Почему одушевляют неодушевленные объекты? Чтобы заполнить пустоту чувственной жизни?

Если мои платья действительно были неодушевленными, почему мне так грустно в момент расставания с ними?

Можно ли совершить предательство по отношению к вещи? Покинуть платье? Разве в переплетение нитей, сколь бы тонким или плотным оно ни было, не примешивается нечто иное, чем шерсть, шелк, лен или кружево?

Как часто, когда мне грустно, я открываю шкаф и утыкаюсь носом в свои шмотки, обхватываю их руками, сжимаю, глажу, достаю свои платья. Я вдыхаю аромат ткани, впечатавшийся в мой собственный запах, смешанный с запахом тех мужчин, с которыми я встречалась, которых я любила.

Затем я снимаю пластиковый чехол, поднимаю подол одного из бархатных платьев и этой тканью, подбитой шелком, отираю слезы на глазах. Но шелк плохо впитывает слезы, и на ткани остаются пятна туши для ресниц.

Мои платья не сумели одержать победу над Богом.

Они оказались недостаточно сильными, чтобы окончательно отделить меня от других, чтобы защитить меня от любви, болезни, от смерти.

Они оказались недостаточно прекрасными, чтобы дать мне забвение, недостаточно прекрасными, чтобы одеть меня, отправиться танцевать с вечера до утра, чтобы кружиться, кружиться, чтобы позабавить меня недоверчивыми взглядами, брошенными на сетчатый тюль, на шпильки, если бы я продолжала танцевать, я бы в конце концов упала, охмелевшая, опустошенная, побежденная этой юбкой, влекущими меня ввысь оборками, потому что они летают, они жаждут летать, набрать высоту и унести меня подальше от мира скучных людей, которые посещают дантистов, налоговых инспекторов, продуктовые магазины, покупают электронику, отправляются на факультет, чтобы сдавать экзамены, в мэрию, чтобы засвидетельствовать свое существование, женитьбу, смерть.

Я не смогла быть на высоте этих дивных тканей, я ощущаю собственную слабость, готовность предать их, я чувствую, как мое сердце и тело трепещут, взбунтовавшись против моей воли, желая жить своей жизнью – жизнью плоти, страдания и смерти.

Жизнь явилась ко мне на белой «Веспе». Ей явно недоставало оригинальности, и она отыскала меня, чтобы проводить туда, куда я не желала больше идти, а мои шмотки, выстроившись, словно армия трусливых оловянных солдатиков, позорно капитулировали.

Бог одержал победу над моей армией.

Бог явился и переубедил меня, произнеся всего несколько слов. Он раздевал меня взглядом, лишая всякого желания вновь одеться; мне хотелось бы провести остаток моих дней голой в его объятиях, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая его запах, обвив его руками, прижавшись бедрами к нему, касаясь его победного жезла перед началом любовного наступления.

Я представляю себя на мотороллере, вцепившейся в него, как в спасительный плот в бурном море, рассекающий волны, и пусть свищет ветер, пусть мои платья уносит тайфун и они идут ко дну.

Платья не плавают.

Они идут ко дну, они не в состоянии помочь мне выстоять в бурю, что бушует в моем сердце, они не могут согреть меня. Ничто не согревает так, как тело мужчины, которого любишь, задыхаясь под его тяжестью.

Я боялась простынь, которыми он пытался укрыть меня, боялась, что он уйдет, покинув меня на белом льняном, шерстяном, кашемировом покрывале, будь оно даже подбито органзой в цветочек, шалью из крученой шерсти альпака или кружевами ришелье, пусть даже на изнанке покрывала будут вышиты наши переплетенные инициалы.

Я хочу спать без простынь, даже от Диора, мне не нужно ни ночной рубашки, даже «Sabbia Rosa», ни короткой или длинной сорочки, ни накидки, ни китайской пижамы, ни трусиков, ни кожаного трико марки «Bensimon» или «Petit bateau», ни серег в мочках ушей, ни крема от морщин, ни чего бы то, ни было, я хочу спать без бальзама для губ, без капельки духов с ароматом сирени за ушами: я хочу вытянуться рядом с ним на песке, без купальника, где- нибудь в жарких странах.