Первая встреча лицом к лицу молодых людей в первую минуту крепко озадачила, по-видимому, их обоих: ни он, ни она, казалось, не ожидали того впечатления, какое нечаянно произвели друг на друга. Мы с своей стороны можем теперь же положительно в этом ручаться, по крайней мере за Андрея Александровича. Он думал встретить в лице хозяйки хорошенькую, весьма неглупую и чрезвычайно развязную даму — и только. Но перед ним было нечто другое: перед ним стояла женщина, прекрасная в полном смысле слова, с большими голубыми глазами, смотревшими на него спокойно и кротко с каким-то особенным разумно-задумчивым, милым выражением; в ее коротком приветствии была та же кротость и особенная простота, удивительно облегчавшая первую встречу с ной, так что даже Андрей Александрович, совершенный новичок с женщинами, невольно почувствовал это сразу и ободрился. Она и одета была как нельзя проще, в белом кисейном платье с широкими, постепенно суживающимися к концу кисти рукавами, где они застегивались крошечной серебряной запонкой; изящную талию свободно и красиво обхватывал шелковый голубой поясок с маленькой серебряной же пряжкой, а полные плечи и пышная грудь были неумышленно-кокетливо закутаны в темную клетчатую шаль; в ушах ее блестели тоненькие золотые серьги, на шее не заметно было ни воротничка, ничего; пышные волосы лежали у нее не гладко, но как-то своеобразно хорошо, и длинная темно-русая коса, небрежно собранная сзади головы, как это делается на сон грядущий, отлично лежала без всякой гребенки. Она казалась годами пятью старше Андрея Александровича, между тем как мы положительно знаем, что ей очень не долго перед этим минуло всего двадцать два года.

В свою очередь на лице молодой женщины, когда та, отвечая на почтительный поклон Аргунова, посмотрела на него внимательно и с некоторым удивлением, появилось такого рода выражение, как будто она в эту минуту подумала, что молодой человек, недавно разговаривавший с ней впотьмах на улице, и молодой человек, стоявший теперь перед ней, — две вещи, не совсем похожие одна на другую; в прекрасных глазах хозяйки даже как будто выразилась маленькая робость, но она тотчас же исчезла, заменившись естественным любопытством. Да и в самом деле, Андрей Александрович, своей собственной персоной, далеко не казался таким, как можно было представить его себе, судя по известному разговору; среднего роста, хорошо сложенный, с открытым, умным и приятным лицом, хотя вместе с тем далеко не красавец, с большими синими глазами, в которых в полном блеске горели сила и отвага молодости, он мог с первого взгляда произвести на женщину серьезную самое благоприятное для мужчины впечатление; правда, во всей его фигуре заметно проглядывала некоторая робость, но это была только робость непривычки, обещавшая исчезнуть бесследно при первом хорошем уроке.

— Я принимаю вас немножко по-домашнему, — сказала хозяйка очень мило Аргунову после первых приветствий: — но, впрочем, об этом не стоит говорить… Милости просим садиться!

Она, говоря это, поместилась на диванчике. Андрей Александрович хотел было занять свое прежнее место на креслах, но его тоже попросили сесть на диванчик, заметя ему между прочим, что для него это будет гораздо покойнее, особенно после такой прогулки. Он безмолвно повиновался.

— Извините, — сказала она снова с улыбкой, когда они сели. — Меня так от души забавляло давеча ваше умышленное или неумышленное смущение, что я позволила себе помучить вас немного дольше, чем вы заслуживали вашей неискренностью. Немудрено вам было и смутиться: вас, я думаю, порядком озадачил первый мой вопрос с балкона.

— Да признаюсь…

— Я думаю!

Наступило коротенькое молчание.

— Вы не хотите ли, послушайте, чаю? — спохватилась хозяйка.

— Нет, благодарю вас…

— Ну? Отчего? Пожалуйста, будьте без церемонии… Хотите? — Аргунов вспомнил, что еще не пил чая, но поцеремонился и сказал:- Нет, в самом деле не хочу.

— Ну, бог с вами! В таком случае я сейчас распоряжусь, чтоб нам дали вина.

И хозяйка поторопилась встать.

— Сделайте одолжение, не беспокойтесь… если только для меня… Я… мне совестно… — сказал Аргунов, запинаясь и тоже намереваясь встать.

— Сидите, сидите! — поспешила молодая женщина успокоить его:- Я ведь вас не возьму с собой, не думайте. Право, не моя вина, что вам почему-то все совестно: нет ли у вас на совести чего-нибудь дурного? Нет, кроме шуток, почему я должна непременно совеститься, если обо мне радушно хотят позаботиться крошечку; притом, заметьте, я беспокоюсь не для вашего удовольствия, а для вашего здоровья: вы довольно долго были под дождем, и нет ничего мудреного, что простудились немножко, а в этом случае выпить вина или чего-нибудь горячего — первая медицинская помощь. Да вы, кажется, и без галош? — спросила она вдруг, нечаянно уловив робкий взгляд Андрея Александрыча, торопливо брошенный им в эту минуту на свои сапоги: — так и есть! Совсем промочили ноги и ничего мне не скажете! То-то вот и совестно все! Погодите! — спохватилась она: — у меня тут как-то гостил молодой человек, родной брат моего покойного мужа, и забыл свои сапоги да две пары карпеток; я сейчас вам их отыщу, а вас на одну минуту оставлю в потемках… в наказание за вашу неоткровенность! — добавила она с ласковой улыбкой.

И не дожидаясь возражений, молодая хозяйка взяла со стола свечу и вышла в соседнюю комнату. Андрей Александрович только теперь, по ее уходе, вспомнил, что подметил в лице ее одну особенную черту: когда она говорила или хотела сказать что-нибудь забавное либо лукавое или когда ласково подсмеивалась над ним — на несколько смуглых и нежных щеках ее появлялись мгновенно две прехорошенькие розовые, даже почти алые ямочки, придававшие в ту минуту выразительному лицу этой женщины что-то особенное, детски-прекрасное…

«Какая она, в самом деле, милая, добрая…» — подумал Аргунов, заключая этим свое раздумье в потемках; хозяйка воротилась в эту минуту, держа в одной руке свечу, а в другой очень приличные сапоги и чистую пару карпеток.

— Вот вам, неискренний вы человек! — сказала она, поставив на стол свечу и опуская на ковер перед ужасно сконфуженным Аргуновым свою остальную маленькую ношу:- переобуйтесь же, пока я пойду распорядиться.

— Ради бога, не беспокойтесь… я ведь привык… — отговаривался Андрей Александрович. — Послушайте!.. — заключил он торопливо, видя, что она опять пошла к двери.

Молодая женщина на минуту остановилась, обернулась к нему полулицом, улыбнулась, сказала:

— Ничего вы не привыкли и ничего я не хочу слушать!

И ушла, в самом деле не выслушав его.

«Вот вам, неискренний вы человек!» — вспоминал Андрей Александрович по ее уходе, и он невольно задумался над этими нехитрыми словами; они повторились у него в голове несколько раз сряду, и каждый раз, по какой-то необъяснимой прихоти, ему ужасно хотелось припомнить, до мельчайших подробностей, то именно выражение в голосе, с каким они были сказаны. «Как она проста и как это идет к ней! — стал он раздумывать, когда эта попытка окончательно не удалась ему. Да, в самом деле удивительно идет! У другой это сейчас смахнуло бы на пошлую фамильярность, а у ней, разбойницы, нет — вот и поди, разумей ее как знаешь! Толкуют еще некоторые господа — что я: некоторые? Даже и весьма многие толкуют, да все почти, что будто бы образование не только не упрощает женщину, но что, напротив, делает ее чрезвычайно искусственной в ее отношениях к людям, к привязанностям, к мелочам обыденной жизни». Андрей Александрыч с маленькой гримасой переобул левую ногу. «Хватили! Как же! Врут они все, бестии, — вот что, по-моему! — продолжал он, принимаясь с такой же гримасой за правый сапог:- видно, одних только педанток и видали на своем веку… Посмотреть бы им вот па эту… что бы они сказали? Да ничего бы и не сказали, растерялись бы, вот как я давеча… да!» — Аргунов прошелся раза два по комнате, пробуя, ловко ли ему будет в чужих сапогах; оказалось, что очень ловко, даже гораздо ловчее, чем в собственных — грязных, и он опять сел — продолжать свои размышления: «Если она уж так проста со мной, с человеком посторонним, которого в первый раз видит в глаза, то как же, должно быть, она проста была… с мужем, например! Или уж она не может быть проще этого? Интересно!.. Ну как еще проще? Разве только то, что она ему „ты“ говорила? Нет, в самом деле, интересно представить себе, как она с ним, с мужем-то? Положим, подойдет он, поцелует ее… что она тогда? Как она тогда? Просто ли ответит ему, молча, как же?.. Или еще скажет что-нибудь при этом?.. Или, наконец, сделает милое что-нибудь такое, особенное, по-своему? Что же бы такое она сказала или сделала, в ее тоне? А ведь никак не представишь… Что это я: она да она?!» — рассердился вдруг, ни с того ни с сего, на самого себя Андрей Александрович: «поэт я какой-нибудь, что ли?.. Ведь, собственно, ничего особенного нет в ней: женщина как женщина — вот и все… Проста очень?.. Что же такое, что проста? Ну, проста, так проста — и бог с ней!.. на здоровье!.. Да еще, может быть, эта простота-то и не от образования у ней, а так себе, наивность… бывает ведь это у них… А Мицкевич-то?» — Аргунов встал и начал большими шагами морить комнату. «Непременно разговорюсь с ней!» — решил он, усиливая свое (не разб.): «увидим что…»

— Что это вы без меня не сидите смирно! А! Переобулись? Отлично! — говорила вошедшая хозяйка, застав Аргунова шибко расхаживающим по комнате и прервав таким образом его умственный монолог. — Вот ведь, как вас не похвалишь теперь! — право, умница вы! Больше всего меня радует, что вы, кажется, начинаете понемногу осваиваться в моем уголке, а то я все боялась, чтоб вам как-нибудь не было в тягость мое гостеприимство: тогда мне, пожалуй, пришлось бы уступить вас, как гостя, Русановым, что для меня, как для всякой хорошей хозяйки, было бы, согласитесь, не особенно лестно. Долго я была? Соскучились? Что вы тут без меня поделывали?

Одного взгляда на молодую женщину, в то время как она говорила это, достаточно было для того, чтоб у Андрея Александрыча мгновенно пропала всякая решимость «непременно разговориться с ней»: ему совершенно верно подумалось, что, о чем бы он ни разговаривал с ней в эту минуту, весь его разговор показался бы одной натянутой фразой в сравнении с той простотой, с какой эта женщина говорила все, что только случилось ей сказать.

— Да ничего не делал! — ответил вдруг Аргунов по какому-то внезапно нашедшему на него вдохновению и тотчас же мысленно сам себе сознался, что и она, на его месте, не могла бы ответить ничего проще.

— Вот как! Ну и отлично! Знаете! Я начинаю замечать, что вы исправляетесь…

— Очень рад, — сказал Андрей Александрович, чувствуя, что в самом деле начинает незаметно исправляться под ее руководством.

Молодая женщина улыбнулась.

— Как вы серьезно сказали это! — заметила она ему.

— Я серьезно и рад, — отличился Аргунов:- вы даете мне превосходный урок!

— Что вы! Помилуйте! Какой урок? — спросила она торопливо, удивляясь и оробевши немножко.

— Надо вам признаться, что я очень мало знаю общество, особенно… женское, — тихо и скромно заметил Андрей Александрович.

— А! Это очень легко может быть… Но я, право, уверяю вас, и не думала даже серьезно сказать вам что-нибудь в поучительном смысле, шутя разве… Простите меня, если так!

— Не прощаю, а благодарен вам… очень! — сказал Аргунов, невольно залюбовавшись ее милым смущением и сам не понимая, как это так ловко удалось ему извернуться с ответом.

— О, да какой же вы злой еще вдобавок! — оправилась она тотчас от своей минутной робости:- Я этого и не подозревала за вами… Поздравляю вас!

Ей ужасно хотелось в эту минуту смутить его самого. Но Андрей Александрович (порадуемся за него) решительно чувствовал себя под вдохновением.

— И есть с чем! — сказал он весело и развязно.

— С чем же, позвольте узнать?

— С таким учителем, например, как вы! С вами, мне кажется, я в один урок пройду всю общественную азбуку, даже грамматику, пожалуй, — наивно сознался Андрей Александрович.

— Вы подсмеиваетесь надо мной, или так просто говорите это, как комплимент? — спросила молодая женщина Аргунова, с таким видом, с каким дуэлист спросил бы своего противника: деретесь вы со мной или наморены извиниться?

Андрей Александрович вдруг страшно смутился и покраснел.

— Нет, — отвечал он, благоразумно отступая.

— Как это нет? — полюбопытствовала хозяйка, очевидно радуясь, что ей удалось-таки смутить опять своего застенчивого гостя.

— Так!.. Я сказал только, что думал, — ответил он, уже инстинктивно попадая в прежний искренний тон.

— А! Это совсем другое дело. Радуюсь от души за такой нечаянный проблеск искренности с вашей стороны и, кстати, буду еще раз просить вас — говорить мне и на будущее время только то, что вы думаете. Заметьте уж также раз навсегда: я не сержусь, если надо мной немножко подсмеиваются, люблю, когда со мной говорят от души, и выхожу из себя, если слышу… комплименты.

«Ложь», кажется, хотела она сказать, но удержалась почему-то.

— Поверьте, что я и сам терпеть не могу комплиментов, — заметил Аргунов, совершенно оправившись:- однако ж в обществе они допускаются…

— Мало ли что терпимо, послушайте, в нашем обществе! Я знаю, что отдельной личности часто приходится делать уступки этому обществу, понимаю, что иногда это даже необходимо — но ведь какие опять уступки? Их там так много требуется! Я, по крайней мере, признаю только те, которые не противоречат нн совести, ни здравому смыслу…

— Но позвольте, — живо перебил Аргунов, обрадовавшись, что разговор их свернул на любимую дорогу — на путь анализа: — таким образом, вы допускаете весьма мало уступок: или даже, пожалуй, и вовсе их не допускаете?

— Весьма мало и редко — это правда; но почему вы непременно заключаете отсюда, что я отвергаю их совсем? Не понимаю!

— Сейчас поймете. Видите ли, все дело в том, что вы ваши уступки ограничиваете одним только непротиворечием здравому смыслу и совести…

— Так что же? И довольно!

— Не совсем; какой бы лучше сказать вам пример?..

— Скажите какой знаете.

Опять последовало коротенькое молчание.

— Извините ли вы меня, если я приведу вам такой пример, который… который будет… ну, хоть не совсем приличен в разговоре между людьми только что познакомившимися? — спросил Аргунов, краснея, как шестнадцатилетняя девушка.

— Совершенно, если только ваш пример пойдет к делу!

— В таком случае я скажу, — проговорил Андрей Александрович, краснея еще больше. — Представьте себе, что вы на бале и танцуете…

— Представляю.

— Положим, танцуете с человеком, которого любите и который тоже вас любит…

— И это могу представить.

— И вам вдруг, тут же, в зале, и именно во время танца приходит неодолимое желание поцеловать его…

— Даже могу представить и это! — заметила молодая женщина с такой обворожительной улыбкой, что Андрею Александровичу решительно потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и продолжать.

— Скажите же, поцелуете вы его или нет? — спросил он, наконец, сам удивляясь своей храбрости.

— Нет.

— Почему?

— Не скажу, пока не узнаю вполне вашей мысли.

— Хорошо! Но если б вы его поцеловали — противоречило ли бы это, по-вашему, здравому смыслу?

— По-моему, нет; в строгом смысле, заметьте.

— Так. А совести бы это противоречило?

— Тоже нет.

— Видите? Ваш поступок был бы согласен и со здравым смыслом и с совестью, а вы все-таки его не сделаете; потому не сделаете, что общество, среди которого вы будете находиться в ту минуту и которое не терпит ничего подобного, незаметно подскажет вам уступку, и вы, как сами сейчас сказали, сделаете ему эту уступку…

— Боже мой, какой нерациональный пример! Нет, не правда, не потому я его не поцелую, что сознаю в этом случае необходимость уступки обществу!

— А почему же?

— Я не поцелую его просто потому, что не захочу порадовать его таким завидным признаком моей любви при других; они непременно испортят и у него и у меня это удовольствие, так что неприятность, которую мы будем испытывать в минуту такого поступка от присутствия посторонних, уничтожит для нас самую приятность поцелуя. Счастливый поцелуй любит уединение и потому счастлив, а не потому, чтоб в нем чувствовалась неправота или уродство; таким поцелуем я даже дома мужа никогда не поцеловала бы при свидетелях! — заключила молодая женщина тихо и застенчиво.

— Помилуйте! — скромно заметил Аргунов:- много ли женщин у нас так понимают? Одна из тысячи, может быть!

— Не знаю, право, так ли это? Представляю другим понимать вещи, как они хотят; я тоже хочу понимать так, как я хочу… как умею! — сказала она с жаром.

— И имеете полное право на это; но… — хотел было возразить Андрей Александрович.

— Послушайте-ка, милостивый государь! Вы, как я замечаю, думаете, кажется, уклониться от сущности нашего разговора? — перебили его вопросительно.

— Нисколько!

— А! Ну, виновата! Так позвольте же прежде всего вам заметить, что пример ваш нам не годится и, по условию, я могу не извинить вам его; но так и быть, в первый и в последний раз — прощаю!

— Благодарю; однако ж он совершенно пригодился бы, если б вы разделяли мнение большинства женщин.

— Да; но я его не разделяю, по крайней мере в этом случае…

— Все-таки пример мой показывает, что я мог бы привести вам и другие, ужо положительно идущие к нашей речи, и, таким образом, был бы в состоянии доказать вам мою мысль; досадно только, что примеры такого рода как-то не приходят в голову…

— Постараемся обойтись без них. Не буду противоречить вам, хоть и люблю поспорить: сегодня я немножко устала; но, скажите на милость, допустив, что я не признаю почти никаких уступок обществу, какой вы особенный сделаете для меня вывод отсюда?

— И очень особенный: вам после этого нельзя жить ни и каком обществе!

— Будто бы уж и ни в каком?

— Поверьте, что так!

— А в обществе, например, разделяющем одни взгляды со мною, я тоже не могу жить, по-вашему?

— Там можете; да ведь в том-то и дело, что нет у нас подобного общества!

— Общества, в обширном смысле — не найдется такого, это правда; но я всегда могу удовольствоваться небольшим кружком сочувствующих мне людей, взгляды которого будут и моими собственными взглядами.

— Да, собственно вы — это так, а другие?

— Если я могу, то и другие также могут; это совершенно будет зависеть от них.

— Нет, извините, не от них!

— Так от кого же, скажите?

— Прежде всего, каждый человек, желающий выбирать общество по своему вкусу, должен иметь, по-моему, обеспеченное состояние, то есть, я хочу сказать, что он должен быть прежде всего независим.

— Как! Стало быть, вы вне богатства не допускаете возможности независимого положения?

— Положительно не допускаю!

— Но позвольте вам, если так, заметить, что я сама, например, не имею ровно никакого состояния, живу своими трудами — и чувствую себя вполне независимой!

— Вы?.. Живете своими трудами?! — воскликнул Андрей Александрович, не в силах будучи преодолеть своего недоверия.

— Да; что же? — сказала она очень просто.

— Должен вам поверить; но в таком случае, вы не независимы…

— Пожалуй, хоть и зависима, если вам это больше нравится; только ведь какого рода эта зависимость? Если я что хорошо сделаю — мне хорошо и заплатят; сделаю хуже — и заплатят меньше, вот и все!

— Да, это все так!

— Что же я-то за исключение такое, скажите вы мне на милость?

— Вы раскольница! — сказал Аргунов, не скрывая своего восторга.

— А у вас староверческие понятия! — отвечала она стыдливо.

Они оба тихо засмеялись.

— Наша независимость, послушайте, зависит, по-моему, от нас же самих, от меры наших требований в жизни, — сказала молодая женщина, подумав немного, — Вы, например, положим, хотите иметь отличную квартиру, роскошный стол, пару лошадей для выезда; чтоб удовлетворить себя с этой стороны, вам понадобится или выгодное частное место, или широкий род официальной службы, если только вы не какой-нибудь исключительный талант, которому общество искательно заглядывает в глаза; для того же, чтобы получить такое место или службу, понадобятся опять связи; придется вам столкнуться с так называемыми сильными мира сего, кланяться, угождать им, делать обществу уступки против своих убеждений, придется, пожалуй, переменить некоторые свои привычки, непременно даже придется! Я же, положим, прежде всего хочу сохранить эти привычки, эти убеждения, и для этого ограничиваюсь простенькой квартиркой, простеньким столом; а это я могу приобрести и на те средства, которые дает мне работа, не требующая от меня ни особенных поклонов, ни уступок каких-нибудь возмутительных! Я только предлагаю свой труд — берите, если кому надо! Вот вам и весь секрет моей независимости! — заключила она с детски-милой улыбкой.

— Прекрасно! Все это прекрасно! Но… какого же рода ваш труд? Что вы такое работаете?

— Поверьте, что не египетские пирамиды…

— Однако ж можно узнать: что именно, хоть это с моей стороны и нескромный вопрос?

— По-моему, совершенно скромный. Утром я учу грамоте девочек и мальчиков, детей здешних мещан; у меня учится их всего десять человек, и каждый приносит мне по два рубля в месяц: вот вам уже и двадцать рублей в месяц! После обеда я вышиваю что-нибудь, вяжу, шью; это дает мне еще… рублей пятнадцать. Наконец, у меня есть в городе вечерние уроки музыки, три раза в неделю, по полтиннику за урок: вот и еще вам шесть рублей! Кроме того, случаются иногда и другие работы, на заказ, не так правильные, как эти, но больше выгодные, так что, круглым числом, я имею рублей до пятидесяти в месяц, которых мне не только вполне достаточно на мое содержание, но я даже немножко еще, предстаньте, и в кубышку откладываю! — заключила она с невыразимо милой улыбкой.

— Какая же вы славная женщина! — восторженно сказал Аргунов; — и вдруг, будто испугавшись звуков собственного своего голоса, растерялся, потупился, покраснел.

Молодая женщина, должно быть, поняла сразу искренность этих восторженных слов, и когда, через минуту, Андрей Александрович осмелился робко взглянуть на нее, она только улыбнулась особенной какой-то улыбкой.

— Видите, как нехорошо говорить не вполне прочувствованные любезности, — заметила она ему, по обыкновению, тихо-ласково:- сами же вот вы и покраснели!.. Но вернемся к нашему, весьма интересному для меня спору: согласились вы со мной или нет насчет независимости?

Аргунов бойко ободрился.

— Нет… не совсем, — отвечал он, прежде подумав несколько.

— В чем же мы расходимся?

— Независимость вашего изобретения задумана очень хорошо, — сказал Андрей Александрович: — вы за то ведь и пользуетесь ее привилегией; но она, позвольте вам сказать, удобна только в том случае, если все ваши стремления ограничиваются домашней деятельностью, скромным довольством в вашем хозяйстве…

— Положим, что у меня только такие стремления, что же вы скажете?

— А то, что у другого могут быть еще и другие: иной, например, хочет приносить заметную пользу обществу, для этого ему нужно и поле деятельности пошире вашего; и чтоб выбраться на такое поле, ему действительно не раз придется и поклониться, и уступить…

— У вас, должно быть, очень уступчивый характер, замечу вам мимоходом, — улыбнулась хозяйка.

— Н…ну, нельзя сказать! — улыбнулся, в свою очередь, Аргунов.

— Послушайте, как вы думаете, — сказала она серьезно:- капля дождя сама по себе приносит ведь весьма незаметную пользу?

— Да, по-видимому, очень незаметную.

— То-то и есть! Вы прибавили же вот: по-видимому, стало быть, вполне убеждены, что множество таких капель, упавших одновременно и на большом пространстве, принесут и очень заметную пользу, такую пользу, от которой бывают (не разб.) тысячи, миллионы!

— Пример ваш… немного староват, — заметил Аргунов откровенно.

— Да ведь что станешь делать! Иногда приходится прибегать за доказательствами и к старым истинам, если они и до сих пор все-таки истины… — ответила она, нисколько не обидясь его откровенным замечанием.

— Но не забудьте, что ведь человек не капля же дождя в самом деле: ему иногда хочется, даже случается, одному и разом, принести такую же точно пользу человечеству, какую приносят в разное время целые мириады дождевых капель!

— Да ведь я же вам еще давеча докладывала, что допускаю скачки только в отношении исключительных каких-нибудь личностей, исключительных именно по своим особенным талантам! — возразила хозяйка немножко нетерпеливо:- те всегда независимы, даже в своих уступках, потому что же они сами и управляют умами того общества, среди которого живут и действуют, а но оно управляет ими. Обыкновенному же смертному, как мы с вами, например… впрочем, извините, вы, может быть, считаете себя принадлежащим именно к числу таких личностей? — понравилась она и лукаво-вопросительно посмотрела на Аргунова.

— Увольте, пожалуйста! — сказал Андрей Александрович, рассмеявшись. «Нашла-таки ведь опять, бестия, чем уколоть меня!» — подумал он в ту же минуту.

— Так обыкновенному человеку, я хотела сказать, если только он искренне намерен быть истинно полезным кому-нибудь, надо, по-моему, прежде всего выработать себя и свою независимость, и потом уже делать свое дело, свободно, без шуму, не торопясь, чтобы не испортить всего, — продолжала молодая женщина медленно и с расстановкой. — Такая сознательная и твердая деятельность может действительно, со временем, выдвинуть вперед и обыкновенного человека, даже может постепенно обратиться у него сперва в не совсем обыкновенную деятельность, а там уж и прямо в необыкновенную, если он только будет настойчиво преследовать свою мысль. Мало ли людей выдвинулось таким же образом из толпы; за примерами недалеко ходить: множество скромных ученых — людей не особенно талантливых, а только умных — оставили благодаря этому свое полезное имя в истории человечества! Спрашивается теперь: что же лучше для человека, желающего принести посильную пользу? Идти ли к этой цели зависимо, путем наклонов и уступок, или идти свободно, путем постепенной нравственной разработки в самом себе и постепенного терпеливого труда? Тем более, что независимый человек может и высказываться независимее! Да, наконец, неужели вы, в самом деле, допустите, что человек, не умевший быть истинно и разумно полезным в своем ничтожестве, может сделаться именно таким от одного величия, которое упадет на него ни с того ни с сего, только благодаря его умению поклониться и уступить вовремя?

— Вы говорите, как настоящий парламентский оратор! — сказал серьезно Аргунов, в самом деле заслушавшись се плавной, серебристой и несколько горделивой речью.

— Я уж вас предупредила, что подсмеиваться надо мной можно совершенно безопасно, хотя с вашей стороны и не совсем-то деликатно злоупотреблять этим без особенной надобности! — заметила ему хозяйка также серьезно.

— Помилуйте! сами же вы требовали сначала откровенности, а теперь всякий раз упрекаете меня за нее! — попытался оправдаться Андрей Александрович.

— Да, действительно, я люблю откровенность и желала ее, но серьезно хвалить человека, которого в первый раз видишь, ему же в глаза, хотя бы он и заслуживал этого, значит, по-моему, как будто покровительствовать ему тем, что вот, дескать, ценишь его, понимаешь! — отвечали Аргунову.

— Но ведь я просто сказал, что думал… — еще раз попытался он оправдаться.

— Надобно прежде доказать или надеяться на себя твердо, что мы всегда бываем одинаково откровенные, и тогда уже требовать, чтоб каждое наше слово считали за откровенное! — замечали ему по-прежнему.

Последнее замечание своей серьезностью испугало Андрея Александровича не на шутку. «Неужели она, в самом деле, рассердилась на меня?» — подумал он и пристально посмотрел на свою собеседницу: в ее спокойном лице, однако ж, не оказалось ни малейших следов чего-нибудь подобного; оно было, как и прежде, кротко, ясно, только без улыбки. «Чего бы ей стоило улыбнуться. Да так ведь не улыбнется, бестия, как нарочно!» — успокоил себя Аргунов, но заговорить все-таки не решился.

— Что же вы замолкли вдруг? — спросили у него, улыбнувшись. Молодая женщина словно угадала причину его замешательства.

— Мне показалось, что вы сердитесь… — тихо ответил он, потупляя глаза.

— Кто: я сержусь? на вас? Что бы это! И не думала! Вы только посмотрите на меня хорошенько: разве так сердятся! — И, говоря это, она еще раз улыбнулась ему так мило, что не осталось никакой возможности сомневаться в искренности его слов.

Андрей Александрович почувствовал себя не совсем ловко от этого маленького промаха.

— Вас, право, не скоро поймешь… — сказал он только.

— Да вам что же, скажите, непонятно-то во мне? Зачем вы сами делали вид, что как будто оправдываетесь, когда были или считали себя правым? И наконец, с чего вы взяли, что я на вас рассердилась непременно? Что я серьезно сказала? Но почему же мне не сказать серьезно того, что я серьезно подумала! Я ведь вам это заметила искренно, стало быть, отвечала откровенно, что же за откровенность, если с вашей стороны действительно такого было: а вы уж сейчас и заподозрили, что я непоследовательна, что я, может быть, говорю одно, а думаю совсем другое! Не знаю я, как вы понимаете искренность: может быть, мы с вами и в этом расходимся?

— Я понимаю ее совершенно так, как и вы, мне кажется… — сказал Аргунов.

— А! Если так, то я ее понимаю вот как: быть вполне искренним — значит, по-моему, откровенно говорить друг другу все, что думаешь и ни на что не обижаться из того, что услышишь… Так ли вы понимаете?

— Совершенно так, — согласился Андрей Александрович. — Ведь у кого надо поучиться логике — у вас! Вы просто необыкновенная женщина! — прибавил он пылко, не замечая в своей наивности, что попал этим замечанием из кулька в рогожку.

— Нет, вижу я, вы окончательно неисправимы, — рассмеялась она невольно.

Аргунов тоже засмеялся, хоть и сконфузился.

— Только не сердитесь, пожалуйста… — сказал он.

— Ну уж погодите! Скажу же я вам любезность, хоть и не говорю их никогда; но пусть это будет первый и последний комплимент мой: вы — великий мастер уклоняться от вопросов.

— Как так?

— От комплимента объяснений не требуется!

— Но я сейчас вам докажу, что я даже и не думал вовсе уклоняться от чего бы то ни было…

— От чего бы то ни было! Это-то уж слишком сильно сказано, мне кажется: давно ли вы уклонились от чаю? Уклонились и от предложения переобуться…

«Вот дернуло-то меня сказать! Ах, булавка!..» — запальчиво подумал Аргунов и скромно сказал:

— Докажу, по крайней мере, что не думал уклоняться от вопросов.

— Докажите.

— Хорошо-с. Позвольте мне начать именно с тех самых доказательств, которым вы так блистательно разъяснили и окончили ваш вопрос о независимости…

— Позвольте.

— Доказательства эти почти верны и даже, пожалуй, применимы к делу, но только в отношении мужчины, а никак уж для женщины!

— Ну, послушайте, нельзя вас поздравить с таким оборотом: вы, судя по нему, причисляете женщину к какой-то совершенно особой породе, а не человеческой!

— О нет, напротив, я отношу ее к лучшей части этой самой породы!

— Ладно уж вам, так действительно не скоро поймешь: человек считает женщину лучше мужчины и в то же время находит ее менее способной взяться за общее дело… удивительно, что за логика!

— Выслушайте меня, пожалуйста. Я вовсе не считаю ее неспособнее, но общественное положение женщины у нас таково, что оно заставляет ее временно казаться именно такой, другими словами, она не имеет средств, при этом положении, выказать свои способности наравне со способностями мужчины, оттого даже и самые эти способности постепенно слабеют.

— Я не буду спорить с вами, что положение женщины в нашем обществе весьма неопределенно, чтоб не сказать совершенно (не разб.), об этом уж и говорить нечего. Это нашло место даже в литературе! Но я вас покорнейше прошу поставить вопрос наш прямее, — отвечайте вы мне, ради бога, просто: согласны ли вы с тем, что всякая женщина, кто бы она ни была, в наше время и у нас может, как и мужчина, быть независимой, благодаря своему скромному труду и идти к задуманной цели, если она только положительно твердо и разумно этого захочет?

— Но, помилуйте! Многие ли из наших женщин захотят подвергнуться лишениям из-за независимости, за которую общество будет их же преследовать и, наконец, укажет им на дверь!

— Господи ты боже мой! — вспылила хозяйка, — да оставьте вы, Христа ради, в покое всех этих ваших женщин, которые шелковые платья предпочтут независимости. Пусть они рабствуют! Пускай до конца рабствуют! Поделом таким женщинам! Я не о них говорю!

Аргунов не мог отвести глаз от своей вспылившей собеседницы: она была удивительно хороша в эту минуту.

— Следовательно, вы сами говорите об исключениях, — заметил он нарочно вяло, чтоб продолжить ее восхитительный пыл.

— Поймите же, ради бога, поймите, что тут говорится совсем не об исключениях каких-нибудь! — сказала она с особенным жаром, прикладывая правую руку к груди: — тут просто речь идет о такой женщине, которая захочет!

— Но ведь такая женщина и будет исключение, — сказал Андрей Александрович по-прежнему.

— Да с чего же, скажите, вы назовете ее исключением, если за ней не будет никаких особенных талантов, ничего, кроме сильной и твердой воли?

— Все равно: одна уж такая воля делает ее исключением.

— Да вздор же — не делает! Воля есть у каждого, и каждый может развить ее, как ему угодно; но не всякому дается исключительный талант, как бы он ни развивал свои способности!

— Пусть будет по-вашему, но я предложу вам только один вопрос.

— Предложите.

— Вы сказали, говоря о независимости, что достигнуть ее может всякая женщина, кто бы она ни была: стало быть, по-вашему выходит, что и простая, например, крестьянка тоже может быть независимой, если захочет?

— Само собой разумеется, что может. Что за странный такой вопрос!

— В таком случае, уж позвольте мне таки предложить вам и еще два вопроса в том же роде.

— Предлагайте.

— Вы на земле живете? — спросил Аргунов.

— На земле, — улыбнулась она.

— И не с неба упали? — спросил он снова, тоже улыбаясь.

— Нет, не с неба, кажется…

Опять они оба тихо засмеялись.

— Ну, так если вы действительно живете на земле и не с неба упали, то должны знать не меньше моего, что простая крестьянка не поймет даже и самого вашего слова: независимость! — сказал Андрей Александрович с улыбкой.

— Да ей и не нужно совсем понимать этого слова, — у ней найдется другое, лучшее, простейшее, которое она понимает, это — именно слово — воля!

Аргунов не мог удержаться и расхохотался самым ребяческим образом.

— Что же вас насмешило так? — спросили у него серьезно и без улыбки.

— Виноват! — ответил Андрей Александрович, стараясь всеми силами удержаться от смеху, который так и подступал к нему. — Да ведь простая крестьянка и этого простого слова не понимает так, как мы с вами его понимаем! — заключил он, овладев наконец собой.

— Вы смеетесь, между тем как сами совершенно не поняли того, что я сказала! — заметили ему с маленькой досадой, — а я сказала, кажется, очень ясно, что всякая женщина, кто бы она ни была, может быть независима, если разумно захочет этого… Скажите же вы мне теперь: разве может кто-нибудь разумно захотеть воли, не понимая ее истинного смысла? Вы, может быть, можете?!

«Сердитая какая, бестия!» — подумал Аргунов и сказал:

— Но растолкуйте мне, пожалуйста, кто же или что разовьет простую крестьянку до такого понимания?

— Это уже не наше с вами дело, а ее: мало ли что бывает в жизни!

— А все-таки, по-моему… — хотел было возразить Андрей Александрович.

Но в эту самую минуту вошла Русанова. Она принесла на подносе кастрюлю с горячей водой и откупоренной бутылкой лафиту и осторожно поставила все это на стол перед диванчиком или, вернее сказать, перед Аргуновым, которого она и поприветствовала еще раз:

— Здравствуйте, барин!

Аргунов поздоровался с ней рукой.

— Да! Ведь вы уж знакомы, кажется? — заметила ему вскользь хозяйка, указав глазами на Русанову и как-то особенно мило обрадовавшись их рукопожатию. — Что так долго, Маша? — обратилась она ласково к вошедшей.

— Извините, барыня, — начала было та.

Но хозяйка остановила ее нежным упреком, покачав головой:

— А помните, Маша, что я вам говорила на той неделе в среду?

Русанова заалелась как маков цвет.

— Простите уж меня на нонешний-то раз! Забыла! — сказала она покорно, но с достоинством своего рода.

— Ну, хорошо, так и быть, прощаю, — будто ради гостя! — рассмеялась хозяйка. — Приносите же вы нам теперь стаканчики, Маша! — попросила она.

Русанова вышла.

— Что это вы заметили ей про среду на той неделе? — спросил Аргунов у хозяйки, воспользовавшись этой минутой:- не секрет?

— Любопытный вы какой! Нет, не секрет. Я никак не могу приучить ее называть меня и всякого по имени и в ту среду прибегла к решительной мере, то есть объявила ей, что за каждую такую ошибку — не буду: во-первых, учить ее на другой день, а во-вторых, не стану говорить с ней целое утро: она ко мне так привыкла и так любит учиться, что это ей покажется очень тяжело.

— Так вы и ее учите?

— Да, уделяю ей каждый день полчаса времени.

— Чему же вы ее учите?

— Всему понемножку, как придется…

— И она делает успехи?

— Большие даже.

— А как она вас называет по своему-то?

— Вы слышали: «барыней» называет, а вас — «барином». Я, надо вам сказать, не могу слышать равнодушно этих названий!

— Скажите мне еще, пожалуйста, вы как узнали, что мы с ней уже знакомы?

— Да она мне сама рассказала про вашу встречу, как пришла; признаюсь даже вам: когда вы постучались и я с вами заговорила — я как-то сейчас догадалась, что вы именно тот самый и есть господин, который платит по рублю за перевоз в один конец, — улыбнулась лукаво хозяйка.

Андрей Александрович покраснел.

— У меня мелких не было, — сказал он.

— Зачем вы покраснели и как будто оправдываетесь? Неужели вам стыдно того, что вы добрый человек? — заметили ему ласково.

Аргунов промолчал; но в душе он погордился этой скромной похвалой, как никогда еще ничем не гордился.

— Я со всеми внимательна, но особенно внимательна с теми, кто хорош с моей Машей, — сказала молодая женщина, не дождавшись его ответа.

— Муж у нее такой молодец, что просто любо посмотреть: они мне ужасно понравились, как я переезжал сюда, — выразил свое мнение Андрей Александрович.

— Это у меня настоящие «Иван да Марья», воплощенные русские «совет да любовь»! — прибавила от себя хозяйка: — оттого и весело на них смотреть, действительно. Я вам доставлю сегодня же случай познакомиться с ними покороче, если только, разумеется, вы не найдете это почему-нибудь неудобным для вас…

— Помилуйте! Я буду очень рад, — сказал Аргунов поспешно.

— Ну так и отлично! Так мы и сделаем, значит… Мне, послушайте, всегда бывает ужасно скучно быть одной, и потому очень часто я обедаю и ужинаю вместе с ними: сегодня я намерена попросить и вас разделить со мной эту маленькую привычку, хоть и знаю, что мне и вдвоем с вами не будет скучно поужинать; но… они еще прежде пригласили вас к себе на смятку, и потом… нельзя же опять отнять у них всего: вы ведь у меня — только по праву завоевания, — мило улыбнулась она.

Аргунов подумал, что ему было бы приятнее ужинать с ней вдвоем, но не решился ей в этом признаться и сказал только, что воображает, как это будет весело.

— Не особенно, но скучать вам не дадут. Я уже настолько хорошего о вас мнения, что и не спрашиваю: по сердцу ли вам простые, необразованные люди? — заметила хозяйка.

— Благодарю вас и надеюсь, что вам не придется переменить…

Русанова, вернувшаяся в эту минуту, помешала Андрею Александровичу докончить его церемонную фразу; она принесла две кружечки саксонского стекла, с ручками — одну побольше, другую поменьше.

— Отлично, Машенька! — сказала ей хозяйка, подвигая к Аргунову кружечки, поставленные на поднос возле кастрюли:- теперь вам остается только позаботиться о вашем ужине для нашего гостя: мы оба будем у вас сегодня ужинать.

1883