Япония, Токио, 12 июля

Военная база Атсуги, к боковому КПП которой они подъехали, была со всех сторон огорожена и тщательно охранялась.

Темноту прорезывали лучи мощных прожекторов.

Расположенная прямо под Токио военная база Атсуги служила штаб-квартирой элитной воздушно-десантной штурмовой бригады японских Сил самообороны. Именно здесь Фицдуэйн должен был подняться на борт дирижабля.

С болью в сердце он подумал об Адачи, который готовился на этой базе и отсюда вылетал на учебно-боевые задания. Казалось только справедливым, что возмездие его убийцам начнется именно здесь. Вспоминая Адачи, Фицдуэйн ощущал горечь потери, печаль и уже знакомое ему чувство вины, которое посещало его всякий раз, когда ему приходилось терять друзей. “Почему его, а не меня?” – думал он в таких случаях. Но сегодня Фицдуэйн решительно отодвинул эти мысли на задний план; ему предстояло обдумать несколько более насущных проблем. То, что они планировали, было достаточно сложным и опасным и требовало от Фицдуэйна предельного внимания.

Черный лимузин Токийского департамента полиции, в котором находились водитель-полицейский. Паук Йошокава и Фицдуэйн, остановился перед полосатым шлагбаумом. Охрана попросила всех выйти из машины и тщательно проверила документы и пропуска.

За шлагбаумом Фицдуэйн разглядел раздвижные заграждения с острыми пиками на случай попытки прорыва и два хорошо замаскированных пулеметных гнезда.

Десантники относились к своей безопасности на редкость серьезно. Солдаты других частей, в полном боевом снаряжении и маскировочной раскраске, патрулировали внешний периметр авиабазы и охраняли основные постройки. Атсуги была не только военным объектом, но и тренировочной базой “Кидотаи” – полицейских сил спецназначения, и потому являлась основной мишенью террористов.

Закончив проверку, охранники в белых шлемах сделали знак проезжать и отдали честь. Минут через пять впереди появился черный силуэт дирижабля. В темноте он казался невероятно большим, а Фицдуэйну он напомнил страшное космическое чудовище.

– Потрясающе! – выдохнул Йошокава, выбираясь из лимузина. – Какая грозная красота! Удивительная машина!

– По сравнению с общепринятым стандартом этот дирижабль довольно маленький, – скромно сказал Паук, который на самом деле очень гордился полицейским воздушным кораблем. – Его размеры: примерно семьдесят футов в высоту, пятьдесят в диаметре и двести футов в длину. Он вмещает в себя четверть миллиона кубических футов газа.

Фицдуэйн подумал про себя, что летать на дирижабле – все равно что подняться в воздух на средних размеров городском доме. Он привык к гораздо меньшим аэростатам, которые бороздили небо его родной Ирландии. С другой стороны, Фицдуэйн всегда гордился своей способностью к открытому мышлению.

Йошокава тем временем о чем-то задумался. Очевидно, его душа инженера и изобретателя была в значительной степени потрясена увиденным.

– Когда я думаю о дирижаблях, – вслух рассуждал он, – я всегда вспоминаю “цеппелины” первой мировой войны и ужасную катастрофу дирижабля “Гинденбург” в Нью-Джерси в 1937 году. Я видел ее в старой кинохронике, когда был мальчишкой. Это было страшное зрелище. Огромный шар взорвался, и все пассажиры погибли в пламени.

– Несомненно, именно это обстоятельство сильно снизило спрос на дирижабли, – сухо заметил Фицдуэйн. – Скажу откровенно, Йошокава-сан, что подобные истории ничуть меня не бодрят. На случай, если вы вдруг позабыли, в чем тут дело, позвольте мне почтительно напомнить, что сегодня ночью я как раз собираюсь подняться в воздух на одном из них.

– Ох! – сказал Йошокава. – Боже мой!… Некоторое время он смущенно молчал, потом взял себя в руки и попытался исправить неловкость.

– Но я же говорил о далеком прошлом, Фицдуэйн-сан! В наши дни дирижабли стали намного безопаснее…

– Будем надеяться, Йошокава-сан, – ответил Фицдуэйн и сделал строгое лицо. – Мне очень не хочется приземлиться слегка подрумяненным или даже зажаренным, как хороший бифштекс. Думаю, вам будет интересно узнать об этом.

Паук издал какой-то невнятный звук. Йошокава посмотрел на Фицдуэйна, потом перевел взгляд на заместителя начальника департамента полиции. Паук не выдержал и расхохотался.

Фицдуэйн услышал смех Сабуро Иноки во второй раз. Впервые он услышал его в своем замке, в Ирландии. С тех пор прошло всего несколько недель, но сейчас ему казалось, что все это было в прошлом веке.

– Останови машину, – неожиданно приказал Шванберг.

Они только что миновали КПП, но до стоянки дирижабля надо было ехать еще полмили.

– Мы еще не приехали, Пол, – возразил сидевший за рулем Палмер.

– ОСТАНОВИ СВОЮ ГРЁБАНУЮ ТАЧКУ НЕМЕДЛЕННО, ОСЕЛ ЧЕРТОВ! – заорал Шванберг.

Палмер вздрогнул и резко затормозил. Виляя задом, их небольшой посольский “форд” проехал еще несколько метров и встал. Палмер молча ждал. Шванберг и в лучшие времена не отличался вежливостью, а когда он был в таком настроении, то самым разумным было спрятать голову в мох и не отсвечивать.

– Погаси весь свет к гребаной матери, Чак, – с нажимом сказал Шванберг. – Весь.

Палмер послушно вырубил фары и габаритные огни.

Двое мужчин молча сидели в машине, вглядываясь в темноту сквозь ветровое стекло. Впереди, на фоне ночного неба, четко выделялся силуэт дирижабля. В свете аэродромных огней были видны техники и наземная обслуга, сновавшая туда и сюда по своим делам. По сравнению с огромной тушей воздушного корабля люди казались муравьями.

Шванберг неожиданно достал свой “браунинг”, на ощупь проверил обойму и затолкал се обратно ударом ладони. Люди были чертовски бестолковы и тупы, и слава Богу, что в жизни можно было хоть на что-то положиться. Пара пуль калибра девять миллиметров – и твой противник сразу перестает быть проблемой. Так оказывалось уже не раз. Лучше всего стрелять сзади в шею, тогда жертва падает, как под топором.

– Это чертовски умный план, Пол, – негромко проговорил Палмер.

Шванберг резко повернулся к нему, и его лицо перекосилось от ярости.

– В том-то и дело, тупица! – прорычал он. – Это чертовски хитрый план и выдумал его этот распроклятый ирландец! Хотел бы я знать, что еще он задумал?

Палмеру и раньше случалось видеть босса в таком скверном настроении. Природа этих приступов была неясна, но впечатление складывалось такое, будто Шванберг обладает каким-то таинственным чувством, которое позволяет ему предугадывать грозящую его драгоценной шкуре опасность. Уже не раз бывало, что в разгар какой-нибудь операции Шванберг вдруг, ни с того ни с сего, без всякой видимой причины останавливался и крепко задумывался. Иногда он как ни в чем не бывало продолжал операцию. Иногда он, не вдаваясь в объяснения, отказывался от какого-нибудь выгодного проекта. Самое удивительное заключалось в том, что до сих пор Шванберг ни разу не ошибался. Это его качество и стало одной из главных причин того, что он все еще оставался цел и невредим в опасной игре, которую вел со своим руководством и со всем миром.

– Мне кажется, он не подумал, что этот его план – последний, – сказал Палмер, стараясь утешить босса. Эти слова только что пришли ему на ум. Палмер не очень хорошо умел формулировать свои мысли, однако предстоящая работа была ему по душе. К тому же он был полностью уверен в способности Шванберга в критический момент достать что-нибудь из рукава, да и на дирижабле он никогда не летал.

Настроение Шванберга внезапно изменилось. Поначалу его одолело неясное беспокойство, но теперь все снова встало на свои места. Чак был прав; ситуацию контролировали они, и никто другой.

– Поехали, – сказал он, и Палмер снова запустил двигатель. Шванберг негромко засмеялся.

– Этот его план – последний, – повторил он. – Чертовски правильная мысль!

Палмер присоединился к его смеху, а вскоре их машина уже тормозила у дирижабля.

Через два часа, после долгих и утомительных проверок, по большей части не имевших отношения к предстоящей задаче, дирижабль отцепился от причальной мачты, и ударная группа оказалась в воздухе.

Паук и Йошокава остались внизу, они махали им руками, но дирижабль быстро набрал высоту 1500 футов и растворился в темноте.

Фицдуэйн смотрел в окно на расстилающуюся внизу панораму и мысленно прорабатывал весь план операции еще раз. Работа со списками того, что необходимо было сделать и учесть, несомненно, не позволила бы им упустить ни одной мелочи, однако ее недостаток заключался в том, что подробности и малозначительные детали заслоняли главное, отягощали собой разум и мешали сосредоточиться. Теперь Фицдуэйн хотел взглянуть на предстоящую задачу в целом. Кто-кто, а уж он-то лучше других знал, что, как ни готовься, обязательно что-нибудь пойдет не так. Противник был коварен и далеко не глуп и мог предложить свою собственную повестку дня. Значит, Фицдуэйн должен быть готов к неожиданностям.

Хьюго улыбнулся самому себе. Можно было попытаться решить проблему и другим путем, но это означало, что он должен попытаться предвидеть непредвиденное. Противоречивость и сложность такого подхода отражалась даже в выбранных им словах. Ничего другого, кроме как положиться на свои силы и быструю реакцию, ему не оставалось. Убедиться в том, что под давлением возникающих обстоятельств ты действовал наилучшим образом, можно было только некоторое времяспустя. Для того чтобы достичь желаемого результата, необходима была и еще одна немаловажная составляющая – везение.

Вкратце – несмотря на то что Фицдуэйн решил ввести в основной сценарий несколько прелюбопытнейших интермедий, – его план был предельно прост. Фумио Намака должен был покинуть свое убежище и встретиться с Фицдуэйном в уединении окруженного высокими стенами сада Ходамы. Дом и сад к тому времени должны быть осмотрены представителями обеих сторон, чтобы удостовериться в отсутствии всяких неприятных сюрпризов. Только после этого на территории виллы появятся высокие договаривающиеся стороны в сопровождении водителей. Конференция, согласно договоренности, должна была проходить в саду при свете прожекторов, чтобы каждый мог видеть своего собеседника и окружающее пространство. В случае дождя договаривающиеся могли укрыться в беседке.

Фицдуэйн был далеко не уверен, что Фумио согласится встречаться с ним на открытом воздухе, однако логика была на его стороне. То, что собеседники будут хорошо видны друг другу, действительно имело смысл, к тому же Фумио панически боялся подслушивающих устройств. В качестве дополнительной уступки Фицдуэйн пошел даже на то, чтобы Фумио первым въехал в сад сразу же после осмотра виллы и территории, тем самым обезопасив себя от возможной засады.

Первая закавыка в плане состояла в том, что во втором лимузине должен был приехать на виллу вовсе не Фицдуэйн. С этого момента все начинало зависеть только от полевых игроков, и Фицдуэйн, находясь наверху в гондоле дирижабля, уже не мог вносить в развитие событий свои коррективы.

Необходимость иметь тактический перевес над противником, если это было возможно, въелась в плоть и кровь Фицдуэйна еще со времен его службы в Конго под началом Килмары. Именно там он обнаружил в себе настоящий талант к военному мышлению, а частые обстрелы еще ускорили развитие и совершенствование этих его способностей. В современном бою, где многое зависело от техники и технологии, смерть по большей части косила бойцов наугад, однако тактическое превосходство, если оно было на твоей стороне, во многих случаях действительно помогало достичь успеха.

В свое время созерцание полицейского дирижабля, величественно проплывающего за окном его спальни в отеле “Фермонт”, застало Фицдуэйна врасплох. Тогда он впервые увидел эту гигантскую конструкцию, но уже во второй раз он не обратил на нее никакого внимания. Точно так же относились к дирижаблю все жители Токио, и это обстоятельство навело Фицдуэйна на мысль использовать воздушный корабль в своих целях.

Дирижабль был настолько привычной составной частью токийского неба, что, несмотря на свои размеры, стал почти невидим.

Еще один любопытный, но тоже полезный факт состоял в том, что, глядя на дирижабль снизу, было очень трудно оценить расстояние до него. Большинство людей представляли себе реальные размеры вертолетов и самолетов, и поэтому могли примерно определить высоту их полета. Дирижабль же мало кто видел вблизи, поэтому представить себе его настоящие размеры – а следовательно и расстояние до него – было почти невозможно. Нельзя узнать расстояние до объекта, если вы не знаете его настоящих размеров и если на том же расстоянии не находится предмет, размер которого вам известен.

В конце концов, все сводилось к одному: дирижабль можно использовать для наблюдения за тем, что происходит внизу, не привлекая к себе никакого внимания. Сверху можно было даже вести стрельбу, однако здесь был один неприятный момент: противная сторона могла открыть ответный огонь. Единственным утешением служило то, что современный дирижабль вряд ли мог кончить так же, как недоброй памяти “Гинденбург”. Первые дирижабли увлекались вверх крайне взрывоопасным водородом, от которого в любой момент можно было ждать крупной пакости. Современные летательные аппараты заполнялись гораздо более дорогим, но совершенно инертным и безопасным гелием. В такой дирижабль можно было стрелять зажигательными пулями, и все равно ничего бы не произошло.

Неспособность гелия воспламеняться была несомненным достоинством дирижабля. Скверно было другое. Дирижабль такого размера был хорошей мишенью, по которой трудно промахнуться, если противник начнет стрелять. Противнику не потребуется много времени, чтобы догадаться, что уязвимые стрелки находятся в гондоле под брюхом корабля. В довершение всего скорость дирижабля была слишком мала.

Максимальная скорость, которую мог развить дирижабль при благоприятных условиях, не превышала семидесяти миль в час. В реальной ситуации, когда начнется стрельба, их скорость будет намного меньше. Чтобы ничто не мешало наблюдениям и работе снайперов дирижабль будет либо висеть на одном месте, либо передвигаться с минимальной скоростью. Стремительные ускорения были дирижаблю недоступны. Он двигался исключительно плавно и степенно и отнюдь не годился для лихих гонок.

В уме Фицдуэйн перебрал несколько вариантов развития событий.

Некоторые возможности были крайне нежелательны.

Мысль о беспорядочной стрельбе по наземным целям над перенаселенными центральными районами Токио заставила его содрогнуться. Именно это соображение вынудило Фицдуэйна согласиться с категорическим требованием Паука – в пределах городской черты разрешается только прицельный винтовочный огонь, причем в любом случае они должны были ограничиваться целями, находящимися в саду Ходамы. Требование было разумным, и оставалось только надеяться, что якудза и террористы будут придерживаться тех же правил. Честно говоря, Фицдуэйн не очень на это рассчитывал, поэтому невидимость и внезапность по-прежнему оставались его главным оружием. Вот если они окажутся над морем, тогда правила Паука будут неприменимы, и они смогут взяться за дело всерьез.

Эл Лонсдэйл глядел в одно из больших окон, которые тянулись вдоль обоих бортов гондолы. Наконец он повернулся и сел рядом с Фицдуэйном. Готовя дирижабль к полету, они расчистили проход по периметру пассажирского салона, оставив сиденья только в центре.

Группе предстояло провести в воздухе почти четыре часа, прежде чем в два часа пополуночи начнется встреча. Дирижабль не должен был появиться над городом внезапно. Было маловероятно, чтобы, разведывая место предстоящих переговоров, кто-нибудь из представителей сторон посмотрел вверх, против света прожекторов, однако на случай, если такое все же произойдет, дирижабль уже должен был быть частью театральной декорации. Задержка была досадной – ожидание всегда казалось Фицдуэйну самой неприятной частью любой операции, но в данном случае не было возможности избежать этого. С другой стороны, способность дирижабля держаться в воздухе никакой проблемы не представляла. На небольших скоростях он расходовал минимум топлива и мог находиться в полете по сорок и больше часов.

– Отличная штука, полковник, – заявил Лонсдэйл, с видом собственника оглядывая гондолу изнутри. – Честно говоря, я удивлен, что дирижабли так мало распространены. Туристы должны руками и ногами хвататься за такую возможность посмотреть страну. К тому же в нем не болтает.

Фицдуэйн кивнул с лукавым видом. С тех пор как Эл потренировался в позаимствованном Килмарой дирижабле “Скайшип АИ-600” – очень похожем на тот, в котором они находились в настоящее время, – он превратился в бывалого воздухоплавателя и считал своим долгом пропагандировать новый вид транспорта.

– Приятно и не болтает, пока погода держится, – отозвался Фицдуэйн. – Любой серьезный ветер, и может понадобиться гигиенический пакет. Во всяком случае, так мне рассказывали.

Лонсдэйл ухмыльнулся. Действительно, ахиллесовой пятой дирижаблей было их поведение во время сильного ветра. Обладая огромной площадью поверхности, наполненная газом оболочка воздушного корабля превращалась в парус и способна была раскачиваться и нырять почище чем лодка в штормовую погоду. В один из первых своих тренировочных полетов Лонсдэйл попал в сильный ветер и даже заболел воздушной болезнью, чего с ним не случалось уже давно.

– Выдумывают, – ухмыльнулся снайпер. – К тому же в тот день была паршивая погода, и мой пилот был не таким опытным, как эти двое. Я не думаю, что сегодня у нас будут какие-то неприятности.

Увидев, что Фицдуэйн приподнял брови, он поспешно добавил:

– Я имею в виду – с погодой.

Фицдуэйн рассмеялся. Сержант был прав. Погода была почти идеальной, к тому же в ночную пору дирижаблю не грозили даже восходящие потоки воздуха, если только избегать заводов и других столь же мощных источников тепла. Огромный воздушный корабль, приводимый в движение двумя бензиновыми двигателями “порше” с воздушным охлаждением, вращавшими огромные винты с изменяющимся в двух плоскостях углом атаки, медленно скользил над городом, славно старинный парусник.

Это был удивительно приятный способ путешествовать.

Как только Шванберг взошел на борт дирижабля, его хорошее настроение мгновенно улетучилось. Вместо него он почувствовал тяжесть в животе, которая только усилилась, стоило воздушному кораблю оторваться от земли.

Поначалу он отнес это ощущение к симптомам воздушной болезни. Теперь же, стоя в носу гондолы и глядя в один из иллюминаторов, Шванберг снова почувствовал нарастающее беспокойство, которое не имело никакого отношения к выносливости его организма. Он не знал точно, что именно случилось; просто что-то тревожило его, что-то казалось неправильным, а он доверял своей способности предвидеть неприятности.

За прошедшие годы он привык полагаться только на одно – на собственный высокоразвитый инстинкт самосохранения. Сейчас никаких сомнений у него не было: где-то что-то протухло, вот только что?

Шванберг задумчиво ощупал рубчатую рукоять “браунинга” в наплечной кобуре и немного успокоился. Что, черт побери, так насторожило его? На первый взгляд все казалось таким, каким и должно было быть.

С самого начала, когда они только приехали в Атсуги, Шванберг почувствовал себя обойденным. Он и Палмер ожидали, что они поднимутся на борт вместе с остальными после последнего предполетного инструктажа. Это было бы нормально. На деле оказалось, что Фицдуэйн и его люди ухе провели совещание, и поэтому в краткий промежуток времени, оставшийся до отлета, Шванбергу так и не удалось серьезно поговорить с ирландцем. Иными словами, все выглядело так, словно операцией руководил Фицдуэйн, а ведь задумывалось все это по-другому.

Вторым беспокоившим его обстоятельством было присутствие на борту Эла Лонсдэйла и этой японской сучки.

Шванберг ожидал увидеть только Фицдуэйна и двух пилотов. В этих условиях устроить ирландцу несчастный случай было бы проще простого. Кабина управления была отгорожена от салона тонкой перегородкой, так что пилоты ничего бы не заметили. Фицдуэйн бы просто исчез – парень вышел не в ту дверь и упал. Теперь задача усложнилась.

На борту появились двое неожиданных и крайне нежелательных свидетелей, причем каждый был экипирован словно для охоты на медведей. Снайпер из “Дельты” был вооружен винтовкой “лайт фифти” пятидесятого калибра с телескопическим прицелом, а девчонка держала в руках более привычный самозарядный “винчестер 300-магнум”.

По какой-то причине – он и сам не смог понять по какой – Фицдуэйн в это время думал о Шванберге. Американец казался расслабленным и совершенно спокойным, насколько это было возможно в чрезвычайных обстоятельствах боевой операции, которая неизбежно должна была кончиться смертью нескольких, быть может – многих, человек. Несмотря на внешнее спокойствие Шванберга, Фицдуэйн остро чувствовал его напряжение. Внешне оно никак не проявлялось, однако для ирландца это было очевидно, как если бы вокруг Шванберга рассыпались голубые искры.

Потом он задумался, мог ли офицер ЦРУ заподозрить что-либо в самом начале, когда только поднимался на борт дирижабля, и решил, что – нет. Напротив, тогда Шванберг и его подручный Палмер находились в прекрасном настроении и даже смеялись над какой-то своей шуткой. Ни намека на подозрение Хьюго не уловил. Или он все-таки что-то не заметил?

Он снова прокрутил в уме эту сцену. Что-то было не так, вот только что? Может быть, излишняя веселость? Нет, не то.

И все-таки какой-то маленькой детали недоставало.

Фицдуэйн подумал о Берджине. Могли ли Шванберг и Палмер догадаться?… Нет, скорее всего – нет. Фицдуэйн не заметил ни малейшего намека на то, что оба американца предчувствовали свою судьбу. И все же…

“Что, черт побери, тут творится?” – подумал Шванберг.

Потом он обернулся к Палмеру. Чак с довольным видом рассматривал в окне огни Токио и, казалось, совсем не испытывал никакой тревоги. Это было неудивительно: он впервые в жизни летел на самом настоящем дирижабле и к тому же почти наверняка знал, что очень скоро ему представится возможность подстрелить нескольких человек. Чтобы доставить Палмеру удовольствие, этих двух вещей было больше чем достаточно.

Шванберг попытался прикинуть варианты возможного развития событий на ближайшее будущее. По мере того как разрозненные фрагменты наблюдений вставали на свои места, на лбу его выступила испарина, а по спине потек холодный пот. Ему внезапно пришло в голову, что то, что он планировал сделать с Фицдуэйном, проклятый ирландец собирался сделать с ним. Едва оформившись, это подозрение превратилось в уверенность.

Наклонившись вперед, Шванберг прошептал несколько слов на ухо Палмеру. Чак сразу же напрягся. Если у босса появилось предчувствие, то не имело смысла его оспаривать или обсуждать. Шванберг обладал особым нюхом на неприятности.

Теперь, когда Палмер тоже был настороже, Шванберг почувствовал себя намного спокойнее. Оставалось решить еще один вопрос – что делать? Прикрывать Кацуду, конечно, необходимо, но собственная жизнь всегда была для американца самой большой ценностью, которую он спасал в первую очередь.

Он посмотрел на часы. Черт побери! До начала встречи оставалось всего двадцать две минуты. Придется поторапливаться, если они хотят решить свою проблему до того как начнут разворачиваться главные события. Шванберг чувствовал, что потом может оказаться слишком поздно. Он не хотел геройски погибнуть на боевом посту. В этом случае он и Чак, несомненно, получат медали “За выдающиеся успехи в разведывательной деятельности” – посмертно – и, возможно, удостоятся “Бронзовой Звезды”. Их имена будут высечены на мраморе мемориальной стены в Лэнгли.

Чертовски слабое утешение, особенно если сам ты превратишься в горстку пепла в казенной стандартной урне, запертой в чьем-нибудь пыльном сейфе только потому, что кто-то позабудет захоронить ее в Саду Памяти. Именно таким образом и поступил бы он, Шванберг, если бы все роли были заранее распределены. Смерть на посту – что может быть удобнее и лучше? Никаких скандалов, никаких судебных процессов, никакой огласки. Контора никогда не любила поднимать шум.

Чем больше Шванберг раздумывал над этим, тем сильнее становилась его уверенность, что он на крючке. К. чертям логику! Он чувствовал, что прав.

И сразу же он задумался над двумя вопросами: почему Фицдуэйн до сих пор ничего не предпринял и кто именно должен был прикончить его?

Ответ на первый вопрос тут же нашелся. Фицдуэйн не знал, как будут развиваться события в доме Ходамы, и хотел иметь в своем распоряжении как можно больше стрелков. Он принял правильное решение, не подозревая, что оно окажется гибельным для него.

Фицдуэйн уже изготовился к действиям, имея намерение опередить Шванберга, но потом снова расслабился. Его инстинкты вопили об опасности, но холодный голос разума твердил, что пока все должно развиваться по сценарию. Главным было все-таки то, что произойдет внизу, во дворе Ходамы.

Шванберг подождет. К тому же против него Фицдуэйн придержал в колоде джокера. Это был старый, испытанный джокер, который хорошо знал, что делает. Правда, он был уже не так молод, как когда-то и, возможно, его рефлексы чуть притупились.

Но Фицдуэйн подавил свои сомнения. Их положение и так было достаточно непростым, чтобы осложнять его еще сильнее опрометчивыми действиями.

Шванберг подождет.

Фицдуэйн еще раз посмотрел на него и Палмера, но не заметил никаких тревожных перемен.

Размышляя о том, кто должен был привести приговор в исполнение, Шванберг вдруг осознал, что его мысли все чаще и чаще возвращаются к Берджину. Совсем недавно он не верил, что с этой стороны ему может что-то грозить, но теперь начинал осознавать свою ошибку. Такие вопросы Управление предпочитало решать в узком “семейном” кругу. Позволять посторонним ликвидировать своих сотрудников считалось дурным тоном и могло создать опасный прецедент. Таким образом, либо один из троих работает на ЦРУ, либо… либо опасность исходит с другой стороны.

Шванберг снова оглядел внутренность гондолы. Прежде чем дать согласие на использование дирижабля, он прочитал кое-какие документы, которые вкратце познакомили его с устройством и основными характеристиками этих летательных аппаратов, и теперь он попытался вспомнить некоторые подробности.

Пассажирский салон был освещен только тусклым красным светом – так было нужно для нормальной работы приборов ночного видения. Вскоре свет и вовсе погаснет, это произойдет, когда все внимание будет обращено на происходящее внизу. Если они решатся действовать, то это будет очень скоро, иначе ни Фицдуэйн, ни его компания ни черта не увидят в кромешном мраке.

Внутреннее помещение гондолы напоминало узкую и длинную комнату, подвешенную под огромной оболочкой с газом. В передней ее части располагалась кабина пилотов, отделенная от салона перегородкой высотой в три четверти расстояния от пола до потолка. Строго говоря, дирижаблю вовсе не нужны были два пилота, однако наверняка существовали какие-то правила безопасности полетов, которые делали присутствие второго летчика необходимым.

Середину гондолы занимал салон. В пассажирском варианте здесь стояло двадцать четыре кресла, но сейчас остался только узкий двойной ряд сидений в центре. Здесь сидел Фицдуэйн и что-то говорил в микрофон. Рядом с ним проверял свое оружие снайпер из группы “Дельта”. Сзади и слева, небрежно опираясь на переборку, стояла японская сучка и, казалось, дремала. Глаза ее, во всяком случае, были закрыты, и Шванберг решил, что она занята какой-нибудь дурацкой медитацией.

За задней переборкой находились двигатели, отделенные от салона толстым слоем звукоизоляции. Шванберг попытался еще раз представить себе схему устройства воздушного корабля и едва заметно вздрогнул. Как он мог позабыть! С левой стороны сзади располагался туалет, а справа должен был оставаться крошечный закуток для кухни.

Туалетом он пользовался, так что с этой стороны опасности ждать не приходилось. Тогда он посмотрел в сторону камбуза и обмер. Никакого закутка там не было. Крошечное пространство было перекрыто переборкой с дверью, и внезапно весь план стал абсолютно ясен Шванбергу.

– Чак!!! – заорал он, выхватывая пистолет и всаживая в эту дверь одну за другой семь пуль.

Дверь с треском распахнулась, и из крошечного камбуза вывалился Майк Берджин. Из раны на его шее хлестала кровь. В правой руке он держал автоматический пистолет с глушителем. В последний момент толстый ствол повернулся к Шванбергу, и тот увидел, как дважды подпрыгнул черный кружок дульного среза, но он знал, что Майк промахнется. Так и получилось.

Шванберг снова почувствовал прилив сил. Он снова оказался хитрее и быстрее. Его не доконал Вьетконг, и никому другому это тоже не под силу. На секунду огромная радость пронзила Шванберга – он почувствовал себя проницательным и неуязвимым.

Он выстрелил еще три раза и увидел, как череп Майка раскололся как орех, а тело отлетело обратно, туда, откуда появилось.

Чифуни ловко упала на живот, и предназначавшаяся ей пуля, выпущенная Палмером, пробила переборку. Теперь Чифуни прикрывал ряд сидений в центре, и американец сделал несколько выстрелов наугад, пытаясь определить се позицию.

Пока он стрелял, Чифуни подползла ближе, а потом приподнялась на колени и аккуратно всадила две пули Палмеру в живот.

Палмер сложился пополам, и Чифуни выстрелила в него еще раз. Пуля пробила макушку и вышла из шеи.

Жуткая боль пронзила Шванберга, и он никак не мог взять в толк, в чем тут дело.

Он знал, что в него никто не стрелял, но тогда почему так туманится зрение, а руки бессильно повисли?

Он опустил глаза и увидел торчащий из груди черенок метательного ножа.

Перед глазами качалось и плыло лицо ирландца. Боль усилилась; Шванберг почувствовал, как клинок выдергивают из раны и вонзают снова, сначала в живот, а потом в сердце.

Фицдуэйн вырвал нож из тела Шванберга и с ужасом уставился на два пулевых отверстия в переборке, отделяющей кабину от салона. Пробоины находились прямо за креслом первого пилота.

Он прыгнул вперед и рывком отодвинул переборку в сторону.

Второй пилот в отчаянии посмотрел на него. Лицо его застыло от страха и неожиданности. Лобовое стекло казалось черным от крови.

Электронный хронометр на панели управления показывал час сорок семь пополуночи. Оставалось тринадцать минут.

– Продолжаем действовать по плану, инспектор-сан, – сказал Фицдуэйн, мрачно глядя на второго пилота.

Потом он начал вытирать со стекла и пульта кровь и разлетевшееся мозговое вещество, а пилот медленно кружил над домом Ходамы.

Местоположение виллы было обозначено стробоскопическими инфракрасными лампами, установленными по периметру сада. С земли их не было видно, да и с воздуха инфракрасное излучение ламп можно было рассмотреть, только используя специальную теплочувствительную приставку.

Задача пилота сводилась к тому, чтобы держаться от сада на одинаковом расстоянии и чуть наискось – это было важным условием точной стрельбы.

За спиной Фицдуэйна Лонсдэйл и Чифуни открыли смотровые иллюминаторы и приготовили оружие.

Фицдуэйн выполнял необходимые действия чисто механически, в то время как все его существо беззвучно кричало от горя и боли. Хьюго пришлось приложить немалые усилия, чтобы сосредоточиться. Оплакивать друга он будет потом. Майк Берджин, несомненно, понял бы его как никто другой и не обиделся.

Так уже бывало: ты заставляешь свое горе молчать и делаешь то, что должен. Только потом можно предаваться унынию и печали. Иного способа Фицдуэйн не знал.

Паук дожидался назначенного срока в штабной командирской машине. Рядом с ним, несмотря на то что он не был полицейским офицером и не обладал никаким официальным статусом, ждал двух часов ночи и Йошокава.

Назначенная на это время встреча в доме Ходамы была центральным событием широкомасштабной операции полицейских сил, в которой принимали участие тяжело вооруженные отряды “Кидотаи” и сверхсекретные подразделения по борьбе с терроризмом, относящиеся к спецназу воздушно-десантных войск. Всего в этом мероприятии было задействовано одиннадцать тысяч человек и огромное количество специального оборудования. Труднее всего оказалось спрятать всю эту огромную массу людей и техники; Фумио Намака со своими “Яибо” и Кацуда со своими якудза должны были войти в ловушку до того, как она сработает, в противном случае вся операция могла закончиться ничем.

Отрицательной стороной этого обязательного условия было то, что полицейским силам нельзя будет атаковать виллу так скоро, как хотелось Пауку, и он утешался тем, что, кто бы ни проник на виллу Ходамы, обратно он ухе не выйдет. Кроме того, Фицдуэйн сообщал ему по радио обо всем, что происходило во дворе дома, а это было важным преимуществом.

Правда, Паук поднял было вопрос о том, чтобы установить на дирижабле видеокамеры и передавать картинку на землю, но гайдзин в упор посмотрел на него и покачал головой. Паук так же молча кивнул ему в ответ.

Он все понял. Существовали вещи, о которых он, заместитель начальника Столичного департамента полиции Токио, не должен был знать, во всяком случае, – официально.

Фумио Намака сидел на заднем сиденье своего длинного бронированного лимузина и в последний раз обдумывал все пункты своего плана. То, что он задумал, было бы в порядке вещей в какой-нибудь другой стране, например в Америке, но в добропорядочной Японии, привыкшей к жесткому полицейскому контролю, ничего подобного никогда не происходило и потому выглядело в высшей степени неожиданно и невероятно.

Он подумал о том, что, быть может, ему не придется использовать все свои резервы. Самое смешное заключалось в том, что после всего, что случилось, гайдзин всерьез рассчитывал на примирение. И перемирие действительно имело смысл, так как бесконечная война сильно осложняла дальнейшее расширение и упрочение могущества “Намака Корпорейшн”. Учитывая разногласия с Кацудой, которые так и не удалось снять, намерение сражаться на два фронта нельзя было признать самым мудрым.

Но кровь Кеи взывала о мести. Это стремление превратилось в навязчивую идею Фумио, в категорический императив, который не оставлял места ни для чего иного. Гайдзин должен быть уничтожен, какова бы ни была цена. Впрочем, высшая цена уже была уплачена.

С того самого момента, когда Фумио увидел истерзанный пулями труп своего старшего брата, лежащий на столе в холодильнике морга, его оставила последняя отчаянная надежда на то, что, возможно, кто-то был неправильно информирован, кто-то ошибся, кто-то чего-то недопонял.

Фумио словно умер.

У него больше не было жизни. Остались одни обязательства и последний долг.

– Пора ехать, сэнсей, – негромко сказал водитель.

– Хорошо, – кивнул Фумио.

Лимузин выкатился из бокса частной стоянки и свернул на улицу. Время было исключительно важным элементом, поэтому лимузин скрывался на стоянке всего в трех минутах езды от особняка Ходамы. Через пять, самое большее через десять минут этот проклятый гайдзин, убийца его любимого брата, будет мертв.

Но отчаяние, поселившееся в его душе, не стихало.

Фумио прекрасно понимал, что его месть, какой бы ужасной она ни была, уже ничего не изменит. Как бы он ни старался, что бы ни делал, его брата больше нет в живых.

В своих мыслях Фумио то и дело возвращался в развалины послевоенного Токио, к тем голодным и счастливым дням, когда у братьев не было никого и ничего, кроме друг друга, и когда каждый новый день сулил опасные, но захватывающие дух приключения.

Когда лимузин подкатил к воротам Ходамы, Фумио еще улыбался.

Вся ударная группа, находящаяся в дирижабле, была экипирована наушниками и миниатюрными резонансными микрофонами. По правде говоря, в гондоле было достаточно тихо, и можно было говорить, даже не повышая голоса, но интерком был удобен еще тем, что с его помощью можно было общаться друг с другом, не поворачивая головы, и быть уверенным, что тебя правильно расслышат и поймут.

Это обстоятельство было особенно важным, так как все трое приготовились внимательно наблюдать за тем, что будет происходить внизу. Они понимали, что если там что-то произойдет, то произойдет неожиданно, внезапно и может иметь самые гибельные последствия. На любое, даже самое непредвиденное событие необходимо было реагировать мгновенно. Жизнь и смерть слишком часто разделяли десятые и сотые доли секунды, а они имели дело с чрезвычайно опасными людьми.

Фицдуэйн, вооружившись двадцатикратным полевым биноклем с гиростабилизацией, взял на себя роль корректировщика и руководителя стрельбы. По его подсчетам, гипотенуза прямоугольного треугольника, протянувшаяся между дирижаблем и садом, составляла пятьсот ярдов. В приборах ночного видения, которые они взяли с собой на борт, не было нужды: сад Ходамы, окруженный пятиметровыми каменными стенами, был ярко освещен мощными прожекторами. Благодаря этим прожекторам все, что находилось в саду, было прекрасно видно сверху и, кроме того, их направленный вниз ослепительный свет мешал разглядеть зависший в темном небе дирижабль.

Свет внутри гондолы погас, и Фицдуэйн почувствовал облегчение от того, что не видит больше мертвых тел вокруг. Его собственные руки и одежда были испачканы в крови, а в воздухе, несмотря на открытые иллюминаторы, все еще чувствовался ее сладковатый запах. На мгновение, правда, Фицдуэйн снова представил себе окровавленный труп Майка Берджина, однако поспешно отогнал этот образ.

Об этом потом. Сейчас он знал только одно: предельное внимание вниз, на залитую светом площадку сада.

К счастью, второй пилот оказался расторопным и сообразительным парнем. После первоначального шока, когда он увидел мозги напарника размазанными по плексигласу, инспектор-сан быстро пришел в себя и превосходно справлялся с управлением. Конечно, расстояние до цели и высота полета слегка изменились, но виноват в этом был легкий ночной бриз. В целом же, словно удерживаемый невидимой нитью, дирижабль продолжал описывать вокруг сада Ходамы широкие плавные круги. Его воздушные винты, сконструированные таким образом, что они могли поворачиваться на шарнирах в двух плоскостях, позволяли без труда придерживаться заданного направления полета, и пилот мастерски ими пользовался.

И Фицдуэйн мог в любую минуту связаться по радио с землей, с заместителем начальника департамента полиции.

Тем временем Фумио Намака въехал в сад Ходамы, вышел из лимузина и занял свое место согласно договоренности.

Фицдуэйн внимательно вглядывался в его лицо. Вспоминая свой собственный план и опасаясь аналогичного трюка с переодеванием со стороны Фумио, он пытался определить, тот ли это человек, или младший Намака тоже решился на подставу и прислал загримированного двойника. Инстинкт подсказывал ему, что это маловероятно; Фумио непременно захотел бы своими собственными глазами увидеть, как погибает убийца его брата.

И все же не мешало бы лишний раз в этом убедиться. Фицдуэйн внимательно следил за характерной прихрамывающей походкой Фумио, оценивал его телосложение и черты лица, затем быстро переключил бинокль в режим инфракрасного видения, пытаясь распознать на лице японца маску или что-нибудь подобное. После этого никаких сомнений у него не осталось – перед ним был Фумио Намака собственной персоной.

– Фумио прибыл и занял свое место, – передал Фицдуэйн вниз. – Ничего необычного.

Люди Паука перекрывали все подходы к бывшему жилищу Ходамы, предоставив Фицдуэйну и его группе наблюдал. исключительно затем, что происходит в саду.

– Лимузин Кацуды появится примерно через тридцать секунд, – отозвался с земли Паук.

– Не видно ли признаков того, что кто-то из них притащил с собой подкрепление? – поинтересовался Хьюго.

Он не сомневался в том, что где-то поблизости находится автомобиль или фургон с людьми Кацуды или Намака, готовыми в любой момент ринуться вперед и начать действовать. И тот, и другой были дьявольски хитры, обоих всегда надежно охраняли. Фицдуэйн не мог поверить, что ни тот, ни другой ничего не придумали; это было не только неестественно, но и противоречило здравому смыслу. И все же полиция, окружившая район тройным кольцом, до сих пор не заметила ничего подозрительного.

Очень, очень странно.

Где “Яибо”? Что на самом деле задумал Кацуда? Возможно, ответ на этот вопрос знал Шванберг, но он мертв и не сможет ничего рассказать.

– Ничего не наблюдаем, – донесся ответ Сабуро Иноки. Его голос тоже прозвучал встревоженно.

Отталкивающая внешность Кацуды не позволяла ему появляться на людях.

Он жил в своем собственном уединенном мире, среди темноты и теней. Такой образ жизни не мешал его работе и не ограничивал его честолюбивых планов, однако время от времени ему очень хотелось освободиться от всего того, что ему мешало, и стать таким же, как все другие люди. Если не считать женщин и тех двойственных чувств, которые он к ним испытывал из-за своего уродства, единственным его отдыхом и единственным окном в мир было кино.

Он смотрел фильмы как одержимый. Появляющиеся на экране люди не испытывали скрытого отвращения при взгляде на его обезображенные черты. Для Кацуды это было подлинным наслаждением, простым и чистым.

Фильмы помогали ему утолить свое стремление вырваться, стимулировали воображение, питали его склонность к драматическим эффектам. Иногда Кацуда задумывался о том, что, сложись его жизнь по-другому с самого начала, и он мог бы стать великим актером. В самом деле, у него был сильный, выразительный голос, которым он отменно владел, а движения отличались природной грацией и отточенной координацией. Единственное, чего ему не хватало, так это такой сценической внешности, какая не вызывала бы в других отвращения.

Смотря очередной фильм, Кацуда обращал особенное внимание на спецэффекты, в частности – на специальный грим. Иногда то, что он видел на экране, нравилось ему настолько, что Кацуде казалось: еще немного, и он сможет использовать тот же прием, чтобы выглядеть нормальным человеком, хотя бы на короткое время.

Он поддержал одного из ведущих японских художников-дизайнеров по гриму и даже послал его в Голливуд, чтобы он совершенствовал там свое искусство. Результаты оказались очень неплохими, но увы – лишь на расстоянии Кацуда выглядел здоровым человеком, вблизи же искусственная кожа была все равно заметна. И все же Кацуда не падал духом. Он рассчитывал, что однажды все получится как надо, тем более что искусство грима постоянно совершенствовалось.

Для встречи с Фумио Намака особенного грима, конечно, не требовалось, однако Кацудой двигала любовь к театрализации.

Фумио Намака будет ожидать появления гайдзина. Он настолько ослеплен желанием поскорее осуществить свое мщение, что способен увидеть лишь то, что хочет увидеть. Ну что же: он, Кацуда, несколькими штрихами доведет иллюзию до совершенства. Человек, вышедший из второго лимузина, будет выглядеть как Фицдуэйн. Фумио непременно должен этому обрадоваться, но когда истина откроется ему, эта радость превратится в боль и страдание.

Кацуда хотел найти самый подходящий способ довершить уничтожение семьи Намака, и казнь, которую он задумал, была для него самого весьма значительным событием. Он не собирался превращать се в торжество, но считал, что некоторый подчеркнуто-драматический элемент ей не помешает. Несколько десятков лет назад братья Намака по приказу Ходамы сожгли всю семью Кацуды. Последнему из Намака тоже суждено погибнуть в огне.

Вместе с тем Кацуда очень хорошо понимал, что Фумио может приготовить какую-нибудь хитрость, поэтому посвятил немало времени обдумыванию и разработке мер предосторожности. Несколько дней подряд он изучал план резиденции Ходамы и наконец придумал трюк, который, вне всякого сомнения, будет неожиданным для противника. Разумеется, его приготовления были лишь дополнением к огневой поддержке с воздуха, которую ему пообещал Шванберг.

Ничего еще нельзя было сказать наверняка, но когда его лимузин подъехал к воротам виллы Ходамы, Кацуда был вполне уверен в том, что предпринятые им меры помогут ему добиться успеха.

– Видно что-нибудь? – тревожно спросил Фицдуэйн.

– Ничего, – коротко откликнулась Чифуни, вся внимание и предельная сосредоточенность.

– Камней полно каких-то, – добавил Лонсдэйл, которому казалось, что немного юмора не помешает.

И Чифуни, и Лонсдэйл были профессионалами и немедленно доложили бы, заметь они что-нибудь подозрительное, но Фицдуэйн беспокоился все сильнее, и его напряжение словно просачивалось наружу. Он по-прежнему не видел никого, кроме Фумио, стоявшего возле открытой беседки, и Кацуды, которого обыскивали и осматривали перед воротами. Между тем Фицдуэйн был уверен, что к этому моменту что-то уже должно было проявиться. Не могли же эти двое заклятых врагов встретиться и разойтись, показав друг другу язык!

У него было двое снайперов – Лонсдэйл и Чифуни, которые тоже наблюдали за предстоящим столкновением, однако их поле зрения ограничивалось тем, что они видели в свои телескопические прицелы. Таков был первоначальный план, однако тот же план предусматривал, что общее наблюдение будут вести трое: Фицдуэйн, Берджин и один из пилотов. Теперь им очень не хватало двух лишних пар глаз.

Приходилось менять план, перестраиваясь на ходу.

Лонсдэйл уже прицелился, но мишень Чифуни во дворе пока не появилась. В данных обстоятельствах Фицдуэйн не мог позволить себе иметь лишнего снайпера, которому не во что стрелять. Во время тренировок он подметил, что Чифуни не тратит на прицеливание много времени, так что в случае, если бы ей пришлось срочно бросить бинокль и взяться за ружье, большой беды бы не было. Она, правда, не так хорошо, как Лонсдэйл, обращалась с тяжелой винтовкой “лайт фифти”, однако со своим “винчестером” она управлялась сноровисто и ловко, особенно если расстояние до цели не превышало одного километра.

На дистанции в пятьсот ярдов оба они, особенно со своим сверхточным оружием и сильной оптикой, гарантировали сто смертельных попаданий из ста выстрелов при стрельбе одиночными. Мысль об эффективности этих лучших представителей войск специального назначения даже немного испугала Фицдуэйна.

– Чифуни, – обратился к молодой женщине Фицдуэйн. – Возьмите бинокль, посмотрите вниз. Без лишней пары внимательных глаз нам не обойтись. У меня такое ощущение, что я что-то пропустил.

– Понятно, – отозвалась Чифуни и отложила винтовку. Бинокль позволял ей охватить гораздо большую площадь, а ярко освещенный прямоугольник двора лежал внизу как на ладони.

Мысленно она разделила сад на две неравных половины, слева и справа от дорожки, которая соединяла ворота и дом. Начала Чифуни с правой части. Здесь стояла скамейка, несколько каменных кадок с карликовыми деревьями, пара каменных светильников на подушках из гравия. Все выглядело очень красиво и просто, и Чифуни даже подумала, что, каким бы жестоким человеком ни был покойный Ходама, он определенно отличался хорошим вкусом. Сад перед домом блистал изысканной простотой, и потому в нем почти не оказалось мест, где можно было бы спрягаться. Что касается самого дома, то она знала, что он осмотрен и надежно заперт представителями сторон в процессе предварительного осмотра места. И все же Фицдуэйн беспокоился не напрасно. Чифуни тоже чувствовала: что-то, чего они не предусмотрели, могло вот-вот произойти.

Чифуни продолжила осмотр части сада слева от подъездной дорожки. Эта часть была намного больше, но и здесь не было ничего подозрительного. На мгновение, правда, ее бинокль задержался на изящном колодце с крышей как у пагоды. Поскольку Чифуни смотрела на него под углом, она не могла видеть, что делается на дне.

– Колодец, – лаконично сказала она. – Это возможно? Он довольно большой.

– Может быть, – пожал плечами Фицдуэйн. – Но эта скважина ни с чем не сообщается, а во время осмотра дома в нее заглядывали.

– Они выпустят друг другу кишки при помощи телепатии, – заметил Лонсдэйл, не отрываясь от прицела своей винтовки.

– Заткнись к едрене матери, Эл, – вежливо попросил Фицдуэйн и добавил: – Пожалуйста.

Чифуни тем временем разглядывала беседку. Ничего и никого, кроме Фумио Намака, стоявшего рядом с ней, да Кацуды, который шагал навстречу своему заклятому врагу по огибающей дом дорожке из хрустящего гравия. Пока что их разделяло расстояние больше тридцати ярдов. Водители по обоюдному соглашению остались возле лимузинов.

Чифуни почувствовала, как ей не хватает времени. Взгляд ее метнулся к клумбе с декоративными цветами, но там негде было укрыться и комару. Неподалеку от клумбы Чифуни обнаружила еще один каменный светильник иши-доро, а затем уперлась в искусственный пруд, который начинался от боковой стены дома и почти вплотную примыкал к стене сада. Каменный мостик вел к крошечному островку, прилепившемуся к пятиметровой ограде.

– У меня свежая мысль, – объявила Чифуни. – Они не могли прорыть ход под стеной?

– Это исключено, – ответил Фицдуэйн. – На стенах укреплены сенсоры, чувствительные к колебаниям, к тому же с внешней стороны за стенами наблюдает полиция.

Чифуни быстро скользнула взглядом вдоль стены дома и осмотрела сад камней, но не обнаружила ничего такого, чего не должно было здесь быть.

Потом что-то словно кольнуло ее.

Дирижабль, двигавшийся по кругу, занял такое положение, что Чифуни увидела не только усадьбу Ходамы, но и соседние дома. В этом квартале находились только дорогие, роскошные резиденции, и в саду одной из них, примыкающей к вилле Ходамы, был еще один пруд. Ни тот, ни другой водоемы, казалось, не примыкали вплотную к стене, но их зеркальное расположение вряд ли было простым совпадением.

Может ли быть, что они сообщаются между собой? При помощи, например, водопропускной трубы, например? Есть ли там сенсоры? В воде, среди золотых рыбок и черепах, пробирающихся между нежными стеблями ирисов? Навряд ли…

– Пруд! – воскликнула она, направив свой бинокль на черную поверхность воды. – Хьюго, ПОСМОТРИ НА ПРУД!

Фицдуэйн сосредоточился на Фумио Намаке и приближающемся к нему Кацуде, однако, услышав предупреждающий возглас Чифуни, он мгновенно перевел взгляд на поверхность водоема. Там происходило что-то странное.

На его глазах вода не то закипела, не то вдруг превратилась в прибежище тысяч и тысяч змей.

Неожиданно он понял, что происходит. При этом Фицдуэйна не покидало неприятное ощущение, что это только начало.

– Приготовьтесь стрелять, – коротко бросил он. – Но только по моей команде.

Чифуни было уже все ясно, и она схватилась за свой “винчестер-магнум”.

Фицдуэйн снова навел бинокль на Фумио и Кацуду, которые встретились возле летней беседки с ее соломенной крышей и широкими карнизами. Помня о поддержке с воздуха Кацуда не стал заходить внутрь. Он хотел, чтобы с борта дирижабля его было хорошо видно.

– Фицдуэйн-сан, – раздался в наушниках встревоженный голос Паука. – Странное сообщение из центра Токио. Два вертолета “Хьюи” с погашенными огнями движутся в нашем направлении на малой высоте и с высокой скоростью. Никаких полетов над городом запланировано не было. Расчетное время прибытия – через две минуты, может быть, даже меньше.

Движение частных вертолетов над центром Токио, особенно над Акасакой, где жил не только Ходама, но и располагалась резиденция японского Императора, было строжайше запрещено. Незваные гости явно не принадлежали к тем, кто привык соблюдать правила.

Фицдуэйн почувствовал, что их аккуратная операция превращается в кашу и может закончиться не совсем так, как хотелось.

Невидимый прежде дирижабль вдруг показался ему слишком большим и слишком уязвимым.