Мы забрались на последний этаж «недоскрёба» и, устроившись на краю, запыхавшиеся, пыльные, глядели на городские крыши. Те островами плыли среди колыхающегося зелёного океана, выравниваясь к пригороду, где их строили по строгим планам, а ближе к центру стояли как попало, вдоль косых, петляющих улиц, зарождённых задолго до строительства там первых «сталинок». Над всей этой панорамой плыло ярко-красное, удивительное и немного тревожное солнце, задевая краем самые высокие здания.

Где-то за нашими спинами довольно курлыкали голуби, избравшими своими домом верхние этажи «недоскрёба». Саня придерживал за плечо Лизку, которая свешивалась вперёд, разглядывая пустырь, по которому игрушечными фигурками носились играющие в мяч пацаны. Я сидел, откинувшись назад, и болтал ногами – душа, чувствуя внизу бездну, приятно щекотала пятки. День был солнечный, по-настоящему летний, не чета недавнему наводнению…

Разговор снова сполз на тему ножа и Бондарева, и только тут я вспомнил, что так и не отзвонился Андрею насчёт результата нашего вчерашнего визита, о чём сразу же и сообщил друзьям.

– Ну, сейчас звонить и говорить о вчерашнем как-то… – Лизка поморщилась. – Ну, неловко, да? О! Гляньте, какой гол!

Саня зевнул и привычным движением потянул Лизку на себя, не давая свалиться.

– Ну, тогда можно ещё раз сходить и отзвониться уже по поводу обоих «визитов», – предложил он лениво. – Только не прямо сейчас… Или просто сказать, как будто мы не вчера ходили, а сегодня. Что проще.

Шумахер никогда не заморачивался этическими проблемами бытовой лжи, а вот я так не мог.

Перед глазами снова встал образ Бондарева – неухоженного, непонятного, вызывающего тревогу. Что-то с ним было не так, и я силился понять, что именно. Ну мало ли одиноких мужиков на свете со своими тараканами и скелетами в шкафу? Но нет, в Бондареве было что-то совсем неправильное, плохое – не в том смысле плохое, что он человек нехороший, а наоборот, как будто человек-то он надёжный, правильный , но сейчас почему-то не хочет быть собой.

Я окончательно запутался и не сразу расслышал, что Саня что-то говорит, зацепил только самый конец фразы:

– … не нравится мне это.

– Что не нравится? – автоматически переспросил я.

– Всё, – вздохнул Саня. – В этой истории – абсолютно всё. Это нереально как-то: была война, а мы о ней вообще ничего не знаем, по соседству с нами живут её ветераны, а если не знаешь этого – то и не догадаешься… Ну вот девятого мая, например, сразу видно, кто ветеран! А тут…

– И что предлагаешь?

Саня, который только что призывал подождать или вообще никуда не ходить, сплюнул вниз, покосился на Лизу, подумал немного и предложил:

– Навестим его ещё раз, что ли? В лоб спросим, что случилось.

– Поддерживаю! – тут же отозвалась Лизка.

– Ну, если у нас демократия, то мой голос уже ни на что не влияет, – хмыкнул я. – А если абсолютная монархия…

– То кто король? – тут же заинтересовалась Лиза.

– Королева, как в Британии, – пошутил я, балансируя на тонком краю между издёвкой и подначкой. Лизка поняла, вспыхнула, а вот Саня только пожал плечами:

– Так идём?

– Идём… – я аккуратно задвинулся вглубь и только там встал, придерживаясь за стену. Сидеть – не страшно. А вот вставать… как-то не по себе, особенно когда ветер в спину толкает.

Спускались мы ещё дольше, чем забирались наверх. Туда – знай себе карабкайся, подсаживай Лизку, а вот вниз то ли спрыгивать надо, то ли медленно и аккуратно слезать. Понимаю я кошек, которые на дереве орут: «Снимяу-ути меняу-у-а!»

Впрочем, наш спуск завершился благополучно, если не считать пары ссадин – а кто их считает? – и того, что Лизка подвернула ногу и полдороги хромала, но при этом даже не открыла рта, чтобы пожаловаться. Вот это я понимаю – мужик. Да у меня тогда половина одноклассников – бабы, что бы они там в штанах ни прятали.

Пока мы дошли до Бондарева, мне дважды звонили родители. Первый раз я не услышал, а второй проигнорировал, рассудив, что сейчас есть дела поважнее, а мама если что вечером по скайпу вызовет. Если, конечно, ей и впрямь я вдруг понадобился, а не так, исполнить родительский долг, узнать, как у сына дела и что он на ужин кушал…

Поднимаясь на второй этаж, я обернулся к Лизе с Саней с вопросом, что говорить-то будем, зачем пришли. Вопрос был не праздный, я и честно-то на него ответить не мог, не то что «официально». Ну а какие были причины, что мы сюда сорвались, кроме неоформленных, неясных чувств, что что-то не так, и желания разобраться, что именно? Саня призадумался и остановился, Лизка по инерции преодолела ещё пару ступенек, но потом задумалась и она. Так и мы и стояли где-то между двумя этажами, ближе ко второму. Глядели друг на друга и думали.

Ну а потом Лиза встряхнула головой и радостно заключила:

– А, на месте увидим всё равно! Что толку гадать, – и через ступеньку устремилась наверх. Мы с Саней переглянулись с видом «Ох уж эти младшие…» и отправились следом.

Беспрепятственно проскользнув мимо бдительной соседки Бондарева, мы решительно позвонили в дверь, но нам никто не ответил. Мы постучали, сначала слегка, потом уже настойчиво, но и это осталось без какой-либо реакции со стороны хозяина квартиры. Наконец, Саня нажал на ручку – и дверь, к нашему бескрайнему удивлению, легко поддалась и открылась.

Мы с Лизкой в тревоге переглянулись: для москвича открытая дверь – это сигнал если не беды, то как минимум чего-то «не того».

В коридоре нас встретила давешняя лохматая дворняга, порычала, понюхала и ретировалась в ванную, сердиться не незваных гостей оттуда. Мы заглянули в комнату – пусто. Тихо. Вдруг с кухни послышался горький вздох и затем звук льющейся из бутылки воды, и за неимением других вариантов мы отправились туда, встревоженные, ничего не понимающие и даже не знающие, что творим.

Бондарев был на кухне – нетрезвый, усталый и горько-печальный. На столе стояла пустая бутылка и три стакана. Мужчина сидел, сверля тяжёлым, пустым взглядом пустоту, не замечая никого. Думаю, даже если бы на нашем месте на кухню столь же опасливо заглянул мамонт – из тех, что, пролетая, погнули перила перед подъездом – Бондарев и его не удостоил бы вниманием.

Мгновение тринадцатое

Мы стояли, растерянно переглядываясь, в дверях и медлили переступить порог. Из приоткрытой двери на балкон по ногам сквозил неожиданно-осенний холодный воздух, словно за окном царил ноябрь.

Бондарев исторг из себя ещё один горький вздох и нетвёрдо выговорил:

– Пейте, пацаны. Пейте. Это вам.

Мы вздрогнули, но он обращался явно не к нам, потому что единым махом ополовинил свой стакан и ещё более нетвёрдо попросил:

– Ну что вам ещё, парни, а?! Ну не забирайте меня, слышите! Я не хочу…

Пока мы с Саней стояли, разинув рот, Лизка подошла и осторожно присела за стол. Бондарев вздрогнул, но даже не поглядел в её сторону, продолжая кому-то объяснять:

– Отпустите меня, парни. Я не виноват, это все тот Калла! Он нас духам продал, я уверен! – он разозлился, стукнул кулаком по столу: – Он мне потом нож за вас подарил. Нож вместо вас, представляешь, Васька? Вместо тебя! И вместо тебя, Сев, тоже! – он пальцем ткнул в Лизку. Глаза смотрели на девочку, но не видели. – НРС заряженный. Чтобы я застрелился, наверное. Но я его выкинул, парни, пацаны, выбросил я его из окна, вы поймите. И черепушку эту лысую выгнал, когда он пришёл на днях. Правда, он теперь волосами-то оброс… Так что уходите спокойно, парни. Я не хочу к вам, не хочу возвращаться, не хочу, не хочу… – он уронил голову на стол и затих.

Лизка осторожно тронула его за плечо, но Бондарев даже не пошевелился. Мы с Саней переглянулись и зачем-то прикрыли дверь за нашими спинами, словно пытаясь отделить происходящее от всего остального мира.

– Артём… Артём Иванович, – позвала Лиза неуверенно. – Что с вами? Что случилось?

Бондарев вздрогнул под её рукой, резко выпрямился и уставился на неё. Он не удивлялся, но взгляд уже был хотя бы не таким пустым, просто осоловевшим.

– Они, – пьяно выговорил он. – Ты их видишь, девочка?

Я замер, забыв, как дышать, а Лиза спокойно отозвалась:

– Кого – их?

– Пацанов моих… Ваську и Севку, – горько вздохнул Бондарев. – Да вот же они сидят, – и кивнул в пустоту. – Я им водки налил, а они не пьют. Наверное, они теперь не могут, призраки ведь…

– Призраки? А… почему они призраками стали?

Диалог был абсурден, но абсурд – родная стихия для Лизки, поэтому всё получалось как-то естественно, так, что даже Бондарев ничему не удивлялся.

– Потому что… Отход прикрывали, понимаешь? Мы раненых вытаскивали, а их я оставил отход прикрывать. Только они ведь не догнали нас, понимаешь? Понимаешь, да?

Лиза робко кивнула и отозвалась, сглотнув:

– Да…

– Они теперь приходят… Каждую ночь приходят, – Бондарев перешёл на шёпот. – С собой забрать хотят. А там – нет ничего… Я не хочу к ним. Думал, их нож привлекает, выкинул… Какие-то мальчишки вернули.

– Так не вернули же! – удивилась Лизка. – Обратно забрали!

– Да? – Бондарев задумался. – Тогда что же они приходят? Почему с собой забрать пытаются? Однажды заберут, я знаю! Все будут думать, что я сам отравы какой наглотался, а это они-и… Пацаны… молоденькие… Ваське девятнадцать, Севке двадцать было…

Лизка не ответила, уставившись взглядом в стол. Потом она моргнула раз, другой, сглотнула и вдруг – заплакала. У меня самого ком в горле встал, а у неё просто капали на стол слёзы, оставляя на скатерти мокрые пятнышки, словно это просто был дождь такой.

Бондарев удивлённо подался вперёд:

– Ты чего, девочка?

– Жалко, – хлюпнула носом Лизка, не поднимая взгляда. – Их жалко. И вас жалко… И всех жалко, кто на той войне был… – и совсем разрыдалась, по-девчачьи, судорожно всхлипывая.

– Да что ты о ней знаешь, о войне…

Я мог бы ему ответить просто: мы знаем. Мы знаем, что она была – а остальное уже неважно.

Лиза же просто тёрла кулаками глаза и тихо всхлипывала.

Саня рядом со мной судорожно сглотнул и не двинулся с места.

А Бондарев залпом допил водку и вновь уронил голову на стол. На его щеке что-то мокро блеснуло и скрылось в многодневной щетине.

Некоторое время царила абсолютная тишина, не нарушаемая даже уличными звуками – те были в каком-то ином измерении, исчезали, не задевая нашего слуха. Потом в дверь на кухню громко заскреблась собака, поскуливая, и Лизка, вскочив, бросилась вон из кухни, едва не сбив Саню с ног. Собака, которой она отдавила лапу, взвизгнула и снова скрылась в ванной, а мы бросились за Лизой, но догнать её смогли только у подъезда, рядом с погнутыми перилами.

Двор тонул в фиолетовых сумерках, только окна последних этажей горели прежним багровым. Солнце давно скрылось за домами. Лизка остервенело вытирала слёзы, словно пыталась скрыть их существование.

– Лёва, ты чего? – испуганно спросил Саня.

Лизка шмыгнула носом и вдруг настоящим мальчишеским жестом двинула кулаком в стену, сдирая кожу на костяшках.

– Неправильно так! – припечатала она и ударила ещё раз. – Неправильно это, когда взрослый человек вот так вот сидит один в своей квартире и видит призраков давно погибших парней! Он прав, он однажды наглотается какой отравы, веря, что это его призраки так заставляют! – она собралась в третий раз двинуть, но Саня мягко поймал её за плечи и повернул к себе.

– Гальцев, не истери, – попросил он. – И кулаки пожалей. Что делать-то?

А вот это знал уже я. Странно, что мне понадобилось столько времени, чтобы понять простую мысль: если мы не можем ничего сделать – надо просить о помощи тех, кто может. Пусть Бондарев ненавидит Илью, но тот хотя бы сумеет его понять. И Андрей.

… Гудки в трубке показались мне в три раза длиннее, чем обычно. На исходе второй вечности Андрей произнёс:

– Алло? Михаил?

– Добрый вечер, – машинально отозвался я и только потом понял, что это Андрей и он наконец-то взял трубку. – Вы можете говорить?

– Да. Вы ходили к Бондареву?

Я включил громкую связь, чтобы Лиза с Саней тоже слышали, и ответил:

– Ходили… Вчера. И сегодня. Андрей, мы тут ничего не сделаем, он… сейчас он сидит у себя в квартире пьяный в… – я проглотил ёмкое, но слишком грубое определение, – в хлам и твердит, что к нему приходят призраки двух погибших солдат и пытаются забрать с собой. Мы…

– С собой – на тот свет? – уточнил очевидное Андрей и не стал дожидаться моего ответа. – Так, Михаил, слушайте. Я сейчас у отца Ильи. Завтра первым же автобусом мы рванём к вам, оба. А перед этим я ещё Бонадареву позвоню, я узнал его телефон.

Мы с Лизкой переглянулись, и она покачала головой:

– Это слишком поздно!

– Не надо автобус ждать, – вдруг вмешался Саня. – Я примерно представляю, как к вам ехать, а если что – навигатор подскажет. Сейчас съездим за вами, только встретьте где-нибудь…

– Ночью?

– Да какое дело до времени суток сейчас?! – возмутился Шумахер. – Мы у вас будем через два часа, дороги пустые! Ну край – через два с полтиной! Отзвонимся минут за десять – выходите к автобусной остановке.

Андрей думал неимоверно долго – секунд двадцать. Потом коротко обрубил:

– Ждём, – и сбросил звонок.

Мы переглянулись и рванули со всех ног в сторону гаражей, где стояла Санина нива. Вколачивая кеды в асфальт, я набрал номер и торопливо выдохнул в трубку:

– Бабуль, я у Сани ночевать останусь, к завтраку буду.

Что бабушка мне ответила, я уже не слышал.

Мы неслись по городу, а за нашими спинами, не поспевая за нами, зажигались фонари. Ночь входила в свои права, укутывая город бархатной летней темнотой – новолуние. Нам было не до неё и вообще не до всего мира.

Отдышаться мы сумели только в машине, пока Саня, тихо матерясь, заводил упрямый мотор. Наконец, Шумахер сумел извлечь из нивы необходимы утробный рёв и газанул так стремительно, что мы с Лизкой на заднем сидении повалились друг на друга.

– Гальцев, маршрут проложи, – не оборачиваясь, потребовал Саня, выруливая на улицу и, пугая мирно ложащихся спать горожан воистину драконьим рыком мотора, помчался на другой конец города. Лизка только успела пискнуть:

– Сейчас…

Ночь провожала нас растерянным взглядом: и куда несётесь?