ПЕКИН, КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА

Человек идёт мимо стены из листового зеркального стекла. Движется через поток машин на Чананьдунцзе… артерии города, чавкающей выхлопными газами миллиона машин, десяти тысяч автобусов, пятидесяти пяти тысяч такси, полутора миллионов мотоциклов. Он ещё далеко, но не узнать его невозможно — Чарльз Хейвен.

Всё ближе. Очертания уплотняются. Черты лица смещаются, встают на место. Глаза удивительно синие. Яростно синие. И волосы, белее, чем запомнил Пиао.

Воспоминания о воспоминаниях в воспоминаниях. Как они обманывают. Как они убеждают.

Старший следователь опускает карманный бинокль и трёт глаза. Сон перестал быть естественным действием, теперь он больше похож на бабочку, ускользающую от сачка. Он смотрит, как англичанин пронзает тени на тротуаре, входит в Банк Китая. Уже не первый день… отслеживает его неспешное путешествие. От больницы к больнице. От банка к банку. От госучреждения к госучреждению. Нарастает скука и усталость. Парализующие. Выбивающие из колеи. Они текут по артериям старшего следователя в мускулы и в кору головного мозга. Он в одиночку делает работу, на которую направили бы тринадцать сотрудников БОБ, если бы это была операция Бюро.

Наблюдение… искусство, в котором ошибку нельзя стереть. Пиао вытаскивает каждый приём из глубокого мешка с опытом. Постоянно меняет куртки, самых ярких расцветок. Очки, чёрные очки… потасканные, новые. То галстук, то платок. Иногда майка, жилетка. Вешает разные брелки под лобовым стеклом взятой напрокат машины и постоянно их меняет. Обереги на удачу. Дракон. Маленькая футболка. Наверху под стекло подоткнуты пластиковые стикеры с разными именами парней и девушек.

Пэн и Е. Янь и Мяо. Чжоу и Лили.

Тоже постоянно меняются. Делается всё, чтобы обмануть брошенный мельком взгляд цели преследования. Характерные черты, которые он заметит, должны успокоить любое подозрение. Это действует почти на подсознательном уровне. Тонкие намёки, шёпот в подсознание…

Видишь, никто за тобой не следит. У него куртка другого цвета. Под стеклом машины написаны другие имена. Хун и Вэй. С зеркала заднего обзора свисает дракон, а не пластмассовая бутылка кока-колы. Видишь, он в галстуке, а не в майке. И в чёрных очках. Расслабься… сам убедись, никто за тобой не следит.

Проходит полтора часа, прежде чем англичанин выходит на свет дня, умирающего на ходу. Горячие реки машин по Цяньмэньсицзе, площади Тяньаньминь, Дунданьдацзе… текут на юг, к парку Храма Небес. Полтора часа ожидания… пот медленными ручейками течёт под рубашкой по спине. Он смотрел, как крутятся двери банка. Родители, волоча за собой детей, выходят из Дворца Музеев. Триста десять тысяч объектов, посвящённых политическому воспитанию людей.

Полтора часа Пиао думает исключительно о точке во времени и пространстве, где он может убить человека.

Поддерживает достаточную дистанцию. Паркуется за полосой деревьев, образующих по периметру забор. В бинокль пятна собираются в острые грани… он смотрит, как Хейвен возвращается в государственный пансион Дяоюйтай. Поднимается по ступенькам одного из многих особняков, натыканных в озеленённом участке, который где-то восемьсот лет назад был местом Императорской Резиденции, особняки… где могут поселиться только самые почитаемые из иностранных гостей. Англичанин безукоризненный. Он выглядит так, будто день не держал его в зубах влажности, выжимающей испарину. Такой день всегда оставляет после себя грязные круги серой сажи, заявляющей свои права на края рукавов и внутреннюю сторону воротника.

Вспышка латуни и стекла двери, и Хейвен исчезает.

Пиао паркуется, идёт пешком. Отель Цяньмэнь находится всего в паре кварталов отсюда.

Три часа сна. Душ, холодный, как жалость. Он бреется, умудряется обрезаться. Кровь хлещет потоком, он не может её остановить. Блядь, блядь… чего она никак не унимается? Из покрытого конденсатом зеркала на него смотрит лицо. Узнать его невозможно. От смотрит на шрам вокруг уха. Через весь живот. Боль бежит по красным шрамам на спину. Он выглядит и чувствует себя паззлом старика. Погружает лицо в раковину. Лёд и отельное мыло. Вода течёт через край. Снова, снова… он решительно натирает лицо, руки. Ему так хочется, так нужно столько всего с себя смыть. И вот боль, решения, тени действий, ещё не совершённых… отдаляются. Отельное мыло упаковано в обёртку с неряшливой надписью. Из-за него от Пиао теперь пахнет розовыми розами. Весь день нюхать розовые розы.

Он засекает машину Хейвена на Салихэлу. Ровно в 10:30, как обычно. Чёрная, немецкая… «Мерседес». Утренний свет, как дольки лимона, блестит на боках. Горячий, влажный, воздух уже приготовил жало. В голове коренятся мысли о ледяном душе. И убийство, горячее, как пламя… тоже находит своё место в мыслях старшего следователя. Сквозь водопады света он объезжает следом за англичанином все опорные точки дня, соединённые озёрами скуки…

С 11:00 до 12:15 — в Бэйчицзыдацзе, Департамент Общественной Безопасности.

С 12:35 до 13:45 — Центральная больница, на север по Дунданьлу.

С 14:00 до 14:55 — Обед в Фэнцзыюань, «Роге изобилия».

С 15:45 до 16:10 — Цзянгомэньвай, дипломатическое здание на Житаньлу.

С 16:30 до 17:20 — Пекинский Университет и Технический колледж Циньхуа.

Чёрный мерседес выруливает на север к Наньхай, преодолевает перекрёсток с Цяньмэньсицзе. Машины движутся дымящимися потоками, а солнце обрушивается на бетонные углы и наземные леса города. Старший следователь едет на автопилоте. Кидает быстрые взгляды на Хейвена, сидящего в кожаном и стеклянном нутре своей машины. Пиао пытается видеть в нём камень… просто цель, которую надо сбить. Но терпит сокрушительное поражение. Представляет исключительно быстрые события. Размытое движение. Формы и цвета, омытые кровавым потоком.

Нож… да, нож будет лучше всего. Серия «пыков», когда он будет протыкать пиджак, рубашку, кожу. Сопротивление, когда он войдёт в плоть. Проскрежещет по кости. Пройдёт секунда, и нож войдёт по рукоять, его кулак прижмётся к шёлку рубашки англичанина… прежде, чем хлынет кровь. Секунда, чтобы посмотреть в глаза человека, которого убиваешь. Секунда, чтобы понять, какой громкий звук раздастся, когда его губы разомкнутся… и волна крови покатится по рубашке. Превращающейся из кремовой в малиновую.

Он знает, как это будет происходить. Интимно. Гарантированно.

Уже темнеет, когда «Мерседес» вонзается в святилище государственного пансиона «Дяоюйтай»… и теряется из виду. Темнеет, когда старший следователь едет по городу, раздробленному грубым неоновым светом.

Прямая, как стрела, дорога Фусин… ведёт к Сичананьцзе, Дунчананьцзе, Цзянгомэньвай. Из города, в город, из города. Пронизывает Пекин, связывает его воедино. Асфальт вонзается в живот извивающейся рыбы. Тянутся полосы движения, горячие… злые.

Пиао вдавливает ногу в пол. «Мерседес» едет на четыре машины впереди, по Цямэньдацзе, лавирует по полосам, движется на восток. Плавное погружение в безумие. Хромированный психоз. Он втискивается на соседнюю полосу, все вокруг гудят. Диким роем мимо пролетают мотоциклы. В этом вождении нет никаких правил, кто грубее, тот и прав. В «Мерседесе», в прохладе кондицированного воздуха, Хейвен рукой проводит по волосам. Он опаздывает. На десять, пятнадцать минут, но всё равно опаздывает.

…пробки. Пекин. Китай.

Поперёк дороги, достаточно низко, чтобы можно было увидеть заклёпки, взлетает из Центрального аэропорта реактивный самолёт. Набирает высоту и разворачивается на юго-запад в сторону Ухань. Громадные равнины Хэбэй, засаженные хлопком, будут проплывать под его крыльями… маршрут вторжения северных варваров, когда они пришли к бассейну Жёлтой Реки, привлечённые сияющими огнями цивилизации. Древние столицы Поднебесной Империи, Лаоян и Кайфэн… под ногами серебристого самолёта. Жёлтые горы, Пик Небесного Города, Бессмертный Пик, Пик Летящего Дракона… пуповина узнавания. Пиао раскуривает «Чайна Бренд», затягивается его горечью. Упирается взглядом в небо, и обратно, на асфальт. Лучше сосредоточиться на дороге. Серебряные самолёты летят в серебряные города, где живут серебряные люди. А ему — зассанные переулки. Татуировки капустных листьев, раздавленных ботинками. Улицы, задыхающиеся в собственном дыму.

Столько мест никогда не увидеть, зуд, который не будет возможности почесать.

Впереди едет пикап «Тойота», бамперы покрыты грязью и хромом… он грубо перестраивается через две полосы, отсекая Пиао от «Мерседеса». Гудки, тормозные фары, стая мотоциклов начинает извивающийся танец. В замедленном движении один падает. Угол между мотоциклом и поверхностью дороги становится всё острее. Рука срывается с дросселя, поднимается, защищаясь от быстрого металла. Колёса плашмя ложатся на землю. Старший следователь вдавливает тормоза в пол. Ладони стиснуты, руки напрягаются, смягчая рывок.

— Блядь. Блядь.

Бьёт по рулю обоими руками. Дым, волны горячего воздуха… грязная резина. И через них он смотрит, как удаляется «Мерседес». Хейвен упущен. Габариты тают от алого до бледно-розового. Тают, тают, исчезают.

Через сорок минут команда спасателей пробивается через пробку, плотную и рычащую. Мотоцикл и пикап стаскивают с полос. Дорогу очищают от стекла, грязи, извивающейся металлической стружки, и осевших опилок. Пиао приходится ехать полпути до Тунсяня, отбрасывающего тень на Великий Канал, прежде чем он может развернуться на запад к центру города. Уже середина дня, тени укоротились. Отрезок дороги между Балицяо и отдалённым городом… изгибы серых шипов, на острия которых насажены горчичные облака выбросов. На окружённом руинами перекрёстке Вэньюхэ и Чаобайхэ движение замедляется, дёргается, останавливается. Видимых причин нет, просто тайная жизнь плотного траффика. Старший следователь закуривает очередную сигарету. Открывает окно. Вылетающий дым вьётся снаружи перед лобовым стеклом. Он осматривается, марево искажает металл и извивает бетон. В окнах машин торчат лица, запыхавшиеся, розовые. Он отпускает ручной тормоз, когда валик машин растягивается и медленно трогается. Чистая дорога мелькает в промежутках между бамперами. Он отпускает газ, и чёрное пятно мелькает на краю зрения. Машина, приземистая и блестящая… едет мимо. Разворачивается реактивным рывком, украшенная ядовито-лимонными занозами отражений. «Мерседес» на соседней полосе притормаживает рядом с ним. Его водитель кидает бесстрастный взгляд на Пиао. Взявшись за подбородок, старший следователь кидает на соседа такой же бесстрастный взгляд, прежде чем до него доходит.

Хейвен. Блядь… Хейвен.

Высоковольтный провод протягивается между ними, из глаз в глаза. Англичанин обрывает его. Нога вжата в педаль газа.

Пиао. Блядь… Пиао.

Рывком чёрное пятно разгоняется в серебряную кляксу, когда «Мерседес» срывается с места. Секунда, вторая, третья… прежде чем старший следователь реагирует. Жужжание, глубинное, горячее, проникает во внутреннее ухо, когда он бросает машину через полосу. Впереди в пятидесяти метрах «Мерседес» теряется в облаке выхлопных газов и скользящей резины. Вонь, кружащая голову, тошнотворная… как горелая карамель. Как живот, набитый глазированными яблоками. Всё ускоряется, будто он остаётся на месте, а мир бежит вокруг него. Головой вперёд. Теряя равновесие. Все приобретает бритвенную остроту. Всё становится тягучим, цвета ртути. Игра закончилась. Он срывает липкую табличку с именами Чжоу и Лилу с лобового стекла. Сдёргивает миниатюрную клубную футболку с зеркала заднего обзора. Игра закончилась. Со спокойствием он понимает, даже не задумавшись… что, наконец, может убить.

Впереди виднеется пробка. Стена горячего волнующегося металла. «Мерседес» быстро замедляется. Тормозные огни истекают кровью, когда он пересекает полосу, задыхающуюся в собственном дыму. Распахивается дверь. Фигура в белом первым делом смотрит назад. Бежит. Бежит против плотного потока машин, решительно едущих в противоположном направлении. Белое на красном фоне. Белое на синем фоне. На чёрном… жёлтом. Марево жара поднимается с асфальта. Вьётся над капотами, крышами. Сжимает его. Пиао тоже бежит. Подошвы ботинок обжигает асфальт. Через миг пот уже блестит у него на лице, на руках. Ускоряется, каждую каплю сил отдаёт ногам; уже начинает уставать. Голени, колени, лодыжки превращаются в ржавое железо. Икры, бёдра… в бетон. Бегущий человек преследует другого человека по ломаному коридору медленно движущегося стекла, пластмассы, хрома. Разрыв между ними измеряется в грязных номерных знаках и потёртых протекторах. Каждое лобовое стекло полыхает в солнце, льющем с неба… кадмий. Кажется, что всё вокруг позолочено.

Дорога поднимается к серому перекрёстку, застывшему в облаке выхлопных газов. Впереди, в тридцати метрах, в сорока… англичанин. Ноги, тело, голова искажены маревом с дороги, когда он бежит к вершине моста и вниз по мягкому склону. Одноцветная тростинка человека движется вдоль разноцветной стены. Лёгкие Пиао взрываются. Огонь и свинец. Уклон замедляет скорость, тянет его вниз, будто магнитом. Пот течёт потоками… по лицу, шее, груди. Мысли летают, как перья на ветру. Он бросает взгляд через перила вниз, цепочка школьников, лет по пять, шесть, держатся за руки, их ведут через перекрёсток рыка и изрыгающегося дыма. Где угодно, лишь бы не здесь… в этот момент он хочет быть ребёнком. В колыбели, в ползунках, в манеже. Идти по перекрёстку, держась за руки других детей. Где угодно, лишь бы не здесь. И другие мысли, случайные, бредовые. Только один образ он удерживает крепко. Англичанин, у его ног, мёртвый. В центре лба бескровная дырка от единственной пули.

Так аккуратно. Очень аккуратно.

Расстояние между ними не сокращается. Будто невидимая рука разделяет их. Будто этой руке не хочется, чтобы на ней была кровь. Стонут гудки, когда Хейвен перепрыгивает через ограду, бросается между едущими машинами. Его объезжают мотоциклы, плотный поток окружает его. Он тонет в механическом водопаде. Впереди есть съезд с магистрали, где река Тунхуэй изгибается змеёй, кусающей собственный хвост. Старший следователь бежит за ним, ловя ртом воздух. Масло и пыль. Ногой становится на перила, падает… гравий впивается в ладони. Кровь ручьями течёт по запястьям на рукава рубашки.

— Блядь. Блядь.

Усилием воли поднимается, но пытается остаться на дороге, на узкой резервной полосе. Идёт. Бежит. Во рту чувствует вкус крови. Поднимает лицо к небу, втягивает воздух, будто это цепь, прикованная к якорю. Небо… лезвия облаков в лазурном море, но он молится о дожде. Дождь. Холодный и безжалостный, как в ту ночь на грязной железной палубе баржи. Хейвен впереди. Отрывисто мелькает в потоке машин. Обрывки белого появляются в поле зрения и исчезают в ударной волне выхлопных газов. Он бежит к съезду, вылетает на голую землю… клочок тени между пролётами эстакады. Солнечный свет, тень, снова на свету… Хейвен, хамелеон цвета карамели и сливок. За эстакадой и непрерывным дыханием восьмиполосной дороги раскинулась помойка, куда ведут засыпанные щебнем дороги. Правительство огородило её проволочным забором. Топография куч мусора и тупорылых холмов. Пойманная в отражениях радужных масляных луж. Пиао пробегает ворота. Гофрированные железные домики. Чёрные собаки ссут золотом. Согнутые люди… с пустыми глазами. А небеса болезненно синие. Нелепо синие. Их разрывает лишь одинокий надрыв телеграфных проводов, натянутых между столбов. Изгиб за изгибом. Изгиб за изгибом. Изгиб за изгибом.

Дорога упирается в тупик пыли, пятен чёрного масла, клочков изнурённой травы. Англичанин уже лезет, падает, взбирается на ряд мусорных дюн. Оглядывается. Мельком видно его взгляд… обеспокоенный. На лицо падает свет. Блеск пота, будто его слепили из нержавеющей стали. Пиао останавливается на неровной тропинке, почти теряя сознание. Сгибается. В лёгких… будто горит конфорка. Дыхание вырывается из губ горячим потоком. Он смотрит вверх, Хейвен похож на паука-альбиноса. Тянется за пистолетом, касается рукоятки, но отдёргивает от неё руку. Так легко его сейчас убить. Так легко… но он хочет увидеть его глаза. Ему надо видеть глаза, когда пуля сорвётся с бойка. Прорвётся, просвистит через ткань, кожу, плоть, кость. Так просто; слишком просто.

И вот он бежит дальше, добегает до горы. Толчок удивления, когда она открывает своё лицо, черты. Рябь, волны, стены электронного хлама. Печатные платы. Детали компьютеров. Куски телевизоров. Технологический океан вздымается и опадает ровными плато техногенных трупов. Их границы, берега голой земли, выпирающие волдыри женщин, укрывшихся от безжалостного солнца. Руки в прочных перчатках, чтобы не резаться об острые края. Проворные пальцы, бегающие глаза, они обдирают ценные металлы, серебро, медь, латунь, иногда золото… с бесконечного электронного потока. Переработанные металлы. Двенадцатичасовой рабочий день приносит деньги на рис, лапшу, чуток овощей, может прокормить пятерых человек… если они не слишком много едят. Прокормить пятерых и сберечь пару фен на тот день, когда дыхание дракона будет слишком жарким.

Он видит ботинки англичанина, его задницу, хлопающий на ветру пиджак, затылок… стоит поднять взгляд. И небо, безоблачное, пылающее. Сходит лавина, когда Хейвен достигает плоской вершины. Старший следователь закрывает рукой лицо, защищаясь от падающих острых углов. В голове взрывается огонь, когда что-то в него попадает… кровь медленно и обильно бежит по затылку. Он карабкается, ползёт на вершину. Смотрит распахнутыми глазами, ловя дыхание, как англичанин сползает по ломаному склону. Обе ноги поймали волну мусора и медленно, осторожно соскальзывают… в крошечную прорезанную долину, и он начинает новый подъём. Кажется, он инстинктивно чувствует Пиао; смотрит вверх через плечо, на лице улыбка. Как долото. Старший следователь, шатаясь, спускается в глубокий провал. Добирается до долины… на губах слюна и кровь. Он шепчет, кричит слова. Изорванные разъеденным дыханием.

— Иди ты на…

Снова карабкается вверх, на каждой руке порезы. Ощущение, что всё движется в масле, медленно, тихо. На фоне сахарного пятна облака англичанин добирается до зазубренного, изломанного плато. Бежит, бежит. Белый становится чёрным в яростном слепящем свете. Пиао преследует его, в бреду пробирается по разноцветному ландшафту. Останавливается, вынимает пистолет. Рука неконтролируемо дрожит… едва может удержать его вес. Он хватается обеими руками. Ладонь на ладони.

Собирается. Успокаивается. Обозревает панораму. Бегущий человек… чёрное на белом.

— К черту видеть глаза.

Спусковой крючок подаётся, вылетает пуля. Из короткого мостика электронного хлама летят искры. Удар, эхо повторяет его раз за разом. По Хейвену он промазал, но заставил его резко дёрнуться. Тот теряет равновесие и падает. Колесо размытых рук и ног катится по хрустальной горе. Некоторое время он лежит неподвижно в глубокой складке тенистой долины. Пиао бежит. Пистолет смотрит вверх. Изнеможение чудесным образом исчезло. Фигура в белом пиджаке шевелится. Садится. Встаёт. Старший следователь разместился над ним в складке вершины. Так легко, но снова хочется увидеть его глаза прежде, чем убить. Как по заказу англичанин поднимает лицо. Старший следователь нацеливает пистолет ровно ему в голову. Простой выстрел. И вот его глаза. Но глядя в них, он не испытывает удовлетворения. Там нет ничего стоящего. Палец Пиао медленно, неторопливо давит. До слабого щелчка, который слышишь за миг до того, как боёк ударит в капсюль. Слабый щелчок, который отдаётся по железному телу пистолета и проникает в ладонь… и сосредотачивается в центре запястья. Чуть возбуждающе. Чуть пугающе.

Поскальзывается… под ногами Пиао печатные платы, переключатели, терминалы, клавиатуры, сгоревшие мониторы. Высокий гребень рассыпается на составные части. Пистолет вздрагивает. Волна. Удар. Стремительные кляксы… Хейвен, белёсое продолговатое пятно. Соскальзывает… руки взлетают вверх. Пиао отчаянно старается опустить их, направить на цель, а ноги пытаются нащупать твёрдую опору. Но чувствует, с почти осязаемой горечью, что он уже падает назад, по другую сторону от кучи, теряет англичанина. Дуло пистолета целится в солнце. Пятна, удары, злобная карусель опасного движения застывает в искривлённых цветах. Выстрел раздаётся, курок спущен. Но его треск уже тает во тьме, испещрённой красным.

Темнота… секунда, минута, час? Он заставляет себя подняться на просевшую гору. Ландшафт изменился, но пистолет всё ещё у него в руках. Стиснутых до белых костяшек. Мокрый от крови. Он добирается до вершины, смотрит вниз в провал долины. Англичанина нет.

Мужчина стоит в душе. Отмывает волосы, лицо, тело. Сосредотачивается на руках… намыливает их снова и снова. Вдумчиво. Тщательно. Мыло, пена… красный превращается в розовый, потом в белый. Один, два, три слабых оборота вокруг сливного отверстия, и их нет.

Звонит телефон, и Чарльз Хейвен выходит из кабинки, её дверь уже открыта… и лужи воды разлиты на мраморном полу. Белый льняной костюм выброшен. Он наполовину сухой, наполовину в воде. Раны и кровоподтёки усеивают его, как намазанные помадой рты. Он идёт к столу. Озёра остаются там, где он стоял, голый, и медленно впитываются в толстый ворсистый ковёр. Злость, чистая и незамутнённая… неразбавленная. Самая кромка бритвенного лезвия. Самая грань безумия.

— Товарищ, не надо ссать мне в глаза и говорить, мол, божья роса. Мне надо, чтобы с ним разобрались сегодня ночью.

Тишина. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать секунд. Он не боится тишины. Никогда не стремится её заполнить. Потом он снова начинает говорить — более взвешенно.

— Ты мне должен. Понял? Ты мне должен.

Слушая, изучает порезы на руках. До сих пор кровоточат. Уже час прошёл, а кровь не останавливается. Интересно, она когда-нибудь засохнет? Интересно, может это знак… стигматы.

— Используй их, если хочешь. Скольких зайцев убивать одним выстрелом — твоё дело. Но только убери его у меня с дороги.

Злость его успокаивается. Он прижимает салфетку к полукруглой дыре в середине ладони. В форме полумесяца. Алого.

— Сегодня. Ты гарантируешь, что они справятся?

Скатывает салфетку в тугой комок, бросает на пол.

— Я поверю тебе, когда дело будет сделано, товарищ. Это начало, новая договорённость. Мы оба ещё проверяем друг друга. Доверие надо завоёвывать, и за него надо платить. Я тебе заплатил. Теперь твоя очередь. Сегодня ты выплатишь первую часть долга.

Хейвен кладёт трубку на аппарат с совершенно лишней осторожностью. Возвращается в ванную, где душ ещё включён. Заходит под его очищающее жало. Занавесь воды опускается на него. Снова и снова он моет руки. Мыло, пена… красный превращается в розовый, потом в белый.

Потоку крови нет конца. Нет конца до самой ночи.