За небольшой речушкой, неторопливо протекавшей по польской земле и впадавшей в быстрый и широкий Буг, раскинулся сосновый бор. Здесь остановился кавалерийский полк. После горячих боев с гитлеровцами конники кормили, чистили лошадей, приводили в порядок вооружение. Гремела ведрами и кастрюлями кухня, где-то играла гармошка.
Клим Петушков старательно водил скребницей и щеткой по бокам своего коня Бурана. Парнишке исполнилось пятнадцать лет. Выглядел он молодцевато. Гимнастерка туго перепоясана широким ремнем с ярко начищенной пряжкой. На кирзовых сапогах до блеска надраенные шпоры. За спиной на голубом шнуре сигнальная труба, а на темно-синих погонах латунные значки-лиры: Петушков - полковой горнист.
Попал Клим в эту часть не случайно. Еще до войны его мать работала прачкой в военном городке. Клим часто приходил в полковой клуб, где каждое утро репетировал духовой оркестр. Парнишка мог часами любоваться медными трубами и самозабвенно слушать музыку. Иногда ему давали маленький корнет, и Петушков старательно дул в него, раздувая шарами щеки.
- Отличный горнист будет! - весело говорили красноармейцы.
Так оно и случилось. Клим поступил в полк воспитанником и вскоре научился хорошо играть на горне.
С первых дней войны Клим вместе с полком ушел на фронт. Его звонкая труба не раз поднимала конников в атаку.
- Петушков, к командиру!
Клим поправил гимнастерку, пилотку, ласково потрепал коня по шее.
- Сейчас вернусь, Буран,- и побежал к командирской землянке.
Здесь он увидел Пахомыча - полкового шорника. Тот весело улыбнулся, лукаво подмигнул парнишке, подкручивая густые усы. Шорник был в новеньком, с иголочки, обмундировании.
- Куда это, Пахомыч, собрался? - удивленно спросил Петушков.
- Едем, Клим, едем! - радостно сказал шорник, обняв за плечи парнишку.
Пахомыч получил отпуск и уезжал сегодня в родную Сибирь.
Командир эскадрона приказал Климу сопровождать шорника до станции, а оттуда вместе с лошадью Пахомыча вернуться к вечеру в часть.
Через час конники пробирались верхом по неглубокому оврагу, по краям заросшему молодой вербой. Миновав впадину, они выехали в чистое поле, расстилавшееся перед ними до самого горизонта, где чуть приметной темно-синей полоской зубрился лес.
От Польши до низовьев Ангары - расстояние немалое, но воображение легко переносило Пахомыча в родное село.
- Закончим войну, поедем, Климка, со мной! - весело предложил Пахомыч.- Жалеть не будешь, как родного сына, приму. Народ у нас в Сибири душевный, не даст в обиду. При колхозе школа есть, учиться станешь.- Он посмотрел на парнишку.- Ну, по рукам, что ли?
- Спасибо. Только после войны я к матери поеду. Одна она. По хозяйству помогать надо.
Под копытами коней шуршала сухая трава. Пахомыч негромко запел хрипловатым простуженным голосом. У шорника было хорошее настроение.
Но вот Пахомыч смолк, недовольно сдвинув брови, поднял голову, прикрыв ладонью глаза, и посмотрел на небо:
- Никак вражина гудит, а?
Клим тоже услышал хорошо знакомый фронтовикам звук чужого самолета.
- «Мессер»,- озабоченно сказал парнишка, увидев высоко в небе черный силуэт истребителя.
- Он самый,- с беспокойством пробурчал Пахомыч.
Делать нечего - надо маскироваться.
- Придется, Климка, переждать немного. Чего доброго, стервятник заметит, забавляться начнет. А нам не время с ним в бирюльки играть.
Пахомыч повернул коня к полуразрушенному сараю, сиротливо прижавшемуся к одинокому, общипанному пулями тополю. Клим поскакал следом за шорником, то и дело с тревогой посматривая на самолет.
Не успели конники доскакать до сарая, как сверху полоснула пушечная очередь. И мгновенно метрах в ста от них выросли фонтанчики сухой земли. Кони захрапели, шарахнулись в стороны.
- Промазал, лиходей!.. Быстрее, парень! - крикнул Пахомыч.
Истребитель с оглушительным воем пролетел низко над головами конников и свечой взмыл в небо.
Въехав в сарай, Пахомыч и Клим сошли с коней, ослабили подпруги, а сами присели на перевернутую вверх дном кормушку. Пахомыч достал табак, не спеша свернул цигарку, закурил. Клим прислушивался, не возвращается ли вражеский самолет. Но было тихо.
Неожиданно в дальнем углу сарая что-то скрипнуло. Конники насторожились, повернули головы и увидели женщину. Из-за подола ее длинной юбки выглядывали двое детишек. Пахомыч крякнул, быстро погасил пальцами цигарку, сунул ее в карман.
Женщина с нескрываемым испугом смотрела на них. Но, увидев на пилотках красные звездочки, заулыбалась, торопливо перекрестилась и тихо, нараспев проговорила:
- О Езус Мария!..
Клим достал из переметной сумы сахар, галеты и протянул детям.
- Берите, не бойтесь,- ласково сказал он. Детишки, взяв угощение и пролепетав «дзенькуе, пан!», быстренько юркнули за подол материнской юбки.
Женщина что-то сказала детям, те убежали за дощатую перегородку, тут же вернулись, неся в руках крынку молока, алюминиевые кружки.
- Проше, Панове, проше! - радушно угощала женщина.
- Бардзо дзенькую…- галантно поклонившись, ответил Пахомыч.
Не успели они полакомиться молоком, как сверху снова ударили самолетные пушки. По двору промелькнула тень «мессершмитта».
- Спокойно, спокойно, граждане,- крикнул Пахомыч, словно перед ним была целая толпа. Он подмигнул ребятишкам, но вдруг озабоченно завертел головой, шумно потянул носом воздух.
- Вроде гарью пахнет… чуешь? - обернулся к Климу. И тут они увидели, как из-за перегородки тянется дымок.
- Матка боска! - всплеснула руками женщина и бросилась в отгороженную половину сарая. Дети с плачем побежали за ней.
- Климка, айда за мной!
Они вбежали в каморку с одним крохотным оконцем. Клим увидел под потолком бревно, расщепленное снарядом. По старым пожелтевшим газетам, которыми были оклеены стены, быстро растекались язычки огня. Они торопливо подбирались к углу, где висела икона, обрамленная расшитым полотенцем, поблекшими цветами из древесной стружки.
Хозяйка принесла ведро воды. Пахомыч с силой выплеснул на стену. Огонь зашипел, но не погас, переметнулся по бумаге вниз. Клим стянул с сундука домотканое покрывало и с силой ударил по пламени. Дым ел глаза, щекотал в носу, но парнишка отчаянно стегал по стене покрывалом.
Пожар потушили. Полька со слезами на глазах благодарила солдат, дрожащими руками наливала из крынки молоко в кружки.
- Проше, панове, проше!..
- Спасибочки, пани. Нам некогда.
Пахомыч развернул свою большую мозолистую ладонь и показал на ней растопыренными пальцами, как они будут скакать. Дети заулыбались, размазывая по щекам слезы.
А сверху снова обрушился огонь вражеского истребителя. Зазвенело разбитое оконное стекло, с полок попадали горшки и тарелки.
Женщина с криком упала на пол, прикрывая собою детей. Шорник схватился за левое плечо, побледнел и опустился на сундук.
- Что, Пахомыч?! - Клим с тревогой смотрел на старого солдата.
- Зацепил, дьявол!..
Клим бросился к лошадям, достал индивидуальный пакет, перевязал Пахомычу плечо.
- Выходит, Климка, это мы беду на них накликали,- мрачно проговорил Пахомыч.- Теперь этот стервятник не отстанет, пока не сожжет сарай. Нужно быстрее уезжать.
Пахомыч встал и, пошатываясь от пронзившей плечо боли, решительно направился к двери. Женщина кинулась к выходу, заслонила его собой.
- Не, не, русский солдат! - горячо заговорила она.- Недобро выходить.- Она подняла крышку погреба, показывая, что, мол, надо спрятаться туда.
- Подпалит, глупая,- увещевал Пахомыч.- С чем останешься, где жить будешь? А мы на конях быстро к лесу доскачем.
В небе вновь надрывно загудел фашистский истребитель.
Решение к Климу пришло внезапно. Он подбежал к Бурану, быстро подтянул подпругу, отвязал поводья. Одна мысль владела им: отвести беду от польской крестьянки и ее детей, от Пахомыча.
- Ты куда, Климка? - крикнул шорник.
Но парнишка уже был в седле. Выехав из сарая, Клим разыскал в небе вражеский самолет и, пришпорив Бурана, во весь опор помчался в сторону леса.
- Нажми, Буран!- шептал парнишка, пригнувшись к шее скакуна.
Оглянувшись, Клим увидел, что фашист на небольшой высоте развернул самолет и с резким снижением идет на него. Когда свист пикирующего «мессершмитта» послышался совсем близко, Клим резко откинулся назад, с силой рванул поводья на себя. Буран вздыбился, роняя на землю окровавленную пену. Разорванная снарядами земля оказалась далеко впереди всадника.
- Ага, промазал! - закричал Клим от охватившей его радости. Теперь скорее к лесу.- Вперед, Буран, вперед! - горячо шептал парнишка, судорожно сжимая поводья.
Но где истребитель? Что-то не слышно. Клим быстрым взглядом обшарил небо. Самолета нигде не было.
Клим облегченно вздохнул, хотел было остановить коня, но тут же увидел «мессершмитт» впереди себя. Прижимая самолет к самой земле, фашист несся прямо на него. Еще несколько секунд, и все будет кончено. Внезапно Буран резко остановился на краю глубокого противотанкового рва. Клима мгновенно вырвало из седла, и он кубарем полетел вниз. «Мессершмитт» черной ревущей громадой пронесся над ними и исчез вдали.
Все стихло. Придя в себя, Клим открыл глаза, с трудом поднялся на ноги. Сильно болело ушибленное при падении плечо. На краю рва стоял его верный Буран. Клим выкарабкался наверх, прильнул к коню и прошептал:
- Теперь все хорошо, родной ты мой…
И сердце юного горниста наполнилось радостью, такой же необъятной, как и сверкающая над ним чистая синева неба.