Если бы кто знал, что это за мука такая — начинать съемки. Уже, вроде, и имя есть, и даже, извините, слава какая-то, а режиссер смотрит на тебя, как на девочку с улицы, и видно, что сомневается до чертиков. И все ему в тебе не нравится — ноги, руки, волосы, глаза... Все. Он, как Агафья Тихоновна, — этот бы нос да к другому лицу! И ты стоишь перед ним, словно тебя раздели догола. Но не для того раздели, чтобы полюбоваться, а чтобы высмеять. Тебе противно, зубами скрипишь, кулачки сжимаешь, а все равно ослепительно улыбаешься.

И это еще только цветочки. Потом начинаются кинопробы. Вот тут уже ягодки зреют.

Народ в кино бесцеремонный, сразу несколько актрис в одно время пригласят и выбирают, кто же получше? Вот и начинаешь на этих актрис — а они все подруги твои, мир-то театральный тесен — смотреть как на врагов. И они тебе тем же платят.

Анекдот есть по этому поводу — прибегает актриса на спектакль, вся взмыленная, ошалелая, подруге своей в гримерке говорит:

— Маш, какой сон сегодня видела! Это — с ума сойти! Как будто я умерла...

— Типун тебе на язык!

— Да, Маша, умерла. И вот попадаю на тот свет. И ведет меня ангел в ад. Я говорю: за что же в ад? А он: лицедейство — грех, а ты актриса.

— С ума сойти!

— Да, Маша, и вижу я вдруг тебя!

— Меня?

— И ты, Маша, в раю! Представляешь? Играешь там, поешь, веселишься! Чудо!

— Ну, ты скажешь, — смущается Маша.

— А мне обидно. Что ж такое, говорю ангелу. Меня в ад, а Маша вон в раю! Она тоже актриса.

— Да.

— А ангел мне отвечает: Маша? Да какая она актриса?!

И самое противное, что фильм, может, будет бездарный, а ты из кожи вон лезешь. Я уже потом стала ставить условие — никаких проб. Или берите сразу, или я отказываюсь. Так они, хитрецы, что придумали.

— Ой, Александра Николаевна, мы вас берем однозначно. Только просим подыграть партнерам. Это мы их пробовать будем.

Ну, партнерам помочь — святое дело.

А потом оказывается, еще три претендентки были, только я о них не знала. Андрей это особенно любит. Ну, о нем разговор особый. Ему-то я многое могу простить.

А вот как раз, когда «Пригоршню» снимали, позвал меня еще и Файфман. И как раз «Илью Муромца» запускал. Но на этот раз, конечно, на роль не богатыря, а любимой его, русской девушки Насти.

Такие фильмы называют костюмными. Дорогое дело. Где только деньги берут? Но Файфман достал.

— Никаких проб, — говорю ему.

— Само собой, Сашенька, вы уже утверждены.

— И партнерам помогать не буду. Некогда, извините. У меня репетиция в театре, съемки...

— Конечно-конечно! О чем вы говорите!

— И, умоляю вас, Арсеньеву ни слова.

— Могила!

Но «Мосфильм» — большая деревня. Назавтра Андрей все знал.

Боже, что тут началось!

— Внимание, господа, идет простая русская девушка Настя!.. Настенька, а где ваше коромыслице?.. Настя, сарафанчик помяли... Ой, Настенька, а ваш Муромец вас не заревнует?..

И вот на таких шуточках целый день.

Мало того, сам пошел к Файфману и уговорил его мне пробы устроить. Вроде в интересах дела. Она, дескать, специфическая актриса, русского в ней мало, потянет ли? И бедный Файфман давай меня уговаривать:

— Сашенька, умоляю, разочек только. Вы сами попробуете! Это вам нужно — размять материал, взять его, так сказать, за рога.

Хотела ему самому по рогам надавать. Но пожалела. Он человек чудный, мягкий, добрый, нежный даже, если может быть нежным кинорежиссер.

— Ладно, Исай Константинович, давайте разминать.

И если у Андрея съемки тяжело шли, роль не клеилась, переснимали по сто раз, то эту Настеньку я с таким наслаждением играла. Как сейчас говорят, с кайфом! Файфман, конечно, забыл о своих сомнениях. Более того, решил переписать сценарий, чтобы главным героем не Муромец был, а Настенька.

Арсеньев от злости мне новое прозвище придумал — Сандра. А я вдруг вступила в какую-то полосу везения. И у Андрея моя роль пошла, и у Файфмана. Это как огородик для инженера — отдых в физическом труде. У Файфмана я отдыхала от «Пригоршни», а у Арсеньева — от Настеньки. Тут, правда, другие сложности начались: никак режиссеры мое время поделить не могли.

Да еще Марина! Та-то вообще мной безраздельно владеет.

— Какие съемки?! Какой Арсеньев!? У нас премьера на носу!

— Но, Марина Васильевна, мы же договорились — эту неделю вы меня не занимаете...

— Когда договорились?

— Два месяца назад еще!

— Ах, два месяца назад?! А ты знаешь, милочка, что такое творческий процесс? Ты знаешь, что его вообще планировать нельзя! Да я, может быть, завтра все остановлю на год! Или, наоборот, за два дня все закончу и будем играть. Это тебе не тачки клепать! Нет-нет, никаких съемок!

Ничего — по ночам снималась.

А через неделю, действительно, репетиции остановились. Я прямо до потолка прыгала! Хоть посплю нормально. Так нет, Арсеньев тоже все остановил. У него, видишь ли, творческий кризис.

До потолка теперь прыгал Файфман. И картинка у него получилась очень даже симпатичная. Правда-правда. Мне нравится. Хотя Арсеньев, разумеется, камня на камне от нее не оставил. Он язвительный, остроумный, злой. У него это здорово получается. А Файфман, лапочка, всю премьеру в Доме кино проплакал от счастья.

— Сашенька, вы моя богиня! Только вас теперь буду снимать!

Очень милый старичок. Он тут в зале где-то. «Илью Муромца» тоже сюда привезли, но не на конкурс, конечно, на кинорынок.

Русская экзотика должна хорошо продаться.

Так вот, кончились съемки у Файфмана, Арсеньев начал. И Марина словно с ним сговорилась — опять репетиции. Да такие, знаете, на износ! С утра до вечера, с вечера до утра. Словом, от гимна до гимна и опять. Это называется методом погружения.

А у Андрея как раз финальные сцены. Снимать надо в мороз, а я там в одной рубашке ночной хожу... Это не самое страшное. А самое страшное, что я стала путаться. Героиню из «Пригоршни» с героиней из спектакля никак разделить не могу. А обе роли психологические, трагедийные, что называется «на разрыв аорты». А тут у меня «глюки» пошли.

Раз на репетиции вдруг взяла и выдала монолог из фильма. Марина удивилась.

— Это что, императрица? Неплохо, конечно, только не по теме совсем.

А я уже не соображаю. Смотрю вокруг, кинокамеру глазами ищу. Потом истерика была. Валерьянкой отпаивали. Домой отвезли. Я даже машину вести не могла. Илья мой чуть с ума не сошел. Провалялась три дня. Даже звонить мне не решались, ни Марина, ни Андрей.

Через три дня — ничего, стала соображать. Повалялась, думаю, и хватит. За работу, товарищи! И как-то после этого все быстро пошло. Съемки за две недели закончили. Через месяц сыграли премьеру. Успешно сыграли. На озвучивание я уже спокойная приходила, да и Андрей меня дергать перестал, только сказал как-то:

— С такими нервами, как ты еще не тронулась?

— Твоими молитвами, — говорю.

Проглотил.

Я от фильма отвыкла, спектакли пошли, другие заботы, мы озвучивали после большого перерыва. А тут увидела — и так хорошо. И не жалко нервов, сна, да души не жалко. Он все-таки гений, Арсеньев. Девчонки-монтажницы, которые этих фильмов понасмотрелись, и те плакали.

Ну, а на премьере — фурор! Все Арсеньева поздравлять: это фильм для Канн! Это — на Оскара. А он все на меня поглядывал, хотя я и в стороне была. Чувствовал, видно... И прав оказался.

Нет, он все-таки гений. Вот только не пойму, добрый или злой?