на какую угодно работу, заставила ее спросить:

— А тут можно устроиться на работу?

Мужчина слегка дотронулся до ее плеча большой сухощавой рукой, со вздохом поглядел на девочку.

— Рано еще тебе работать, — ответил. — В твои годы учиться бы надо. Мы уж как-нибудь за тебя отработаем…

Иришка сбежала вниз по лестнице. Стало очень обидно. Сдерживая слезы, шла к Днепру. Набережная была пустынна. Лишь иногда проезжали машины с солдатами, груженные лесом, большими контейнерами.

Решила пойти в грузовой порт, что у судоремонтного завода. Ведь выступавший в Управлении говорил о том, что возвращаются речники с фронта. Не может же такого быть, чтобы хоть кто-нибудь из них ничего не знал об ее отце.

По дороге Иришка встретила мужчину в форме речника, с палкой в руках. Он неторопливо шел по набережной, припадая на поскрипывающий протез. Немного не дойдя до Иришки, остановился, загляделся на Днепр, по которому шел небольшой катер. Иришка остановилась рядом. Мужчина обернулся, задумчиво посмотрел на нее. Лицо у него было усталое и доброе. И девочка смело спросила:

— Скажите, пожалуйста, вы не знали механика Василия Алексеевича Стрельченко?

— Стрельченко? — стал припоминать мужчина. Потом пристально поглядел на Иришку. — А ты дочь его?

— Дочь… — чувствуя, как перехватило дыхание, едва слышно произнесла Иришка.

— Да как будто приходилось встречаться. Перед войной еще… Высокий, глаза такие запоминающиеся. — голубовато-серые, веселые. А сам смуглый, темноволосый. Красавец!

— Да, да, он! — воскликнула Иришка.

— Хороший был парень. Всего лишь раза два с ним встречались, а вот запомнился. Кажется, только перед войной и прибыл к нам в Киев, так?

— Так, так, — кивала Иришка, — Он вскоре в военную флотилию перешел. Корабль такой… монитор назывался. Пушка и пулеметы на нем…

— А вот этого я уже не знаю, не помню, — покачал головой мужчина и осторожно спросил: — Он что же, пишет?

— Нет, — упавшим голосом сказала Иришка. — Я писала, ответили — без вести пропал…

— Без вести… — повторил мужчина. — Многих война разметала. Но ты жди. — Он вдруг улыбнулся ободряюще. — Жди… Без вести, так, наверное, жив. Походи, у речников поспрашивай. Такого должны помнить. Вот я же вспомнил. А кто воевал с ним, наверняка знает. На заводе или в порту была?

— Нет еще…

— Ну, иди.

Мужчина протянул ей руку, крепко пожал, как взрослой.

— Иди, желаю тебе всего хорошего. И чтоб обязательно отец отыскался. От всего сердца желаю…

Сказав это, мужчина отвернулся и снова стал смотреть на Днепр.

По брусчатке набережной, обгоняя Иришку, мчались машины, гулко ухая кузовами на выбоинах, пыля первой весенней пылью. Тихо плескались о черные берега волны. Прохожие здесь попадались редко, гулять было некогда, да и не так много людей было в Киеве, как до войны. Большинство из них воевали, гнали немцев все дальше и дальше на запад. А те, кто вернулся в родной город и кто оставался в нем во время оккупации, день и ночь отстраивали дома, восстанавливали разрушенные заводы.

На одинокой иве, приткнувшейся у самой воды, покачиваясь на ветках, посвистывала, пощелкивала стая скворцов. За годы войны Иришка увидела их впервые. Были ли они при немцах? Наверное, были, но девочка просто не замечала их, не присматривалась ни к каким птицам. И вспомнилось ей, как они с отцом, еще в Херсоне, сделали двухэтажный скворечник. «Не будут в таком жить две семьи», — сказал сосед по квартире. «Будут», — уверенно ответил отец. И действительно, в скворечнике поселилось две семьи. Уж наверное, им было приятно жить в домике, построенном таким прекрасным человеком, как Иришкин отец. Семьи были шумные, хлопотливые. Один скворец, помнится, свистел, как мальчишка, Иришка даже иногда оборачивалась на его свист, думая, что ее зовет кто-то из задиристых одноклассников. А другой умудрялся кричать кошкой. И, вспомнив об этом, Иришка улыбнулась.

«Нет, не может такого быть, чтобы не встретился человек, который знает об отце, — думала она. — Просто надо чаще заходить в пароходство, в порт, и обязательно такой человек повстречается».

 

Василь

— Ну как, есть еще порох в пороховницах? — весело спрашивает Любин.

— Есть! — отвечает Саша.

— Порядок, — бодрясь, улыбается Василь.

Ручным пожарным насосом они откачали воду из трюма. Работа хотя и однообразная, но поначалу казалась вовсе не трудной. Качай себе да качай. Нажимай на рычаг — поднимай, вниз — вверх, вниз — вверх.

Поскрипывает, всхлипывая, насос, из брезентового шланга льется за борт густая с илом и песком вода.

Любин весь забрызган грязью, даже на носу — серые точки засохшего ила. Лицо усталое, глаза покраснели, видно, спит мало.

Саша знал, что, когда члены экипажа после работы уходят домой, Любин и капитан спешат в пароходство: то добывают запчасти и краски, то заседают по каким-то важным делам.

Любин становится на колени, заглядывает в трюм и говорит:

— Немного уже осталось, а там и насос не возьмет, будем ведрами черпать.

Подходит боцман.

— Как у тебя, Валерий, с ведрами? — спрашивает Любин.

— Дюжину раздобыл, да еще дюжину ребята из дому приволокли, — отвечает Божко.

— Значит, порядок, — довольно кивает Любин. — Давай сменим ребят.

Саша и Василь уступают место за насосом, разводят руки в стороны, разминаясь, затем идут в носовую часть парохода, садятся на шершавую, пятнистую от остатков старой краски скамейку. Ладони у Саши горят, а пальцы словно деревянные, и в кулак их не сожмешь как следует — больно. Спину и плечи поламывает от перегрузки, непривычки. Но сегодня уже легче. А после первого дня работы с насосом и уснуть не мог. Едва смеживал веки, в ушах звучали скрип насоса и тяжелый плеск воды.

А перед глазами то появлялась, то исчезала темная поверхность затона, будто и лежа в постели Саша все поднимал и опускал рычаг насоса, откачивая из кают и трюма воду.

Здесь, с подветренной стороны, на скамейке даже слегка припекло солнцем, и ребята сняли бушлаты и мичманки, устало вытерли рукавами взмокревшие лбы.

И тут же услышали рядом повелительный голос капитана:

— Надеть бушлаты!

Саша и Василь поднялись, стали торопливо одеваться. Потом выжидающе посмотрели на капитана, ожидая следующего приказания.

Но его не последовало. Уже совсем не строго капитан сказал:

— Простудиться захотели? Весной и солнце и ветер обманчивы.

Подошел механик Чубарь.

Фуфайка на нем и руки были черны от масла, брюки в пятнах ржавчины.

— Кольца не годятся, Федор Михайлович, — сказал с досадой Чубарь, поправляя на глазу повязку, — надо бы в какую-нибудь часть к военным махнуть, у них найдутся, ребята выручат.

— Вечером буду у коменданта, поговорю, — кивнул капитан.

— Что, уморились? — спросил Чубарь у хлопцев.

— Нет, — ответили те в один голос.

Капитан Келих и Чубарь переглянулись, понимающе улыбаясь.

— Отдыхайте, — сказал капитан.

Но сидеть просто так, ничего не делая, когда все вокруг работали не покладая рук, было очень неловко. Ребята поднялись, прошлись вдоль кормы. Вспыхивали, слепя глаза, звездочки электросварки, тюкали топоры, сверху у рубки слышался перезвон молотков — там клепали из ржавых листов железа новую трубу. Пахло карбидом, свежим тесом, керосином, а из трюмов несло болотным запахом древесной гнили и застоявшейся воды.

— Может, сменить? — спросил Саша, когда они подошли к Любину и Божко.

— Нет, ребята, кажется, все, — ответил Любин, наклоняясь над люком трюма. — Теперь насос уже не возьмет, тащи, Валерий, свои ведра.

— Айда, ребята, поможете, — кивнул боцман Саше и Василю.

Но в это время от берега донесся глуховатый звон. Это кок Тоня била в ржавый рельс, звала на обед.

Ведра пошли в ход после полудня. Вначале работали только боцман Валерий, Саша и Василь. Черпали совковой лопатой в каюте всхлипывающий от воды ил. Все это выносили на палубу и выбрасывали за борт. Ведра пыли тяжелые, как двухпудовые гири.

Вскоре появился Любин, заглянул в каюты и, увидев, что грязь оттуда убывает очень медленно, сказал:

— Стой, ребята! Сил вы много тратите, а толку никакого. Так и до следующей навигации не управимся. Надо что-то придумать.

И он куда-то убежал.

— Перекур! — объявил боцман.

Боцман, Саша и Василь уселись на теплой, нагретой солнцем палубе. Боцман Валерий, даже отдыхая, не мог оставаться без дела, уж такая, видно, была натура у этого человека. Вынув из кармана перочинный нож и палочку, он принялся что-то выстругивать. Василь, щурясь, некоторое время смотрел, как Валерий строгал ее, затем сказал:

— И у меня точь-в-точь такой же есть.

— Ножик?

— Ага. Солдат подарил.

— Выцыганил? — насмешливо спросил Валерий.

— Не-ет, сам подарил!

— За какие же это заслуги? — поинтересовался боцман.

— За юмор, — с такой серьезностью сказал Василь, что все рассмеялись.

— Юмор и ты — что северный и южный полюсы, — сказал Божко.

— Я тоже так думал, — ответил Василь, — но вот солдат решил, что все это было юмором.

— Что «все»?

— Это когда фашисты драпали… Кругом стрельба, сами знаете, мины рвутся, пули свистят. Наши старики и соседи с детворой — в погреб, а я в кустах засел, уж очень хотелось поглядеть, как идет бой. Вижу — немец к нам шасть через плетень, бежит по саду, отстреливается, а от кого, не вижу. И вдруг почти тут же за ним — наш солдат. Перемахнул через плетень, прижался к дереву и высматривает, куда немец скрылся. А у нас в саду печка стояла, на ней кастрюля с кипятком, мать воду грела, стирать собиралась. Немец ползком, ползком и засел за печкой. Только наш солдат было высунулся из-за дерева, фриц и поднял автомат. «Ну, — думаю, — застрелит солдата». И уже хотел было крикнуть, чтоб тот поостерегся, а в это время немец как завизжит, бросил автомат, схватился за шею и упал. Я и не понял сначала, что случилось, думал, пуля в него попала, а потом вижу — пуля попала не в него, а в кастрюлю с водой, а струйка кипятка немцу за шиворот! «Дядя, — подбегаю я к солдату, — он жив, — говорю, — кипятком его!» — «Хенде хох!» — закричал солдат и засмеялся. Фриц поднялся и руки вверх. А когда солдат увидел кастрюлю и струйку из нее, совсем развеселился. Стоит, смотрит на печку и хохочет. «Ну, — говорит, — все на фронте перевидел, а такое впервые. Твоя кастрюля?» — «Наша», — говорю. «Спасибо, развеселил ты меня, давно я так не смеялся!» — «А он ведь, дядя, и убить вас мог, если бы не кастрюля». — «Верно», — сказал солдат. Потом полез в карман и достал ножик. «На, — говорит, — на память про военный юмор!» Я этот ножик и не ношу с собой, боюсь потерять, дома храню. Не верите? — насторожился Василь. — Завтра принесу…

— Верим, — сказал боцман Божко. — На фронте все бывает, а фронт ведь через всех нас проходит — кому же, как не нам, верить.

К ним подошли рабочие и члены команды.

— Становитесь конвейером, к каждой каюте по четыре человека! — командует Любин. — Очистим от грязи трюм и каюты, а потом каждый вернется к своей работе.

И дело пошло веселее. По два человека накладывали в ведра ил, а стоявший рядом рабочий подхватывал ведро и передавал соседу, тот другому, а последний выбрасывал ил за борт. Это было намного быстрее и легче. Но все равно к концу рабочего дня ладони у Саши горели так, словно их обожгла крапива, руки казались слабыми, невесомыми, а поясницу ломило.

Домой Саша и Василь возвращались вместе. Дойдя до скверика на Верхнем Валу, ребята присели на лавочку, обоим вдруг очень захотелось посидеть. Это от усталости, хотя они друг другу ни за что не признались бы в этом.

Василь вынул горбушку хлеба, разломил на части:

— Ешь.

И Саша вспомнил, что бабушка положила ему в карман пару картофельных котлет. Обед кок Тоня готовила сытный, и котлеты не пригодились, а потом за работой Саша и вовсе забыл о них.

— Бери, — протянул он Василю.

Так, сидя на лавочке, они молча ели. Потом Василь даже вытряхнул из кармана крошки и бросил их в рот.

— Не наелся? — спросил Саша.

— Еще бы таких штук десять, — мечтательно сказал Василь. — Мне кажется, что когда в магазинах будет всего вдоволь, я лопну от обжорства. Не помню уже, когда наедался досыта. Вот только эти дни немного… Ел бы еще, да совестно. Не верится, что когда-нибудь будет такое время, что зайдешь в магазин, а в нем и черный, и белый хлеб, и булки разные, и сайки, и бублики, и даже пряники. А что это, Саша, спать после еды хочется, а?

Василь потер руки, зевнул, поежился.

— Уморился ты, — сказал Саша, — от усталости это.

— Кто, я уморился?! — почти угрожающе произнес Василь, и его курносое лицо даже побагровело, словно сказал что-то крайне оскорбительное. — Да я знаешь!.. Я двужильный! Плевал я на усталость! То ли было со мной однажды. Так работал, что тебе и не снилось. На Волге, перед войной. Приехали мы с дядей в один городок. А там арбузов горы лежат. Огромные, астраханские. По пуду весом. Рабочих рук не хватало, чтоб на баржи грузить. Начальство порта с ног сбилось, всех подряд уламывало — помогите. Ну и решили мы с дядей поработать. Там еще таких же, как мы, десятка два подобралось. Стали конвейером. Я укладывал на баржу. Кидают мне — ловлю! Кидают — ловлю! В две смены, шестнадцать часов подряд. И ни одного не уронил. Потом меня еще тренер футбольной команды заметил. Когда закончили, подходит и говорит: «Хочешь вратарем в нашу юношескую команду?» Дядя не пустил.

— Это я знаю, — сказал, сдерживая улыбку, Саша.

— Откуда знаешь? — насторожился Василь.

— Из кино.

— Какого кино?

— «Вратарь» смотрел? Точно такое было.

Василь хмыкнул и сказал:

— А в кино всякие случаи откуда берут? Из жизни. Вот, может, с меня и взяли…

И потом, чувствуя, что не убедил товарища, что тот не верит, проговорил азартно:

— Жаль, что нет мяча, ты бы увидел, как я стою на воротах. А может, этим попробовать…

Он резко поднялся, снял ремень, скрутил его в клубок. Получилось нечто похожее на мяч.

— На и бросай мне.

— Куда?

— А вот сюда.

Василь стал между двух каштанов у поломанной оградки сквера, пригнулся, растопырил руки.

— Давай!

Саша с силой бросил ремень вниз, к стволу каштана, Василь ловко метнулся в сторону, поймал, вновь кинул Саше. Тот повторил бросок. И снова Василь поймал. Потом еще раз и еще. Оба, казалось, забыли уже об усталости, увлекшись этой необычной игрой, хохотали, толкались, ремень перелетал из рук в руки, как настоящий мяч.

Редкие прохожие приостанавливались, покачивали головами, некоторые улыбались, другие ворчали, а один пожилой, усталый на вид, в замасленной телогрейке, даже прикрикнул:

— Что затеяли, бездельники! Силу некуда девать. Работать идти надо!

Это охладило ребят. Тяжело дыша, Василь ответил:

— А мы работаем, дядя. И отдохнуть уж культурно нельзя.

— Работаете… — презрительно проворчал мужчина. — Знаем, какие работники из таких!

— Ну что, — спросил Василь у Саши, когда мужчина ушел, — гожусь я вратарем?

— Можешь, — ответил Саша. — Вообще-то ворота узкие, а если пошире, то прыжка у тебя не хватит…

— Прыжка? — снова возмутился Василь. — А ну давай, кто дальше! Вот отсюда разбегаться, а толчок о бровку тротуара.

— Вратари прыгают без разбега, с места.

— Ну, давай с места!

Василь провел носком сапога черту по пыльному тротуару.

— Я первый.

— Идет.

Присев и несколько раз спружинив на ногах, Василь оттолкнулся и прыгнул. Оглянулся, измерил глазами расстояние.

— Теперь ты.

Саша тоже, став у черты, качнулся несколько раз и, словно опираясь о воздух разведенными в стороны руками, прыгнул, пролетев мимо Василя.

— Хорошо, — несколько удрученно произнес Василь, — теперь еще раз я.

На этот раз у него вышло еще хуже.

А Саша второй раз прыгнул дальше, чем при первой попытке.

— У тебя сапоги легче, — вздохнул Василь, — давай разуемся.

Но Саша видел, что разуваться тому не очень хотелось. И поэтому сказал:

— Ладно уж, не надо. Я ведь тренировался. Правда не с арбузами и не ремнем, а с настоящим мячом. И в воротах настоящих стоял. До войны в Харькове за Дворец пионеров играл.

— В форме и настоящих бутсах?

— Не босиком же…

Василь посмотрел на товарища с завистью, видимо поверил. Но все же ему очень не хотелось, чтобы тот считал его хоть в чем-то ниже себя, и поэтому, подумав немного, вдруг спросил:

— А ты встречался когда-нибудь с девчонкой?

— Какой девчонкой?

— Ну, с настоящей.

— А ты уж так и встречался, до войны, что ли? — язвительно спросил Саша.

— Ну, об этом настоящие парни не распространяются, — многозначительно ответил Василь. — А познакомиться мне с любой — запросто. Вот пойдем на танцы или в кино — увидишь.

Саша неопределенно усмехнулся.

— Не веришь? — насторожился Василь и быстро оглядел скверик. На дальней скамейке увидел девушку.

— Вот подойдем сейчас, увидишь.

Саша тоже посмотрел на девушку. И чем ближе они подходили к ней, тем все больше ему казалось, что он уже где-то видел ее. А потом, за несколько метров до скамейки, Саша вдруг остановился. Это была та самая девушка, которую он встретил на Житнем рынке.

— Ты что? — спросил Василь. — Пошли, пошли сдрейфил?

— Да нет, — чувствуя внезапно охватившее его не то волнение, не то действительно страх, произнес Саша.

— Не надо…

— Почему?

— Мне пора, мне надо еще в аптеку, бабушка просила…

— А-а-а, тогда пока, до завтра, — быстро согласился, облегченно вздохнув, Василь. Пожал Саше руку и торопливо зашагал по скверу.

 

Весенний снег

Саша оглянулся. Он почему-то боялся, что Василь все же подойдет к девушке. Но тот свернул на брусчатку и скрылся в переулке. А Саша остановился, постоял некоторое время в нерешительности и не спеша пошел обратно.

«А может, это и не она, — думал Саша, — а если она? Тогда только быстро пройду мимо. Не узнает. Не может же она помнить всех, с кем разговаривала. А если все-таки узнает, — вновь подумал он, — узнает и догадается что я нарочно, увидев ее, решил пройти мимо». От этой мысли Саша даже покраснел. Но тут же постарался успокоить себя: чего это она должна подумать такое. Надо просто и спокойно, как и все люди, идти себе, и она даже не обратит внимания.

Вдруг пошел снег. Так часто бывает весной. То греет теплое солнце и даже парит, как в душный летний день, то дохнет ледяным ветром, а то, вот как сейчас, ни с того ни с сего надвинулась туча и густо посыпали крупные снежинки. Обрадовали потому, что в густой пелене снега можно было пройти незамеченным, а испугало его то, что девушка могла уйти домой. Когда Саша быстро и уверенно зашагал по аллее, ему ещё не переставало казаться, что она вот-вот поднимется и уйдет. Но девушка не уходила.

Снег мгновенно выбелил все вокруг — и тротуары, и крыши домов, и деревья, и скамейку, на которой сидела девушка. Но снежинки лишь чуть-чуть припушили ее платок и плечи. Когда Саша подошел ближе, он даже различил на ярком платке крупные бело-розовые цветы и заметил, что резиновые на пряжках боты, какие обычно носили школьницы до войны, потеряли от времени блеск и были в нескольких местах заклеены.

Он уже прошел мимо, когда девушка быстро поднялась, догнала его и остановила негромкими робкими словами:

— Извините, пожалуйста…

«Узнала», — подумал Саша, почувствовав, как тревожно и радостно ему стало.

— Извините, — повторила она, вглядевшись в Сашу и как-то неожиданно вся сникнув. И Саша понял — она узнала его. Но узнала, когда подошла сама. И то, что она все же запомнила его, одного из многих, которых ей приходилось встречать, снова обрадовало паренька и вновь заставило тревожно сжаться сердце. Но ответил он ей грубовато:

— Что тебе?

— А, — махнула она рукой, — ничего… Я тебя уже спрашивала.

Девушка произнесла это так, словно они уже давно знали друг друга и ей уже надоело его спрашивать.

— О чем спрашивала? — удивился Саша.

— Не помнишь? — почти с упреком произнесла девушка.

И он, вспомнив, ответил улыбнувшись:

— Помню. Василий Алексеевич Стрельченко…

— Запомнил? — удивилась девушка и некоторое время непонимающе, даже несколько подозрительно смотрела на него. Потом тоже улыбнулась и повторила уже обрадованно: — Запомнил-таки…

— Да, — кивнул Саша. Он понимал, что следует еще что-то сказать, а то девушка возьмет сейчас и уйдет. И ему захотелось сказать ей что-нибудь успокаивающее, ободряющее, но ничего такого, как назло, не приходило в голову.

Они вышли из сквера на Константиновскую. Снег уже перестал падать, снова светило солнце, но оно было красноватым, вечерним и не очень теплым. Снег лежал, не тая. Только на выбившихся из-под платка темных волосах Иришки он растаял и серебрился крупными каплями.

Она повернулась к Саше и несколько повеселевшим голосом спросила:

— Ты на каком плаваешь?

— На «Полине Осипенко».

— Полина Осипенко, Мария Раскова, Валентина Гризодубова, — повторила задумчиво Иришка. — Какие замечательные имена! Я когда-то мечтала быть похожей на одну из них. А теперь…

— Что теперь?

— Да так, — грустно усмехнулась она, — Тебя как зовут?

— Саша.

— А меня Ирина, Ира. Папа меня называл Иришкой. Так сейчас все и зовут. А ты кем плаваешь на пароходе?

— Пока кочегаром. Потом поступлю учиться на механика.

— Как мой папа. А твой отец на фронте?

— В госпитале он, на Урале. Ранен. А мама на фронте.

— Счастливый ты. А у меня мамы давно нет. Папа, наверное, еще есть. Я верю. Ведь пропал без вести — это еще не убит, верно?

— Конечно, конечно, — торопливо заверил ее Саша. И говоря так, он и сам в это верил. Ему очень хотелось, чтобы Иришкин отец, Василий Алексеевич Стрельченко, был жив.

— Я в военкомате была, в пароходстве, теперь просто хожу и у людей спрашиваю. Кое-кто его помнит, мы ведь только накануне войны в Киев приехали. А вот тех, кто на фронте с ним был, еще не встретила. У вас на пароходе есть такие, что вернулись с фронта?

— Есть.

— Ты спроси у них, пожалуйста.

— Обязательно спрошу и, если узнаю… — Он вдруг замялся. — Как же я тебя найду, если хоть что-нибудь узнаю?

Иришка помолчала. Они пересекли Красную площадь, свернули на улицу Жданова.

— А ты где живешь? — спросила Иришка.

— На улице Октябрьской революции, большой серый: дом, в нем когда-то жили военные. У меня и дедушка был военным…

— Сам живешь?

— Нет, с бабушкой, папиной мамой. А ты?

— У хозяйки. Мы сняли у нее перед войной квартиру. На Константиновской.

— А номер?

Иришка нахмурилась, замкнулась:

— Зачем это тебе? Ни к чему…

— Может, я все же разузнаю что…

— Я сама приду на пристань к «Осипенко». Не прогонишь, тебя не засмеют?

— Кто?

— Ну, кто-нибудь. Скажут, вот еще навязалась…

— Не скажут, — уверенно ответил Саша. — У нас хорошие ребята.

Перейдя трамвайную линию, они свернули на набережную и пошли тропинкой, по обеим сторонам которой уже пробивалась первая вяловатая трава. Сквозь голые деревья кое-где дымчато проглядывала легкая зелень начинающих цвести ив.

— Котики, — остановившись, обрадованно сказала Иришка, глядя на куст ивы, покрытый мохнатыми пепельными почками. — Я раньше сюда никогда не ходила.

Саша вынул перочинный нож и, скользя по глинистому склону, подобрался к кусту и стал срезать гибкие ветки.

Нарезал целый ворох.

— Держи, — неуклюже протянул он букет и увидел, как повеселели каштановые Иришкины глаза. — Поставишь в банку с водой, долго будут стоять, — сказал он.

Иришка кивнула, подавив вздох. Саша, видимо, добрый парень. Она запомнила его сразу же, с первой встречи, запомнила его, одного из тех многих, кого спрашивала об отце. Ей было приятно с ним, хотя еще и часу не прошло, как они вместе. Это, наверное, потому, что он был первым человеком за эти годы, с которым вот только познакомилась, а уже не хотелось расставаться.

Иришка глядела искоса через букет ивовых котиков на Сашу, и ей казалось, что она давным-давно знакома с этим легко шагающим рядом пареньком, несколько неуклюже и нарочито сдержанным, словно он хотел выглядеть взрослым, серьезным. Ей тоже захотелось проявить внимание к нему, заботу, сделать для него что-нибудь приятное. И она спросила:

— Тельняшка не жмет, не мала?

— А почему она должна жать? — насторожился и покраснел Саша.

— Я видела, как тебе мастерили ее, — сочувственно сказала Иришка.

Саша смутился еще больше. А Иришка сразу же поняла, что именно этого и не следовало ей говорить, и тут же, стараясь исправить неловкость, возникшую от сказанного, слегка дотронулась до его руки и произнесла виновато:

— Давай посидим, вот скамеечка.

Скамейка была с подгнившими ножками, ее давно не чинили, и когда они сели, скрипнула, слегка накренилась.

— Мне когда-то котики дарил папа, а больше никто… — сказала Иришка.

— Хочешь, я тебе еще нарежу? — спросил он.

— Нет, нет, не надо, домой не донесу, — увидев, что Саша вновь повеселел, засмеялась Иришка.

Солнце уже спряталось за кручи, лишь часть Днепра, Труханов остров и небо над ним еще золотились от лучей, а здесь, у круч, уже залегла плотная вечерняя тень. С мокрых деревьев падали тяжелые капли. Они падали, шурша и потрескивая в прошлогодней светло-палевой листве, и Иришке казалось, что все время кто-то осторожно ходит в кустах у них за спиной. Сделает шаг и остановится, прислушается, потом снова шаг, и вновь тишина. Несколько раз девушка даже пугливо оглядывалась. Саша тоже слышал звуки падающих с деревьев капель, но ничего подобного ему не казалось. Он смотрел на Иришку. Теперь, в наступивших сумерках, он мог, не смущаясь, чаще смотреть на девушку, подолгу задерживать на ней взгляд.

Саша видел близко лицо Иришки и глаза, и она казалась ему неописуемо красивой.

— А ты смотрела кино «Василиса Прекрасная»? — спросил он.

— Да, как раз перед войной, а потом уже и в кино ни разу не была…

— И когда немцев прогнали, не была?

— Нет, — покачала головой Иришка, закрывая лицо букетом.

— Давай пойдем завтра.

— Завтра? — задумалась она. — Завтра не знаю…

— А когда?

— Как приду в порт — скажу.

Она вдруг заспешила.

— Мне пора.

Саша проводил ее до Красной площади.

— Теперь я сама, иди, — попросила Иришка. Улыбнулась беспокойно и почти побежала по Константиновской.

 

Будни

Когда затопляли в порту суда, никто не заботился об оставшемся в каютах пароходном скарбе. Не до него было. В салоне и каютах остались настольные лампы, ковровые дорожки, матрацы и множество разных вещей, которые были так необходимы людям в мирном быту и стали вдруг совсем ненужными во время войны. Но сейчас водники снова нуждались во всем этом. Пароход уходил в мирное плаванье.

Все вещи, ржавые и полусгнившие, сносились в боцманскую каюту, уже очищенную от грязи, с выдраенным добела полом. Кто-то принес из салона тумбочку с ржаным висячим замком. Едва поставили ее, как проломился полусгнивший фанерный бок и на пол из дыры посыпались костяшки домино, шашечные кругляшки, шахматные фигуры. Боцман аккуратно разложил все перед своей каютой на куске брезента — сушил на весеннем ветерке. Поглядывая по сторонам, Божко записывал в блокнот, подсчитывал, над чем-то раздумывал. Кожа у него на лбу собрана в гармошку, в глазах постоянная хитринка.

Мимо прошли Саша и Василь, неся на плечах по тяжелому, напитанному водой ватному матрацу.

— Клади здесь, — говорит Божко ребятам. — Тут ветра больше.

Характер у боцмана хозяйский. Это он надумал высушивать полуистлевшие матрацы. Ведь весна. Ни сена, ни травы еще нет. Новые матрасные чехлы набивать нечем. Просушили один на котле, решили, что и остальные еще послужат, хотя и бугристы от свалявшейся ваты, и попахивают тиной.

— Все? — спросил Божко.

— Есть еще один, — сказал Василь и пошел за матрацем.

Саша посмотрел на расставленные у боцманской каюты фигурки, машинально пересчитал их.

— Здесь целых три партии.

— Играешь? — спросил Божко.

— Играю.

— А я предпочитаю «козла» забивать. И в шашки можно. Враз в угол загоню. До войны как-то плыл с отцом на «Богдане Хмельницком», один спортсмен-машинист попался мне. И злился, и ругался, а выиграть не мог. — Божко рассмеялся, хитро кося глазами.

— Ваш отец служил на «Богдане Хмельницком»? — спросил Саша.

Валерий помолчал, вздохнул и тихо произнес:

— Нет. И отец мой и дед были старшими бакенщиками…

— И вы им, наверное, часто помогали?

— Бывало…

— И многих речников знали?

— Многих.

— А на военных кораблях знали кого-нибудь? — спросил Саша.

— Знал, а как же, кое-кого знал…

— Василия Алексеевича Стрельченко не помните?

— Матроса?

— Нет, механика. На мониторе.

— Что-то не припомню. Он кто тебе, родня или так, знакомый?

— Знакомый, — сказал Саша.

— Спроси у Любина, тот наверняка знает.

Саша промолчал. У Любина он уже спрашивал. Тот слыхал о механике Стрельченко, но знаком с ним не был. Механик Чубарь немного знал отца Иришки, однако о его судьбе во время войны ничего сказать не мог. Другие же, у кого спрашивал Саша, вообще о Стрельченко слышали впервые. Оставалось спросить еще капитана. Но он был все время занят, и по работе на судне Саша с ним не встречался, даже не находилось повода, чтобы подойти к нему и спросить. Кроме того, когда Саша спросил у Любина, не знает ли капитан Стрельченко, тот ответил, что вряд ли, потому что капитан Келих постоянно ходил в дальние рейсы, в Киеве бывал редко, только зимой.

— Кто свободен, ко мне! — крикнул механик, высовываясь из люка машинного отделения.

— Иду, Леонид Маркелович! — поднял руку Саша.

Шел к люку и думал о том, что в рабочее время выбрать свободную минуту трудно, но все же надо как-то забежать на пароход «Крупская», может, там есть люди, которые знают об Иришкином отце.

По ржавому, но уже скользкому от масел трапу Саша спустился в машинное отделение. Там были рулевой Лемеж и Василь. Вслед за Сашей в отделение спустилось еще двое рабочих.

— Вот керосин, — привычно поправляя повязку на глазу, сказал механик и показал на ведро, — а вон в углу ветошь и наждак. Оттирайте ржавчину. Из трюма не выпущу, пока машина не заблестит, как рыбья чешуя!

И, уже ни на кого не глядя, молча стал тереть наждаком широкое, похожее на огромную катушку, колесо.

Запахи масел, керосина, ржавчины и трюмной духоты так шибанули в нос, что Саше на миг показалось, будто он, как и тогда, на Константиновской, вот-вот потеряет сознание. Но от мысли, что это может случиться на глазах у Василия и других его товарищей, его даже потом прошибло. Саша несколько раз глубоко вздохнул. Но ничего подобного не случилось, просто ему это сразу показалось. Он усмехнулся, стало вдруг легко и весело. Да и ребята здесь собрались не молчаливые и не хмурые.

— Чтоб веселее было драить, давай трави, хлопцы! — сказал Чубарь.

И посыпались один за одним анекдоты, веселые прибаутки. На палубу докатился такой рокот смеха, что в люк даже заглянул Любин.

— Вы что там, керосину напились? — спросил он.

— Можем угостить, Иван Елисеевич! — ответил сквозь смех Чубарь. — Скоро обед, для аппетита!

Снова все весело смеялись и терли, терли, терли покрытые густой ржавчиной машинные части. И не слышали, когда Тоня ударила в рельс, созывая команду на обед.

Снова в люк заглянул Любин, приказал кончать и выбираться всем наверх.

 

Иришкины песни

Иришка пришла через три дня. Все дни Саша поглядывал с парохода на берег, и ему стало уже казаться, что она не придет, что он вообще больше никогда ее не увидит.

В тот день капитан шел получать краску и в помощники взял с собой боцмана и Василя. Когда команда закончила работу, их еще не было. Саша сел на берегу у кромки воды, поджидая Василя. Договорились с ним, что вечером побродят по городу.

Услышав позади шаги, Саша обернулся и среди портных развалин увидел Иришку. Обрадованно поднялся. Девушка шла и улыбалась. Саша беспокойно огляделся, поймав себя на том, что как-то перехотелось идти с Василем. Только бы он не вернулся именно сейчас. Не хотелось почему-то, чтоб Василь встретил его с Иришкой. Она поздоровалась, все так же улыбаясь, и они молча пошли по набережному шоссе.

— Раньше не могла прийти, хозяйка уезжала, — виновато сказала Иришка. — Ты ждал?

— Ждал, — сознался Саша. И стало приятно, что он сказал правду и еще от того, что это признание обрадовало Иришку. Она, уже не улыбаясь, быстро и благодарно взглянула на него.

— Хочешь семечек? — спросила она.

— Давай.

Иришка быстро сунула руку в карман телогрейки и высыпала Саше на ладонь горсть еще теплых семечек. Они пахли вкусно, аппетитно.

— Только что нажарила, — снова улыбнулась Иришка.

— Давно таких не пробовал…

— А я опять была в пароходстве, — сказала она, — встретила одного дяденьку. Он тоже помнит отца. А вот ничего о нем не знает.

— И я спрашивал у своих, — молвил Саша. И тут же немного приврал: — Его многие помнят, но на фронте тоже с ним не встречались. Я еще хочу зайти на «Крупскую», может, там кто воевал вместе с ним. Там много бывших фронтовиков.

— Спасибо, — Иришка повернулась к затону и спросила: — Это ваш пароход?

— Наш.

— А я уж думала, что не застану вас, уплыли.

— Кончаем зачистку. На днях комиссия будет принимать наш пароход, а там ту-ту!

— Далеко?

— Рейс еще не намечен.

— А у меня есть два билета в кино, на фильм «Свинарка и пастух». Ты не смотрел?

— Нет, но ребята видели, говорят, хорошая картина…

— Пойдем.

— Ага.

— А я еще вчера купила билеты и хотела к тебе прийти, но не смогла вырваться из дому, — вздохнула Иришка.

Она снова отвернулась — глядела на пароход. А Саше показалось, что, отворачиваясь, она прятала глаза, в которых блеснули слезы. Но когда она повернулась, Саша увидел, что глаза ее были спокойны, а на лице снова появилась улыбка.

— А сегодня иду, — говорила она, — и думаю: «Не сказала ему, не предупредила… Приду и не застану. Ушел с товарищами в клуб или там еще куда-нибудь, может, та же на танцы…»

— Я не умею танцевать.

— Не умеешь? — обрадованно спросила Иришка. — А я умею! Меня папа научил. У нас был патефон. Новенький, и почему-то пахло от него конфетами. И пластинок было много. Песни, сказки. Мы с папой часто покупали пластинки. И даже соревновались, кто купит лучшую. И танцевальная музыка у нас была разная: вальсы, танго, фокстроты, румба… Вот папа и учил меня. Возьмет вот так, — Иришка вытянула одну руку в сторону, другую округло согнула перед собой, словно обняла кого-то в танце, — и говорит: «Танцевать надо всегда от печки» — танцуем. А почему от печки, Саша?

— Не знаю.

— И я тоже не знаю. Может, поговорка такая. Тогда я у папы не спросила, а теперь уже…

— Еще спросишь, — успокоил ее Саша.

— Спрошу, — тихо согласилась Иришка и продолжала: — Танцуем и танцуем. Могли весь вечер танцевать… А ты такую песенку знаешь? — Она помолчала мгновенье, будто вспоминая слова, и запела очень приятным, почти еще детским голоском:

Над рекой, над водой, Под вербой знакомою, Ждет матрос молодой Девушку веселую.

Саша покраснел, у него перехватило дыхание. Это оттого, что ему впервые девушка пела песню. Вот так просто, не стыдясь, взяла и запела. Если бы это пел Василь или кто-нибудь другой, Саша, конечно же, ничего подобного не испытывал бы, не смутился, а сейчас почему-то вот так вышло. Но чем дольше пела Иришка, тем спокойнее чувствовал себя Саша, словно давно привык к ее голосу, к тому, что она поет для него. И уже смущение уступило место новому чувству — неожиданности. Хотелось остановиться, взять Иришку за руку и вот так стоять и стоять, глядя в ее слегка раскосые каштановые глаза, слушать ее песню.

Девушка перестала петь, лишь когда они вышли на людную Почтовую площадь. Перейдя ее, они стали подниматься вверх по безлюдному Владимирскому спуску.

— А хочешь, я и тебя научу танцевать?

— Научи.

— Вот только где? — задумалась Иришка.

Саша пожал плечами.

Иришка приумолкла и задумалась так, словно это был очень серьезный вопрос.

— Придумала! — наконец радостно сказала она. — Вот когда станет совсем сухо, мы пойдем в парк и найдем площадку, чтобы нас никто не видел, и начнем, хорошо?

— Хорошо, — согласился Саша.

— Вот только патефона нет, — вздохнула Иришка. — Продали во время оккупации. И пластинки тоже…

В кинотеатре людей было мало, вероятно, многие уже успели посмотреть этот фильм. И наверное, оттого, что зал пустовал и давно не топилось в нем, здесь было холодно и сыро.

Потух свет, вспыхнул экран, загрохотали взрывы снарядов, замелькали солдаты, тяжело урча, ползли танки — шел киножурнал, снятый на фронте. Когда Саша смотрел фильмы о войне, он всегда думал о том, что поздно родился, опоздал на каких-то три-четыре года. Если бы он родился раньше, вот точно так же шел бы в бой вместе со всеми. Завидовал он солдатам и сейчас, глядя на экран. Иришка же зорко и напряженно всматривалась в лица солдат. А когда из окопов поднялись люди в бескозырках, даже подалась вперед — ей все время казалось, что среди них она увидит отца.

Потом начался фильм — веселый и какой-то очень светлый.

Иришка и Саша сидели, поглощенные событиями, происходившими на экране, волнуясь за судьбу героев.

И лишь когда в зале вспыхнул неяркий свет, Иришка облегченно вздохнула.

Молча вышли на улицу. Миновали разрушенные здания.

— Мне пора! — нарушила молчание Иришка.

— Я пройдусь с тобой немножко, — несмело попросил Саша.

— Нет, не надо.

Девушка хотела попрощаться, но ей показалось, что Саша чего-то обиделся, поэтому, улыбнувшись, мягко произнесла:

— У меня еще есть немножко времени. Давай лучше я тебя провожу. А туда, к нам, не надо идти. У вас тут лучше. Красивый район. Вот только почти все разрушено. Я здесь бывала до войны…

Они подошли к Сашиному огромному серому дому, остановились у ворот.

— Здесь я живу, — сказал Саша, — во дворе, первый подъезд налево.

— До свидания, — сказала Иришка.

— Ты еще придешь?

— Приду, как только выберу свободное время, так и приду.

— Саша! — донесся до них негромкий женский голос.

Они даже вздрогнули, услышав его. Обернувшись, Саша увидел бабушку. Она шла к ним. Приблизившись, поздоровалась с Иришкой, пристально посмотрела на нее.

— А я уж беспокоюсь. Думаю, работу закончил давно, а все тебя нет да нет, — упрекнула бабушка.

— Мы в кино были, — смущенно ответил Саша. — Вот, познакомься, это Иришка.

— Очень приятно, — кивнула бабушка, хотя ни Саша, ни Иришка так и не поняли, действительно бабушке приятно или нет. — Очень приятно, — повторила она. Еще раз оглядела Иришку и спросила почти строго:

— А тебя, девочка, мама не заругает, что ты дотемна прогуливаешься?

— У меня нет мамы, — тихо проронила девушка и вздохнула.

— Ну, извини меня, детка, — произнесла бабушка.

— А отец на фронте без вести пропал, — вставил Саша.

— Без вести — это еще, девочка, не страшно, это еще может вернуться, — уже мягко и сочувственно сказала бабушка. — А ты как же, с кем живешь?

— С хозяйкой. Отец квартиру перед войной снял. А потом ушел на фронт. Вот так и осталась…

— А хозяйка-то как, не вредная? Кто она?

— Нет, не вредная…

— Ну, так что же это мы стоим? Оно хоть и весна, а ветер холодный. Пойдемте в дом, — заторопилась вдруг бабушка.

— Нет, нет, — решительно замотала головой Иришка. — Мне домой пора.

— Сегодня на карточки вместо сахару конфеты дали, чайку попьем. Мне сладкого есть нельзя, так вы уж вдоволь полакомитесь, — не уступала бабушка.

— Пойдем, Иришка, — обрадованный бабушкиным предложением, попросил Саша.

Бабушка взяла девушку под руку и повела к подъезду. Саша последовал за ними. Ему было радостно, что бабушка так хорошо отнеслась к Иришке.

— Согрей нам чай, Саша, — сказала бабушка, — а ты и телогрейку, и боты снимай, — обратилась она к Иришке, когда они вошли в дом. — Дам тебе валенки, согреешь ноги, промокли они у тебя.

Иришка и бабушка ушли в комнату, а Саша на кухне принялся разжигать примус. Пока нагревалась головка, он слышал их голоса, а потом шум примуса заглушил все. Поставив чайник, Саша хотел было тоже войти в комнату, послушать, о чем рассказывала Иришка, и уже приблизился было к двери, но вдруг передумал. Иришка застесняется и не станет рассказывать при нем то, что могла поведать одной бабушке.

Он нерешительно потоптался у двери. О чем говорила Иришка, не было слышно, но говорила она спокойным голосом, и это порадовало его.

Когда чайник закипел, Саша постучался в дверь. Первой из комнаты показалась бабушка, за ней робко, стесняясь, шла Иришка. Она была в байковом бабушкином халате, наброшенном на плечи, и кургузых подшитых валенках. Халатик ей был короткий, и из-под него белели острые худые коленки. Глядела девушка на Сашу почему-то виновато и грустно.

— Чайник закипел, — сказал Саша.

— Спасибо, Саша, — сказала бабушка.

Она достала из шкафчика три стакана, блюдечко с конфетами, поставила все на стол, пригласила:

— Ну, что же вы, садитесь.

Когда уселись пить чай, бабушка, как-то очень серьезно поглядев на внука, сказала:

— Ты не подумай, что мне Иришка на что-то жаловалась или что-то такое особое поведала, о чем не могла сказать тебе… Нет. Но я все же поняла, что живется ей трудно.

— Бабушка! — с укором пыталась ее перебить Иришка. Но та строго отмахнулась и продолжала:

— Ничего я не скажу ему такого, чего нельзя говорить. Да и нет у тебя ничего такого. Жизнь есть жизнь, а во время войны она у всех тяжелая. И в сто раз тяжелее у тех, кто остался один… Так вот… Живется Иришке плохо, как говорится, и холодно, и голодно. Ее хозяйка, видать, человек не плохой, но уже старая и больная, и зарабатывать на двоих ей не под силу. Вот Иришка и хочет устроиться на работу. И тебе, коль ты ее друг, следовало бы помочь ей.

— Я с большим удовольствием, — растерянно сказал Саша.

— Пусть же все не ограничится словами. Вот и расспроси у своих капитанов, может, и девушки на пароходе или где-нибудь там у вас нужны.

Саше было досадно на себя: как он раньше не догадался сам об этом.

Но ведь Иришка ничего ему не говорила, не просила помочь ей устроиться. Да он будет счастливейшим человеком, если Иришку возьмут хоть кем-нибудь на пароход!

— Я обязательно, обязательно поговорю! — с готовностью заявил Саша.

 

Нам нужны проводницы

Проснувшись, Саша быстро взглянул на старые, похожие на иконный лик ходики и, поняв, что опаздывает, стал торопливо одеваться.

Бежал, скользя по глинистой круче, присев, съезжал, как на салазках, упал, поцарапав лицо и руки о колючие кусты дерезы, во весь дух мчался по набережной. Уже у речного вокзала ухватился за прыгающий, вырывающийся из рук борт грузовика, ехавшего в сторону порта. Грузовик на выбоине тряхнуло так, что у Саши даже екнуло внутри.

И все же он немного опоздал, все уже были на местах.

Василь спросил:

— Что это ты так?

— Да просто… — невнятно молвил Саша.

— Любин и Чубарь, наверное, не заметили, что тебя еще нет, — успокоил Василь. — Им не до тебя, комиссия у нас. — Василь оглядел товарища и рассмеялся: — Что это ты весь такой поцарапанный, с кручи кто тебя спустил, что ли?

— С кручи бежал да поскользнулся.

С верхней палубы по трапу спускались капитан Келих, Любин, Чубарь, трое незнакомых в форме речников и широкоплечий высокий военный в новом зеленом плаще.

Когда он подошел ближе, Саша и Василь разглядели погоны — полковник.

— Ну что ж, — сказал один из речников, по всей видимости, кто-то из начальства, — если подходить по-настоящему, то судно еще не отвечает ни техническим, ни санитарным требованиям. Так и отметим в акте. Но вы сделали все возможное, чтобы подготовить его к навигации. Быстро вы управились…

— Время военное, — сказал полковник, — судно нас устраивает. Даем вам еще день. Переоборудуйте салон под операционную, в каюты подвесьте, по возможности, еще койки, команде придется потесниться. Ну, желаю вам, как говорится, счастливого плаванья.

Полковник пожал всем руку и двинулся к трапу, у которого стоял небольшой катерок. Члены комиссии последовали за ним.

— Мы что, на фронт пойдем? — с радостной надеждой спросил Саша у Василя.

— Почти, — доверительно прошептал Василь, — от самой линии фронта раненых будем возить.

— Это дело, — удовлетворенно кивнул Саша и на какое-то время даже забыл о том, что опоздал, а когда вспомнил, подумал: «А может быть, никто и не заметил, все обойдется?»

Любин, проводив членов комиссии, шел к ребятам улыбаясь. Подойдя, сказал облегченно:

— Пронесло, полковник помог. Да и где сейчас достанешь столько сурика и белил? А запчастей для машины днем с огнем не сыщешь. Что достали, то и поставили. А ты почему опоздал? — перестав улыбаться, совершенно неожиданно спросил Любин, оглядывая исцарапанное лицо Саши. — Время военное, на заводах под суд отдают за опоздание…

Саша покраснел.

— Он не опоздал, товарищ первый помощник, — заступился Василь, — он…

И тут же осекся, встретив строгий, колючий взгляд Любина. Василь помялся и спустился в машинное отделение, поняв, что Саше будет вдвойне неприятно, когда его станут отчитывать при нем.

— А с лицом что? — спросил Любин.

— Бежал, поскользнулся на круче, там кусты…

— Проспал?

— Проспал, больше не буду, — тихо проговорил Саша.

— Ну смотри, верю, — мягко сказал Любин, — иди умойся.

Поняв, что Любин уже перестал сердиться, Саша нерешительно спросил:

— Иван Елисеевич, в тот день, когда я пришел в Управление, вы говорили мне, чтобы я приглашал ребят на работу. А девчат можно?

Вопрос не удивил Любина, хотя и вызвал на его лице едва заметную улыбку. Саша понял ее, как отказ, и поэтому тут же, не дав Любину ответить, торопливо продолжал:

— Не обязательно на пароход, куда угодно, на любую работу. У нее ни отца, ни матери…

— Какая она из себя? — спросил Любин.

— Красивая, — неожиданно выпалил Саша.

— Вот оно что, — несколько удивленно произнес Любин, — понятно… Но я не об этом спрашиваю. Сколько ей лет, с виду хотя бы, и сможет она матрац поднять да каюты драить?

— Конечно, — поспешил заверить Саша, уже чувствуя, что Любин может помочь. — Ей лет шестнадцать, она моего роста, сильная, очень сильная, крепкая, отец у нее был механиком на мониторе.

— Стрельченко, что ли? — спросил Любин.

— Да, а вы откуда знаете?

— Догадался, ты ведь меня спрашивал об ее отце.

Саша молча кивнул, в горле запершило от волнения.

— Что же, я скажу в отделе кадров, — пообещал первый помощник капитана. — Пусть завтра зайдет. Нам нужны проводницы.

Подошел Василь. Он увидел, что Саша и Любин уже мирно беседуют, что опасность для друга миновала, остановился рядом, ревниво прислушиваясь, о чем это так таинственно говорят кочегар и первый помощник капитана.

А Любин уже обоим сказал:

— Да и не только проводницы. Двух кочегаров еще не хватает. Может, найдутся у вас ребята? Можно и женщин кочегарами. Лишь бы работали. Время такое, люди — дефицит.

— Зачем же женщин? — почти с обидой произнес Василь. — Еще баб тут не хватало. Какие из них матросы? Да я вам, товарищ первый помощник, целую улицу ребят приведу. Бесплатно, за милую душу вкалывать будут.

— Целую улицу нам не надо, а вот двоих — необходимо.

— Есть такие! — воскликнул Василь. — Федя и Петька. Близнецы. Они как узнали, что я служу на флоте, от зависти чуть не лопнули. Да я хоть сейчас их приволоку.

А Саше не верилось, что так просто все обошлось. О том, что Иришка будет плавать вместе с ним, он и не мечтал. «А может, еще по какой-то причине ее не примут?» — подумал тревожно. Но такие мысли он старался прогнать.

 

Кочегары дают пароходу жизнь…

Все были на своих рабочих местах. Капитан и Любин — на мостике. Рулевой дядя Володя сутулился в рубке у штурвала. Рядом с рубкой стоял, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу на месте, боцман Божко. Механик Чубарь, Саша и Василь спустились в машинное отделение. И хотя топки на днях затапливали, котел опробовали и уже все с волнением следили за первым дымком над трубой парохода, сейчас снова всех охватило волнение — пароход шел в первый пробный рейс. И его жизнь зависела от машиниста и кочегаров. Там, наверху, все ждали, пока эти трое разведут пары. Тогда на капитанском мостике раздастся команда и судно из тихой застоявшейся воды затона выйдет на тугое быстрое течение днепровского стрежня.

Хотя Саша еще и не плавал, но здесь, в тесном машинном отделении, ему было все до мелочей известно и привычно. В топке уже лежат заготовленные дрова и уголь. Леонид Маркелович, облив ветошь керосином, сунул ее под дрова, чиркнул спичкой. Черно-красное пламя вмиг охватило пирамидку сухих дров, заметалось из стороны в сторону, потом запылало ярко, весело.

— Уголь, — спокойно говорит Чубарь. И Саше кажется, что голос его слишком спокойный, слишком обыденный, что надо бы как-то торжественнее.

Василь и Саша совковыми лопатами загребли уголь, слегка раструшивая, подбросили в топку. В ней задымило сильнее, чернота угля стала наливаться огненной краской. Ребята подбрасывали еще и еще. Заклокотало в котле, задрожала стрелка на манометре, показывая давление пара.

— Открыть форсунки! — уже командно прозвучал голос Чубаря.

Саша и Василь бросились к форсункам.

— Э-э-э, только мешаете друг другу, — добродушно говорит механик, поправляя черную повязку на глазу. Он понимает ребят, их ретивость, старательность. Может, поэтому и говорит: — Делать вам двоим тут нечего, это только поначалу, куда вас денешь. Потом будете стоять на вахте по четыре часа, труднее придется… Уголь, уголь из бункера поближе к топке подгребайте, — уже ворчит он, — чтобы уголь у вас всегда был наготове, а носить оттуда — вмиг умаетесь, когда будете на вахте по одному.

Чубарь снова смотрит своим единственным глазом на манометр, и в это время через переговорную трубу доносится сверху голос капитана, от которого мальчишкам сразу стало радостно, а по телу прошел холодок волнения, хотя капитан произнес самые обычные слова:

— Тихий ход!

Хр-у-увс, хру-у-вс! — прозвучал неуверенный и словно осипший от волнения пароходный гудок. В затоне он отдался близким вялым эхом.

Чубарь включил машину, пароход вздрогнул, завибрировал железный пол машинного отделения, и от этой вибрации даже ступни ног слегка зачесались. Было слышно, как за бортом шумно и ритмично заплескались плицы колес, и Саша увидел в иллюминатор медленно поплывший назад захламленный берег затона, о который мелко и торопливо разбивались волночки.

— Ну, с богом! — облегченно вздохнул Леонид Маркелович и несколько раз взволнованно поправил на глазу повязку, продолжая смотреть на манометр.

Саша и Василь заулыбались, глядя то на Чубаря, то в иллюминатор.

Пароход, подрагивая, неторопливо разворачивался. Гулко ухала машина, от топки полыхало угольным жаром.

— Средний вперед! — вновь послышался над ними голос капитана.

— Пошли, — хрипловато сказал Василь. Поспешно скрутил цигарку, с силой чиркнул своим кресалом, прикуривая от фитиля, и жадно, по-стариковски затянувшись, уставился в иллюминатор. Оттопыренные уши Василя стали розовыми, на лице четче обозначились веснушки.

Пароход вышел из ковша речного порта на фарватер, миновал каменные сваи взорванного моста, зализанные водой до черноты, и натужно, будто куда-то торопясь, двинулся против течения.

Хру-у-вс, хру-у-вс! — уже увереннее и, казалось, с каким-то вызовом вновь прокричал пароход.

— Давай, ребята, еще жарку! — скомандовал механик.

Торопливо зашмыгали лопаты, полетел в топку уголь.

Чубарь вдруг рассмеялся.

— Хватит, хватит, а то перестараетесь и еще погасите!

Ребята опустили лопаты, а Леонид Маркелович сказал вдохновенно и взволнованно:

— Помните, что, хотя у кочегаров работенка и самая черная, кочегары дают пароходу жизнь. И движение его, и голос — все от пара! Он — дух судна. А пар зависит от вас.

Леонид Маркелович, прихрамывая, перешел от машины к иллюминатору, посмотрел в него, с тем же волнением произнес:

— Поплыли берега, поплыли родные!

Потом, обернувшись к ребятам, сказал уже тихо и обыденно:

— С угольком у нас будет плохо, дровами кочегарить придется… Так что, ребята, на данном этапе для нас с нами не только лопата подружкой будет, а пила и топор в ход пойдут…

В иллюминаторах показались дымчатые от наметившейся зелени деревьев Кирилловские холмы, сады Приорки, засинел сосновый лес Пущи-Водицы. А пароход все шел и шел в этот всего лишь пробный рейс, изредка вспугивая своим сиплым гудком притаившуюся на пустынных берегах тишину.

В машинном отделении становилось жарко. Саша и Василь сняли рубашки.

Тельняшки на спинах ребят потемнели от пота, а взмокревшие лбы и лица уже притрусила первая угольная пыль, отчего ребята стали вдруг выглядеть намного старше.

 

Салаги

Иришка очень волновалась. Поспешно заполняя анкету, она иногда тревожно поглядывала на невозмутимо спокойного инспектора отдела кадров. Девушке все время казалось, что тот передумает и направит ее не на пароход, а в какое-нибудь другое место, ведь рабочие везде были нужны.

Когда она кончила писать, инспектор, поглаживая свою огромную лысину, очень долго, как показалось Иришке, читал ее короткую, на треть тетрадного листа, автобиографию, затем пристально, будто что-то обдумывал и с трудом решил, посмотрел на Иришку и наконец сказал:

— Ну, все. Иди.

Иришка поднялась, постояла в нерешительности и, сдерживая волнение, спросила:

— А куда идти?

— Как «куда»? — удивился тот. — Пойдешь на «Осипенко».

Это было сказано деловито и очень обыденно. Но для Иришки слова инспектора прозвучали как музыка.

И Саша в этот день волновался не меньше. Если бы можно было хоть на короткое время остановить пароход, Саша побежал бы встречать Иришку, ему все казалось, что ее долго нет, и тоже не раз уже думалось: «А вдруг не примут, пошлют на «Крупскую» или еще куда-нибудь?» Но оставлять пароход нельзя было — дисциплина.

Ожидая, Саша не мог не спросить у появившегося на палубе Любина, точно ли Стрельченко направят на «Осипенко». И когда Любин, усмехнувшись, еще раз заверил, что именно сюда ее направят, что он говорил об этом с самим начальником отдела кадров, паренек немного успокоился. Правда, он все еще прохаживался по палубе, посматривал на берег. Время тянулось неимоверно медленно.

Саше очень хотелось, чтобы в тот момент, когда Иришка подойдет к трапу, никого вблизи не было. Он протянет ей руку, поможет взойти на пароход.

Палуба была почти все время безлюдной. Все заняты делом — подготовкой к рейсу, никто праздно не бродил по пароходу. Лишь иногда кто-нибудь из команды появлялся на миг и тут же уходил в каюту или спускался в трюм. Только Саша, свободный от вахты, нетерпеливо поглядывал на берег, ждал — вот-вот появится она, и все произойдет так, как он хотел.

Но все вышло несколько по-иному. Из-за разрушенных портовых построек появилась группа людей: Василь, боцман Божко, кок Тоня Задворная. Они ходили получать продукты на дорогу и сейчас возвращались, нагруженные корзинами и мешками. Рядом шло четверо новичков — двое ребят, незнакомая женщина и Иришка. В руках она, как и все, несла корзину, а за плечами вещмешок, видимо, нелегкий, потому что, идя, девушка сильно сутулилась от тяжести.

Иришка сразу же узнала Сашу. Едва увидела его на пароходе, заулыбалась радостно, помахала свободной рукой.

— Принимай салаг и знакомься! — поднимаясь по трапу, важно, по-хозяйски сказал Василь и тут же, придерживая на плече одной рукой мешок, в котором угадывались буханки хлеба, другой галантно подхватил под руку Иришку, кивнул на Сашу, сказал ей: — Мой напарник, Саша Боровой.

— А мы знакомы, — ответила Иришка.

Василь едва не уронил корзину от удивления. Но Саша сделал вид, что не заметил замешательства товарища. Женщину, поступившую, как и Иришка, на пароход, звали тетей Симой. Ей было за сорок. Приземистая, полноватая, с необычно пунцовыми щеками и тонким, неестественно белым, словно припудренным носом. Парни оказались теми самыми близнецами Федей и Петькой, которых привел с собой Василь. Они хотя и были очень похожи — длиннолицые, зеленоглазые, но Федя успел вырасти за свои пятнадцать лет выше Петьки на целых полголовы. Оба с уважением и даже некоторой завистью посмотрели на Сашу, постояли, помялись и пошли вслед за боцманом Божко и коком Тоней на камбуз, поправляя на плечах вещмешки с продуктами.

Иришка тоже пошла на камбуз и взглянула на Сашу с очень знакомой, благодарной улыбкой. Будто теплым ветерком обдало Сашу.

— Кочегар Боровой, — послышался голос Чубаря, — время на вахту!

— Есть, на вахту! — четко, по-военному ответил Саша и побежал к люку машинного отделения. Это была его первая самостоятельная вахта. Но, уже привыкнув за короткое время к кочегарке, к топкам, к пароходу и его экипажу, Саша чувствовал себя так, словно плавал всю жизнь.

Над Днепром, над его широким весенним разливом — яркое апрельское солнце. Вода — не налюбуешься: нежно-голубая, отразившая цвет чистого неба, серебрится она мелкими белыми взблесками, и кажется, что по ней перекатываются мириады крошечных серебряных колесиков. И на всей этой водной глади ни парохода, ни лодочки, лишь «Полина Осипенко», мерно и натужно разрезая тугие струи, идет вверх по Днепру.

Но капитан Келих и все, кто нес вахту, напряженно всматривались в голубоватую, отливающую серебром воду. Она, эта красивая и мирная вода, таила в себе немало опасностей. Иногда по водной глади плыли огромные коряги или вдруг пугающе выныривали черные топляки, на которые мог наткнуться пароход. Даже небольших, еще не успевших потемнеть бревен следовало опасаться. К таким бревнам немцы часто подвешивали мины. И еще была опасность — мели. Фарватер реки давно не чистился, а каждое половодье наносило на глубины песок, камни. Бакенов и других предостерегающих знаков еще не было на Днепре в эту раннюю навигацию. А сядешь на мель, никто и не поможет тебе, «Полина Осипенко» — единственный пароход, бороздящий в этих местах воду.

Вахтенная проводница Иришка Стрельченко сидела на табуретке в еще не просохшем, пахнувшем гнилым деревом уголке между каютами первого и второго класса. Рядом стоял бачок с кипяченной водой. К бачку на ржавой цепочке прикреплен старый медный кухоль с помятыми боками. Иногда кто-нибудь из немногочисленных пассажиров подходил напиться воды, приветливо кивал девушке. Она отвечала с той же приветливостью, даже с заметной благодарностью. То, что у Иришки была теперь настоящая работа, делало ее бесконечно счастливой. Поэтому она с такой радостью и встречала каждого, кто подходил к ней, будь то кто-нибудь из членов экипажа или из пассажиров. Пассажиры ехали только третьим классом.

Каюты первого и второго были подготовлены для приема раненых — чисто прибраны, продезинфицированы и закрыты.

На палубе появился Василь. Увидев Иришку, остановился, скрутил цигарку и так лихо зачиркал своим кресалом, что даже под ярким весенним солнцем хорошо были заметны сыплющиеся от камня зеленовато-красные искры. Василь прикуривает, затягивается с форсом и бросает девушке:

— Иду сменять твоего знакомого…

Последнее слово произнес Василь многозначительно. А в прищуренных от дыма глазах застыла усмешка. Но Иришка и на Василя не обижается. Он кажется ей задавакой, но малый, наверное, неплохой — Сашин товарищ, а у Саши не может быть плохих друзей. Девушка тоже щурит свои темные, с каштановым отливом глаза и отвечает Василю почти тем же тоном:

— По-моему, с этим знакомым однажды познакомил меня ты?

— Ох и хитрющая же! — качает головой Василь.

— А ты поживи с мое, будешь тоже хитрым, — смеется Иришка.

— С «мое»! — передразнивает Василь. — Гляди, старуха какая! Да тебе еще и до пятнадцати жить да жить. Молоко на губах…

— А ты что, свое молоко промокаешь папиросой? — нашлась Иришка и победно засмеялась, глядя на растерявшегося Василя, который не нашелся, как ответить девушке поостроумнее. Он только покраснел, пыхнул цигаркой, прищурил глаза и сказал уже добродушно:

— Смотри, старшим будешь грубить, отшлепаю.

В ответ Иришка хмыкнула и отвернулась.

— Пигалица, — беззлобно бросил Василь и пошел к люку машинного отделения.

Иришка и на этот, раз не обиделась. Ведь все шло так прекрасно, даже вахты боцман Валерий, словно нарочно, распределил Саше и Иришке в одни часы. И отстояв их, они в свободное время смогут побыть вместе. А Василь не будет мешать, он ведь так и липнет к Саше, шагу без него не может ступить.

К Иришке подошла тетя Сима.

— Все сидишь? Иди отдыхай.

— После чего отдыхать? — спросила девушка удивленно.

— И то верно… Но уж так, по привычке. Я ведь не в первый рейс иду. До войны еще плавала на «Богдане Хмельницком». Там вахта строго по часам была. И днем и ночью. А теперь мы только днем плывем. Ночью опасно: ни огней, ни знаков никаких… Плавсостав — те без конца на вахте, а мы с тобой свое дело сделали, каюты готовы для приема раненых. Иди, сменяю тебя.

Иришка уступила ей место. Тетя Сима уселась на табуретку, вытянула ноги поудобнее.

— Не уснете? — спросила, все еще не отходя, Иришка.

— Нет, — ответила тетя Сима. — А войдем в Припять — и дремать некогда будет. Там такая работа начнется, что не до сна будет. И днем и ночью. А может, и сутки спать не придется…

Днепр был величав и спокоен. В нескольких метрах от парохода, где волны не пенились от колес и струи, расходящиеся от туповатого пароходного носа, теряли свой разбег, вода лежала голубоватым зеркалом, еще дальше, у островков и далеких берегов, она, сливаясь с прозрачным небом, была похожа на синеватый мираж. Пушистые, уже подбитые первой дымчатой зеленью полузатопленные кусты ив и осокорей, казалось, висели в воздухе. И еще представлялось, что не вода залила луга и рощины, а наоборот — все тянулось, все плыло к ней: и далекие берега, и яркие лучи солнца, от которых так серебристо блестела река, и чайки летели не вверх, а все льнули к воде, ласково и весело покрикивая, и даже легкие облачка в небе стояли так низко, что думалось, вот-вот упадут в реку и поплывут по ней белоснежной пеной.

Но иногда вдруг в весенний пейзаж вторгалось и нечто инородное, печальное и жестокое.

Это пепелища сожженных сел и деревень, зловещими памятниками черневшие на весенней приднепровской земле.

 

Золото

Сумерки на Днепр опускаются по-южному, почти мгновенно. Вот только что все любовались ярким закатом, и вдруг где-то на краю разлива потухнет последний блекло-красный лучик, словно свет далекого костра, и все вокруг окутает, сожмет еще не густая, черновато-пепельная темень, которую даже звезды не могут пробить всей своей яркостью, лишь чуть-чуть мерцают — крохотные, тусклые.

Еще до наступления сумерек пароход на самом тихом ходу, осторожно, чтобы не сесть на мель, подошел ближе к берегу, бросил якорь и застопорил машину. Ночью идти опасно.

— Всем отдыхать! — летит над пароходом, над Днепром голос капитана, отдаваясь хлестким, словно шлепки по воде, эхом в берегах разлива.

Федор Михайлович уходит к себе в каюту. Он почти бессменно стоял все эти долгие часы на вахте. Уходит и механик Чубарь. Он тоже весь день не покидал машинного отделения, и к вечеру у него начали ныть незажившие раны. Дремлют где-то по своим местам немногочисленные пассажиры, и на время кажется, будто все погрузились в сон — все вокруг затихло, как и машина, целый день стучавшая в груди парохода мощным неутомимым сердцем.

Но вот в тишине раздаются гулкие шаги по металлическому трапу, негромкие, приглушенные голоса. Не сговариваясь, все собираются на верхней палубе. В передней ее части — две скамейки. На одной из них уже сидят кок Тоня, Иришка, тетя Сима. Недалеко, опершись на перила, стоят ребята — Саша, Василь и Федя с Петькой, Лемеж. Потянуло вдоль палубы махорочным дымом.

— Ой, шел бы ты курить на другую сторону, — закашлявшись, говорит Лемежу тетя Сима. — Прямо на нас дым, а мы петь собрались.

— От махорки голоса гуще будут, — слышится бас рулевого. Его голова, освещенная светом цигарки, когда он жадно затягивался, в темноте кажется огромной и круглой, как шар. — Запевайте, милые, запевайте, красавицы, что-нибудь душещипательное.

— А подпевать будешь? — спрашивает тетя Сима.

— А что же я комаров вышел сюда кормить, что ли? — басит Лемеж, и огонек его цигарки плывет к скамейке, где сидят женщины.

Тетя Сима запевает низким приятным контральто:

Мiсяць на нe-e-бi, зiроньки ся-а-ють, Тихо по мо-о-рю човен пливе.

И вот уже трое — Иришка, Тоня и Лемеж подхватывают:

В човнi дiвчина пiсню спiвае, А козак чуе, серденько мре.

«И не сговаривались ведь, не репетировали, — думает Саша, — а как у них хорошо, отработанно получается. Словно они всю жизнь пели вместе, словно давным-давно спелись. Голоса у всех разные, но каждый из них по-своему украшает песню».

Та пiсня мила, та пiсня люба, Все про кохання, все про любов… —

неслось над темным Днепром и над еще более темным берегом, который угадывался по костру, неярко горевшему где-то недалеко от воды. Вот у костра выросла одна тень, другая. Застыли, видно, те, кто сидел у огня, прислушиваясь к песне, поднялись и теперь слушали стоя. Кто они, эти люди, пастухи, которые вывели на первую траву лошадей, или солдаты, а может быть, те, кого война далеко забросила в чужие края и теперь они возвращаются домой, а эта весенняя ночь застала их в дороге? И, может, эта песня согревает их больше, чем пламя костра. Песня согревала и Сашу, волновала безмерно, хотелось вот так стоять на палубе, глядеть на далекий костер и слушать ее бесконечно.

Едва песня закончилась, боцман негромко сказал:

— Ну, наверное, и хватит. Капитан отдыхает…

Но в это время подошел Любин.

— Что случилось, чего замолкли?

— Капитана тревожить не хотим, — произнес Лемеж.

— Пойте, капитан любит песни, песни не мешают ему отдыхать, — сказал Любин.

Тогда боцман Валерий подошел к кочегарам и скомандовал:

— А ну, молодежь, всем петь!

Божко, Василь и близнецы уселись на пустую скамейку, а Саша сел рядом с Иришкой. Теперь запевал Валерий Божко. Голос у него был высокий, сильный — настоящий боцманский, а не такой писклявый, как при отдаче команд.

…Споемте, друзья, Ведь завтра в поход Уйдем в предрассветный туман, Споем веселей, пусть нам подпоет Седой боевой капитан…

Теперь песню подхватили уже все.

Много песен было спето в тот вечер: и «Огонек», и «Розпрягайте, хлопцi, коней», и «Землянку», и «Ой Днепро, Днепро». А когда устали, некоторое время сидели притихшие, всматриваясь в темноту, туда, где крохотным островком пылал костер, молча прислушивались к тугому шипению воды за бортом.

Но вот где-то далеко-далеко прокатились глухие, еле слышные даже в такой тишине раскаты канонады. И после них будто стало еще тише.

— Это там, — глуховатым голосом сказал Лемеж.

— А страшно там, дядя Володя? — почти шепотом спросила Иришка у рулевого.

— Война не страшной не бывает, — ответил Лемеж, — но человек ко всему привыкает.

— А вы, когда шли в первый бой, боялись? — спросил Василь.

Лемеж долго молчал, затем так же глуховато ответил:

— Не помню уже. Кажется, бояться было некогда. Не до боязни было…

— А я вот по себе знаю, — заговорил Любин, — да и от других слышал, что страх охватывает не во время боя, не перед ним, а уже после, когда начинаешь вспоминать, как да что там было… Особенно запомнился мне один случай. Правда, он не очень типичный, и причин для страха у нас вроде не было. Поначалу, конечно… — Любин замолчал, как бы припоминая, вздохнул. — Первый день войны застал нас на Днестровском лимане, в Аккермане. Вскоре пришел приказ, что весь флот, который там был, остается в распоряжении Южного фронта. Мы возили из Овидиополя в Аккерман боеприпасы, раненых. Их на ту пору было уже много… Однажды комендант приказал немедленно отбуксировать из порта две баржи. «Куда?» — спросил капитан. «Подальше за горизонт», — ответил комендант. «А какой груз?» — спрашивает наш капитан. «Какой, какой, приказано, исполняй!» — даже накричал на капитана комендант. А потом говорит: «Только ты того, поосторожней с грузом этим, очень ценный груз, золото». Ну что ж, золото так золото. Никогда нам еще не приходилось его баржами возить. Но чего во время войны не бывает… Только мы отчалили, а тут «юнкерсы» на город прут. «Может, оставить здесь? — кричит капитан с борта коменданту. — Потопят, так в гавани легче достать со дна такое богатство, а там дальше глубина, трудновато придется!» А комендант в ответ: «Пошел, сякой-такой, на всех парах, чтоб твоего и духу тут не было!» Ну мы и пошли на всех парах. В городе уже разрывы грохочут, пожары полыхают. Пара «юнкерсов» пошла на нас. Завыли бомбы, а потом как бабахнет, как бабахнет. Вылетели все стекла в каютах, а команду, как щепки, по всем углам разметало. Меня так швырнуло, что спиной выбил дверь в каюте. Поднялся и вижу, как прямо передо мною на причале поднимается с земли комендант. Его тоже волной шарахнуло, и вместо того, чтобы бежать в укрытие, он стоит на самом видном месте и все машет руками, будто камни швыряет, быстрее, мол, отходите, быстрее. Еще пару раз шарахнуло. Коменданта кинуло на кучу угля. А он опять поднялся, весь черный, а лицо белое, с выпученными глазами. И опять кричит и машет. Но не потопили нас, не знали, видно, фрицы, что везем мы. Отбомбились и улетели. А мы, как и было приказано, баржу отбуксовали за горизонт, вернулись, а комендант все еще ждет нас. Только теперь лицо у него было уже не бледное, а красное, как после бани, и улыбка до ушей. Обнял он нашего капитана и говорит: «Ну, спасибо вам, братцы-герои, спасибо, родные, всех будем к награде представлять, вывезти такой груз из порта. Вы спасли город». — «Как это — спасли город?» — не поняли мы. — «А очень просто, — говорит комендант, — в трюмах барж было такое золото, что если бы шарахнуло, то от нашего города и щепки бы не осталось». — «Что же там было?» — спрашивает капитан. «Фугасные бомбы», — пояснил комендант. Вот тогда-то у всех нас и пошли, как говорится, мурашки по телу. Да какие там мурашки, трясло всех черной лихорадкой.

Любин взглянул на светящийся циферблат часов и, словно спохватившись, сказал строго:

— Э, братцы, да что это мы как на посиделках, уже третий час! Пора спать!

Расходились все неторопливо, неохотно. За маслянисто-черной водой реки, на берегу, дотлевал потухающий костер.

 

Бомба

Ночью Саше снился неизвестный ему город Аккерман, комендант с бледным лицом и черные немецкие самолеты в ярком южном небе, то, о чем рассказывал Любин. Самолеты сбрасывали бомбы, они зависали в воздухе и никак не могли упасть на землю. «Бомбы, бомбы!» — кричал кто-то. Саша видел одну из них — огромную, как дирижабль, черную, повисшую над пароходом. А на берегу стоял не комендант, а Иришка — бледная, с широко раскрытыми от страха глазами и махала Саше рукой, почти умоляла, чтобы он прыгал в воду, спасался. И Сашу охватил такой панический страх, что он даже проснулся. И уже не во сне, а наяву услышал он это слово — «бомба». Но произнесла его не Иришка, а боцман Божко. И он не кричал, а говорил быстро, деловито:

— Бомба, всем на берег.

— Какая бомба? — проворчал сквозь сон Василь.

Василь уже сидел на койке, сонно и непонимающе смотрел на боцмана. Саша тоже спросонья ничего не мог понять. Гула самолетов не было слышно, кругом — тишина, в иллюминаторы каюты струился ранний рассвет, а Валерий Божко, стоя в дверях каюты, повторял:

— Живее, живее, хлопцы! Все в шлюпку и на берег.

И, только выбежав на палубу, Саша все понял. При подъеме якоря обнаружилось, что к нему прицепился какой-то тяжелый предмет. Божко, хотя и был еще не очень опытным боцманом, но по тому, как работала подъемная лебедка, сразу понял, что на якоре что-то зависло. Он приостановил подъем и доложил капитану.

В таких случаях всегда следовало докладывать, — таков был приказ. На дне реки часто попадались мины и бомбы. Федя и Петька, у которых была первая вахта, с любопытством поглядывали на капитана с Любиным.

Первый помощник и капитан некоторое время полушепотом совещались, решая, что предпринять. Пароход теперь держался только на одном якоре. Сильное течение уже стало разворачивать его в сторону. Опускать якорь обратно было опасно. Окажись там действительно мина или бомба, мог бы произойти взрыв от детонации. Поднимать якорь тоже не безопасно, хотя другого выхода не было. В таком случае следовало немедленно высадить пассажиров и экипаж на берег. А может, тревога оказалась напрасной, может, якорь подцепил какой-то контейнер или топляк?

— Что будем делать? — тихо спросил капитан.

— Время не ждет, — ответил Любин и стал раздеваться. Затем, осторожно и цепко держась за якорную цепь, спустился к воде, скользнул в нее. Капитан на миг, увидел расширенные и, казалось, еще более выпуклые от ледяной воды глаза своего помощника. Потом некоторое время напряженно следил за легкими кругами, разошедшимися над головой Любина.

— Фугаска, — едва вынырнув, прошептал Любин непослушными от холода губами.

Когда Саша и Василь вышли из своей каюты, Любин уже был в кожухе и валенках. Притопывая ногами, как зимой в мороз, он смотрел на возвращающиеся от берега две шлюпки, на которых перевозили пассажиров.

На палубе уже стояла вся команда.

— Со мной останутся Любин, Чубарь и Лемеж, — сказал капитан, — остальные все в шлюпки.

— А я? — в голосе боцмана Божко слышалась обида. — Я же боцман и первый ее обнаружил, я отвечаю за якоря…

— Выполняйте приказ, — строго сказал капитан.

Команда уселась в шлюпки. Обида боцмана как-то сразу же передалась и Саше, и Василю. И когда плыли к берегу, ребята грустно думали о том, что все же, хотя они и являются равными членами экипажа, им еще не доверяют опасной и ответственной работы. Выполнять ее остались бывшие фронтовики, люди израненные, но опытные.

Едва они высадились на мягком, уже покрытом первой травой берегу, с парохода донеслось:

— Шлюпку обратно!

И вновь у ребят загорелись надеждой глаза. Трое — боцман, Саша, Василь — бросились к шлюпке.

— Вы останетесь, — сказал боцман.

— Почему? — вызывающе набычился Василь.

А Саша в короткий миг, пока те спорили, успел сесть за весла. Вероятно, поняв, что происходит на берегу, или по какой-то иной причине Любин вновь крикнул:

— Давайте две шлюпки!

Василь прыгнул к Саше в шлюпку, боцман сел в другую, и вот наперегонки обе шлюпки наискось течению пошли к пароходу.

— Без нас им не обойтись, — гребя изо всех сил, говорил боцман Божко.

Его слова наполнили сердца хлопцев тревожной радостью.

Только шлюпки пристали к пароходу, в ту, в которой был боцман, спрыгнул Любин и бросил коротко:

— Пересаживайся к ребятам и мигом на берег!

И снова все трое поняли, что их не хотят оставлять на пароходе, что здесь понадобилась только одна шлюпка, а вторую потребовали лишь для того, чтобы отправить на ней ребят обратно.

— За людей нас не считают, — медленно и лениво гребя, сказал Василь.

Боцман только хмуро посмотрел на него и смолчал.

А Саша спросил:

— А как же они без саперов?

— Наш механик, ты думаешь, кто? Чубарь служил в саперах, — сердито ответил Божко.

— Саперы ошибаются только один раз, — произнес давным-давно известное Василь.

— А Чубарь уже один раз ошибся, — вздохнул боцман.

— Как ошибся? — не понял Саша.

— А очень просто. Видел, сколько у него ран? Живого места на теле нет.

Саша оглянулся в сторону парохода. Чубарь стоял на полубаке, привычно и нервно поправлял на глазу свою черную повязку. Любин закреплял шлюпку у кормы рядом с якорной цепью.

Капитан Келих и Лемеж стояли у брашпиля, готовые к подъему якоря.

— И как она зацепилась? Что у нее — скобы там какие или ручки? — услышал Саша голос тети Симы, когда шлюпка коснулась прибрежного песка.

Ей ответил кто-то из пассажиров.

— А чего тут удивляться? В наше время нечему удивляться.

— Когда из Киева бежали немцы… — громко заговорила одна из пассажирок с мешком за плечами, но ее тут же оборвал сердитый голос боцмана:

— Тише, вы! Прекратить разговоры!

И все пассажиры сразу как-то осуждающе посмотрели на женщину. Действительно, любые разговоры казались сейчас неуместными, даже кощунственными. Четверо оставшихся на пароходе рисковали жизнью, и все понимали это. Молчали, затаив дыхание, напряженно следили за тем, что происходило на пароходе.

А там уже поднимали якорь. Медленно, осторожно. Лишь иногда над рекой, покрывшейся легким прозрачным туманом, раздавался едва слышный скрип цепи. В утренней звонкой тишине он казался особенно громким, как выстрел, заставляя тех, кто был на берегу, вздрагивать.

Когда над водой показался якорь, все словно оцепенели, увидев на лапах его бомбу. Женщина с мешком за плечами стала быстро креститься. Остальные застыли в тягостном ожидании, пристально, затаив дыхание, следили за тем, что делали те четверо на пароходе.

Они стояли, видимо, совещаясь и обдумывая, что делать дальше. О чем говорил Чубарь, на берег не было слышно. Келих и Лемеж обернулись к нему, а Любин подвел шлюпку ближе к якорю. Вот по палубе, сутулясь более обычного, торопливо засеменил рулевой Лемеж, исчез в каюте, но тут же вернулся, неся на плечах несколько матрацев. Капитан и механик бросили их Любину, тот аккуратно устлал матрацами дно шлюпки, потом по веревочному трапу в шлюпку спустился Чубарь, а Любин поднялся наверх. Чубарь, наклонившись над бомбой, некоторое время рассматривал ее, осторожно трогал руками, словно колдовал над ней. Что-то говоря, сердито замахал капитану и помощнику руками, и те, понурившись, торопливо двинулись к задней корме.

— Разряжать будут? — тихо спросил Василь.

Ему никто не ответил.

Чубарь снова, казалось, очень долго, целую вечность, что-то колдовал над бомбой, иногда лишь привычно поправляя черную повязку на глазу, потом опускал руки, застывал неподвижно, то ли раздумывал, то ли просто отдыхал, и, наконец, несколько раз негромко свистнул. Келих, Любин и Лемеж быстро вернулись назад и стали спускаться по веревочному трапу в шлюпку. Затем все видели, как капитан, его помощник, машинист и рулевой осторожно сняли бомбу с лап якоря и так же осторожно опустили ее на дно шлюпки. Присев на корточки, Любин неторопливо, едва касаясь веслами воды, принялся грести к противоположному, дальнему берегу. Сильное течение, подхватив шлюпку, несколько раз качнуло ее, и она стала быстро отдаляться от парохода.

— Главное сделано, — облегченно вздохнул Божко.

— Не кажи гоп… — проворчала тетя Сима.

Когда шлюпка подошла к мели, кто-то из четверки спрыгнул в воду и, придерживая шлюпку за корму, повел к кромке берега. Потом четверо взяли бомбу на руки, и, согнувшись от тяжести, семеня, скрылись в густых кустах ив. И вновь для тех, кто был лишь наблюдателем, время тянулось долго, как вечность. Это мучительное ожидание вдруг прервал мощный, оглушительный взрыв. Над кустами взметнулся гигантский фонтан земли, в лицо ударила хлесткая волна прохладного утреннего воздуха. С криком взмыли над заливом стаи чаек.

— Вот это бабахнуло, — сказал Василь, поднимаясь.

— Да они-то хоть живы? — словно простонала тетя Сима.

— Живы! — вскочив на ноги, радостно закричала увидевшая их первой Иришка. — Живы!

Из-за кустов появились четверо. Они устало направились к шлюпке. Боцман и кочегары, подняв вверх руки, приветствовали их радостными возгласами. Женщины улыбались, а тетя Сима вытирала мокрые от слез глаза.

 

Черный пароход

Днепр становился уже, хотя разлив его был по-прежнему широк. Нужно было очень внимательно следить, чтобы пароход не сошел с фарватера, который, как и в низовье, еще не обозначался никакими знаками. Капитан «Полины Осипенко» и его помощник теперь и вовсе не покидали мостик, зорко всматривались в бегущую навстречу воду. Тут опасность таили не только бревна и колоды, к которым могли быть подвешены мины, но и затопленные на фарватере суда — пароход мог в любое время натолкнуться на них и получить пробоину.

Одно из таких судов, полузатопленное, вероятно, вымытое сильным течением и половодьем на мель, осипенковцы увидели недалеко от устья Припяти. Оно застряло меж двумя гигантскими осокорями, почерневшее, облепленное серовато-коричневыми водорослями. Судно уже подсыхало под весенним солнцем, и над его палубой сизоватой дымкой вился легкий пар.

— Надо бы обследовать его! — поднимаясь из машинного отделения, крикнул капитану Чубарь.

— А что нам от него, лишняя задержка, — ответил Келих, направляя на пароход бинокль.

— Уголь кончается, — ответил механик, — может, в нем уголек остался?

Капитан подумал, поворчал себе под нос, потом посоветовался с Любиным. Посмотрел на часы и сказал уже громко, так, что слышали все:

— А если он заминирован?

— Это исключено, — глядя в бинокль, ответил Любин. — Пароход, по всей видимости, затоплен не экипажем. Рубка и палуба горели… Оттого он и кажется черным.

— Лево руля! — вздохнув, скомандовал Лемежу капитан. И когда пароход стал сходить с фарватера, крикнул: — Отдать якорь!

— Есть, отдать якорь! — прозвучал веселый голос Божко.

Гулко загремела цепь, послышался негромкий всплеск.

— Саша, Василь, шлюпку на воду! — прокричал Чубарь.

Ребята, стоявшие у борта и молча глядевшие на пароход у осокорей, бросились к шлюпбалке.

— Возьми и меня, Саша, — попросила Иришка.

— А почему это ты у него просишься? — на ходу бросил Василь и насмешливо посмотрел на Сашу и Иришку. — А может, меня тоже следует спросить?

— Леонид Маркелович, еще один доброволец есть, Стрельченко, — поглядев на механика, сказал Саша. Он хотел произнести это весело, в шутку, но получилось просяще, почти умоляюще.

— Разрешаю, лишние рабочие руки нам не помешают, — согласился Чубарь. И тут же сказал Иришке: — Тащи, дочка, кусок брезента и ведра!

Когда Иришка подбежала к шлюпбалке с большим смотанным куском брезента на плечах и четырьмя звякающими ведрами в руках, шлюпка была уже на воде.

Иришка бросила брезент, Чубарь, поймав его, стал с помощью Саши и Василя расстилать на дне шлюпки. Потом Иришка передала ведра и спустилась в шлюпку.

— Женщина на судне приносит несчастье, — берясь за весла, почти трагически произнес Василь.

— Болтуны приносят несчастье больше, — полушутя-полусерьезно молвил Чубарь.

Иришка засмеялась, глядя на Василя: что, мол, съел? Но парень не обиделся. Налегая на весла, заметил:

— Да я о женщинах, я не о тебе, ты ведь кто? Пацанка. И ничего пацанка, правда! — подморгнул он Саше.

Саша вдруг рассердился и, плюхнувшись на скамейку рядом с Василем, вырвал у него весло.

— Сдурел? — удивился тот.

— Разве так гребут? Нас вон куда относит! — сказал Саша. — Давай вместе!

— Правильно! Нажимай вдвоем, а то потом против течения идти придется, — говорил Чубарь. — Да осторожнее, шлюпку опрокинете!

Василь подвинулся, и теперь гребли двое, гребли почти с ожесточением, так, что застучали весла об уключины.

Казалось, здесь, у островка залитых наполовину водой осокорей, течение было даже сильнее, чем на фарватере. Мощные темные потоки, шипя, взбивая желтовато-белую пену, распластали ушедшие под воду кусты ив и ольхи. Их тонкие ветки шевелились, как щупальца. Могучие стволы осокорей, уже слегка обросшие мелкими корнями, гудели от напора воды, а сам пароход, покачиваясь и вздрагивая, тихо скрипел, словно стонал.

Чубарь, ухватившись руками за верхушки кустов, подтянул шлюпку ближе к пароходу, Саша и Василь взялись за низкие, с выбитыми стеклами края иллюминаторов, набросили веревочную петлю на кнехт, укрепили шлюпку и, подсаживая друг друга, вскарабкались на борт.

Сразу в нос ударило запахом гари. Сколько времени прошло с тех пор, как горели рубка и палуба, а этот запах все еще был слышен. Слева в борту зияла большая рваная пробоина. Пароход, застряв меж осокорей, сидел на мели, и вода до пробоины теперь не доставала. Каюты и заднюю часть палубы пожар не тронул. Да и вообще, видимо судно тонуло горящим, и вода потушила огонь.

Несколько мгновений все стояли на палубе, осматриваясь. Рубка и стены кают были посечены пулями и осколками. На позеленевших остатках стекол висели, качаясь на ветру, пучки высохших водорослей.

— Не будем терять времени, — сказал Чубарь и направился к бункеру.

Все двинулись за ним, заглядывая по пути в забитые песком каюты. В бункере песку было больше, и над ним стояла вода. Чубарь, сняв сапоги и закатав штанины брюк, спустился в бункер, сунул в мокрый песок руку и вытащил ржавую совковую лопату. На месте, откуда Чубарь вынул лопату, вода почернела, и механик, ежась от холода, сказал:

— Есть уголек, ребята! Давай ведра.

Ему бросили ведра. Разгребая песок, он стал быстро наполнять одно ведро за другим и подавать наверх.

Иришке пришлось спуститься в шлюпку. Саша и Василь носили ведра с углем к борту и передавали их девушке. Она высыпала его на брезент в дно шлюпки. Потом в бункер поочередно спускались Саша и Василь. Поднимались, менялись лишь тогда, когда становилось невмоготу стоять в холодной, как снег, песчаной жиже.

Так они перегрузили из бункера затопленного судна весь уголь, пять шлюпок отправили на пароход.

— Еще довоенный уголек, — с теплой грустью сказал капитан, встретив последнюю шлюпку.

 

Печковский мост

— Подходим к Печковскому мосту! — донесся из рупора взволнованный до неузнаваемости голос Любина. — Все наверх!

Приближались к мосту. Вернее, никакого моста не было. Над голубизной воды чернели провисшие разрушенные фермы. Пароход подходил к узкому просвету между ними. И вдруг над Днепром, оглушая все вокруг, завис хриплый, стонущий гудок. Он был таким волнующим, разрывающим душу, что у многих на глазах выступили слезы. Капитан снял фуражку, и все последовали его примеру…

…Келих пристально посмотрел на Иришку и вдруг спросил:

— Василий Стрельченко… Не твой ли родственник был?

— Василий Алексеевич, механик? — чувствуя, как похолодело у нее в груди и почти не расслышав своего голоса, переспросила Иришка.

— Да, Василий Алексеевич… Только это в мирное время он был механиком, а потом командовал БЧ-2, боевой частью на мониторе.

А Иришка едва не закричала: «Но почему был, почему был?!» Однако, сдержавшись, тихо, еле слышно сказала:

— Это мой папа… А вы с ним воевали, вы знали его?

— Мы вместе прорывались. Он хороший, храбрый человек был.

— Так папа… погиб? — вновь не слыша своего голоса, спросила Иришка.

— Не знаю, — покачал головой Федор Михайлович. — Здесь, у Печковского моста, Стрельченко остался жив…

Капитан обнял поникшую было Иришку.

— Рад, что буду плавать с его дочерью…

— Расскажете нам когда-нибудь о Печковском мосте? — попросил Саша.

— И о папе, — добавила Иришка. Она даже улыбнулась. Теперь она еще больше поверила в то, что отец жив. Если отец не погиб во время прорыва у того моста, значит, должен быть жив!

— Пойдемте ко мне, — пригласил капитан.

— Вам ведь отдыхать надо, — нерешительно проговорила Иришка.

— Ничего, отдохну, спать я все равно не буду. А рассказать о том бое вам следует, зачем же откладывать…

Капитанская каюта невелика. У двери умывальник, напротив койка за распахнутой шторой, у окна стол и два старых, почерневших от времени стула.

Федор Михайлович, указав на стулья, пригласил сесть, сам прилег на койку, закрыл глаза, несколько мгновений молчал, вспоминая или просто борясь с усталостью. Затем, потерев лицо в красных шрамах от ожогов, заговорил тихим, слегка хрипловатым голосом:

— Флотилия наша состояла из четырнадцати кораблей. Не все военные, только часть из них — мониторы и бронекатера, остальные мы переоборудовали из пассажирских пароходов, буксиров. Своими руками все делали: покрыли броней рубки, установили орудия, пулеметы, зенитки. Уже через шесть суток после начала войны суда превратились в военные… Первое боевое крещение мы приняли у Турова, на Припяти. Потом пошли на Днепр, к Печковскому мосту, у села Печки. Задание у нас было — не пропустить немцев на левый берег, любыми средствами помешать вражеской переправе и форсированию Днепра… Ну, недалеко от моста причалили мы к берегу, замаскировали корабли ветками деревьев, да так, что вражеские самолеты-разведчики сколько ни кружили над нами, ничего не заметили, потому что бомбовый и артиллерийские удары обрушили в глубину, далеко за нашими спинами. А потом двинули танки, пехота прямо к мосту — штурмовать переправу. Тут-то, едва они подошли к берегу, мы и обнаружили себя — открыли огонь прямо в упор из всего имеющегося у нас вооружения. Что было!.. Дым, огонь заволокли весь берег.

Федор Михайлович даже приподнялся, глаза его горели, словно в них отразились отблески пламени того далекого сражения.

— Несколько часов длился бой, тут уж и артиллерия нас поддержала, и авиация… Мало, правда, в то время у нас еще самолетов было, но и они помогли нам крепко. Только два гитлеровских танка сумело прорваться к мосту, но и их тут же накрыли… Не одну атаку отбили мы. Но немцы все шли и шли — танки, авиация. А у нас и боеприпасы на исходе. Когда командование поняло, что удержать переправу нельзя, поступил приказ взорвать Печковский мост и тем самым дать возможность нашим войскам отойти… Враги-то по земле шли, а мы связаны с Днепром, дальше противоположного берега на реке не уйдешь… Вот тогда-то мы и решили прорываться на Киев и чтобы ни один корабль не попал к немцам. «Сами погибнем, но кораблей не отдадим!» — поклялись мы перед тем, как идти на прорыв.

Хорошо помню эту ночь тридцатого августа. Сняли с кораблей маскировку, каждый по старой матросской традиции надел парадную форму, зная, что большинству она сгодится в последний раз… Выстроились в кильватер, и, едва отошли, завязался бой. Правда, боем его назвать трудно, это было больше похоже на расстрел. Со всех сторон нас прошивали кинжальным огнем — стреляли вражеские танки, артиллерия, пулеметы. От трассирующих пуль было светло… Первый снаряд попал в наше судно, в котельное отделение. Вышли из строя электросеть, рулевое управление. Но никто из нас не прятался за броню рубок, все, кто только мог, вели огонь. А несколько кораблей уже пылало, шло ко дну. У тех, что еще держались, было повреждено рулевое управление, а тут, как назло, сильный ветер гонит суда к правому берегу, на мель, к немцам. Матросы отталкивались шестами. Многие, скошенные пулями, так вместе с шестами и падали в воду. Вот тогда мне и запомнился, дочка, твой отец… Командир монитора был убит, а Стрельченко, взяв командование на себя, подвел монитор прямо к берегу, сам стал за пулемет и поливал свинцовым огнем берег так, что, как немцы ни старались, ни одному из них не удалось проникнуть на наши неуправляемые корабли и захватить их. Тогда фашисты и обрушили весь огонь на монитор. Твой отец, Ирина, вел бой до тех пор, пока все, кто остался жив на горящих кораблях, не добрались вплавь до камышей. Потом пошел ко дну и монитор. Он был последним…

— А отец? — тихо спросила Иришка.

— Отец твой и еще двое вплавь добрались к нам, мы их ждали…

— А потом?

— А потом мы все пошли искать наших. Нашли, сдали раненых. И отец твой с нами был… Ну, а после уже расстались, на разные фронты разъехались. Не встречал я его больше…

На палубу они вышли молча, каждый думал о своем. После рассказа капитана о сражении у Печковского моста Иришка еще больше поверила в то, что отец жив. Она глядела на берег, поросший густыми кустами ивняка и серым прошлогодним камышом, пытаясь представить себе еще недавний бой, горящие корабли, огненные трассы пуль и своего отца, стоящего у пулемета. И еще ей подумалось, что отец в те страшные часы вспоминал ее и, совершая подвиг, прикрывая товарищей, он защищал и свою дочь Иришку, и всех тех детей, у которых война отняла детство.

Иришкиного отца Саша не знал. Но рассказ Келиха буквально потряс его. Ему картина боя представлялась так ярко, словно он сам был на одном из мониторов, стоял за пулеметом, чувствовал рядом обжигающее пламя. И, представляя этот бой, Саша невольно задавал себе вопрос: а он бы смог вот так же вести себя в бою, как отец Иришки, капитан Келих и сотни других матросов Днепровской флотилии. И тут же отвечал: «Я сделал бы все, чтобы быть на них похожим».

— О чем ты думаешь? — спросила Иришка.

Саша вздохнул.

— О том, что поздно родился.

Иришка поняла его, кивнула. Помолчав немного, сказала:

— Когда закончится война, я обязательно пойду учиться. Хочу стать врачом. И буду так лечить людей, чтобы они жили долго-долго…

 

Припять

Когда шли по Припяти, Саша и Василь несли вахту вдвоем.

— Красавица Припять, — сказал Чубарь, — люблю эту реку, природа тут — загляденье!

Саша и Василь приникли к иллюминаторам.

— Не приходилось бывать здесь раньше? — спросил Чубарь.

— Нет, — в один голос ответили кочегары, глядя на поблескивающий под солнцем разлив, замкнутый в серо-зеленые луга с островками рощиц.

— Скоро Чернобыль, а за ним уже пойдет белорусское Полесье, — продолжал Чубарь. — Сколько в нем кровушки пролито…

Чубарь вздохнул и, словно спохватившись, сказал:

— Давай на места, ребята, давление падает.

Саша и Василь взялись за лопаты.

— В Чернобыле, может, снова разживемся угольком.

Уже у самого Чернобыля на вахту стали Федя и Петька, а Саша, выйдя наверх, помылся и пошел к рубке, где на скамейке сидела Иришка. Она сказала с тихой грустью:

— А я с папой уже была однажды здесь. Целых три дня. Завтракать мы ходили на рынок. Веселый такой рынок был. Все очень дешево. Мы покупали пампушки и топленое молоко с такой вкусной корочкой… В кино ходили, «Веселых ребят» смотрели. А после кино ели мороженое, в вафельках. Потом шли на пляж, здесь был большой-большой пляж. Тут есть еще река Уж, в ней водились огромные сердитые раки. Я их так боялась! А вот в каком мы домике останавливались, уже не помню.

Они смотрели на приближавшийся город. Он уютно разместился на высоком, покрытом садами берегу реки.

Пароход, разворачиваясь на течении, медленно и неуклюже стал причаливать к берегу, у которого приткнулся покосившийся старый дебаркадер с проломленной крышей и словно помятой терраской. Посреди нее стоял одноногий мужчина средних лет, в мичманке и черном морском бушлате. Тяжело опираясь на костыль, который, вероятно, был ему коротковат, он глядел на рубку и помахивал рулевому рукой, объясняя жестами, как лучше причалить.

— Малый! — доносился голос капитана. — Лево! Еще левее! Так держать!

Пароход приткнулся к дебаркадеру, трос, удерживающий его, прикрепленный к столбу, обвис, хлестнул по песку, метнулся в сторону откуда-то выбежавший перепуганный козленок.

Боцман бросил на дебаркадер канат, и мужчина, ловко, привычно поймав конец, опираясь на костыль, быстро стал наматывать на ржавый кнехт.

У борта парохода уже стояли с корзинами в руках кок Тоня и тетя Сима, собравшиеся в город за продуктами.

— Тяжело вам будет, возьмите на подмогу кого-нибудь из хлопцев, — сказал им боцман.

— Может, сам с нами пойдешь? — спросила тетя Сима. — Ты человек хозяйственный.

— Нет, я углем займусь.

— Я могу! — крикнул из рубки Лемеж.

— Давай, Владимир Афанасьевич!

— Может, и вы, Саша, Иришка! — позвала тетя Сима.

— Мы с удовольствием, — сказал Саша.

— Нет, нет, — замахал руками боцман. — Уголек будете грузить. — Он засмеялся, подмигнув, добавил: — Вы со Стрельченко привычные!

Однако вскоре выяснилось, что в Чернобыль заходить не следовало, угля в городе не было, и осипенковцы лишь потеряли драгоценное время.

Пароход мог бы сняться с якоря тотчас, но пришлось ждать Тоню, тетю Симу и Лемежа, ушедших за продуктами.

А одноногий мужчина, оказавшийся дежурным по пристани, который так было обрадовался первому пароходу, что зашел в Чернобыль, огорченно суетился, покачивал головой, горестно вздыхая, и виновато говорил:

— Нет, нет, родные. Ни пылинки в городе нет! Дров и тех не разживетесь. Да вы не горюйте! Как отойдете от Чернобыля, дров найдется сколько угодно. Вокруг блиндажей — что птичьих гнезд. Вот и разбирайте их, вот и будет вам чем пары гонять.

— Может, пойти к местному начальству, ведь мы выполняем особое задание, важное. Может, в городе есть НЗ? — сказал Любин капитану.

— Этот человек не станет нас обманывать, — глядя на дежурного, ответил Келих. — Он знает здесь все. Подождем своих и снимемся. Воспользуемся хорошим советом, будем добывать дрова в пути.

Кок Тоня, тетя Сима и Лемеж вопреки ожиданию вернулись на пароход очень быстро. Заметив их в переулке, ведущему к пристани, все вначале даже обеспокоенно переглянулись, думая, что и тех постигла неудача. Но когда они подошли ближе, стало хорошо видно, что корзины их тяжело наполнены, а лица радостно сияли.

— Ох и мировые же люди нам попались, — еще издали начала тараторить тетя Сима. — Как узнали, что с первого парохода, вмиг без очереди отпустили, все отоварили, лучше быть не может…

— А комендант какой симпатичный, — мечтательно улыбнулась Тоня.

— Как генералов встретил, — довольным баском бубнил Лемеж. — Вместо махры приказал папиросы выдать.

Дежурный по пристани повеселел, услышав, как приняли в городе осипенковцев, он радостно закивал, и весь его вид говорил: вот видите, мол, все, что есть, вам дали, люди у нас хорошие. А за уголь извините, чего нет, того нет. Затем, что-то вспомнив, запрыгал к будке, примостившейся на краю дебаркадера, и вынес, держа под мышкой, два новеньких лома.

— Возьмите, будьте ласковы, — просяще молвил.

— Что это, зачем? — спросил Любин.

— Когда будете разбивать блиндажи, лишние ломы вам не помешают… А мне они ни к чему, зачем они мне.

— Спасибо, — тепло сказал Любин.

Ломы, конечно, на пароходе были, об этом позаботился боцман Божко, но Любину не хотелось обижать дежурного, который старался хоть чем-нибудь помочь экипажу.

Келих тоже тепло улыбнулся дежурному и затем скомандовал негромко:

— Отдать швартовы!

Заработали, приглушено загрохотали в машинном отделении двигатели, и пароход, бурля плицами колес воду, вышел на фарватер. Покатились к берегу волны, несколько раз качнули дебаркадер, где стоял, помахивая рукой, одноногий дежурный.

 

Лоцманская карта

Теперь все, кто был свободен от вахты, стояли на палубе, на баке, у рубки и вглядывались в берега, стараясь найти блиндаж. Но, как назло, едва отошли от Чернобыля, небо заволокли тучи, и стал накрапывать мелкий частый дождь. Он мешал хорошо рассмотреть берег. Стало сыро и зябко. Река потемнела, утратила свой голубой сияющий цвет, ветер погнал поперек нее серовато-белые гребешки волн, и пароход, казалось, несколько отяжелел, пошел медленнее.

Иногда кто-то из команды, вглядываясь в берега сквозь пелену дождя, вскрикивал:

— Вижу!

Капитан и его помощник вскидывали к глазам бинокли и, тут же опустив их, говорили:

— Нет, просто холмик…

Или:

— Половодье нанесло на кусты корневища.

Но чаще они опускали бинокли молча. До места назначения оставалось не так уж и много, но топливо было на исходе.

Однажды заметили что-то похожее на блиндаж и Саша с Иришкой, стоявшие на корме. Обрадованно замахали руками. Капитан и Любин долго смотрели в бинокли, Саше и Иришке подумалось уже, что это действительно заброшенный блиндаж и что капитан сейчас даст команду причаливать к берегу. Даже Василь с завистью произнес:

— Повезло вам, вы первые.

Но капитан Келих опустил бинокль, промолчал, а Любин тихо, сразу охрипшим голосом произнес:

— Братская могила.

А блиндаж таки увидели все сразу, и не один, а два. Они были друг от друга метрах в пятидесяти. Капитан с Любиным их тоже заметили. И не успел никто даже сообщить Келиху, как он скомандовал:

— Право на борт!

И пароход, пятясь от сильного течения, словно нехотя, стал подходить ближе к берегу. Коротко прогрохотала якорная цепь.

Здесь уже было мелко, ближе подходить нельзя. Недалеко от кормы распластались под водой ветви кустистых ив, уже зазеленевшие, подрагивающие от течения.

Плюхнулась на воду шлюпка. Боцман стал раздавать топоры, ломы и пилы. Капитан сказал:

— Пилы на всякий случай, конечно, берите, но бревна на дрова роспиливать будем на пароходе, чтобы не терять времени…

Вместе с экипажем в шлюпки село и несколько пассажиров-добровольцев.

На первой шлюпке шли Чубарь, Любин, кочегары и бортпроводницы.

Дождь уже расквасил землю, ноги вязли. На одинокой кривой ольхе сидели сонные мокрые вороны.

— Стоп! — предостерегающе подняв руку, скомандовал Чубарь. — Дальше пойду я сам, обследую. — Он поправил черную намокшую повязку на глазу и, сильно хромая, стал подниматься на невысокую горку, на верхушке которой был сооружен блиндаж.

— А что обследовать, немцы там остались, что ли? — со смешком спросил Василь.

— Мины… — быстро ответил Любин и строго посмотрел на кочегара.

— У него на любую опасность особый нюх, — шепнул Василь Саше.

— Прекратить болтовню! — прервал его боцман. Василь недовольно засопел, отошел в сторону, ворча:

— Раскомандовался!..

Тем временем Чубарь обошел блиндаж, постоял некоторое время около одной из бойниц, заглянул внутрь и помахал рукой, подзывая остальных.

— Все в порядке. Тут уже без нас побывали. Даже костер внутри жгли.

Чубарь вошел в блиндаж, за ним Любин, потом Саша и Василь прошмыгнули разом, столкнулись в проходе: каждому хотелось войти сюда раньше другого.

В блиндаже пахло сыростью и перетлевшим сеном. Порыжевшее, слежалое сено было на узких нарах и на земляном бугристом полу.

Посредине остался след костра, валялись пустые консервные банки…

Любин, постучав ломом в деревянные стены и потолок блиндажа, сказал:

— Ну что ж, приступим, товарищи! Работенка не из легких, крепко сколочено. А дровишки стоят нашего труда, сосновые, сухие. Начнем с верхнего наката.

Земля на крыше блиндажа была твердой, проросла корнями трав, бурьяна и мелкими деревцами тополя.

— Да, строить его было наверняка легче, — отрывая ломом скобу, скреплявшую бревна, сказал Любин.

Действительно, блиндажи были сооружены так крепко, словно те, кто их строил, собирались тут жить целый век. Несколько часов ушло на разборку и перевозку бревен на пароход.

— Ну, теперь можно без остановки до самого Мозыря, — довольно потирая руки, сказал Чубарь, когда на борт парохода было доставлено последнее бревно.

До позднего вечера на палубе визжали пилы и стоял горьковатый запах распиленной сосны.

Когда стемнело и пароход бросил якорь, многие настолько устали, что тут же разошлись по каютам и мгновенно уснули.

На палубе остались Иришка, Саша, Василь и тетя Сима.

— Тебе же на первую, — сказал Саша товарищу, — шел бы и ты спать.

— Чего это ты меня гонишь, — ухмыльнулся Василь, покосившись на Иришку.

— Не выспишься!

— А твое какое дело?

К ним подошел боцман.

— Саша прав, — сказал он. — На вахту надо заступать хорошо отдохнувшим.

Василь сердито промолчал.

— Салага! — презрительно сказал боцман и ушел в каюту.

А Василь вспылил не на шутку.

— Подумаешь, всего на год старше нас, а командует! Боцман! Все ему чуть ли не кланяются…

— Значит, есть за что… — вмешалась в разговор тетя Сима.

— Это за какие же такие подвиги?

Тетя Сима помолчала, вздохнула и вот о чем рассказала.

Когда началась война, Божко жил под Киевом у своего деда, старшего бакенщика. Жили они на самом берегу Днепра в потемневшем от времени и туманов бревенчатом домике. Перед самым приходом оккупантов дед потопил в реке бакены и убрал с берега все водные знаки.

— Пусть немцы плавают вслепую, — сказал старый бакенщик внуку.

Валерий все эти дни помогал деду, чем только мог, — греб, выкапывал столбы со знаками, с рассвета и до наступления темноты дед и внук работали.

Дни стояли теплые, солнечные. С деревьев уже осыпались листья, усеяли прибрежный песок и перевернутую на нем вверх дном большую тяжелую лодку бакенщика. Валерий, сидя у обрыва, с грустью поглядывал на нее, и в ушах звучали слова деда: «Немцам служить не буду ни я, ни моя лодка, пусть и не потыкаются сюда!»

Но вскоре гитлеровцы пришли к старому бакенщику. Было их двое — рослые, веселые, в начищенных до блеска сапогах и с тяжелыми, оттягивающими ремни на черных френчах пистолетами.

Валерий увидел их еще издали.

— Идут, дедушка! — крикнул он.

— Не заставят они меня, не заставят, лучше пуля в лоб! — повторял дед, уже стоя на пороге и вглядываясь в приближающихся фашистов.

Они подошли, приветливо поздоровались. Один из них хорошо говорил по-русски.

— Что же в дом не приглашаешь? — весело спросил он. — Я ведь жил на Украине, народ здесь очень гостеприимный, не нарушай, пожалуйста, традиций.

— Заходите, — буркнул дед.

И уже в доме, когда немцы уселись за стол, сказал:

— А я никаких традиций и не нарушаю, у нас они древние и стойкие — гостей хорошо встречают, а к непрошенным не очень-то мы ласковы…

Услышав дедовы слова, Валерий похолодел от страха. Ему казалось, что немцы тут же выхватят пистолеты и начнут стрелять. Но они не стреляли, а еще веселее засмеялись.

Дед и совсем осмелел.

— Если пришли агитировать на работу, то и не просите!

И вновь ждал Валерий, что немцы рассердятся, но они и тут ответили вежливо и спокойно:

— Мы вас и не будем заставлять. Мы только хотим, чтобы вы оказали нам очень маленькую, очень легкую для вас услугу. Сделаете — скажем большое спасибо, не сделаете — мы уж как-нибудь сами…

— Какую? — насторожился дед.

— У вас должна сохраниться лоцманская карта Днепровского бассейна… — сказал немец.

И только теперь Валерий увидел, как испугался дед. А испугался старый бакенщик потому, что лоцманская карта действительно была у него. Валерка даже знал, где она хранилась, — в сундуке. И знал он еще, что таких карт всего какой-то десяток и что, видно, ни одна не попала в руки немцев. Потому они и пришли к деду, кто-то из предателей, видимо, донес, что карта у бакенщика есть.

Вероятно, старый бакенщик ругал себя, что совсем позабыл, не подумал о карте перед приходом оккупантов. Ведь можно было ее спрятать, закопать или даже просто сжечь.

— Нет у меня никакой карты, — ответил бакенщик.

— Что ж, — спокойно кивнул немец, — самим придется поискать.

Оба поднялись и, деловито насвистывая, стали осматривать дом. Дед в душе где-то еще надеялся, что, может быть, немцы и не найдут карту. Начнут потрошить перины, взламывать пол, искать в столе двойную крышку, а открывать сундук, который стоит на самом видном месте и даже никогда не замыкался, и не станут. Но гитлеровцы не ломали пол, не вспарывали перины. Один из них тут же подошел к сундуку, открыл его и достал карту. По всей видимости, он заранее знал, где она хранилась. Поэтому и были так спокойны фашисты, поэтому, развернув карту и убедившись, что это именно она, и хохотали так весело, говоря:

— Ну что же, по законам военного времени за укрывательство от властей секретных документов полагается расстрел. Но мы люди не злые. Давай, старик, откупайся. Рыбкой угощай, обедать пора.

Валерий видел, что, когда немец извлек из сундука карту, лицо деда то бледнело, то покрывалось красными пятнами, кулаки сжимались. И внуку казалось, что бакенщик вот-вот не выдержит, набросится на фашистов, чтобы отнять карту, изорвать ее, уничтожить во что бы то ни стало, хотя за это и придется поплатиться жизнью. Но как только немец заговорил об обеде, дед как-то сразу же обмяк, закивал головой, стал приглашать их к столу. Достал из печи жареную рыбу, поставил на стол бутылку водки. И все делал быстро, угодливо, никогда таким его не видел Валерий. Да и знал — не может старый бакенщик зря так унижаться перед врагом, дед делал это нарочно, хитрил, но что он задумал, Валерий вначале не мог понять.

— Память, память стала неважной! — говорил дед, разливая немцам в рюмки водку и кивая на уголок стола, где лежала аккуратно сложенная лоцманская карта.

Немцы пили и закусывали, а захмелев, стали говорить о чем-то друг с другом, казалось, даже позабыли о деде и его внуке, словно тех и не было в доме. Вот тут-то Валерий и заметил, что дед снова стал вести себя беспокойно, поглядывая на карту, на дверь, незаметно подавал внуку какие-то знаки. И Валерий понял деда. А когда понял, не стал долго раздумывать. Подойдя к столу, схватил карту и бросился бежать. Это случилось так неожиданно, что гитлеровцы в первое мгновенье даже оторопели. Во всяком случае крики «стой!» и «хальт!» Валерий услышал уже за дверью. А когда те бросились в погоню, он уже петлял у кустов, катился по обрыву. Позади гремели выстрелы, неслась злобная ругань и крики.

Добежав до зарослей камыша, Валерий долго пробирался по ним. Ткнулись туда было и немцы, но, провалившись в ямы и омуты, тут же вернулись, — где им было угнаться за внуком бакенщика, который знал каждую тропинку.

Валерий переплыл заводь, добрался до островка, а там, передохнув, поплыл на другой берег. И уже на левом берегу, обессилевший, лежа в кустах ивняка, услышал несколько далеких выстрелов, а минуту спустя увидел клубы дыма. Это горел дом старого бакенщика…

 

Капитан Сай и сержант Женя Проценко

Весной туманы над Припятью белесые, они не клубятся и не плывут пластами, а ровно застилают небо, берега и реку. Пахнут туманы молодой зеленью деревьев и сочной луговой травой. Но вот к этому запаху примешался другой, похожий на запах множества залитых водой костров, горький и какой-то беспокойный. Саша, потянув в себя воздух, вопросительно посмотрел на стоящего рядом Любина. Помощник капитана понял его и, облокотившись на палубный барьер, вздохнул.

— Это, Саша, запах пожарищ, — сказал Любин, — подходим к Мозырю, от города тянет…

— Он что, горит?

— Горел и сильно разрушен, как и многие наши города. Запах пожарищ устойчивее всех запахов.

И Саше вспомнился обгоревший пароход, из которого они выгружали уголь. Сколько пролежал под водой, а запах гари остался. Но этот был сильнее, и Саше казалось теперь, что не туман стоит над Припятью, а надолго завис над ней дым от сгоревших мирных домов Мозыря.

Слева, на фоне широкого зеленого луга, показался и сам город: одноэтажные домики, пожарная каланча, водокачка.

На палубу вышли почти все осипенковцы. К Любину и Саше подошли только что закончившие вахту Иришка и Василь.

— Долго стоять будем, Иван Елисеевич? — спросил Василь у Любина.

— А ты что, в гости к кому тут собрался, остаться боишься?

— В дезертирах ходить не собираюсь. Вот Стрельченко говорит, что здесь грибы дешевые были. Пойти бы насобирать, нажарить для команды свеженьких.

— Ты, я вижу, великий грибник, — усмехнулся Любин.

Иришка не выдержала:

— Да какие там грибы сейчас! Это он, Иван Елисеевич, грибы со щавелем перепутал!

Василь сконфузился, оттопыренные уши его покраснели.

— Сама же и говорила, — напустился он на Иришку.

— Так я же о сушеных.

— Чего не понимаю, того не понимаю, — сознался Василь. Но тут же и оправдался: — Я человек от природы не сухопутный.

— А прогуляться по городу, может, и будет время, — сказал Любин. — Правда, не очень весело гулять сейчас по нашим городам. Вон смотрите…

Все стали глядеть на приближающийся город. Его окраина чернела гигантским пепелищем.

— Тихий ход! — донесся с мостика голос капитана.

Пароход стал подваливать к дебаркадеру. На палубе уже толпилась кучка пассажиров, прибывших в Мозырь. По дебаркадеру суетливо прохаживался белобородый старик, видимо, дежурный, а чуть дальше, почти у самой кромки воды, стоял раскрашенный под листву деревьев «джипе», рядом с ним две женщины в шинелях и пилотках. Из переулка к берегу бежали ребятишки.

Глядя на женщин в военном, Любин сказал:

— Вот уже нас и встречают. Медперсонал, наверное. Нашего экипажа прибыло…

— Я думал, мужчины будут, — разочарованно произнес Василь.

— Женщины — это лучше, — тепло сказал подошедший Чубарь. — У них руки спокойные, ласковые… Вот такая же одна меня целые сутки обрабатывала. Двадцать дырок на мне заштопала, Марией Демьяновной звали, запомнил на всю жизнь.

Иришке и Саше обе женщины показались удивительно красивыми.

— Особенно та, что пожилая, правда? — говорила Иришка.

— Пожилая? — засмеялся Любин, вглядываясь в женщин. — Да этой пожилой еще и тридцати нет!

— Нашли что обсуждать — возраст женщины, бесстыдники, — не стерпела тетя Сима. — Женщины всегда молоды!

— И красивы, — кокетливо добавила Тоня.

Все засмеялись и приветливо замахали руками женщинам на берегу. Те подняли руки, правда несколько сдержанно, по-военному, но тоже приветливо и радостно.

Как только пароход причалил и с него по сходням сошли пассажиры, женщины поднялись на борт.

Их встретил капитан. Пожал руки, представил членов экипажа.

Старшая из женщин назвалась капитаном медицинской службы Варварой Степановной Сай. Была она очень худая, высокая, лицо смуглое, с серыми холодноватыми глазами. Правда, когда она представлялась команде, слегка улыбаясь, глаза отливали мягкой голубизной. Рука у Сай хотя и тонкая, но в пожатии по-мужски крепкая и властная.

Вторая — хирургическая медсестра, сержант Женя Проценко, казалась совсем подростком: кругленькая, беленькая, глаза зеленоватые, нос вздернутый. Рука у нее маленькая, мягкая, как заячья лапка.

— Сержант Проценко, — представилась она, протягивая каждому свою мягкую руку.

На Иришке она задержала взгляд дольше, чем на других, и улыбнулась ей как-то по-особому, с доверчивой откровенностью, будто сразу же предлагала дружбу.

— А мы уж заждались вас, — четко чеканя слова, сказала капитан Сай. — Ни начальник госпиталя, ни другое какое начальство встретить вас не могли, все очень заняты, много раненых. Поэтому все рейсы пока что будем обслуживать мы вдвоем — я и сержант Проценко. Сейчас мы осмотрим пароход, а затем вы, товарищ Келих, и ваш первый помощник подъедете вместе с нами в госпиталь, где получим соответствующие указания, инструкции. После этого мы сразу же уходим в рейс. Для получения продуктов и медикаментов откомандируйте двух-трех человек. Машина в нашем распоряжении, накладные у Проценко, она и возглавит это дело. Вот и все. А теперь показывайте наше будущее хозяйство, — уже тоном приказа закончила Сай.

— Вахтенная, ключи! — сказал Иришке капитан.

Теперь все двинулись вслед за Иришкой. Девушка открыла салон, оборудованный под операционную. Хирург и медсестра молча, строго осмотрели его. По их лицам трудно было понять, что им нравится, а что нет. Сай вынула из командирской сумки, висящей на боку, блокнот, записала в нем что-то и, вырвав листок, передала его сестре.

— Придется доукомплектовать операционную, — сказала она Проценко, — это оборудование должно у нас быть, немедленно доставьте его на пароход.

Потом Женя, расстегнув шинель, вынула из нагрудного кармана гимнастерки очень белый платок, провела им по деревянному операционному столу, оббитому цинком, по сиденью качалки, по краям иллюминаторов и даже по крышке шкафа. Внимательно оглядела платок и, улыбнувшись, проговорила картаво:

— Просто молодцы, ни пылинки.

Пока медсестра все это делала, Иришка страшно волновалась, теперь же тоже улыбнулась, щеки ее горели.

Каждый день с тетей Симой тщательно убирала и вытирала в салоне и в каютах все до мелочей, откуда же взяться пыли?

Любин, подморгнув Иришке, весело усмехнулся. И капитан, видимо, был тоже очень доволен, и его лицо улыбалось.

А Женя спросила у Иришки:

— Ты кем плаваешь?

— Проводницей.

— Значит, это твоя работа?

— Моя и тети Симы, — ответила Иришка. Глядя на орден Красной Звезды и медали, видневшиеся на гимнастерке у медсестры, спросила тихо: — А орден за что?

— Да так, как и всем… — смутилась Женя.

Хирург Сай услышала разговор девушек и, почти гневно сверкнув глазами, бросила:

— А ты чего это, Проценко, скромничаешь?

— Я не скромничаю…

— «Не скромничаю», — усмехнулась Сай и, обращаясь ко всем, кто был в салоне, сказала: — Сержант медслужбы Проценко перенесла на своих плечах под вражеским огнем несколько сотен раненых бойцов и командиров. За это и удостоена высоких правительственных наград. При форсировании Днепра была и сама тяжело ранена, а после излечения направлена служить к нам в госпиталь.

Иришка с восхищением смотрела на до слез смутившуюся Женю, у нее вдруг появилась такая нежность к этой девушке, что захотелось подойти и обнять ее. Но, сдержавшись, Иришка лишь сказала медсестре так тихо, чтобы никто не слышал:

— У вас очень нужная и важная работа. А я бы смогла быть медсестрой?

— Конечно, смогла бы, это не сложно, — так же тихо ответила ей Женя.

А когда Сай и Проценко, сопровождаемые Келихом и Любиным, тетей Симой и Иришкой, обошли каюты, которыми хирург и медсестра остались довольны, как и салоном, на несколько минут девушки снова оказались рядом. Осмелев, Иришка спросила:

— А вам сколько было, когда вы на фронт пошли?

— Шестнадцать.

— И дома вас отпустили?

— У меня не было дома.

— Ну, а папа, мама?

— Их тоже не было… уже… убили. А деревню сожгли, маму, папу и бабушку убили… И Феню, сестренку мою… Феня была совсем маленькая, только два годика ей исполнилось. А я в лесу была, корова у нас потерялась, искать ее ходила. Пришла, а их уже никого нет. И деревня горит…

Горло у Иришки сдавили слезы. Она тяжело дышала.

— Что ты, что ты! — испуганно взяла ее за плечи Женя. — Не надо, я уже все глаза по ним выплакала. — И затем строго сказала: — Не плакать надо, мстить надо, бить фашистов!

Подошел Саша, с недоумением посмотрел на Иришку и почти сердито на Женю. Он подумал было, что медсестра чем-то обидела ее.

— Что такое, Иришка? — нахмурился Саша.

— Ничего, сейчас пройдет, — успокаивающе прошептала Женя.

А когда кочегар отошел, Женя сказала Иришке:

— Как подлетел, будто коршун. Думал, я обидела тебя. Он кто?

— Он Саша, — всхлипнула Иришка.

— Вы дружите?

— Да, он мне как брат.

— Хороший парень, — улыбнулась Женя.

 

Ночь над Припятью

В этот день пароход все же не успел сняться с якоря. Пока доставили уголь, ездили в госпиталь, получали продукты, наступили сумерки. Капитан с хирургом решили отчалить ранним утром.

Вернувшиеся из города осипенковцы рассказывали о страшных зверствах фашистов в Мозыре, о голоде, который перенесли жители города.

А вечер был по-летнему теплый, звездный. Городок, лежавший у Припяти, белел в наступившей темноте своими низкими домами.

На пароходе рдели зеленые и красные сигнальные огни, на мачте горел фонарь, и в его мягком свете бились густые беззвучные вихри мошек и мелких ночных бабочек. И несмотря на этот тихий, теплый и очень уютный вечер, вернувшимся из города членам экипажа не хотелось ни петь, ни говорить: все еще были под впечатлением увиденного.

Рано ушли спать. На палубе задержались только Саша и Иришка.

За бортом хлестко всплеснулась рыба, на лугу в болотцах попискивали птицы.

— Что это? — прислушался Саша.

— Кулики, — ответила Иришка.

— Какие они, я их никогда не видел.

— Маленькие, серенькие, у них тонкие-тонкие ножки и длинный, иголочный нос.

На берегу что-то заурчало, скрипнули тормоза, и Саша с Иришкой увидели в темноте машину, чуть ли не ткнувшуюся в дебаркадер.

— Эй вы, там, на пароходе! — донесся сердитый голос. — Вы что иллюминацию устроили, не знаете приказа о затемнении?

Саша побежал на бак погасить фонарь. Иришка пошла выключить сигнальные огни.

Звезды в небе сразу же стали ярче, а река, пароход, берега и невидимый уже город без огней — все слилось воедино, все сравняла темень ночи.

…Пароход шел вверх по Припяти. Мерный плеск плиц и шипение пара чутко отдавались в плоских берегах, на которых все чаще встречались остатки взорванных укреплений, изуродованные орудия и обгоревшие танки.

Поодаль виднелись леса, болота, болотистые перелески, иногда, подступая чуть ли не к фарватеру, стояли в разливе мощные дубы с темно-палевыми листьями, нежно зеленели густые рощи толстенной ольхи. В тени такой ольхи даже мелкая вода казалась глубокой и холодной, как в омуте.

Не причаливая, миновали Петриков и Туров. Сюда заходить не было нужды, топливом и продуктами запаслись достаточно в Мозыре. Иногда, правда, хотелось сойти на твердую землю да поразмяться, полежать на мягкой прохладной траве, вдохнуть запах буйно цветущих лугов. Но в Мозыре экипажу было строго приказано — без крайней надобности на берег не выходить, не причаливать, так как берега не были еще полностью разминированы.

— Сколько мы уже прошли? — спросил Саша у Чубаря, когда пароход миновал Туров.

— От устья Припяти до Турова чуть больше трехсот пятидесяти километров, — сказал Чубарь. — А кажется, идем вечность. До войны это расстояние преодолеть было раз плюнуть, а теперь вот пыхтим только днем, да и уголь неважный…

Саша, подбрасывающий в это время в топку уголь, поставил к стенке лопату, вытер со лба пот и обернулся к механику, улыбаясь, проговорил:

— А после войны, наверное, новые пароходы изобретут, как автомобили, гонять будут.

— А что, все может быть, Саша, все. Вот только бы скорее эту войну закончить. А на новых пароходах механиком или капитаном уже будешь ты, мне бы хоть пассажиром проехаться.

Прошли устье реки Горынь. Саша посмотрел в иллюминатор. С более высоких прибрежных мест вода уже почти сошла, и эти места затянула зеленая кожа ряски с острой болотной травой. Воздух рябило от несметных полчищ комаров. Они забивались даже сюда, в машинное отделение, нещадно жаля. Особенно донимали мошки, которые залазили в сапоги.

Когда Саша закончил вахту, вышел на палубу, Василь уже спешил в машинное отделение.

Иришка и Женя сидели на скамейке у рубки и натирали руки и лица какой-то жидкостью из флакона.

— Давай и тебя обработаем, Саша, — сказала, смеясь, Женя.

— Ладно вам, я уж так как-нибудь, — ответил Саша и, поглядев на Иришку, не смог удержаться от смеха. От укуса ядовитой мошки под глазом у девушки вырос огромный вспухший синяк.

— А ты не смотри! — отвернулась Иришка.

— Ладно уж, не буду, — сказал Саша, проходя мимо.

Еще когда отошли от Мозыря, хирург и медсестра сразу же собрали свободных от вахты членов экипажа, рассказывали, как надо вести себя с ранеными, в чем осипенковцы смогут помочь им. Иришка все свободное время не отходила от Жени, они подружились. Должна же у девушки быть подруга.

Километрах в тридцати выше устья Горыни пароход стал на якорь. В этом месте следовало ждать катеров с ранеными.

Небо заволокли тучи, зарядил мелкий, обложной дождь, река взбухла, по ней заходили волны. Но, несмотря на дождь, дробно секший лица и по-осеннему холодный, с ветром, осипенковцы, даже те, кто не нес вахты, не уходили с палубы. Молча, с напряженным ожиданием всматривались они в серую пелену дождя. Где-то там, казалось, совсем недалеко шли тяжелые бои. Уже явственно доносились гул канонады и грохот разрывов.

К вечеру на кипящей от дождя, пенящейся реке показался первый крошечный катерок, тащивший за собой огромную баржу. Катерок мелко стрекотал мотором, нос его задрался от натуги, но все же с неимоверным упорством суденышко двигалось к пароходу.

На пароходе все заволновались, Саша почувствовал, как тело стало бить озноб, зуб на зуб не попадал, хотя на лбу выступила испарина.

Он поглядел на Иришку, та стояла рядом с Женей, крепко вцепившись в ее руку.

За первым катером показался второй, за ним — третий. Все тащили баржи с ранеными.

— Ой, сколько же их, родимых! — тяжело выдохнула тетя Сима.

— Приготовиться к приему раненых! — скомандовал капитан.

Иришка и тетя Сима побежали открывать салон и каюты. Боцман и кочегары поднесли к трапу носилки.

Первый катер прошел на несколько метров вперед парохода так, что баржа пришлась бок о бок с бортом судна, и, все еще потрескивая мотором, стал на якорь. Боцман Валерий бросил на баржу причальные концы, которые там сразу же подхватил кто-то быстрый и ловкий.

— В первую очередь выгружать тяжелораненых! — прозвучал голос Варвары Степановны.

Пока осипенковцы неуклюже толпились с носилками у борта, санитары с барж уже несли первых тяжелораненых. Но вот на баржу спрыгнул Любин, за ним — боцман и Саша с Василем.

— Меня! — услышал Саша рядом стонущий голос. Поставил носилки, застыл, позабыв, с чего начать. И в этот момент за него ухватились цепкие перебинтованные руки.

— Ложитесь на носилки, — сказал сорвавшимся от волнения голосом Саша.

— Не надо носилок, — раздраженно молвил раненый, — ноги у меня целы, глаз нет. Не видишь? Проводи меня.

И только тут Саша увидел, что не только руки, но и все лицо солдата толсто забинтовано. Бородой осторожно обнял раненого одной рукой и повел, держа в другой волочившиеся по палубе носилки.

— Этого в салон! — крикнула Женя. — Да носилки, носилки оставь, что ты их тянешь за собой!

Кто-то взял у Саши носилки, а впереди и рядом уже шли целые вереницы перебинтованных стонущих людей. Одних поддерживали санитары и члены экипажа, другие, опираясь на винтовки, брели сами, третьих, невнятно бормочущих или совсем молчаливых, несли на носилках.

Раненых оказалось больше, чем ожидалось для отправки первым рейсом. Когда салон и каюты заполнились, многих пришлось размещать на палубе. Кое-где натянули брезентовые тенты от дождя, который сыпал и сыпал. Остро пахло йодоформом, мокрой одеждой, потом, табаком. У Саши ныли руки и плечи от усталости. Ему иногда казалось, что еще немного — и он свалится рядом с искалеченными, перебинтованными людьми. Одни из них дремали, сдерживая стоны, другие просили пить, хотя воду, которую разносили в бачке Иришка и Тоня, надо было давать строго по указанию Жени. Не всем, оказывается, и напиться разрешалось, для некоторых глоток воды мог бы оказаться смертельным. Таким девушки смачивали мокрой марлей потрескавшиеся, пышущие жаром губы.

А когда на землю опустились плотные сумерки, всхлипывающие непрекращающимся дождем, на пароходе уже не нашлось места, где бы можно было приткнуться и уснуть. Да если бы такое место и нашлось, никто, несмотря на усталость, не стал бы спать.

Когда на борту находились раненые, команде спать не полагалось.

— Отоспимся на обратном пути из Мозыря, — говорила Сай. — А сейчас всем быть с ранеными!

Саша и Василий дежурили на палубе.

Со всех сторон неслось:

— Братцы, пить!

— Дай закурить, браток.

— Паренек, табак в шинели, сверни цигарку.

Где-то около полуночи дождь перестал, небо очистилось от туч, ярко засветила луна, озарив темную воду и мокрые берега беловато-пепельным зыбким сиянием.

К капитану на мостик поднялась Сай. После многих неотложных операций голос ее слегка охрип от усталости, прямая высокая фигура сутулилась. Поеживаясь, Варвара Степановна сказала капитану:

— А может, рискнем, Федор Михайлович, нарушим предписание и двинем? Ночь лунная, как днем… У меня несколько человек, которым срочно необходимы сложные операции, иначе не выдержат.

— Мы с Владимиром Афанасьевичем уже говорили об этом, хотели вас спросить, — капитан обернулся к рулевому. — Как, может, пойдем, дорожка уже нам малость знакома?

— Ответственность беру на себя, — словно не веря еще, что рулевой согласится, сказала Сай.

— Мне что, я готов, — ответил Лемеж.

— Ну, давай хоть на малом, — распорядился капитан.

— Сколько до Мозыря? — спросила Сай.

— Немногим более ста пятидесяти километров.

— К утру дойдем?

— Если все будет благополучно, — сказал капитан Келих.

И Саша, и раненые слышали этот разговор. Кто-то проворчал:

— Могли бы и до утра постоять, чего уж тут рисковать зря! — И, помолчав, снова ворчливо заговорил в темноте под брезентовым тентом: — На днях тут посредине реки катер на мину напоролся. Разнесло вдребезги. А от экипажа рожки да ножки…

— Заврался ты, парень, — вмешался кто-то тихо, еле слышно, — не на реке вовсе была эта мина.

— А где же, в воздухе, что ль?

— На берегу она была, а катер причаливал да носом прямо в нее и ткнулся.

— Ну и что, результат главное!

— И результат — другой… Не вдребезги катер, а только нос оторвало и не весь экипаж, а одного рулевого ранило… Дай прикурить, паренек, — обратился невидимый в темноте человек с тихим голосом к Саше.

— Сейчас, — быстро подхватился Саша и в этот миг почувствовал легкое дрожание палубы — это Чубарь запустил машину.

Чиркнув спичкой, Саша поднес огонек раненому. У раненого были перебинтованы грудь и рука.

— Спасибо, парень, — сказал тот, раскуривая цигарку и разглядывая в свете красноватого неяркого огонька Сашино лицо. Затянувшись, он закашлялся и тут же потушил о палубный пол цигарку. Саша приподнял ему голову, чтобы легче было кашлять.

— Не давай мне больше курить, — все так же тихо сказал солдат, — нельзя мне…

Он помолчал, тяжело и хрипло дыша, и вдруг спросил:

— А ты почему не в армии, у вас тут бронь, что ли?

— Мне только пятнадцать, не берут еще…

— А-а-а, одногодок моему сынку. Ему тоже пятнадцать. Вот так… И три дочки, те — поменьше. Трудно им… Трудно в тылу, голодно?

— На фронте труднее, — сказал Саша.

— Везде не сладко, — вздохнул солдат и примолк, прислушивался к тому, как пароход, подрагивая от стука машины, выходил на фарватер.

 

Утро

Иришке надолго запомнились и те предвечерние часы, когда переносили раненых по скользким от дождя сходням, и бессонная ночь в каютах, где вместе с Женей и тетей Симой она ухаживала за солдатами. Они лежали на койках и на полу. Одни были молчаливы и терпеливы, другие капризны, а порой даже сердиты и крикливы. Всех нужно было напоить, дать лекарства, а некоторым и поправить перевязки. Усталость Иришка чувствовала только поначалу. Одно время ей, как и Саше, казалось, что она вот-вот свалится с ног, но потом усталость притупилась. Девушка просто перестала ее чувствовать — некогда было.

Раненые все время о чем-то спрашивали, что-то просили, и она не успевала войти в одну каюту, как из другой уже неслось:

— Сестра!

И Иришка спешила на зов. Когда небольшие окна кают посветлели от лунного сияния и пароход неслышно, едва ощутимо пошел в обратный рейс, девушке даже показалось, что уже наступило утро. И лишь некоторое время спустя, увидев в иллюминаторе яркую луну, она поняла, что до рассвета еще далеко. Один из раненых, лежавших на подвесной койке, попросил негромко:

— Доченька, закрой жалюзи, режет в глаза.

Едва она закрыла, другой, сидевший в углу каюты, сказал сердито:

— Печет, открой. Темно, как в могиле.

Иришка растерялась: кого из них слушаться? Взяла простынь, быстро привязала ее к тросикам, державшим подвесную койку, и эта нехитрая ширма закрыла от раненого окно. Затем Иришка быстро и неслышно открыла жалюзи. Прислушалась. Оба раненых успокоились. Но только она присела на порожке у двери, чтобы хоть немного отдохнуть, в соседней каюте снова раздалось:

— Сестра!

И так всю ночь.

Рассвет наступил незаметно. Вернее, это Иришка его не заметила. Когда все несколько успокоились, приумолкли, она снова уселась у двери и задремала. И почти в тот же момент кто-то остановился рядом, положив ей на голову теплую ладонь. Иришка вздрогнула, испуганно дернулась.