Рюмон попробовал пошевельнуться.

Однако тело осталось совершенно неподвижным, словно его связали по рукам и ногам. Хотя он полностью пришел в себя, своего тела Рюмон совершенно не чувствовал: казалось, будто все, кроме головы, куда-то исчезло.

Скрипнув, открылась дверь.

В палату вошла Тикако в длинном больничном халате. Она подошла к нему осторожно, стараясь не разбудить.

Рюмон приподнял голову:

– Как ты себя чувствуешь? Рана уже заживает?

– Да. А ты как? Я думала, ты спишь.

– Все в порядке. Прости, что втянул тебя в это дело.

Тикако остановилась рядом с кроватью:

– Ничего. Мы оба остались живы – разве плохо?

– Неплохо. Но если ты меня поцелуешь – будет еще лучше.

– Глупенький ты мой.

Тикако нагнулась, ее губы потянулись к его губам. Но вдруг за спиной девушки мелькнул чей-то силуэт.

Лицо Маталона, нереальное, будто лицо призрака, вынырнуло из темноты. Занеся над головой сжимавшую нож руку, он опустил ее вниз, еще миг, и лезвие ножа вонзилось бы девушке в спину.

– Нет! – крикнул Рюмон и от звука собственного голоса проснулся.

Больничную палату освещало бессильное солнце ранней зимы. Его бросило в дрожь.

– Что с тобой? Дурной сон приснился? – раздался голос рядом с ним.

Рюмон повернулся и увидел отца. Сабуро, который сидел на стуле рядом, с беспокойством заглядывал ему в лицо.

Рюмон вытер рукавом пижамы выступивший на лбу пот.

– Ага. Каждый день один и тот же. Ты когда приехал?

– Минут пятнадцать назад. Ты так хорошо спал, я решил тебя не будить.

Рюмон сполз с кровати на пол и дошел до уборной. Некоторое время дрожь не отпускала его.

Справляя нужду, он приподнял край пижамы и посмотрел на живот. Швы уже сняли, и обе раны начали заживать, но смотрелся его живот ужасающе – прямо как у Франкенштейна.

Рюмон вернулся в палату, а Сабуро достал из сумки бумажный сверток, заклеенный лентой.

– Я вообще-то думал дождаться, пока тебя выпишут, но потом решил, что особенно тянуть тоже смысла нет. Вот и принес. – Он протянул сверток Рюмону.

На свертке изящным почерком были выведены иероглифы: «Господину Рюмону Дзиро, передать лично в руки».

– Это еще что такое?

– Тебе, на память от Кайба Кивако. Мне передал этот сверток семейный адвокат, которому вверены ключи от ее сейфа. Сказал – сыну отдайте.

Рюмон взглянул на сверток с интересом.

Кайба Кивако умерла, так и не придя в сознание после инфаркта. Она так и не дождалась, пока Рюмона, прооперировав, наконец отправят в Японию.

Он сорвал клейкую ленту и развернул сверток.

Внутри оказался блокнот в потертой кожаной обложке, пачка писем и запечатанный конверт.

Из записной книжки на постель выпал какой-то блестящий предмет. Рюмон взглянул на него. Предметом оказался кулон.

Рюмон взял его в руки.

Кулон этот, вне всяких сомнений, был совершенно такой же, как и те два, которые ему приходилось видеть раньше. Рюмону вспомнились слова Гильермо, что подобных кулонов всего было три.

Три буквы «К». Три кулона.

Рюмон взял в руки блокнот в кожаной обложке. Он был довольно тяжелый. Тревожное чувство почему-то сдавило грудь.

Сабуро встал.

– Знаешь, я, вообще-то, еще не обедал. Схожу-ка, что ли, вниз, в столовую.

Не дожидаясь ответа, он вышел из палаты. Что-то подсказало ему, что сейчас сыну нужно остаться одному.

После некоторого колебания Рюмон положил блокнот, пачку писем и кулон на стоявший рядом с кроватью столик и взял в руки письмо. Как он и думал, на конверте были выведены те же слова: «Господину Рюмону Дзиро, передать лично в руки».

Внутри оказалась целая стопка сложенных вчетверо листков почтовой бумаги.

На секунду он почувствовал искушение оставить письмо непрочитанным. Ведь сейчас, когда Кивако уже не было в живых, никакими словами его боль не облегчить.

Некоторое время он колебался, но отложить листки в сторону все же не смог.

Он развернул письмо и начал читать.

«Дзиро-сан!

Раз ты читаешь это письмо, меня, скорее всего, уже нет в живых. Или, лучше сказать, я надеюсь, что меня уже нет в живых.

Ты наверняка отыскал Гильермо. Я знаю, что он еще жив. Знаю это не рассудком, а сердцем.

И, если я права, такому превосходному журналисту, как ты, непременно удастся отыскать его – это дело времени.

Я поняла, что это неизбежно, еще в тот день, когда ты убедил Кайба Рэндзо в необходимости отправиться в Испанию на поиски Гильермо. Мне сообщили об этом сразу после того, как Рэндзо дал тебе разрешение.

Скрывать имя моего осведомителя теперь уже нет смысла. Это – твой начальник, глава отдела срочных новостей Араки. Еще тогда, когда он состоял в отделе социальных новостей, он работал на меня и передавал мне во всех подробностях все закулисные интриги агентства Това Цусин.

И особенно все то, что касалось моего зятя, Рэндзо.

Рэндзо плетет бесконечные интриги, пытаясь подорвать мое влияние в обеих компаниях – «Дзэндо» и Това Цусин.

Хотя тебе это вряд ли интересно.

Получив донесение от Араки, я немедленно дала ему указание отправить тебя в «Дзэндо» на встречу с заведующим иностранным отделом Хамано. В «Дзэндо» этой весной открыли отделение в Мадриде, возглавляет которое уже известный тебе Синтаку Харуки. Я попросила Араки, чтобы он во что бы то ни стало заставил Хамано свести вас с Синтаку».

Рюмон оторвался от чтения.

Тот самый Араки Дзин, глава отдела срочных новостей, работал на Кивако своего рода шпионом? Ему бы и в голову не пришло, что Араки – этот суровый пуританин – способен на такое.

«Разумеется, добряк Хамано не догадывался, что все произошло по моей указке. Кстати, мое появление во время твоей встречи с Хамано тоже было вовсе не случайно. Я рассудила, что Хамано, узнав, что ты – мой знакомый, станет подгонять Синтаку еще усерднее.

По правде сказать, это я по просьбе одного знакомого приняла Синтаку на работу в «Дзэндо», и человек он столь же честолюбивый, сколь и работящий.

Втайне от Хамано я позвонила в Мадрид, обещала Синтаку пост заведующего иностранным отделом и потребовала взамен сотрудничество. Он должен был водить тебя по ресторанам, показывать достопримечательности и всячески мешать твоей работе, не оставляя тебя ни на минуту во все время твоего пребывания в Испании, и при этом подробно докладывать мне обо всем, что тебе удалось выяснить.

Я понимала, что, сколько бы он ни досаждал тебе, ты все равно посчитаешь, что он лишь выполняет указания своего начальника, Хамано, и тебе и в голову не придет, что на самом деле за Синтаку стою я. Потому я и решилась на это».

Перед глазами всплыло лицо Синтаку Харуки – очки в металлической оправе и короткие усики.

В Испании Синтаку лип к Рюмону как пиявка, приставая с бесконечными расспросами о ходе его работы. Хотя Рюмона это раздражало он тем не менее приписывал поведение Синтаку ненасытному любопытству, свойственному этому человеку, и в конце концов даже несколько привязался к нему.

При мысли о том, что все это время Синтаку руководило одно лишь честолюбие, на Рюмона словно повеяло холодом.

«Синтаку с похвальным старанием докладывал мне обо всех твоих действиях и о продвижении твоей работы. Слушая его отчеты, я понимала, что ты неотступно идешь по следам Гильермо, и чувствовала, что скоро все выходы будут мне отрезаны.

Только что Синтаку позвонил мне в последний раз. Сейчас у нас – шестое ноября, одиннадцать вечера. По словам Синтаку, ты вскоре отправишься на площадь Эспанья, встречаться с Кирико.

Когда я узнала, что Кирико еще жив и что ты сумел отыскать его, у меня потемнело в глазах. Кирико хорошо знает и меня, и то, чем я занималась в Испании. Я поняла, что все кончено.

Я уже знаю, что ты взял с собой фотографию твоих дедушки и бабушки и твоей матери, а также тот кулон, который достался тебе от нее. Встретившись с Кирико, ты узнаешь, что Рикардо и Мария были убийцами на службе у Сталина. Также прояснится и то, что эти двое и супруги Нисимура – разные люди. К тому же ты наверняка узнаешь и то, что твоя мать – вылитая Мария.

Пожалуй, уже хватит. Я признаюсь.

Я и есть Мария».

Строчки письма расплылись перед глазами.

Рюмону не хватало воздуха, и он несколько раз сделал глубокий вдох.

Рюмон уже знал это, и все же теперь, когда он прочитал ее собственное признание, слова Кайба Кивако отозвались болью в его сердце.

Те три буквы «К», о которых говорил ему Гильермо, обозначали имя самого Гильермо – Кацудзи, имя его дочери Кадзуми и настоящее имя Марии Катано – то есть Кивако.

Другими словами, именно Кивако и была его родной бабушкой.

Рюмон собрался с духом и снова взялся за письмо.

«Меньше всего я хотела, чтобы о моем прошлом узнал именно ты. Но теперь уже ничего не поделаешь. Мои преступления не искупить и за век.

Скорее всего, твою поездку в Испанию подстроил не кто иной, как хитроумный Рэндзо. Я не знаю, как у тебя появилась идея выступить с этим проектом, но у меня нет ни малейших сомнений в том, что он приложил к этому руку.

Случилось это ранней весной. Рэндзо вместе с семьей (моей родной дочерью Мисаки и внучкой Юкико) пришел ко мне в гости. В момент их приезда я разбирала в своей комнате ценные бумаги, оставив дверцу сейфа открытой.

Внезапно в комнату вбежала женщина, которая помогает мне по хозяйству, со словами, что Юкико, только войдя в дом, поскользнулась в прихожей, ударилась головой о пол и потеряла сознание. Насколько я поняла, по дороге в машине ее укачало и у нее случился приступ малокровия. Я все бросила и выбежала из комнаты.

За исключением тебя, на данный момент моя внучка Юкико – единственная, у кого в жилах течет кровь Кайба и кто мог бы продлить наш род. Чтобы не дать нашему роду иссякнуть, придется последовать примеру предыдущих трех поколений и сделать наследником родового имени ее будущего мужа. Но если с ней что-нибудь случится, это станет невозможным.

Сама не своя от волнения, я сперва распорядилась, чтобы ей постелили футон в дальней спальне, приготовила грелку со льдом, нашла нюхательную соль и вызвала доктора – другими словами, развила бурную деятельность, пытаясь привести Юкико в чувство.

И вдруг осознала, что Рэндзо нигде не видно.

Я сразу вспомнила, что выбежала из комнаты, оставив сейф открытым. Если Рэндзо увидел его содержимое, произошло непоправимое.

Я немедленно бросилась в свою комнату.

Рэндзо там не оказалось, но дверца сейфа, которую я, выходя, оставила распахнутой, теперь была плотно закрыта. Снова открыв сейф, я проверила содержимое. Хотя ничего не пропало, я с первого взгляда поняла, что в нем кто-то рылся.

Я заглянула в гостиную, находившуюся несколько в отдалении от моей комнаты, и нашла там Рэндзо, который пил бренди в полном одиночестве. Он взглянул на меня, и по холодному выражению его глаз я поняла, что он все видел.

Говоря «все», я имею в виду блокнот в кожаной обложке и кулон – две вещи, которые я собираюсь положить в предназначенный тебе сверток.

Я содрогнулась от ужаса.

Прочитав записи в моем блокноте, Рэндзо, вне всяких сомнений, рассудил, что может использовать их, чтобы отстранить меня от власти и самому занять мое место.

В этом блокноте я подробно записала все обстоятельства моей преступной жизни в Испании. И хотя местами записи идут по-испански, суть он наверняка ухватил без труда. Стоит ему опубликовать эту информацию, и я могу навсегда распроститься с моим положением как в фирме, так и в обществе.

Рэндзо – честолюбец. Именно благодаря этому я и остановилась на его кандидатуре, когда искала мужа для Мисаки. Но теперь его честолюбие обернулось против меня. Насколько я понимаю, он решил, что не станет дожидаться моей смерти.

Между ним и Мисаки не осталось уже ни капли любви. И, хотя конкретные имена мне неизвестны, по моим сведениям, личная жизнь у него весьма насыщенная. Рэндзо собирается полностью изгнать из «Дзэндо» и агентства Това Цусин всех, в ком течет кровь рода Кайба, и отдать власть кому-то из его собственного рода – рода Хирано. Или, кто знает, быть может, он намерен, прибрав власть к своим рукам, развестись с Мисаки и жениться на другой. Я знаю, что он вполне способен на подобную подлость, несмотря на свое положение приемного сына.

Я могу винить в случившемся лишь себя и свою слепоту.

Но даже у Рэндзо не хватило наглости унести блокнот с собой и обнародовать его содержимое. Он понимал, что, поступи он таким образом, люди наверняка увидели бы всю эту историю в неблагоприятном для него свете – как грязную семейную свару. Опасаясь за свою репутацию, он прибегнул к коварному плану: послать тебя в Испанию, чтобы не он, а ты, человек со стороны, раскрыл тайну моего прошлого. Хотя что его натолкнуло на эту мысль – не знаю.

Я могла бы еще много лет назад уничтожить блокнот, который теперь станет причиной моей гибели. Но я этого не сделала. С одной стороны, я боялась разоблачения, с другой, быть может, ждала, что когда-нибудь все само выйдет наружу и придет час расплаты за совершенные мною преступления».

Рюмон положил письмо лицевой стороной вниз, запрокинул голову и уставился в потолок.

Ее предположение, что всю интригу подстроил не кто иной, как Кайба Рэндзо, полностью совпадало с признанием, которое Рюмону сделала в Пилетской пещере Тикако.

Видимо, вскоре после того, как он исследовал содержимое сейфа, Рэндзо услышал от Тикако рассказ Куниэда Сэйитиро о японском добровольце, которого он встретил во время своей учебы в Испании. Имя Гильермо и странной формы кулон наверняка сразу напомнили ему об украдкой прочитанных записях в блокноте и о кулоне, который хранился вместе с блокнотом в сейфе.

Подозревая, что между Кивако и Гильермо существовала некая тайная связь, Рэндзо наметил план, чтобы удостовериться в правильности своей догадки, и решил вовлечь в него Рюмона, который, как ему было известно, хорошо разбирался в истории испанской гражданской войны.

Однако если бы он обратился к Рюмону непосредственно, то впоследствии, когда правда наконец выйдет наружу, ему уже никак не удастся сыграть задуманную роль – роль стороннего наблюдателя. Потому он и воспользовался услугами Тикако и подстроил все так, чтобы Рюмон сам обратился к нему с просьбой о командировке.

Рэндзо знал, что между Рюмоном и Тикако одно время был роман. Скорее всего, она во время ссоры с ним, под влиянием момента, призналась в этом.

Итак, идя по следу Гильермо, Рюмон непременно наткнется на прошлое Кивако. Таким образом старые грехи тещи выйдут на свет и Рэндзо сможет, ничем не рискуя, захватить власть в компаниях в свои руки. В этом состоял его план.

Но неужели Кайба действительно собирался развестись со своей женой Мисаки и жениться на Тикако, как предполагала проницательная Кивако? Не исключено. Во всяком случае, он наверняка не раз намекал ей на это, чтобы заручиться поддержкой девушки.

Сжав зубы, Рюмон вернулся к письму.

«Теперь пора написать несколько слов о себе. Ведь рассказ о том, как я прожила свои молодые годы, станет ключом и к твоему прошлому и настоящему.

Как ты и сам знаешь, фирма «Дзэндо» и агентство Това Цусин были основаны в середине Мэйдзи моим дедом, человеком по имени Кайба Сюнсай.

Это был прирожденный бизнесмен, но, к сожалению, у него не было сына, который смог бы наследовать родовое имя и основанные Кайба компании, ему пришлось найти преемника на стороне и женить его на своей дочери Сино. Я слышала, что брак их состоялся в тридцать третьем году эры Мэйдзи. [112]

Зять Кайба Сюнсай, Номияма Сохэй, был в то время известным журналистом, печатался в «Ёродзу Тёхо» [113] и других газетах. Он сдался на уговоры деда и присоединился к управлению «Дзэндо».

Через два года после свадьбы у Сохэй с Сино родился сын и наследник рода Кайба, Мицуру. Сохэй оказался прекрасным предпринимателем, однако этим его способности, как оказалось, не ограничивались: он весьма отличился по женской части и прослыл невероятным бабником.

Дело дошло до того, что однажды он сошелся с молоденькой девушкой по имени Катано Таки, служившей в ресторане японской кухни высокого класса в районе Симбаси, и она родила от него ребенка. Было это в седьмом году эры Тайсё. [114]

Таки назвала родившуюся девочку Кивако и воспитала ее вне брака, как ребенка содержанки. Я и есть эта девочка.

В пятом году эры Сёва [115] про наше с матерью существование узнали в доме Кайба. Сюнсай и Сино были вне себя от ярости. Сохэй бегал между домом Кайба и матерью, но так и не смог ничего уладить.

Мать моя, устав от бесконечных распрей, покончила с собой, тем самым поставив в этой истории точку.

Что она хотела доказать своей смертью – я не знаю. Быть может, она напилась допьяна, почувствовав всю глубину безысходности своего положения, и во внезапном порыве отчаяния приняла яд. Я хорошо помню, что смерть ее не столько огорчила меня, сколько озадачила.

Я осталась совсем одна, и по настоянию дома Кайба меня отправили в Мексику.

В Мексике жили родители моей матери и ее младший брат Садао, и зарабатывали они на жизнь работой на нефтяном месторождении. Они эмигрировали в девятом году эры Тайсё [116] из префектуры Вакаяма. Мать тогда отказалась ехать вместе с ними и выбрала вместо этого жизнь сО мной в Японии.

Я не стану распространяться здесь о том, какие тяготы мне пришлось испытать в детстве, когда я жила вместе с матерью. Не думаю, что ты можешь даже представить себе, как относились в те времена к внебрачному ребенку.

Моя мать, на которую работа в увеселительных заведениях наложила свою печать, пила беспробудно до своего смертного часа. Я тоже с малых лет приучилась к спиртному. Как ты увидишь, эта привычка еще скажется на моей судьбе.

В Мексике я жила в нищете и лишениях, но психологически мне, пожалуй, было там гораздо легче. Я стала называть себя Мария и начала жизнь заново».

Задыхаясь от волнения, Рюмон оторвался от письма и стал вспоминать. Номияма, которого Гильермо упомянул на складе букинистического магазина Грина, был Номияма Сохэй. Рюмон однажды встретил это имя в очерке, напечатанном в одном экономическом вестнике.

И это, и все остальные данные из только что прочитанного отрывка полностью совпадали с тем, что рассказал ему Гильермо.