Наука любви (сборник)

Овидий

Великий римский поэт Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. – 17 г. до н. э.) выступает в своей знаменитой поэме «Наука любви» как наставник любовной науки, подробно разъясняющий правила флирта, которые по своей внутренней сути мало изменились за последние тысячелетия. За это скандальное произведение, противоречащее официальным воззрениям на любовь и брак, поэт был отправлен в ссылку императором Августом. В книгу включены также «Лекарство от любви», «Притиранья для лица» и части мифологической поэмы «Метаморфозы».

 

Лирика и эпос Овидия

Поэт по-разному предстает в своих лирических стихах. Иногда читатель верит, что перед ним – прямая исповедь человека, и через века знакомится с ним. Уже почти двести лет – с эпохи романтизма – мы привыкли требовать именно этого: лирика есть для нас неповторимо-индивидуальное выражение эмоций, которое может быть гарантировано только подлинностью авторского переживания. И невольно те же критерии прилагаются к далекому прошлому: к сонетам Петрарки и Ронсара, к песням трубадуров и вагантов. Нужно усилие над собой, чтобы увидеть: «свежие образы» гениальных поэтов – в том числе и образ автора – взяты ими у предшественников, порой менее именитых, а потом, освященные их именем, повторены десятками последователей. Конечно, великое не становится менее великим, оттого что строится из типических деталей. И все же, подходя к поэзии Античности, Средних веков, Возрождения, необходимо помнить, что традиционное для нее важнее, чем оригинальное, и что традиция определяла не только жанр и форму, но и само изображение поэта. Когда Гораций представлял себя читателю эпикурейским мудрецом, бежавшим в скромную сельскую обитель от страстей и соблазнов города, это имело некоторую биографическую основу, – причем поэт скорее сознательно стремился в жизни следовать рисуемому в стихах образу. Когда лицеист Пушкин стилизовал себя иногда под горацианского сельского мудреца, никакой биографической основы за этим не было: было только следование традиции, идущей издалека и воспринятой через «Арзамас». Зато в зрелых стихах именно Пушкин (наряду с Гете) достиг того абсолютного равновесия литературно-традиционного и индивидуально-биографического, которое сделало его создателем новой русской лирики.

Но то был рубеж многовекового развития, время, когда индивидуальное, непосредственное вливалось в традиционные формы, как «новое вино в мехи ветхие», разрывая их или обновляя.

В римской лирике – начальной точке отсчета для европейской поэзии – ситуация была противоположной: задача состояла в том, чтобы подчинить непосредственную реальность, личную эмоцию, отвоевывавшие себе место в поэзии, упорядоченности искусства. Художническое усилие было столь велико, что от завоеванного однажды нелегко отказывались: оно повторялось, переходя от поэта к поэту и то давая ему готовые формы для воплощения эмоций, то просто эти эмоции подменяя. В этом – специфика римской лирики, рода поэзии, который был живым и развивающимся меньше века.

Публий Овидий Назон писал лирику – то есть стихи от первого лица – в начале и в конце пути. Конец проходил в ссылке – в устье Дуная, среди варваров. Наказание, новая среда, оторванность от привычного мира – все было столь неожиданно и странно, что собственная судьба поэта не могла не стать темой стихов. Дело зашло так далеко, что Овидий сочинил нечто до него небывалое: стихотворную автобиографию («Скорбные элегии»). Из нее мы узнаем точную дату и место его рождения: 20 марта 43 г. до н. э., городок Сульмон к востоку от Рима. Мы узнаем, что поэт потомственно принадлежал к всадникам – второму в Риме сословию; что отец мечтал о гражданской карьере для сына и ради этого отдал его лучшим учителям красноречия; что у Овидия рано проявилось поэтическое дарование и все интересы были устремлены к стихотворству – к неудовольствию отца, все же заставившего его занять первые гражданские должности. Но – с гордостью пишет Овидий – перед самым вступлением в Сенат он отказался от карьеры, чтобы полностью предаться поэзии, в которой уже добился признания. Из старших поэтов он дружил с Проперцием, остальных же «чтил как богов» – но и сам был чтим младшими; писал много, но все, что считал неудачным, сжигал.

В первой же стропе «автобиографии» Овидий дает себе определение, которое, по сути дела, непереводимо: «tenerorum lusor amorum». «Lusor» – существительное от глагола «ludere» – «играть, шутить, говорить и поступать не всерьез»; то, с чем «шутил, играл» поэт, – «нежная любовь» (tener amor), но любовь тут поставлена во множественном числе. Любовь во множественном числе – что это? «Любовный флирт»? Да, пожалуй, это верно – во всяком случае, для первого сборника стихов Овидия, в заголовке которого стоит слово «Amores» – любовь во множественном числе.

В «автобиографии» Овидий указывает и на литературную преемственность своих первых стихов:

Галл, тебе наследником был Тибулл, Тибуллу – Проперций. Был лишь по времени я в этой четвертым чреде.

Галл, чьи стихи до нас не дошли, создал римскую любовную элегию, Тибулл и Проперций блестяще ее разработали. Жанр этот был чисто римским: архаическая Греция знала назидательную элегию, эпоха эллинизма создала элегию повествовательную, с мифологическим сюжетом. Объединял их только размер: элегический дистих, строка гекзаметра и строка пентаметра. Тем же размером писалась эпиграмма с ее разработкой бесконечно повторяющихся мотивов и пристрастием к любовной и даже эротической теме. Уже в I в. до н. э. эпиграммы писались и в Риме – по-гречески и по-латыни. Вся вторая половина книжки стихов Катулла, зачинателя римской лирики, написана элегическим дистихом; причем часто эпиграмма, обогащаясь новыми мотивами и удлиняясь, превращается в настоящую элегию – в новом, римском смысле слова. Недаром катулловские мотивы мы встретим у всех римских элегиков, включая Овидия.

И не только мотивы: в элегии стала традиционной циклизация стихов, объединенных именем возлюбленной, всегда вымышленным, как имя Лесбии у Катулла. Обязательными в цикле стали сетования на измены подруги, на ее корыстолюбие и все губящую силу золота, на собственное бессилие порвать с недостойной. Из эпиграммы пришла тема жалоб перед ее запертой дверью; закрепились и сетования на мужа и сторожей, мешающих свиданию любящих. Столь же обязателен стал отказ поэта от серьезной – эпической или героической – поэзии. Слова Горация, афористически обобщившего один из основных принципов античной поэзии: «по-своему говорить принадлежащее всем», – в элегии нашли свое самое прямое подтверждение.

Все перечисленное выше мы встречаем и в «Любовных элегиях» («Amores») Овидия. Как и предшественники, он воспевает возлюбленную, скрытую под именем греческой поэтессы Коринны. Но если мы знаем довольно много о прототипе Лесбии Катулла, если нам известны хотя бы подлинные имена воспетых Галлом, Тибуллом, Проперцием женщин, то ни современники Овидия, ни потомки не узнали, кто же была Коринна и была ли она вообще. Ведь все, что пишется о ней, было множество раз перепето, вплоть до конкретнейших тем. Катулл написал стихи на смерть воробья Лесбии – Овидий пишет длинную элегию на смерть попугая Коринны. Он рассказывает свой вещий сон, как Лигдам, и, как Проперций, просит подругу пленять не заемной, а естественной прелестью, – впрочем, конкретизировав этот общий мотив в инвективу против крашения волос. Катулл написал двухстрочную эпиграмму о разладе чувств к Лесбии – «Ненавижу и люблю»; Овидий пишет о том же элегию, где тема «ненавижу» занимает 32 строки, а тема «люблю вопреки ненависти» – 20.

Вообще это стремление Овидия сказать об избранном предмете как можно больше бросается в глаза. Упреки заре, разлучающей влюбленных, – старая тема греческой эпиграммы; у Мелеагра, например, разработка ее умещается в шести строках с одним мифологическим примером. Овидий извлекает из темы 48 строк, из которых 20 отдано мифологии. С современной точки зрения все это кажется длиннотами, – но Овидия как будто увлекает сам процесс нахождения все новых мотивов и возможностей связать их с основной темой. Здесь мы можем явственно ощутить второй источник поэтического стиля Овидия – риторику. Выученик риторических школ, он знал правило, требующее подверстывать к основной теме «общие места». Мотивы, заимствованные у предшественников, и прежде всего мифология, – неисчерпаемый источник «общих мест» в ранних элегиях.

Влияние риторики ощущается и в более общем плане, прежде всего – в развитии избранных тем. Часто одна и та же тема переходит из элегии в элегию. Иногда она разрабатывается в них по контрасту: в одной элегии сводня доказывает выгоды продажной любви, в другой сам поэт убеждает возлюбленную в обратном. Порой контраст совмещается с развитием темы: поэт учит Коринну обманывать мужа на пирушке – а потом мучается, когда она следует его уроку, чтобы обмануть самого поэта. Иногда сам контраст становится темой: вот автор убеждает возлюбленную, будто не изменял ей с ее рабыней, – а в следующей элегии убеждает рабыню не признаваться госпоже в их измене. Причем и здесь, и во многих других случаях двусторонняя разработки темы сочетается с прямым убеждающим обращением к адресату; впрочем, такое же обращение нередко и в элегиях, не образующих контрастных пар. Это снова наследие риторики, того вида ораторской речи, который оставался живым в Риме ко времени юности Овидия, – декламации. Декламациям обучались в риторических школах, их приходили слушать знатоки, в них состязались. Они делились на контроверсии – спорящие речи и суазории – речи убеждающие и доказывающие. Мы знаем, что Овидий отличался именно в последнем роде красноречия и не случайно перенес его в стихи. Суазория должна была не только логически аргументировать, не только блистать украшениями «общих мест» – она призвана была воздействовать эмоционально и на адресата, и на слушателей и выработала для этого целый арсенал приемов. Они позволяли разработать одну и ту же тему с разных точек зрения, часто противоположных, – что делает и Овидий, хотя бы в двойной элегии, где сперва доказывается, что нельзя жить, любя, потом – что нельзя жить без любви. Они давали возможность досконально проанализировать чувства, рожденные заданной ситуацией. Но кто бы ни пользовался ими – оратор или поэт, – его собственные эмоции оставались разыгранными. Этот холодок разыгранности мы ясно ощущаем в «Любовных элегиях».

В чем убеждает Овидий в своих элегических суазориях? Подруга не должна быть корыстна, или по крайней мере пусть не требует платы за любовь с поэта: он ведь награждает ее более ценным даром – стихами, приносящими ей славу. Но вдруг эта развитая в нескольких элегиях тема – общее место всей элегической поэзии римлян – обрывается ироническим контрастом: прославив Коринну, стихи доставили поэту новых соперников. Возлюбленная должна научиться обманывать мужа, привлечь для этого служанку, уметь припугнуть или улестить сторожа (опять общие места элегии) – но и мужа поэт призывает стеречь жену, не то за нею неинтересно волочиться. Элегия выработала свод ситуаций, связанных с любовью, точнее – с «Любовями» во множественном числе, и Овидий принимает эти ситуации как готовые и проигрывает их, больше того, призывает всех играющих соблюдать правила игры. Авторское «я» – на равных правах со всеми; насколько оно совпадает с Овидием, так же неважно, как и то, реален ли прототип Коринны. По сути дела, непосредственно-эмоциональное в «Любовных элегиях» почти ушло под натиском традиционного. Но щедрость таланта Овидия уже в первом цикле такова, что все возможности варьирования традиционных мотивов он исчерпывает до предела, увлекая этой игрой вариаций читателя. «Любовные элегии» и венчают, и кончают традицию: дальнейшая разработка все тех же тем стала невозможна, развитие жанра прекратилось.

Но парадоксальным образом утрата непосредственного переживания способствует выявлению самых сильных сторон таланта Овидия: изобретательности, фантазии, умения живописать. Проигрываемая ситуация, поскольку она не ощущается эмоционально, может быть описана объективно, как бы со стороны. Что и делает Овидий. Подробность за подробностью наблюдает он все этапы послеполуденного свидания с возлюбленной – обстановку, свое состояние, поведение женщины, красоту ее обнаженного тела, последовательно рассматриваемого от плеч до бедер… Объективность убивает эмоцию, эротическая элегия холодна: весь интерес перенесен на пластически-зримое описание деталей. Из мозаики таких деталей можно составить любую картину, от рискованной до идиллически-пейзажной, – и всегда она будет точной в каждом слове, изящной в любой детали, часто – чуть ироничной. В живописании деталей Овидий неиссякаем, – и вслед за поэтом даже современный читатель невольно заражается этой радостью неисчерпаемого изобретения, увлекается пластической зримостью все новых образов.

Один из источников этих деталей нами уже назван: это «общие места», заимствования из поэзии и мифологии. Но они группируются по большей части вокруг темы любовной, погруженной в быт, и быт этот снабжает поэта весьма сочными жанровыми деталями. Возникает игра несоответствий высокого и низкого, поэтического и повседневного. Особенно легко вовлекаются в нее бессчетные мифологические сравнения. Они годятся, по убеждению поэта, везде.

В мифах всегда для меня нужный найдется пример, —

пишет он сам. И порою сам же подтрунивает над своим пристрастием к мифологии; обращаясь к дождевому потоку, преградившему дорогу к любимой, и помянув волшебные средства полета из мифов, поэт обрывает себя:

Что чудеса поминать, измышления древних поэтов? Этих чудес не видал и не увидит никто…

Но через пять строк он забывается и нанизывает десять примеров любви речных богов, последний из которых развивается в самостоятельный эпизод, – пока опять не наступает отрезвление. Перед кем расточаются ученость и поэзия? Перед струей мутной и грязной воды!

Так в саму ткань любовной элегии Овидия входит эффектное несоответствие поэтики жанров. Мифологическое, традиционно принадлежавшее высоким жанрам эпоса или трагедии, сопоставляется с тем, что составляло предмет элегии, комедии, жанров более низких (Овидий отлично ощущал это жанровое различие и прямо говорил о нем в ряде элегий). В таком окружении миф снижается иногда до пародии и вместе с тем подчеркивает, сколь мнима серьезность того, с чем он сравнивается, – мира любви во множественном числе. Поистине объективно оценил себя Овидий спустя десятилетия: «певец, шутивший с нежными Любовями»!

Но каким бы условным и игровым ни выглядел мир, рисуемый Овидием в первом его цикле, читатель ощущает его несомненную связь с действительностью: в бытовых деталях, в ситуациях, в целых элегиях – таких, как изображающая посещение цирковых ристаний. Причем объективный описатель Овидий часто ближе к действительности, чем, например, Тибулл, превосходивший его искренней эмоциональностью. Что же это был за мир, где легкость любовных отношений сочеталась с их эстетизацией, питавшейся стихами и питавшей стихи, а сами стихи провозглашались наряду с любовью главным в жизни? Мир почти узаконенного беспутства существовал в Риме издавна; недаром еще в конце III в. до н. э. привилась тут комедия с ее бесконечными «Любовями» непутевых юношей к гетерам, своднями, ворчливыми или покладистыми стариками (многие из этих образов перекочевали в элегию). Ко временам Овидия мир этот стал несколько иным: дружба и искусство заняли в нем ничуть не меньшее место, чем незаконная любовь, к мужчинам примкнули женщины из общества, вольные в нравах и одаренные, способные обобрать и вдохновить любовника, обмануть его и оценить его стихи, а порой и написать ответные. Приверженность поэта жизни этого круга обусловила один из следующих его поэтических шагов. Если Овидий в «Любовных элегиях» многократно убеждает своих адресатов следовать правилам любовного этикета, то естественно, что дальнейшим этапом становится для него прямое обучение этикету. Жанр для этого существовал: дидактическая поэма, и до Овидия порой избиравшая несерьезный предмет. Было, например, стихотворное руководство по игре «в разбойники» (что-то вроде шашек); да и сам Овидий написал в стихах наставление по косметике. Теперь он скрещивает традицию дидактических «наук» с традицией элегии – и создает три книги «Науки любви». А привычка трактовать всякий предмет с двух сторон помогает ему создать «антинауку» – «Лекарства от любви». Здесь поэзия Овидия погружается в быт как никогда более, и быт этот – тот же самый, что в «Любовных элегиях».

Как совместить это явно игровое отношение к предмету поэзии и ту искреннюю любовь читателей, о которой Овидий пишет – скорее всего без преувеличений – в автобиографической элегии? Каким потребностям так горячо признавшего его общества – а не только описанного беспутного круга – отвечали эти стихи? Разрешить вопрос может лишь экскурс в историю.

Овидий родился в год самых страшных событий борьбы за единоличную власть над Римом, начавшейся после смерти Юлия Цезаря. Когда Овидию исполнилось шестнадцать лет, завоевавший эту власть Август объявил умиротворение вселенной и восстановление республики. Старая республика (в точном переводе не «государство», а «общее дело») была для римских граждан не формой правления, а формой жизни: служение ей – оружием на войне и мудрым словом в сенате и суде – мыслилось единственным достойным самопроявлением римлянина. На практике такое равновесие личных устремлений и общественного долга просуществовало немногие десятилетия, как идеал, оно надолго пережило республиканскую форму правления. И Август, маскируя свою монархию под республику, опирался на этот живой для многих идеал и требовал служения своему государству как служения общему делу. И когда прекратились ужасы беспрестанных гражданских войн, внешнее могущество государства окрепло, многие люди – не только политические деятели, но и поэты, как Вергилий и Гораций, – поверили новому правителю и поставили свой талант на службу его делу.

Делом этим было – так говорил сам Август – восстановление староримской доблести, благочестия, верности республике и семье. А также – обеспечение правосудия, свободы, мира, изобилия. Но из всего провозглашенного, пожалуй, лишь мир и изобилие вернулись в Рим, изменив не только быт, но и жизнь горожан. Сверстники Овидия, не знавшие гражданской войны, спешили воспользоваться благами мира и богатства как естественными – но не для республики, а для себя. Они не были алчными корыстолюбцами или циничными жизнелюбцами. Люди такого склада как раз охотно служили – конечно, в своих целях – государству, а вернее, его правителю (впрочем, тип этот более характерен для времени преемников Августа). Реальность единовластного государства вовсе не походила на идеализируемую республику, под которую новая форма правления маскировалась. Это расхождение размывало гражданские идеалы староримской доблести, и читатели Овидия унаследовали от дедов и отцов не их, а новые ценности, которые были открыты теми в пору распада традиционных социальных связей гражданской общины Рима. То были ценности индивидуальные: личное счастье, любовь, поэтическое творчество, самосовершенствование философа. А выставленные Августом требования новой гражданственности воспринимались как помеха. Так возникла пассивная, лишенная политической программы, но широкая оппозиция лицемерному режиму Августа. И цитаделью, в которой большинство образованных римлян нового поколения оборонялось от этих требований, стал мир их частной жизни – мир, насквозь эстетизированный и во многом условный, в который мы заглянули через ранние элегии Овидия.

Сама их тема приоткрыла нам лишь любовный быт этого мира; но и тут он предстает в некой оппозиции государству. Римская доблесть требует военной службы – и Тибулл сетует на необходимость идти в войско, разлучающую его с подругой. Овидий же озорно приравнивает любовника воину и даже полководцу-победителю. Август издает законы против безбрачия – а Проперций жалуется на них, как на помеху любви, Овидий же учит мужчин и женщин «дозволенному блуду» («Наука любви»). Вообще поэзия в Риме звучит не так, как хочется Августу. Через своего ближайшего сподвижника Мецената ему удастся привлечь к своему делу и приблизить лично Вергилия и Горация. Но и они, поверив лозунгам нового режима, не могли примирить возрождаемые им в идеологии гражданские ценности и ценности личные. Гораций строит целую программу достижения нравственной свободы, и в эту программу лишь с натяжкой вписываются староримские доблести, воспетые в так называемых «римских одах». В «Энеиде» Вергилия трагичен Эней, ценой отказа от своих стремлений выполняющий волю рока – заложить основы будущего величия Рима, и столь же трагичны Дидона и Турн, отстаивающие свою любовь вопреки этой воле. Но «Энеида», изданная против желания автора посмертно (19 г. до н. э.) и сразу провозглашенная государственным эпосом Рима, породила лишь эпигонские подражания. А между тем поколение, получившее возможность ее прочесть, было одержимо стихами. Сочиняли и публично читали сочиненное без конца, поэзия была неотъемлемым атрибутом описываемого нами частного мира. Потому не случайно отклик здесь нашли не эпические высоты «Энеиды», а произведения молодого Вергилия – «Буколики», где поэт показал людям деревню как «обитель трудов и мирных нег», а стремление в эту условную деревню стало модным и обязательным. Гораций способствовал этой тяге к сельскому покою, а Тибулл поэтически связал сельскую идиллию с любовной.

Мир любви (более стилизованный, как у старших элегиков, или почти реальный, как в «Науке любви»), мир природы и сельского быта (всегда стилизованный) – вот куда уводило римлянина поэтическое слово. И не только поэтическое. Даже ораторское искусство, раньше тесно связанное с жизнью гражданской общины, приобрело новый характер. Политическому красноречию не осталось места, на смену речи в сенате и на форуме пришла декламация – учебное упражнение риторической школы. Причем темы бесчисленных суазорий и контроверсий предлагались нарочито невероятные, не имеющие ничего общего с реальностью. С юности, с риторической школы словесность вела римлянина в мир условного.

Даже римский дом, сохранявший традиционное устройство, вместе с тем создавал вокруг обитателей особый, иллюзорный мир. Стены расписывались пучками колонн, карнизами, фронтонами, в проемах мнимой архитектуры «виднелись» мнимые пейзажи, чаще всего сельские, идиллические, или морские. Городское жилище в Риме или в Помпеях как бы переносилось на вожделенное лоно природы. И почти непременным атрибутом писаных ландшафтов были мифологические сценки на известные всем сюжеты, фигуры героев мифа, такие же привычные, как их статуи, в изобилии населявшие Рим. Миф входил в стилизованный быт римлянина пластически воплощенным, был привычным и домашним. В столь знакомых богов и героев трудно было верить, вопреки требованиям восстановителя древнего благочестия Августа, зато легко было представить их себе соучастниками повседневной игры, какими делал небожителей Овидий.

Тесно сопрягая в «Любовных элегиях» миф и быт, поэт снижал миф – но то был все же стилизованный, возвышаемый быт элегии. В «Науке любви», еще глубже погрузившись в реальность быта, Овидий не отказывается от мифа, но теперь он чаще присутствует в виде самостоятельных мифологических эпизодов. Обособившись, миф заметно выделился и стилистически. Опыт к этому у поэта уже был: одновременно с «Любовными элегиями» Овидий написал поэму «Героиды» – 15 посланий мифических героинь покинувшим их возлюбленным. И как это ни парадоксально, любовные излияния, отделившись от авторского «я», стали звучать более горячо и страстно, чему немало способствовало некоторое удаление от быта. Когда посвященная мнимой возлюбленной мнимая лирика «Любовных элегий» превратилась в пародийные поучения «Науки любви», этот путь не повел Овидия далее. Когда любовные декламации были переданы мифологическим героиням, поэт ступил на дорогу, оказавшуюся для него плодотворной и приведшую его к вершине – к «Метаморфозам».

Итак, несмотря на все отречения от эпоса в «Любовных элегиях», Овидий написал эпическую поэму с мифологическим сюжетом. Принадлежность «Метаморфоз» к этому жанру засвидетельствована самой ее стиховой формой – чистым дактилическим гекзаметром, размером эпоса, начиная с гомеровского. Параллельно с «Метаморфозами» Овидий писал еще одно произведение мифологического характера – «Фасты», календарь, излагавший римские мифы, связанные с тем или иным праздником. «Фасты» создавались привычным элегическим дистихом и по самой структуре своей распадались на эпизоды. Разница в стихе стала разницей жанровой: дело не только в том, что поэт включал в поэму и чисто бытовые зарисовки, но и в том, что, по своему обыкновению насыщая мифологические эпизоды деталями, он выбирал по большей части характерные и тяготеющие к быту. Но то, что было возможно для конгломерата повествовательных элегий на мифологический сюжет (какие писались уже греческими поэтами эпохи эллинизма, а в Риме – Проперцием), оказалось невозможно для эпоса.

В зачине «Метаморфоз» Овидий обещает создать «непрерывную песнь»; это обещание звучит странно для поэмы, которая охватывает около 250 сюжетов, связанных только темой превращения. И все же это обещание выполняется. Прежде всего – благодаря единству места и времени, хотя место это – вселенная, а время простирается от сотворения мира до обожествления Юлия Цезаря (с перспективой грядущего обожествления Августа).

Мир в «Метаморфозах» един прежде всего потому, что в каждом его месте может произойти превращение. Мелькают мифы – мелькают местности; момент их удаленности неважен, момент пути если и есть, то лишь в пределах одного эпизода. Да и тут поэт любит сократить его: так в полете за колдовскими травами Медея в одиннадцати строках посещает 14 названных по именам местностей, часто далеких друг от друга. Мир сжимается, становится небольшим и к тому же во всех своих концах знакомым. Потому что, называя место, Овидий непременно помянет наиболее известную его примету: Нил всегда влечет упоминание о семи устьях, Парос – о мраморе, Этна – о вулканическом огне, Афины – о первых мифических царях Кекропе и Эрехтее. А если поэту нужно живописать пейзажный фон эпизода, то ландшафт не будет иметь ничего общего с реальным и сведется к двум типам: «романтическому» – суровые горы, море, скалы или идиллическому – рощи, луга с цветами, прозрачная река. Пространство столь же стеснено, приближено к человеку и условно, как в росписях помпейских и римских домов.

Время в «Метаморфозах» движется от рождения из хаоса благоустроенного мира к окончательному и бессрочному его благоустройству – «Августову умиротворению» и объединению под властью Рима. В этом целеустремленном времени располагаются мифы, связанные с сотворением мира и угрозами его возврата к хаосу (потоп, Фаэтонов пожар), затем – с мифологической эпохой (боги и их любовь, поколения героев, чьи истории сгруппированы то по местным циклам, то по генеалогическим связям), затем – с эпохой исторической, начинавшейся для древних с Троянской войны. Но вплоть до XIII книги, где появляется Эней, которого Овидий вслед за Вергилием признает носителем провиденциальной миссии – положить начало грядущему величию Рима, почти ни один из эпизодов не способствует этой «цели истории». Поэтому и место каждого эпизода на оси времени не столь уж важно, и поэт может располагать их так, как требуют художественные задачи. Контраст или параллелизм содержания, предвосхищение, обрамление – нет счета всем приемам сплетания мифов в поэме, и основа свободы и стройности многосложной композиции – условность времени.

В этом нетекущем времени и лишенном пространства мире совершаются события, объединяемые лишь своим исходом – превращением. Мифологические поэмы о превращениях писали в эллинистическую эпоху греки, одну из таких поэм переложил друг Овидия Эмилий Макр, но только Овидии отважился объединить темой метаморфозы грандиозный свод мифов. Традиция римского эпоса требовала философского обоснования главной темы, и поэт дает его в речи Пифагора:

Мы полагать не должны, что длительно что-либо может В виде одном пребывать.

Меняются фазы луны, возрасты человека, русла рек и высота гор… Но такое натурфилософское понимание закона вечного изменения как раз непреложимо к превращениям, которые описывает поэт. Из них каждое есть чудо, то есть нарушение природных законов, а причина чуда – либо веление богов, либо – реже – колдовство.

Но в любом случае метаморфоза у Овидия – результат проявления чьей-то воли, то есть причины ее лежат в индивидуальной психологии. Учение о мотивах поступков было досконально разработано в философии древних: движущими силами признавались разум и страсти, причем разуму отводилась роль сдерживающего начала. В «Метаморфозах» если он и выступает в этой роли, то всегда безуспешно; его побеждает истинная движущая пружина всего – страсть: гнев, жалость, ревность, страх, но чаще всего – любовь. Это относится в равной мере и к человеческим, и к божественным персонажам. Уже в «Героидах», заставив своих героинь детально разбирать свою любовь и тоску, поэт глубоко психологизировал миф. В «Метаморфозах» страсть не анализируется в монологе от первого лица, а изображается в рассказе; но сам рассказ о действиях героя чаще всего определяется психологическим развитием его аффекта. Ниоба после гибели сыновей вся в бурном порыве, гордыня в ней еще берет верх над горем; после смерти дочерей она цепенеет от горя – и это психологическое оцепенение переходит в метаморфозу, несчастная каменеет уже не в переносном смысле; но и став камнем, она оплакивает детей. Так же вечно поворачивает голову за возлюбленным Солнцем превращенная в гелиотроп Клития, вечно стремится кинуться в море нырок Эсак… Само чудо метаморфозы вовлекается поэтом в сферу психологии: превращение не только возникает из-за страсти превращающего, но и символически выявляет главную страсть превращенного, его сущность. Злодей Ликаон становится волком, ткачиха Арахна – пауком. И неудивительно, что при такой метаморфозе превращенный порой сохраняет прежний разум и страдает из-за своего нового облика (Ио, Дриопа).

Будучи центром каждого эпизода, метаморфоза обычно описывается не мгновенной, а как длительный процесс, видимый читателем воочию. Ощущение, что метаморфоза совершается на наших глазах, усиливается оттого, что Овидий никогда не говорит заранее, во что будет превращен персонаж, больше того, стремится как можно более отдалить момент называния.

Детали, описывающие превращение, призваны сделать чудо зримым, пластически наглядным. Овидий уже не увлекается накоплением деталей, подверстываемых по любой ассоциации: принцип пластической наглядности требует их отбора, точного соответствия художественной цели. И принцип этот становится главенствующим во всей поэме, каждый эпитет работает на эту наглядность, каждое сравнение что-то предвосхищает или напоминает о чем-то. Овидий преодолевает не только привитую риторикой любовь к изобретению все новых ассоциаций и вариантов сказанного, но и восходящую к Гомеру эпическую полноту, традицию все договаривать до конца. Когда эффект достигнут, остальное может быть опущено: дочери Пелия поняли, что убили отца, и «у них – и души упали и руки» – а далее о них можно не упоминать. Принцип концентрации художественных средств ради пластической наглядности проведен в поэме Овидия с такой неуклонностью, что один в силах сплавить все эпизоды.

Эта предельная пластичность живописания – сильнейшая сторона таланта Овидия-эпика – делает живыми и знакомыми одержимых гневом, любовью, завистью богов и героев: они те же, что и в живописных композициях на стенах домов, в скульптурных группах, в театральных пантомимах, где под декламацию стихов танцоры изображали действия персонажей. Потому так реальны их страсти, их «Любови», что они остаются обитателями условного мира, любимого читателями Овидия.

Конечно, миф при этом не мог сохранять значение универсального мировоззренческого символа, утвержденного верой, – настолько, что нетрудно было даже, как в «Любовных элегиях», низводить его почти до пародии. И все же снизить возможно только то, что ощущается как высокое. Именно эту двойственность использует Овидий. Очередное любовное похождение Юпитера можно воспринять как «галантный эпизод», гибель Фаэтона – как драму непосильного дерзновения; но одновременно то и другое – космические события. Дело не только в том, что любовь Юпитера к Каллисто и ревность Юноны обогащают небосвод новым созвездием, а юная гордыня Фаэтона грозит гибелью миру. Дело в том, что психологические мотивы происходящего изменяются в масштабе. Для Овидия, как для всех римских писателей, психологическое есть нравственное, нравственные же конфликты, происходящие в традиционно-возвышенной сфере, приобретают значение вечных образцов и норм.

Не случайно столь часто повторяется в поэме мотив метаморфозы-награды (Филемон и Бавкида) и метаморфозы-кары. Иногда – за истинное злодейство (Ликаон, Эрисихтон): боги блюдут закон справедливости. Но иногда караются и те, кто посмел тягаться с богами (Арахна, Пиериды): в мире «Метаморфоз» гордыня смертных, чрезмерная оценка собственной личности по традиции считается греховной. И все же этих персонажей не ощущаешь злодеями, как и Пенфея, Миниад и других противников Вакха. Тем более – Мирру, Библиду, Медею (любимую героиню Овидия), Скиллу – преступниц во имя любви. К ним поэт со всей очевидностью стремится вызвать сочувствие, как и к жертвам неразделенной любви, разлуки, смерти любимого, будь этими жертвами даже боги.

Управляемый высшими силами мир «Метаморфоз» в принципе живет по жестким законам нравственной нормы, греха и воздаяния. Но тщетно было бы ожидать от наставника «Науки любви» сурового морализирования. Повторим: именно римская поэзия открыла индивидуального человека, заслуживающего и внимания, и сочувствия не только в меру своей добродетели, которая для староримской мысли была синонимом гражданской доблести, а для набиравшей силу философии означала подчинение всего своего существа норме, познанной разумом. Овидий был и остался поэтом-завершителем того, что начали Катулл в лирике и Вергилий в эпосе. Человек (или очеловеченный бог) может вступить даже в конфликт с миром нормы или в разлад с самим собой как нравственной личностью – и не утратить права на сочувствие. Уже не «певец любовей» отстаивает права на «дозволенный блуд» внутри благоустроенного государства: поэт любви защищает ее ценность (как и ценность всякого глубокого и искреннего проявления личности), даже когда она приходит в конфликт с благоустроенным властью богов миром. Достигнув поэтической зрелости, Овидий не перестал быть самим собой, – но поднялся до недоступных ему прежде высот поэтического обобщения.

Из такого сложного комплекса исторических, мировоззренческих, поэтических компонентов возникло произведение, которому была уготована в истории литературы особая судьба. Тексты античных поэтов, даже Гомера, теряли, находили и открывали снова – Овидия, и прежде всего «Метаморфозы», читали всегда. Средневековье, знакомившееся с мифологией исключительно по Овидию, назвало его свод мифов «языческой библией». Реминисценции из «Метаморфоз» обильны у Петрарки, на него опирается Боккаччо в самом ученом своем труде – «Генеалогиях языческих богов». У него учатся эпическому искусству Ариосто и Тассо, бесчисленные художники эпохи Ренессанса берут из «Метаморфоз» сюжеты, на тему мифа об Орфее в изложении Овидия написаны первые европейские оперы: «Эвридика» Нери и «Эвридика» Каччини. Барокко не убавляет пристрастия к Овидию, и Гонгора в своем «Полифеме» прямо излагает «Метаморфозы», «переведя» соответствующий эпизод на пышный, цветистый язык эпохи. Лишь романтизм хотел разлюбить Овидия, и позитивистская филологическая критика XIX в. отказывала его поэме в цельности, в стилистическом единстве и т. п. Правда, это не поколебало читательской любви, но лишь XX в. сумел открыть в «Метаморфозах» не только занимательность и виртуозную пластику изображения, но и ту глубокую человечность, о которой мы стремились дать понятие. А гениальная сюита иллюстраций к «Метаморфозам», сделанных Пабло Пикассо, помогла увидеть в поэме вечный символ воплощенных Красоты и Искусства.

Когда завершалась работа над поэмой, автору исполнилось пятьдесят лет. Перебирая в автобиографической элегии прожитые годы, он вспоминает о трех своих браках (только третий оказался прочным и верным), о дочери и внуках, о поздней смерти родителей – и о постоянном и успешном поэтическом творчестве. Были и почтительные, преданные друзья, было преклонение младших поэтов, – жизнь безмятежная и счастливая, переломившаяся внезапно в 8 г. н. э. С Эльбы, от одного из друзей, Овидий был вызван к Августу, осыпан упреками и личным указом правителя выслан из Рима. Правда, его не лишили гражданства и прав состояния, но место ссылки назначили глухое, на самой границе зависимого от Рима Фракийского царства и диких степных племен гетов и сарматов. То был город Томы близ устья Дуная, у Евксинского Понта (Черного моря).

Причины изгнания остаются загадкой по сей день. Сам поэт в «понтийских» элегиях постоянно указывает на две: стихи (явно разумея «развращающую» «Науку любви») и «error» – «оплошность, опрометчивый шаг». Стихи он отваживается защищать – в «оплошности» признается полностью, но нигде не говорит, в чем она состояла. Современники, а вслед за ними и потомки связывали ссылку Овидия с одновременным изгнанием внучки Августа Юлии Младшей, осужденной дедом за разврат. Два приговора придавали династическому акту, за которым стояла борьба за престолонаследие, видимость высоконравственного преследования губящего общество распутства и наставника в нем. Август не придавал значения тому, что «Наука любви» вышла уже десять лет назад, но не хотел создавать прецедент осуждения писателя за творчество. Двойное обвинение было необходимо, независимо от того, в чем состояла оплошность и была ли она вообще. Овидий же принял одну тактику защиты: полное признание и мольбы о пощаде.

Защита оказалась тщетной, почти десять лет провел поэт в Томах и там же умер в 17 г., не возвращенный в Рим даже преемником Августа Тиберием. Но перелом в жизни Овидия оказался не концом его творчества, а началом нового этапа, причем началом неожиданным.

Поэт покидал Рим в отчаянье: многие друзья отвернулись, рабы обманули, жена по обоюдному согласию оставалась в столице для хлопот… Овидий, по собственным словам, возненавидел собственное творчество, сжег все написанное, так что «Метаморфозы» были восстановлены лишь позже, по ходившим среди друзей спискам. Отъезд пришелся на декабрь 8 г. – зиму, когда плавание было особенно опасно. Буря чуть не потопила корабль между Италией и Грецией, но именно во время бури Овидий почувствовал, как в голове его вновь складываются стихотворные строки… С тех пор творчество стало стержнем, поддерживавшим жизнь, казалось бы, разбитую.

Когда, зазимовав в Греции, поэт прибыл весной 9 г. в Томы, им было уже написано 12 элегий; они составили первую книгу сборника, получившего название «Tristia» – «Скорбное». За ней последовало длинное послание к Августу, занявшее всю вторую книгу, и с тех пор каждое лето, вплоть до 12 г., в Рим посылалась еще одна (всего их пять). Все элегии написаны как послания, но без имени адресата; имя указывалось в других посланиях, не предназначавшихся для публикации и лишь в 13 г. собранных в три книги «Писем с Понта» (дополнены посмертно).

При первом чтении «Скорбных элегий» кажется, что поэт вернулся к ранней манере письма: снова нанизываются деталь за деталью – чем больше, тем лучше, – среди них то и дело мелькают обязательные мифологические параллели, но – чего почти не было прежде – не только они кочуют из элегии в элегию. Повторяется и самое конкретное. Сколько раз упоминаются, например, замерзшие реки и море! Утрачивается и концентрация поэтических средств, а из приемов организации материала почти исключительное положение занимает антитеза, контраст.

Но контраст перестает быть только приемом. Он – наиболее адекватное выражение внутренней сущности последних элегий. Ведь вся жизнь Овидия теперь – контраст его прежней жизни. То, что было естественной средой, было бытом: Рим с его отданным стихотворству и дружескому общению досугом, семья, безмятежность – стало далеким воспоминанием. А мир, казавшийся в «Метаморфозах» небольшим и обжитым, оказался огромным и чуждым. В «Метаморфозах» Персей или Дедал пролетали за короткие часы огромные пути (географически точно размеченные); в «Скорбных элегиях», прощаясь с кораблем, Овидий столь же точно размечает свой собственный маршрут – но акцент ставится противоположный: путь долог и труден, каждый его этап – преодоление. Буря на море стала непременным сюжетом поэтического описания еще у первых латинских трагиков, Вергилий придал ему в «Энеиде» классическую форму. Изображая бурю, Овидий не забывает, по примеру предшественников, назвать мифологические имена ветров, напавших на море, вслед за Энеем восклицает, что лучше было бы умереть на суше, с самого начала перечисляет богов, насылавших бури на героев, и богов, охранявших их. И вместе с тем буря – реальная жизненная ситуация самого поэта; она контрастирует с его прежней жизнью и служит преддверием новой, быть может, еще более страшной. В конце стихов антитеза разрешается, но это дань не поэтической, а прагматической необходимости: бог Август может смягчить участь Овидия. Для этого разрешения и нужны были боги гневные и боги-заступники в начале. Жизненное переживание, практическая цель послания, с одной стороны, и традиционность изложения, применение привычного арсенала мифологических параллелей и поэтических реминисценций составляют в «Скорбных элегиях» те полюса, между которыми пролегает поле поэтического напряжения.

Соотношение этих полюсов меняется. В более ранних элегиях жизненно конкретное занимает больше места – настолько, что в знаменитом изображении последней ночи в Риме даже два мифологических сравнения кажутся чужеродными: биографичность элегии настраивает нас на современное понимание лирики. Позже как жизненная реальность входят в элегии окружающая Овидия природа и люди, ландшафт, ничего общего не имеющий с условными пейзажами «Метаморфоз». Но при изображении страны изгнания поэт все время имеет в виду оставленный Рим – и из целостной картины отбирает то, что больше всего контрастирует с привычной для римлянина природой и бытом: земля – неплодоносна, зимой – нетающий снег и замерзшие воды в реках, море, источниках; люди – косматы, одеты в меха и штаны (отличительный признак варвара), не знают законов и живут войной… Так создается единая и вместе с тем стилизованная картина страны изгнания, где чужаку-поэту остаются только болезни, одиночество, тоска.

Вокруг этого стержня (чужбина и участь ссыльного) строится система контрастных ему тем. Первая противопоставляемая группа связана с Римом: Рим – это и воспоминания о прежней жизни, и друзья, заодно с женой хлопочущие о поэте в надежде смягчить его судьбу, и Август, на чье милосердие вся надежда. К ним пишутся послания-суазории, убеждающие речи в стихах, с необходимым набором риторических фигур и «общих мест». Вторая антитеза – поэзия: Муза не покидает поэта в ссылке, утешает его и ободряет, доставляет смысл жизни; если не поэту, то стихам можно вернуться в Рим; наконец, благодаря творчеству поэт находит в себе первые признаки душевного укрепления.

В этом последнем была глубокая внутренняя правда. Овидий, художник, для которого искусство было синонимом порядка, строит и из материала новой действительности упорядоченную картину. Пусть ради этого он вычленил из окружающего и выделил в своем душевном состоянии сравнительно немногие детали, – сама внутренняя возможность построения этой картины означала для него победу над враждебными обстоятельствами и чуждыми впечатлениями. Если читатель нового времени, понимая, насколько полнее в последние стихи Овидия вошла биографическая реальность, ждет от «Скорбных элегий» большей «непосредственности чувства», для Овидия именно эта непосредственность означала бы капитуляцию перед обстоятельствами. Поэтическое совпало с нравственным. Не вопль, а стройная жалоба, не конвульсивный крик о пощаде или помощи, а аргументированная защитительная или убеждающая речь со ссылками на мифологические и исторические прецеденты – в этом была не только литературная, но и нравственная позиция. Овидий горестно столкнулся с могуществом правящего миром бога, как столкнулись Фаэтон и Арахна, Анориды и Миниады, – но метаморфоза не состоялась. Ссыльный, умоляющий, плачущий, поэт остался поэтом. В последний раз в римской поэзии было обретено высшее равновесие между переживанием поэта и поэтическим порядком, указанным традицией. Исключительные жизненные обстоятельства привели к тому, что художественная удача стала моральной победой. Это равновесие ясно ощутил другой, вечно искавший его же поэт, волей обстоятельств получивший право сравнить свою судьбу с Овидиевой. В ту эпоху, когда Овидия «Скорбных элегий» особенно охотно упрекали и в оскудении таланта, и в человеческом малодушии, ссыльный Пушкин, хотя и находя в себе больше твердости, все же брал древнего певца под защиту:

Кто в грубой гордости прочтет без умиленья Сии элегии, последние творенья?

Этот приговор – самый справедливый.

 

Наука любви

 

Книга I

 

Почему любовь – наука

Кто из моих земляков не учился любовной науке, Тот мою книгу прочти и, научась, полюби. Знанье ведет корабли, направляя и весла и парус, Знанье правит коней, знанью покорен Амур. Автомедонт [17] направлял колесницу послушной вожжою, Тифий стоял у руля на гемонийской корме, — Я же Венерой самой поставлен над нежным Амуром, Я при Амуре моем – Тифий и Автомедонт. Дик младенец Амур, и нрав у него непокладист, Все же младенец – и он, ждущий умелой руки. Звоном лирной струны сын Филиры [18] утишил Ахилла, Дикий нрав укротив мирным искусством своим: Тот, кто был страшен врагу, кто был страшен порою и другу, Сам, страшась, предстоял перед седым стариком; Тот, чья мощная длань сулила для Гектора гибель, Сам ее подставлял под наказующий жезл. Словно Хирону – Пелид, Амур доверен поэту: Так же богиней рожден, так же душою строптив. Что ж, ведь и пахотный бык ярмо принимает на шею, И благородный скакун зубом грызет удила, — Так и Амур покоряется мне, хоть и жгут мое сердце Стрелы, с его тетивы прямо летящие в грудь. Пусть! Чем острее стрела, чем пламенней жгучая рана, Тем за стрелу и огонь будет обдуманней месть.

 

Особенности науки любви

Лгать не хочу и не буду: наука моя не от Феба, Не возвещает ее грающий птичий полет, Не выходили ко мне, пастуху Аскрейской долины, Клио и восемь сестер [19] , вещий ведя хоровод; Опыт меня научил – внемлите же опытной песне! Истина – вот мой предмет; благослови нас, Любовь! Прочь от этих стихов, целомудренно-узкие ленты, Прочь расшитый подол, спущенный ниже колен! [20] О безопасной любви я пишу, о дозволенном блуде, Нет за мною вины и преступления нет. Первое дело твое, новобранец Венериной рати, Встретить желанный предмет, выбрать, кого полюбить. Дело второе – добиться любви у той, кого выбрал; Третье – надолго суметь эту любовь уберечь. Вот уроки мои, вот нашего поприща меты — К ним колесницу помчу, быстро пустив колесо.

 

Выбор предмета любви

Стало быть, прежде всего, пока все дороги открыты, Выбери – с кем из девиц заговорить о любви. С неба она к тебе не слетит дуновением ветра — Чтобы красивую взять, нужно искать и искать. Знает хороший ловец, где сети раскинуть на ланей, Знает, в какой из ложбин шумный скрывается вепрь; Знает кусты птицелов, и знает привычный удильщик Омуты, где под водой стаями рыбы скользят; Так и ты, искатель любви, сначала дознайся, Где у тебя на пути больше девичьих добыч. Я не заставлю тебя широкий раскидывать парус, Незачем плавать тебе в самую дальнюю даль, Хоть и Персею пришлось жену добывать у индусов, И от Лаконской земли в Трою Елена плыла. Столько в столице девиц, и такие в столице девицы, Что уж не целый ли мир в Риме сошелся одном? Жатв на Гаргарской горе [21] , гроздей виноградных в Метимне, Рыб в пучине морской, птиц под покровом листвы, Звезд ночных несчислимей красавицы в нынешнем Риме — Уж не Энея ли мать трон свой поставила здесь? Если молоденьких ты и едва подрастающих любишь — Вот у тебя на глазах девочка в первом цвету; Если покрепче нужна – и покрепче есть сотни и сотни, Все напоказ хороши, только умей выбирать; Если же ближе тебе красота умелых и зрелых, То и таких ты найдешь полную меру на вкус. Ты лишь пройдись, не спеша, под Помпеевой свежею тенью [22] В дни, когда солнце стоит над Геркулесовым Львом, Или же там, где щедротами мать померялась с сыном, Мрамором из-за морей пышно украсив чертог. Не обойди колоннад [23] , мановением Ливии вставших, Где привлекают глаза краски старинных картин, — Там пятьдесят Данаид готовят погибель на братьев, И с обнаженным мечом грозный над ними отец. Не пропусти священного дня сирийских евреев Или Венериных слез в день, как погиб Адонис; Не позабудь и мемфисской телицы в льняном одеянье — Зевса познавши любовь, учит любви она дев. Судная площадь – и та не запретное место Амуру: В шуме толпы площадной часто вскипает любовь. Там, где мраморный ряд колонн Венерина храма [24] , А перед ним в небеса бьет водомет Аппиад, Там не однажды любовь уязвляла блюстителей права, И охранявший других сам охраниться не мог. Там не однажды немел и самый искусный вития, Не за других говоря, а за себя самого. И, потешаясь, глядела Венера из ближнего храма, Как защищавший других стал беззащитен пред ней. Но полукруглый театр – еще того лучшее место: Здесь для охоты твоей больше найдется добыч. Здесь по себе ты отыщешь любовь и отыщешь забаву — Чтобы развлечься на раз или увлечься всерьез.

 

Женщины Рима. Похищение сабинянок

Как муравьи вереницей спешат туда и обратно, Зерна держа в челюстях, пищу привычную впрок, Или как пчелы летят по своим облюбованным рощам И по душистым лугам вскользь от цветка и к цветку, Модные женщины так на модные зрелища рвутся: Толпы красавиц текут, в лицах теряется глаз. Все хотят посмотреть и хотят, чтоб на них посмотрели, — Вот где находит конец женский и девичий стыд. Ромул, это ведь ты был первым смутителем зрелищ, Рати своей холостой милых сабинянок дав! Не нависали тогда покрывала над мраморным склоном, А на подмостки внизу рыжий не брызгал шафран, — Сценою был безыскусный развал наломанных сучьев И густолистых ветвей из палатинских дубрав, А для народа кругом тянулись дерновые скамьи, И заслоняла листва зной от косматых голов. Каждый глазами себе выбирает желанную деву, Каждый в сердце своем страстью безмолвной кипит. Вот неумелый напев из этрусской дуды вылетает, Вот пускается в пляс, трижды притопнув, плясун, — И под ликующий плеск еще неискусных ладоней Юношам царь подает знак к похищению жен. Все срываются с мест, нетерпенье криками выдав, Каждый добычу свою жадной хватает рукой. Словно голубки от клюва орла летят врассыпную, Словно овечка бежит, хищных завидя волков, Так под напором мужчин задрожали сабинские девы: Схлынул румянец с лица, трепет объемлет тела. Страх одинаков во всех, но у каждой по-своему виден: Эта волосы рвет, эта упала без сил, Эта в слезах, но молчит, эта мать призывает, но тщетно, Эта нема, эта в крик, та цепенеет, та в бег. Вот их ведут чередой, добычу любовного ложа, И от испуга в лице многие даже милей. Если иная из них отбивалась от властного друга — Он на руках ее нес, к жаркому сердцу прижав, Он говорил: «Не порти очей проливными слезами! Чем для отца твоя мать, будешь и ты для меня». Ромул, ты для бойцов наилучшую добыл награду; Дай такую и мне – тотчас пойду воевать!

 

Первое знакомство

Как же тут не сказать, что красоткам опасны театры С тех знаменитых времен и до сегодняшних пор? Небесполезны тебе и бега скакунов благородных — В емком цирке Амур много находит удобств. Здесь не придется тебе разговаривать знаками пальцев И не придется ловить тайные взгляды в ответ. Здесь ты хоть рядом садись, и никто тебе слова не скажет, Здесь ты хоть боком прижмись – не удивится никто. Как хорошо, что сиденья узки, что нельзя не тесниться, Что дозволяет закон трогать красавиц, теснясь! Здесь-то и надо искать зацепки для вкрадчивой речи, И ничего, коли в ней пошлыми будут слова: Чьи это кони, спроси у соседки с притворным вниманьем; Ежели хлопнет коню, хлопай за нею и сам; А как потянутся лики богов [25] и меж ними Венера — Хлопай и рук не щади, славя свою госпожу. Если девице на грудь нечаянно сядет пылинка — Эту пылинку с нее бережным пальцем стряхни. Если пылинки и нет – все равно ты стряхни ее нежно, Ведь для заботы такой всяческий повод хорош. Если до самой земли у красотки скользнет покрывало — Ты подхвати его край, чтоб не запачкала пыль: Будешь вознагражден – увидишь милые ножки, И ни за что упрекнуть дева не сможет тебя. Кроме того, последи, чтоб никто из заднего ряда В спину ее не толкал грубым коленом своим. Мелочь милее всего! Как часто полезно подушку Под локоток подложить для утомленной руки Или же, веер раскрыв, на соседку повеять прохладой, Или поставить к ногам вогнутый валик скамьи.

 

Зрелища. Благословение императора

Благоприятен и цирк началу любовных подходов — Благоприятен и шум возле песчаных арен [26] . Здесь над кровавым песком воюет и отрок Венеры — Метко он ранит сердца тем, кто на раны глядит. Заговорить, коснуться руки, попросить объявленье, Спор предложить об заклад, кто из бойцов победит, — Тут и почувствуешь ты, как трепещет стрела в твоем сердце, Тут-то из зрителя сам станешь участником игр. А вспоминать ли о том, как Цезарь явил нам морскую Битву [27] персидских судов и кекропийских судов, Как от закатных морей до восточных морей собирались Юноши с девами в Рим, разом вместивший весь мир? Кто в подобной толпе не нашел бы предмета желаний? Многих, многих, увы, пришлый измучил Амур. Ныне же Цезарь [28] ведет полки на окраины мира, Ныне и дальний ему будет покорен Восток! Жди расплаты, парфянин! Ликуйте, павшие с Крассом! Снимется с римских орлов варварской власти позор. Мститель грядет, с юных пор обещающий быть полководцем, Мальчик правит войну – долг не мальчишеских лет. Робкие души, божественных лет не считайте по пальцам — В Цезарях доблесть цветет раньше расцветной поры. Дар небесный в душе пробуждаться умеет до срока, И не преграда ему – леность медлительных лет. Новорожденный тиринфский герой, двух змей удушая, И в колыбели своей сыном Юпитера был; Вакх и поныне юнец – каким же юнцом он когда-то Индию в страхе поверг под побеждающий тирс [29] ? Годы и счастье отца в твоем начинании, отрок, Годы и счастье отца будут в победе твоей. Имя такое нося, ты не можешь начать по-иному: Ныне ты юношам вождь, будешь и старцам вождем. Братья есть у тебя – отомсти же за братние раны, Есть отец у тебя – отчее право блюди. Твой и отчизны отец тебе доверяет оружье — Твой и отечества враг [30] вырвал свой трон у отца: Копья сыновней любви против стрел преступных нечестий В бой Справедливость ведет, Верности знамя подняв. Гибельно дело парфян – да будет им гибельна битва! Пусть заревою страной вождь мой порадует Рим! Марс-отец и Цезарь-отец, благодатствуйте сыну! Оба вы боги для нас – сущий и будущий бог. Я предрекаю, победа близка, и об этой победе Петь мне обетную песнь в громкую славу твою! Встав пред полками, полки ты моими приветишь словами — Только бы эти слова были достойны тебя! Груди римских мужей воспою и парфянские спины И с обращенных коней стрелы, разящие вспять. (Ты, побеждая, бежишь – что же делать, терпя пораженье? Знак недобрый дает Марс для лукавых парфян!)

 

Триумф Императора

Стало быть, будет и день, когда в золотом одеянье На белоснежных конях в лучший ты двинешься путь, А пред тобой поведут вождей с цепями на шеях, Чтобы привычный побег их, побежденных, не спас. Будут на это смотреть молодые мужчины и жены, Всем растопит сердца этот блаженнейший день. Спросит иная из них, каких государей проводят, Спросит, какие несут образы рек или гор, — Тотчас на все отвечай, отвечай, не дождавшись вопроса; Если не знаешь и сам, то говори все равно. Вот, скажи, в камышовом венке Евфрат полноводный, Вот, предположим, и Тигр в гриве лазурных волос; Это армянская рать, это персы, потомки Данаи [31] , Этот город стоял в ахеменидской [32] земле, Это вождь, а это другой, а зовут его так-то. Можешь – так правду скажи, нет – сочини поскладней.

 

Любовь на пиру

Званый обед – тоже славная вещь для любовных подходов, И не единым вином он привлекает мужчин. Часто и здесь, за рога ухватив, охмеленного Вакха Нежной своею рукой клонит багряный Амур. Брызги вина увлажняют пернатые крылья Амура — И остается летун, отяжелев, на пиру; Влажными крыльями бьет, росу отрясая хмельную, Но и от этой росы страждут людские сердца. В винном пылу дозревает душа до любовного пыла, Тяжкое бремя забот тает в обильном вине, Смех родится в устах, убогий становится гордым, Скорбь отлетает с души, сходят морщины со лба, Хитрость бежит перед божьим лицом, раскрываются мысли, Чистосердечье звучит, редкое в нынешний век. Тут-то наши сердца и бывают добычей красавиц, Ибо Венера в вине пламенем в пламени жжет. Помни, однако, что здесь, в обманчивом свете лампады, Ночью, с хмельной головой трудно ценить красоту. Ведь не случайно Парис лишь днем и под солнечным небом Молвил, богинь рассмотрев: «Лучшая – Матерь Любви!» Ночь благосклонна, она прикрывает любые изъяны, Ночью любую из дев можно красавицей счесть. О драгоценных камнях, о крашенной пурпуром ткани И о девичьей красе только при солнце суди.

 

Другие места для знакомств

Полно! как перечесть все места для любовной охоты? Легче исчислить песок на побережье морском! Что уж мне говорить о Байях [33] и байских купаньях, Где от горячих ключей серные дышат пары? Многие, здесь побывав, уносят сердечные раны: «Нет, – они говорят, – эта вода не целит!» А невдали от римских холмов есть роща Дианы [34] , Царство, где ставит царя меч в смертоносной руке: Дева-богиня, сама ненавидя Амуровы стрелы, Многих в добычу ему и отдала, и отдаст. До сих пор лишь о том, где раскинуть любовные сети, Талия правила речь в беге неровных колес [35] .

 

Покорение женщины. Мифологические примеры

Время теперь приступить к тому, что гораздо важнее, — Как уловить для себя ту, что искал и нашел? Все и повсюду мужи, обратите умы со вниманьем И доброхотной толпой слушайте слово мое! Будь уверен в одном: нет женщин, тебе недоступных! Ты только сеть распахни – каждая будет твоей! Смолкнут скорее весной соловьи, а летом цикады, А меналийские псы зайцев пугаться начнут, Нежели женщина станет противиться ласке мужчины, — Как ни твердит «не хочу», скоро захочет, как все. Тайная радость Венеры мила и юнцу, и девице, Только скромнее – она, и откровеннее – он. Если бы нам сговориться о том, чтобы женщин не трогать, — Женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас. Телка быка на лугу сама выкликает мычаньем, Ржаньем кобыла своим кличет к себе жеребца. В нас, мужчинах, куда осторожней и сдержанней страсти: Похоть, кипящая в нас, помнит узду и закон. Ну, а что же сказать о Библиде, которая, брата Грешной любовью любя, грех свой казнила петлей? Мирра любила отца не так, как дочери любят, И оттого-то теперь скрыта под толщей коры, А из-под этой коры благовонно текущие слезы Нам в аромате своем плачущей имя хранят. Было и так: в тенистых лесах под Идою [36] пасся Бык в чистейшей шерсти, стада и честь, и краса. Меченный темным пятном на лбу меж большими рогами, Телом своим остальным был он белей молока. В кносских стадах и в кидонских [37] стадах томились коровы В жажде принять на крестец тяжкую тушу его. Бычьей подругою стать царица рвалась Пасифая — Ревности гневной полна, телок гнала она прочь. Не о безвестном твержу: будь Крит четырежды лживым [38] , Остров ста городов не отречется, солгав. Свежую рвет Пасифая [39] листву, непривычной рукою Сочную косит траву и преподносит быку. Ходит за стадом она по пятам, позабыв о супруге, Ибо теперь для нее бык драгоценней царя. Ах, Пасифая, зачем надеваешь богатые платья? Право, любовник такой этих не ценит богатств. Надо ли в диких горах при скотине о зеркале думать, Надо ли этак и так к пряди укладывать прядь? Зеркало скажет одно: тебе далеко до телицы! Были рога для тебя трижды желанной красой! Если Минос тебе мил, зачем тебе нужен любовник? Если Минос надоел – мужа от мужа ищи. Нет – как вакханка под чарой кадмейского бога, царица Мчится в чащи лесов, брачный покинув покой. Сколько раз ревниво она смотрела на телку И говорила: «Зачем милому нравишься ты? Как перед ним на лугу ты резвишься на травке зеленой! Будто уж так хороши эти прыжки и скачки?» Так говорила она, и тотчас несчастную телку Прочь велела прогнать, впрячь приказала в ярмо Или велела вести к алтарю для недобрых закланий, Чтобы ревнивой рукой радостно сжать потроха. Сколько соперниц она зарезала небу в угоду! «Пусть, – говорила она, – вас он полюбит таких!» Как ей хотелось Европою стать или сделаться Ио — Той, что любима быком, той, что под пару быку. И дождалась, и чреватою стала в кленовой корове, И понесенный приплод выдал отца своего! Если б другая критянка [40] не вспыхнула страстью к Фиесту — (Ах, как трудно любить всю свою жизнь одного!) — Феб в колеснице своей с середины небесного свода Вспять к рассветной заре не повернул бы коней. Дочь, багряную прядь похитив у спящего Ниса [41] , Чресла свои обвила поясом песьих голов. Вождь, избежавший Нептуна в волнах и Марса на суше, Пал великий Атрид жертвой жестокой жены. Кто не заплачет, взглянув на огонь, пожравший Креусу, И на запятнанный меч матерью в детской крови? Плакал Аминторов сын, лишившийся зрения Феникс [42] ; От разъяренных коней чистый погиб Ипполит; Старый Финей [43] , не выкалывай глаз у детей неповинных — Не на твою ли главу та же обрушится казнь?

 

Покорение всех окружающих женщин

Все, что делает женщина, – делает, движима страстью. Женщина жарче мужчин, больше безумия в ней. Будь же смелей – и надежды свои возлагай на любую! Верь, что из тысячи жен не устоит ни одна. Та устоит, та не устоит, но всякой приятно; Если и выйдет просчет – это ничем не грозит. Только откуда же быть просчету, когда повселюдно Новая радость милей, слаще чужое добро? Каждый знает: на поле чужом урожай полновесней, И у соседских коров дойное вымя полней.

 

Путь к госпоже через служанку

Но позаботься сперва заручиться подмогой служанки, Чтоб до хозяйки достичь более легким путем. Вызнай, вправду ли ей госпожа доверяет секреты, Точно ли служит она тайных пособницей игр. Просьб для нее не жалей, не жалей для нее обещаний — Ей ведь помощь не в труд, если захочет помочь. Время укажет она, когда сердце хозяйки доступней (Время есть для всего, так и врачи говорят). Это бывает, когда наливается радостью сердце, Словно в широких полях колос, обильный зерном: Радости полная грудь, никаким не стесненная горем, Льстивой Венере сама недра свои распахнет. Троя в суровые дни защищалась, мечей не жалея, — Троя в веселье души стены раскрыла коню. Сердце доступно еще и тогда, когда чувствует зависть: Взять над соперницей верх средство красавице дай! Пусть поутру, над прической трудясь, хозяйке служанка Скажет несколько слов – парус в подмогу веслу, Пусть, глубоко вздохнув, она потихоньку прошепчет: «Вряд ли сумела бы ты мерой за меру воздать!» Пусть порасскажет потом о тебе с убеждающим жаром, И поклянется, что ты гибнешь от страстной любви. Только уж тут торопись, лови своим парусом ветер, — Тает, как лед на жаре, от промедления гнев.

 

Начинать ли с госпожи или со служанки

Ты меня спросишь, не взять ли тебе заодно и служанку? Можно и это, но здесь риск непомерно велик. Это ей может придать, но и может убавить усердья — Та для своей госпожи трудится, та для себя. Случай решает успех; пусть счастье сопутствует смелым, — Все-таки я бы не стал в этом пускаться на риск, Я не хочу увлекать молодых на кручи и в бездны, Я не собью их с пути, дав ненадежный совет. Если, однако, по нраву тебе пособница ваша Не за услуги одни, а и пригожим лицом, — Все же сперва овладей госпожой, а потом уж служанкой: Не подобает с рабынь службу Венере начать. Дам один лишь совет (коли веришь ты нашей науке, И не приходится мне на ветер речи бросать): Взявшись за дело – иди до конца! Безопасен свидетель, Если свидетель и сам делит с тобою вину. Птица не пустится в лет, когда крылья схвачены клеем; Трудно из ловчих сетей выход найти кабану; Рыба, поранясь крючком, уже рыбака не минует; Точно так же и ты должен, начав, победить. А совиновницей став, она уж тебе не изменит И о своей госпоже всякую весть сообщит. Только скрываться умей! Чем более скрыт твой сообщник, Тем о подруге твоей больше удастся узнать.

 

Всё нужно делать вовремя. Уловки женщин

Тот не прав, кто решит, что уменье рассчитывать время Будет полезно в трудах лишь мужику с моряком. Как не во всякую пору поля принимают Цереру И по зеленой волне полая мчится ладья, Так и нежных девиц пленять не всегда безопасно — Вовремя выбранный срок должен доставить успех. День ли рожденья красавицы, день ли, когда календарный Праздник Венеры [44] идет Марсову месяцу вслед, Или когда напоказ [45] вместо древних убогих фигурок Выставит праздничный цирк пышную роскошь царей, — Эти дни не твои: для тебя они – зимние бури, И восхожденье Козлят [46] , и нисхожденье Плеяд, Повремени, а не то, не вовремя вверившись морю, Еле удержит рука щепки разбитой кормы. Благоприятней всего для твоих начинаний плачевный День, когда потекла в Аллии [47] ридлская кровь, Или когда в семидневный черед все дела затихают, И палестинский еврей чтит свой завещанный день. Наоборот, дни рожденья и прочие сроки подарков — Это в уделе твоем самые черные дни. Как ни упрямься дарить, а она своего не упустит: Женщина средство найдет страстных мужчин обобрать. Вот разносчик пришел, разложил перед нею товары, Их пересмотрит она и повернется к тебе, «Выбери, – скажет, – на вкус, посмотрю я, каков ты разборчив», И поцелует потом, и проворкует: «Купи!» Скажет, что этого ей довольно на долгие годы, — Нужную вещь продают, как же ее не купить? Ежели денег, мол, нет при себе – попросит расписку, И позавидуешь ты тем, кто писать не учен, Ну, а что, коли в год она дважды и трижды родится И приношения ждет на именинный пирог? Что, коли плачет она и твердит сквозь притворные слезы, Что потеряла на днях с камнем серьгу из ушка? Любят просить на срок, а в срок возвращать не умеют — Ни тебе денег назад, ни тебе ласки в обмен. Нет, даже если бы сто я имел языков и гортаней [48] , Я бы исчислить не смог хитрых нечестий блудниц.

 

Нужно давать больше обещаний

Воску на гладкой дощечке ты первому выскажешь душу, Воск для тебя меж глубин верный нащупает брод. Воску льстивые вверь слова и влюбленные речи — Что есть сил, умоляй, делу мольбы не вредят; Гектора выдал Ахилл, мольбам уступая Приама, Боги смиряют свой гнев, смертным внимая мольбам. И не жалей обещаний: они ведь нимало не стоят — Право, каждый бедняк этим товаром богат. Тот, кто поверил хоть раз, неустанно питает надежду: Лжива богиня надежд, но без нее не прожить. Если принес ты подарок – тебя уже может и бросить Женщина: взятое – с ней, и не упущена дань. Если же ты не принес – будет ждать и надеяться будет: Так над бесплодной землей дольше томится мужик, Так проигравший игрок снова ставит, и снова теряет, И простирает опять жадные руки к игре. Вот задача, вот труд [49] : без подарка добиться успеха! Женщина, дав и не взяв, даст и опять, и опять. Так посылай же письмо, умоляющей полное лести, — Первой разведкой души трудный нащупывай путь. Яблоко с тайным письмом обмануло когда-то Кидиппу [50] И уловило ее в сеть ее собственных клятв.

 

Красноречие любовной записки

Римские юноши, вам говорю: не гнушайтесь наукой Той, что учит в суде робких друзей защищать! Ибо не только народ, не только судья и сенатор, Но и подруга твоя сдастся на красную речь. Будь, однако, не прост, храни про себя свою силу, Не допускай на письме велеречивых словес. Кто, коли он не глупец, перед милой витийствовать станет? Часто единственный звук может родить неприязнь. Будь убедителен, ласковым сделай привычное слово, Будто не воск говорит – сам ты беседуешь с ней. Если не примет письма и воротит его, не читая, Ты не лишайся надежд: будешь упорней – прочтет.

 

Неизбежность победы

Только со временем бык норовистый притерпится к плугу, Только со временем конь жесткую примет узду; Перстень железный, и тот за годы сотрется на пальце, И заостренный сошник сточит за годы земля; Что есть тверже скалы, что мягче текучей водицы? А ведь и твердый утес мягкая капля долбит. Будь терпелив, и ты победишь самое Пенелопу — Поздно пал Илион, поздно, а все-таки пал. Если прочтет, а ответа не даст, – подожди, не насилуй: Ты приучи ее глаз к чтению ласковых строк. Та, что хочет читать, захочет потом и ответить — Всюду своя череда, все совершается в срок.

 

Нужно не отступать, а всегда оказываться рядом с возлюбленной

Или, быть может, она поначалу ответит сурово, Веско тебе запретит письмами ей докучать? Знай: боится она послушанья и ждет ослушанья, — Будь же настойчив и тверд – цель от тебя не уйдет! Если твоя госпожа, полулежа в открытых носилках, Будет по улице плыть, ты подойди невзначай; Но чтобы речи твои не попали в недоброе ухо, Ты постарайся их смысл скрыть в двуязычный намек. Если же праздной стопой под просторной она колоннадой Бродит, то с ней заодно время свое убивай. То вперед забеги, то ступай по пятам неотступно, То приотстань, то опять скорого шагу прибавь; Время от времени будь на другой стороне колоннады, Чтоб оказаться потом с нею бок о бок опять. Не допусти, чтоб она без тебя красовалась в театре — Будь в полукруглых рядах там же, где будет она; Там и любуйся, там и дивись на нее без помехи, Взглядами с ней говори, знаками дай себя знать, Хлопай в ладоши, когда плясун представляет девицу, Хлопай, когда лицедей изображает любовь; Встанет она – встань и ты; сидит – не трогайся с места; Время свое убивай так, как покажет она.

 

Как нужно выглядеть

Только не вздумай завить себе кудри каленым железом Или по голеням ног едкою пемзой пройтись: Это оставь корибантам [51] , которые матерь Кибелу В диких напевах своих славят фригийским вытьем. Мужу небрежность к лицу. Похитил Тесей Ариадну, Не украшая висков прикосновеньем щипцов; Федре мил Ипполит, хотя Ипполит и не щеголь; Сам лесной Адонис дорог богине любви. Будь лишь опрятен и прост. Загаром на Марсовом поле Тело покрой, подбери чистую тогу под рост, Мягкий ремень башмака застегни нержавою пряжкой, Чтоб не болталась нога, словно в широком мешке; Не безобразь своей головы неумелою стрижкой — Волосы и борода требуют ловкой руки; Ногти пусть не торчат, окаймленные черною грязью, И ни один не глядит волос из полой ноздри; Пусть из чистого рта не пахнет несвежестью тяжкой И из подмышек твоих стадный не дышит козел; Все остальное оставь – пускай этим тешатся девки Или, Венере назло, ищут мужчины мужчин.

 

Мифологический пример: Вакх и Ариадна

Полно: Вакх призывает певца! Он тоже влюбленным Друг, и пламя любви с пламенем Вакха сродни. Кносская дева [52] блуждала, без сил, в песках незнакомых, Там, где у Дийской скалы хлещет морская волна, Как была, в чем спала, распустившая складки туники, Русых волос не покрыв, голой ногою скользя, В волны глухие кричала жестокого имя Тесея, Горьким терзала дождем нежную кожу ланит; Крики неслись, и слезы лились, но и слезы, и крики Деве были к лицу: прелесть была и в слезах. Вновь и вновь ударяя ладонями в нежные груди, «Бросил неверный меня! Бросил! – твердила она. — Как мне быть? Как мне быть?» Вдруг грянули бубны по скату Берега, вдруг зазвучал в буйных ладонях кимвал; Ужасом дева полна, смолкает, не кончивши слова, Замер вздох на устах, краска сбежала со щек. Видит: мималлониды [53] закинули кудри за плечи, Видит: сатиры бегут, богу предшественный сонм, Видит: старец нетрезвый, Силен, на усталом осленке Еле сидит и рукой пряди отводит со лба; Он за вакханками, те – от него убегают и дразнят, И неумелый седок, не совладавши с ослом, Вдруг соскользнув с длинноухого, падает вниз головою, — Хором сатиры кричат: «Встань, подымайся, отец!» И наконец, золотою уздой уздающий тигров, Сам в виноградном венце светлый является бог. Ни кровинки, ни Тесея, ни голоса в деве — Трижды рвется бежать, трижды от страха застыв, Вся дрожит, как под ветром дрожит сухая былинка, Как над болотной водой влажный трепещет тростник. Бог гласит: «Это я, вернейший друг и заботник! Дева, страх позабудь: Вакху ты будешь женой! Небо – брачный мой дар: звездой просияешь на небе, Путь в ночи кораблям Критский укажет Венец». Молвив, шагнул с колесницы, чтоб не были страшны пугливой Тигры, и божью стопу напечатлел на песке, И, обессиленную прижав ее к мощному лону, Взнес ее ввысь на руках всепобеждающий Вакх. Те Гименея поют, эти Эвия [54] , Эвия славят — И на священном одре дева и бог сопряглись.

 

Как вести себя на пиру

Вот потому-то, когда на столе – возлияния Вакху, А за столом возлежит женщина рядом с тобой, Богу ночному молись, молись Никтелийским святыням [55] , Чтобы твоя голова не помутилась вином. Тут-то тебе и дано о многом сказать незаметно, Чтобы она поняла: сказано это о ней; Тут-то вином и чертить на столе говорящие знаки, Чтобы твоей госпоже знать, чья она госпожа; Взглядами взглядов искать, изъясняясь их пламенным блеском — Часто немые глаза красноречивее уст. Тронет ли чашу губами она, перейми эту чашу И за красавицей вслед с той же пригубь стороны; Если к какому куску она потянется пальцем, Ты, потянувшись за ней, руку рукою задень. Кроме того, не забудь и понравиться мужу подруги — Станет полезнее он, сделавшись другом твоим: Если по жребию пьешь – уступи ему первую долю И со своей головы дай ему первый венок, Пусть ему первым нальют, будь он выше тебя или ниже, Что бы он ни сказал – с легкой готовностью вторь. Самый испытанный путь – обманывать мнимою дружбой (Все же опасность таит даже испытанный путь): Именно так и делец, превышая свое полномочье, Больше берет на себя, чем доверялось ему. Мера есть и питью – указать ее вовсе не трудно: Пусть голова и нога будут послушны тебе! Больше всего берегись за вином затевать перебранку, Бойся волю давать рвущимся к бою рукам: Евритион [56] нашел себе смерть в неразумной попойке, — Нет, за столом и вином легкая резвость милей. Пой, коли голос хорош, пляши, коли руки красивы, — Всем, чем можешь пленить, тем и старайся пленить. Истое пьянство вредит, но мнимое даже полезно: Пусть заплетется язык, пусть залепечется речь, — Что б ты теперь ни сказал и ни сделал не в меру ретиво — Все для тебя не в упрек: скажут, виновно вино. «Благо любимой моей и благо любимому ею!» — Так говори, а в уме: «Чтоб ему сдохнуть!» – добавь.

 

Ухаживание после пира. Комплименты

Но покидают застольники стол, расходясь многолюдно; Тут-то сама суета подступ к красавице даст. Вдвинься в толпу, проберись к красавице, словно случайно, Пальцами стана коснись, ногу ногою задень. Вот когда время начать разговор! И Венера, и Случай — Оба помогут тебе; Стыд неотесанный, прочь! Здесь твоему красноречью не надобны наши советы, Только сумей захотеть – сразу же станешь речист. С ролью влюбленного сладь, словами яви свои раны, Хитрость любую найди – пусть лишь поверит она. Это нетрудно: ведь каждая мнит, что любви она стоит; Даже и та, что дурна, верит в свою красоту. Часто бывало: притворно любя, притворщик влюблялся, Взявшись казаться таким, впрямь становился таков. Так не таите же, девушки, зла на мужское притворство — Из повсечасной игры часто рождается страсть. Ты же, о юноша, вкрадчивой речью подтачивай сердце, Как неустанно река точит нависший обрыв. Не уставай восхвалять лицо ее, волосы, руки, Пальцев тонких изгиб, ножки-малютки следок. Слышать хвалу своей красоте и стыдливая рада: Каждая собственный вид ценит превыше всего, Разве Юноне и разве Палладе не стыдно доселе, Что на Фригийской горе не предпочел их Парис? Слыша себе похвалу, и павлин свои перья распустит, А утаишь похвалу – он утаит красоту. Даже разубранный конь на скачках несется быстрее, Слыша, как плещет толпа, шею и гриву хваля. Будь в обещаньях нескуп – обещанья пленяют красавиц. Всеми богами божись, лишь бы доверья достичь! Сам Юпитер с небес улыбается клятвам влюбленных И развевает их вмиг взмахом Эоловых крыл. Даже стигийской водой сам Юпитер божился Юноне, — Ложным клятвам не чужд, ложным он клятвам не мстит.

 

Боги-покровители

Выгодны боги для нас – коли выгодны, будем в них верить, Станем на древний алтарь и возливать, и кадить, Боги не праздны, они не стынут в дремотном покое, — Боги над теми блюдут, кто добронравно живет. Долг не жалейте платить, договор страшитесь нарушить, Душу храните от лжи и от убийства ладонь, — Лишь за одно наказания нет: обманывать женщин. Здесь и только здесь верность стыдней, чем обман.

 

Худшее преступление – вероломство

Будем неверны неверным! Пускай нечестивое племя, С хитростью выйдя на нас, в свой же силок попадет. Есть рассказ: девять лет лежал плодоносный Египет Сух, и не падал с небес дождь, орошая посев. Фрасий пришел к Бусириду [57] и молвил: «Смягчится Юпитер, Если пришелец прольет кровь на его алтаре». Тотчас в ответ Бусирид: «Ты сам и падешь, чужеземец, Первою жертвой богам ради желанной воды». Сжег Фаларид в жестоком быке Периллово тело, И злополучный творец пищей творению стал. Прав Бусирид, и прав Фаларид! Закон всех законов: Кто злоумыслил смерть – сам этой смертью умрет. Пусть же теперь поделом вероломных казнит вероломство; Мучаясь, женщина пусть поданный вспомнит пример!

 

Слезы

Польза есть и в слезах: слеза и алмазы растопит. Только сумей показать, как увлажнилась щека! Если же сухи глаза (не приходит слеза по заказу!) — Маслом пальцы полей и по ресницам пройдись.

 

Поцелуи

А поцелуи? Возможно ли их не вмешивать в просьбы? Пусть не дается – а ты и с недающей бери. Ежели будет бороться и ежели скажет: «Негодный!» — Знай: не своей, а твоей хочет победы в борьбе. Только старайся о том, чтоб не ранить нежные губы, Чтобы на грубость твою дева пенять не могла. Кто, сорвав поцелуй, не сорвал и всего остального, Истинно молвлю, тому и поцелуи не впрок.

 

Счастливое насилие

Что помешало тебе достичь полноты вожделенной? Стыд? Совсем и не стыд – разве что серость твоя. Это насилье? Пускай: и насилье красавицам мило — То, что хотят они дать, нехотя лучше дадут. Силою женщину взяв, сам увидишь, что женщина рада И что бесчестье она воспринимает как дар. Если ж она, хоть могла претерпеть, а нетронутой вышла, То под веселым лицом тайную чувствует грусть. Феба [58] и Фебы сестра познали насильные ласки, Но не устали любить тех, кто насильно ласкал. Всем известен рассказ, и все же его повторю я — Как Ликомедова [59] дочь мужа в Пелиде нашла. Уж от богини, красой превзошедшей соперниц на Иде, Пылкий судья получил горькую мзду за хвалу; Плыли уже к Приаму-царю корабли из-за моря, Эллинскую в Илион старцу невестку неся; Клятву давали мужи восстать за того, кто обижен, Общею честью сочтя месть за позор одного; Только Ахилл (о, стыд! но мольбе уступил он Фетиды), Длинное платье надев, скрыл, что мужчина и он. Что с тобой, Эакид? Тебе ли над шерстью трудиться Ждет Паллада тебя, но не на этой стезе. Ты ль над корзинкой сидишь? Рука твоя просит оружья! Эта ли с пряжей ладонь Гектору смерть принесет? Прочь отбрось, прочь отбрось веретена с добротною нитью И пелионским копьем в крепкой руке потрясай! В том же покое спала девица из царского рода, Ей самой и пришлось мужа в Ахилле признать. Силе она уступив (приходится этому верить), Верно, хотела сама силе такой уступить. Часто она говорила: «Побудь!» – беспокойному другу, Вместо былых веретен острый хватавшему меч. Где же насилие, где? Зачем, Деидамия, хочешь Лаской того удержать, кем обесчещена ты?

 

Почему начинает мужчина

Правда, иную игру начать не решается дева, — Рада, однако, принять, если начнет не она. Право же, тот, кто от женщины ждет начального шага, Слишком высоко, видать, мнит о своей красоте. Первый приступ – мужчине и первые просьбы – мужчине, Чтобы на просьбы и лесть женщина сдаться могла. Путь к овладенью – мольба. Любит женщина просьбы мужские — Так расскажи ей о том, как ты ее полюбил. Сам преклонялся с мольбой Юпитер, сходя к героиням, — Из героинь ни одна первой его не звала.

 

Не нужно быть навязчивым

Если, однако, почувствуешь ты, что мольбы надоели, Остановись, отступи, дай пресыщенью пройти. Многим то, чего нет, милее того, что доступно: Меньше будешь давить – меньше к тебе неприязнь. И на Венерину цель не слишком указывай явно: Именем дружбы назвав, сделаешь ближе любовь. Сам я видал, как смягчались от этого строгие девы И позволяли потом другу любовником стать.

 

Признаки влюбленности

Белая кожа претит в моряке – под брызгами моря На обожженном лице темный ложится загар. Белая кожа – укор землепашцу, когда он на пашне Лемех ведет и отвал, солнцу подставив плечо. И для тебя, кто рвется к венку из листьев Паллады, Для состязателя игр, белое тело – позор. Бледность – тому, кто влюблен! Влюбленному бледность пристала: В этом его красота – мало ценимая кем. Бледный в Сидейских лесах Орион на охоте скитался, Бледный Дафнис [60] , томясь, млел о наяде своей. Бледность и худоба обличают влюбленные души, Так не стыдись под плащом кудри блестящие скрыть! Юным телам придают худобу бессонные ночи, Боль, забота, печаль – знаки великой любви. Чтобы желанья сбылись, не жалей вызывать сожаленья. Пусть, взглянув на тебя, всякий воскликнет: «Влюблен!» Скрыть ли тоску и упрек, что смешали мы правду и кривду?

 

Друг – соперник

Дружба и верность у нас нынче пустые слова. Ах, как опасно бывает хвалить любимую другу: Он и поверит тебе, он и подменит тебя. Ты говоришь: «Но Патрокл соперником не был Ахиллу; Верность Федры попрать не посягал Пирифой; Если Пилад и любил Гермиону, то чистой любовью, Словно Палладу – Феб и Диоскуры – сестру». Кто на такое надеется, тот, пожалуй, надейся Мед из реки зачерпнуть, плод с тамариска сорвать! Нынче стыд позабыт – свое лишь каждому любо, Каждый за радость свою платит страданьем других. Нынче, увы, не врага своего опасайся, влюбленный, — Чтобы верней уцелеть, мнимых друзей берегись. Остерегайся родных, бойся брата, чуждайся знакомца — Вот с какой стороны ждет тебя истинный страх!

 

Заключение: многочисленность любовных путей

Близок конец; но ты не забудь, что любовь открывает Тысячу разных путей к тысяче женских сердец. Ведь и земля не повсюду одна: иное – оливам Место, иное – лозе или зеленым хлебам. Сколько лиц на земле, столько бьется сердец непохожих: Тот, кто умен и хитер, должен приладиться к ним. Словно Протей, то он вдруг обернется текучей водою, То он лев, то он дуб, то он щетинистый вепрь. Рыбу ловить – там нужен крючок, там потребен трезубец, Там на крепкий канат нижется частая сеть. Не выходи же и ты без разбора на старых и юных — Издали сети твои высмотрит старая лань. Ум покажи простоватой, нахальством блесни перед строгой — Та и другая тотчас, бедные, бросятся прочь. Вот почему бывает порой, что достойным откажет, А к недостойным сама женщина в руки падет. Часть пути – позади, а часть пути – предо мною. Бросим якорь в песок, отдых дадим кораблю.

 

Книга II

 

Победа влюбленного

Гряньте: «Ио, Пеан!» «Ио, Пеан!» – возгласите! Бьется добыча в сети, кончен охотничий труд. Ныне влюбленный, ликуя, стихи мои метит наградой Выше Гомеровых пальм и Гесиодовых пальм. Так распускал паруса похититель и гость, сын Приама, От копьеносных Амикл [61] в дом свой жену увозя; Так и тебя, Гипподамия, вез в колеснице победной Тот, кто примчался к тебе в беге заморских колес.

 

Удержать труднее, чем завоевать

Но не спеши так, юнец; ты выплыл в открытое море, Волны плещут кругом, берег желанный далек. Если по слову стиха моего и достиг ты любимой — Я научил овладеть, я научу сохранить. Завоевать и оборонить – одинаково важно: Случай поможет в одном, только наука – в другом. Так не оставьте меня, Киприда и отрок Киприды, Ты не оставь, Эрато, тезка которой – Любовь! Долг мой велик: поведать о том, каким ухищреньем Будет удержан Амур, мчащийся по миру бог. Легок Амура полет, два крыла у него за плечами, Трудно накинуть на них сдержанной меры узду.

 

Мифологический пример: Минос. Дедал и Икар

Гостю когда-то Минос замкнул все пути для ухода — Гость на пернатых крылах по небу путь проторил. Был уже скрыт в тайнике зачатый матерью в блуде Бык-получеловек и человек-полубык, И произнес строитель Дедал: «Минос-справедливец! Плену конец положи: прах мой отчизне верни! Пусть я не мог, гонимый судьбой, не знающей правды, Жить в родимой земле, – в ней я хочу умереть. Если не жаль старика – дозволь возвратиться ребенку. Если ребенка не жаль – то пощади старика». Так он твердил, и долго твердил, но тщетными были Речи – пленнику царь выхода в путь не давал. Это поняв, промолвил Дедал: «Теперь-то, умелец, Время тебе показать, в чем дарованье твое. Пусть и море, пусть и суша покорны Миносу, Пусть ни земля, ни вода нам не откроют пути, — Небо осталось для нас – рискнем на небесные тропы! Вышний Юпитер, прости мне дерзновенье мое: Я не хочу посягать на звездные божьи престолы — Нет нам из рабства пути, кроме пути в небесах! Ежели Стикс дозволит исход – поплывем и по Стиксу! Новый пишу я закон смертной природе моей». Часто беда изощряет умы. Возможно ли верить, Чтобы шагнул человек ввысь по воздушной тропе? Вот он перо за пером слагает в небесные весла, Тонкими нитями льна вяжет одно к одному; Жарко растопленный воск крепит основания перьев; Вот уж подходит к концу новоизмышленный труд. Мальчик веселый меж тем и пером забавлялся, и воском, Сам не зная, что в них – снасть для мальчишеских плеч. «Это, – молвил отец, – корабли для нашего бегства, Это единственный путь к воле и отчей земле. Всюду – запоры Миноса, свободен лишь воздух небесный; Мчись по свободному ввысь, воздух полетом прорви! Пусть, однако, тебя не влечет ни тегейская дева [62] , Ни Волопас, ни его спутник с мечом – Орион: Только за мною одним устремись на полученных крыльях — Я – впереди, ты – вослед: в этом – спасенье твое! Если эфирный поток вознесет нас к недальнему солнцу — Знай, не вынесет воск солнечных жарких лучей; Если же крылья у нас заплещут над самой волною — То маховое перо взмокнет от влаги морской. Посередине держись! Лишь бойся недоброго ветра — Пусть лишь попутный порыв дует в твои паруса». Эти слова говоря, он ладит на мальчика крылья, Новым движениям плеч учит, как птица птенца; Сам на свое надевает плечо рукодельные снасти И в неизведанный путь телом парящим плывет. Срок полета настал. Отец целуется с сыном, Не высыхает поток слез на отцовских щеках. Холм был пониже горы, но повыше гладкой равнины — Здесь для двух беглецов горестный путь начался. Крыльями движет Дедал, озираясь на крылья Икара, И не сбиваясь с пути, правит и правит полет. Радует двух беглецов новизна, развеваются страхи, Мчится отважный Икар, сильным крылом шевеля. Видит летящих рыбак у воды с дрожащей удою, Видит, и зыбкую трость в страхе роняет рука. Наксос, и Парос, и Делос, любезный кларосскому богу, Минули; с левой от них Самос прошел стороны, С правой виднелся Лебинт и рыбная Астипалея И подымался из вод остров Калимны лесной. Вдруг юнец, по пылкости лет опрометчивый ранних, Выше направил тропу, долу оставил отца; Скрепы расслабились, воск растекся от ближнего солнца, Ветра не может поймать взмах торопливой руки; В ужасе он с высоты глядит в просторное море, В сердце – трепетный страх, ночь наплыла на глаза, Тает воск, бьет юнец бескрылыми воздух руками, Чувствует смертную дрожь, не в чем опору найти. Рушится он, крича: «Отец! Отец! Погибаю!» — И захлестнулись слова темно-зеленой волной. А злополучный отец (уже не отец!), восклицая: «Где ты, сын мой Икар? Где, под какой ты звездой? Где ты, Икар?» – вдруг видит в воде плывущие перья… Кости укрыла земля, имя осталось волне. Если Минос не сумел удержать человеческих крыльев, — Мне ли пытаться унять бога крылатого взлет?

 

Нужны ли приворотные зелья?

Но ошибается тот, кто спешит к гемонийским заклятьям И с жеребячьего лба тонкий снимает нарост, — Чтоб уцелела любовь, не помогут Медеины травы, Ни заговорный напев ведомых марсам [63] словес. Если бы только любовь могли уберечь заклинанья, — Был бы с Цирцеей – Улисс и с Фасианкой – Ясон. Да и девицам не впрок наводящие бледность напитки: В души несут они вред и помрачают умы.

 

Любезность и ум важнее красоты

Прочь, нечестивые, прочь! Будь любезным, и будешь любимым. Чтобы любовь заслужить, мало одной красоты. Будь ты хоть сам Нирей, любимец былого Гомера, Или нежнейший на вид Гилас, добыча наяд, Чтобы любовь госпожи сохранить и ее не лишиться, Ты приложи к красоте малую долю ума. Ведь красота – ненадежная вещь, убывает с годами: Чем протяженней она, тем ее сила слабей. Вечно цвести не дано цветам длиннолепестных лилий; Роза, осыпав красу, сохнет, шипами торча. Так и в твоих волосах забелеют, красавец, седины, Так и тебе на лицо борозды лягут морщин. Дух один долговечен, – да будет тебе он опорой! Он – достоянье твое до погребальных костров.

 

Красноречие и образованность. Одиссей у Калипсо

Не забывай и о том, что для всякой души благотворно Знание двух языков и благородных наук. Не был красивым Улисс, а был он красноречивым — И воспылали к нему страстью богини морей. Ах, сколько раз, сколько раз о поспешном грустила Калипсо, И говорила, что нет в море дороги гребцу, Как она вновь и вновь вопрошала о гибели Трои, Чтобы на разный он лад все говорил об одном! На берегу стояли они, и снова Калипсо Об одрисийском вожде свой начинала расспрос. Легким прутом Улисс (был прут в руке у героя) Все, о чем говорил, изображал на песке. «Вот, – говорил он, – стена» (рисуя троянские стены), «Вот река Симоент, вот и палатка моя; Вот и луг (нарисован и луг), обагренный Долоном В ночь, когда пожелал он гемонийских коней; Ну, а там стояли шатры ситонийского Реса, Там я пробрался в ночи, пленных коней уводя». Так он чертил и чертил, как вдруг волна, разливаясь, Вмиг стирала с песка Трою, шатры и царя. И говорила богиня: «Ты видишь, как смыла пучина Столько великих имен, – ей ли доверишь ты плот?»

 

Вежливость

Не возлагай же надежд на красу ненадежного тела — Как бы ты ни был красив, что-то имей за душой. Лучше всего привлекает сердца обходительность в людях, — Грубость, наоборот, сеет вражду и войну. Ястреба мы ненавидим за клюв его дерзкий и коготь, И ненавидим волков, хищников робких овец; Но безопасно от нас кротких ласточек быстрое племя И хаонийский летун [64] , башен высоких жилец. Прочь, злоязычная брань, исчезни, вредная ссора! Сладкие только слова милую нежат любовь. Жен мужья и жены мужей пусть ссорами гонят, Словно меж ними в суде длится неконченый спор. Это – супружества часть, в законном приданое браке, А меж любовников речь ласкова будь и мила. Вам не закон приказал сойтись к единому ложу — Силу закона иметь будет над вами Любовь. Пусть, к приятным словам склоняясь польщенной душою, Будет подруга всегда рада увидеть тебя!

 

Богатство

Тех, кто богат, я любви не учу – на что им наука? Ежели есть, что дарить, – им мой урок ни к чему. Тот без науки умен, кто может на всякую просьбу «Вот тебе, молвить, и вот!» – с ним мне тягаться невмочь. Бедным был я, любя, для бедных стал я поэтом; Нечего было дарить – праздное слово дарил. Бедный робок в любви, боится недоброго слова, Бедный такое снесет, что не стерпеть богачу. Помню, однажды, вспылив, повредил я прическу подруги — Скольких мне дней любви стоила эта гроза! Я ей рубашку не рвал, а она уверяет, что рвал я, — Мне же пришлось на свои новую ей покупать. Умные ученики! Не следуйте нашим ошибкам! Пусть мой убыточный грех служит уроком для вас. Схватки – на долю парфян, а учтивым подругам несите Ласки, шутку и мир – все, что питает любовь.

 

Непреклонность подруги

Если подруга в ответ на любовь неприветлива будет — Будь терпелив и крепись: жди, и смягчится она. Ветку нагни, и нагнется она, если гнуть терпеливо; Если же с силой нажать, то переломится сук. Будь терпелив, по теченью плыви через всякую реку, Ибо пустой это труд – против течения плыть; Будь терпелив, и ты усмиришь и тигрицу, и львицу, И неповадливый бык шею нагнет под ярмо. Кто неприступнее был Аталанты, охотницы горной? Но и ее получил сильный заслугою муж. Часто Миланион под сенью дубравных деревьев Плакал о доле своей, о непокорной любви; Часто по слову ее таскал он охотничьи сети, Хаживал на кабанов с пикою наперевес, Раны знавал он тугой тетивы Гилеева лука — Но уязвляла его глубже иная стрела.

 

Нужно угождать возлюбленной

Я не гоню тебя следом за ним по рощам Менала, Можешь сетей не таскать, можешь не трогать копья, Можешь не подставлять свою грудь стремительным стрелам — Проще и легче завет скромной науки моей! Я говорю: будь уступчив! Уступки приносят победу. Все, что придет ей на ум, выполни, словно актер! Скажет «нет» – скажешь «нет»; скажет «да» – скажешь «да»: повинуйся! Будет хвалить – похвали, будет бранить – побрани; Будет смеяться – засмейся и ты; прослезится – расплачься; Пусть она будет указ всем выраженьям лица! Если захочет играть, бросая квадратные кости, — Хуже старайся играть, больше старайся платить. Ежели в длинные кости [65] игра – то же самое делай: Чаще выбрасывай «псов», ей уступая игру. Если, в «разбойники» [66] сев, ты двинешь по линии шашку, — Пусть поскорей твой боец сгинет в стеклянном бою. Сам держи над своей госпожой развернутый зонтик, Сам расчищай для нее путь в многолюдной толпе. Если в точеных носилках она – придвинь ей скамейку, И не стыдись у нее ножку обуть и разуть; Ежели холодно ей – позабудь, что и сам ты иззябнул, И на холодной груди ручку замерзшую грей. Нет позора и в том (отрада ведь пуще позора!), Чтобы своею рукой зеркальце ей подносить. Тот, кому мачеха дать по плечу не могла супостата, Тот, кто небо носил, тот, кто на небо взошел, Меж ионийских девиц сидел над рабочей корзинкой И, говорят, не стыдясь прял ионийскую шерсть. Если тиринфский герой покорялся приказу царицы — Ты ль не возьмешься снести то, что сносил Геркулес? Коли прикажет тебе госпожа явиться на площадь — Раньше срока предстань, самым последним уйди. Если велит бежать по делам – беги, не замедли, Чтоб никакая толпа не задержала тебя. Ночью ли с пира домой собираясь, раба себе кликнет, — Будь ей вместо раба, первым являйся на зов. Шлет ли, уехав, письмо «Приезжай!» – поезжай и не мешкай; Не на чем ехать – беги: лени Амур не простит. И да не будут помехой тебе ни снега на дорогах, Ни в нестерпимые дни дышащий жаждою Пес.

 

Любовь – воинская служба

Воинской службе подобна любовь. Отойдите, ленивцы! Тем, кто робок и вял, эти знамена невмочь. Бурная ночь, дорожная даль, жестокая мука, Тяготы все, все труды собраны в стане любви. Будешь брести под дождем, из небесной струящимся тучи, Будешь, иззябший, дремать, лежа на голой земле. Если рожденный на Делосе бог, Адметово стадо Пасший, ютился порой под шалашом пастуха, — Ты ли не примешь того, что сам не отверг дальновержец? Хочешь остаться любим – всякую спесь позабудь. Если не будет тебе дороги открытой и ровной, Если перед тобой дверь заперта на засов — Не устрашись ничего и спускайся во двор прямо с крыши Или в высоком окне выищи надобный лаз. Женщина рада бывать причиною смертного риска: Это им верный залог самой горячей любви. Ты опасался, Леандр, потерять любимую Геро И, чтоб себя показать, переплывал Геллеспонт.

 

Как общаться с рабами возлюбленной

Нет худого и в том, чтобы льстить рабам и рабыням: Каждого, кто повидней, надобно ближе привлечь. По именам их зови, обращаясь (чего тебе стоит?), И не гнушайся пожать рабскую руку своей. В день Фортуны [67] , когда о подарке попросит невольник, Не пожалей для него: право, расход невелик. Не пожалей и служанке подать в тот праздник, в который Галлы погибель нашли в брачной одежде рабынь [68] . Челядь должна быть с тобой заодно; особенно важен Тот, кто стоит у дверей и перед спальнею спит.

 

Подарки

Не предлагаю тебе дарить драгоценных подарков. Но, небольшие даря, кстати и к месту дари. В пору, когда урожай гнет ветви и хлебные стебли, Ты поднеси госпоже сельских корзину плодов, Ты расскажи ей, что ты получил их из ближней усадьбы, — Хоть на Священной ты их улице в Риме купил, — Гроздья дари и орехи, столь милые Амариллиде [69] (Жаль, что ее на каштан нынче поймать мудрено!), Можешь послать ей дрозда, а можешь – цветочные цепи, Лишний раз подтвердив верность своей госпоже. Тем же, в надежде на смерть, подкупают бездетную старость — Ах, провалиться бы всем, кто опорочил дары!

 

Писать ли стихи возлюбленной?

Напоминать ли о том, чтобы льстить ей, стихи сочиняя? Плохо только одно: песни теперь не в чести. Все похвалят стихи, но все пожелают подарка — Грубый милее богач, чем неимущий поэт. Истинно, век наш есть век золотой! Покупается ныне Золотом – почесть и власть, золотом – нежная страсть. Если с пустыми руками придешь ты, питомец Камены, Будь ты хоть сам Гомер – выставлен будешь, Гомер. Все же, хоть мало, а есть на земле и ученые девы, Да и невежды порой рады учеными слыть. Тех и других в стихах прославляй! За сладкое слово, Плохо ли, хорошо ль, всякая песня сойдет. Стоит прободрствовать ночь, сочиняя красавице песню: Вдруг да увидит в стихах хоть невеликий, а дар?

 

Можно ли привлекать подругу к участию в делах

Далее: если ты сам замыслил какое-то дело, Пусть и подруга твоя кстати попросит о нем. Если кому из твоих рабов обещал ты свободу — Пусть припадает, моля, чтоб заступилась она. Снять ли оковы с раба, отменить ли его наказанье — Все, что делаешь ты, делаешь ты для нее. Ей – почет, а польза – тебе, и ты не в убытке: Пусть насладится она ролью большой госпожи!

 

Лесть

Чтоб оставаться с тобой, должна твоя женщина помнить, Что от ее красоты стал ты совсем без ума. Если в тирийском она – похвали тирийское платье [70] , В косском [71] ли выйдет к тебе – косское тоже к лицу; Ежели в золоте вся, то сама она золота краше, Если закутана в шерсть – молви: «Чудесная шерсть!» Если предстанет в рубашке одной – вскричи: «Я пылаю!» И осторожно добавь: «А не простудишься ты?» Если пробор в волосах – не надобно лучшей прически; Если она завита – честь и хвала завиткам. Пляшет? Хвали ее руки. Поет? Хвали ее голос. Кончила петь и плясать? Громко об этом жалей. Самое ложе любви и самые радости ночи, Все, что любезно вдвоем, – все это можно хвалить. Пусть она будет мрачней и жесточе Медузы Горгоны — Слыша такие слова, станет мила и нежна. Только следи, чтоб она твоего не открыла притворства, И выраженьем лица не опрокинь своих слов! Скроешь искусство свое – молодец; а выдашь – досадуй: Веры тебе поделом с этой не будет поры.

 

Ухаживание за больной подругой

Часто в осенние дни, когда наливаются гроздья, Пурпурным крася вином лучшее время в году, То вдруг нажмут холода, то снова распустится лето, И переменчивый жар тяготой тело томит. Пусть подруга твоя останется в добром здоровье! Если же сляжет она, чувствуя воздух больной, — Тут-то тебе и явить всю любовь твою, всю твою верность, Тут-то и сеять тебе севы для будущих жатв! Не поддавайся тоске, на докучные глядя капризы, Все, что позволит она, делай своею рукой. Дай ей слезы увидеть твои, поцелуем не брезгуй, Дай пересохшим губам влажной коснуться щеки; К богу взывай, но громче взывай, чтоб она услыхала; Чаще рассказывай ей благополучные сны; Дряхлую бабку найми к очищению ложа и дома С серой и птичьим яйцом [72] в горстке трясущихся рук, — Все заботы твои оставят хорошую память: Многим открыли они путь к завещаньям чужим. Только и здесь ты сумей соблюсти в усердии меру — Возле больной суетясь, и опостылеть легко. Не говори ей: «Не ешь!», не подсовывай снадобий горьких — Пусть твой соперник и враг это возьмет на себя.

 

Привычка и разлука

Ветер, от берега вея, увел тебя в дальнее море — Здесь парусам корабля надобен ветер иной. Снову любовь некрепка, но привычка ей будет опорой: Дай ей пищу и срок – станет крепка и сильна. Бык, ужасный тебе, к тебе же ласкался теленком, Дуб, под которым лежишь, тонким тянулся ростком; Мал бывает родник, но куда ручеек ни польется, Станет полней и полней, новые воды приняв. Пусть же подруга привыкнет к тебе: привычка всесильна! Ради привычки такой не поленись поскучать! Пусть она видит и пусть она слышит тебя постоянно, Ночью и днем перед ней пусть твое будет лицо. А как уверишься в том, что она без тебя затоскует, Что и вдали от нее будешь по-прежнему мил, — Тут-то и отдых устрой. Отдохнувши, земля урожайней, И пересохшим полям в радость бывают дожди. Рядом дыша с Демофонтом, Филлида о нем не страдала, А как отчалил он вдаль, – вспыхнула жарким огнем. Дальним скитаньем Улисс тревожил тоску Пенелопы, И, Лаодамия, твой был вдалеке Филакид. Но берегись, не просрочь! Угасают со временем страсти, Дальний забудется друг, новая встанет любовь.

 

Почему невиновна Елена

Чтобы утешить печаль о далеком своем Менелае, Пала Елена в ночи гостю на жаркую грудь. Ах, Менелай, до чего же ты глуп! Одиноко уехав, Ты оставляешь в дому гостя с женою вдвоем! Лучше бы ястребу ты, обезумев, доверил голубок, Лучше бы горным волкам предал овчарню свою. Нет на Елене греха! Не преступен ее соблазнитель! Он поступил, как любой, – так поступил бы и ты. Ты ее сделал изменницей, дав им и время, и место, Ты ей указывал путь – и понимала она. Правда: ведь муж далеко, а гость обходительный близко, И на постели пустой страшно одной ночевать. Думай, как хочешь, Атрид, а по мне, так Елена невинна: То, что покладистый муж дал ей, она приняла.

 

Женщина всегда мстит за измену

Но ни коричневый вепрь, застигнутый в яростном гневе, Молниеносным клыком рвущий ретивых собак, Ни над сосущими львятами мать их, безгривая львица, Ни под неловкой пятой змейка, таящая яд, Так не бывают страшны, как страшна, услыхав об измене, Женщина в гневе своем: сердцем и взглядом горя, Рвется к огню и мечу, забывает стыдливость и чинность, Словно почуяв удар от Аонийских рогов. Вот Фасианка – она, по-варварски мстя за измену, Кровью любимых детей брачный омыла позор. Вот и другая жестокая мать – ты ласточку [73] видишь, Кровь у нее запеклась вечным клеймом на груди. Так расторгает любовь крепчайшие скрепы и связи, — Вот почему для мужчин эта опасна вина.

 

Что делать, чтобы отвести подозрения

Но не подумай, что мой приговор: «Будь верен единой», — Боже тебя сохрани! Это и в браке невмочь. Нет; но резвясь, умейте таить свои развлеченья: Ежели грех за душой – право, молва ни к чему. И не дари подарков таких, чтобы стали приметой, И постоянного дня не отводи для измен, И, чтоб тебя не сумели застичь в знакомом приюте, Разным подругам для встреч разное место назначь. А сочиняя письмо, перечитывай каждую строчку: Женщины видят в словах больше, чем сказано в них. Да, удар за удар воздает, сражаясь, Венера, И заставляет терпеть, что претерпела сама. Жил при супруге Атрид, и была непорочна супруга, Только по мужней вине злою преступницей став. Слух до нее доходил и про Хрисову дочь [74] , о которой Тщетно отец умолял, лавры повязкой овив, Слух доходил и о горе твоем, Лирнессийская дева [75] , Чей обернулся увод стыдной задержкой войны; Все же это был слух, а Кассандра явилась воочью — Сам победитель своей пленницы пленником был. Тут-то Тиндарова дочь и открыла Фиестову сыну [76] Сердце и ложе свое – тут-то и грянула месть.

 

Что делать, если твоя измена доказана

Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь; Но и попавшись врасплох, все отрицай до конца. Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно: Слишком униженный вид – тоже ведь признак вины. Но не жалей своих сил в постели – вот путь к примиренью! Что у Венеры украл, то вороти ей сполна.

 

Возбуждающие средства

Многим известен совет: принимать сатурейские травы, Вредные травы: по мне, это опаснейший яд; Или советуют с перцем принять крапивное семя, Или растертый пиретр во многолетнем вине; Но не желает таких побуждений к любовным утехам Та, чью обитель хранит тень Эрицинских холмов. Белый ешь пеласгийский чеснок, Алкафоевых севов [77] И бередящую ешь травку из наших садов; Мед с Гиметтской горы не вредит, полезны и яйца, И помогает орех с веток колючей сосны.

 

Возможен такт и в изменах

Но перестань, Эрато, вникать в ведовскую ученость! Ближе лежат рубежи бегу квадриги моей. Я говорил тебе, как утаить от подруги измену, Я же теперь говорю, как показать ее въявь. Не торопись меня обвинять в легкомыслии вздорном — Ведь и ладью по волнам разные ветры несут: То нас фракийский Борей, то Эвр подгоняет восточный, То под полотнищем Нот, то заполощет Зефир. Или взгляни, как на конских бегах то отпустит возница Вожжи, то, вновь натянув, сдержит летящих коней! Женщины есть и такие, кому наша преданность в тягость: В них угасает любовь, если соперницы нет. Изнемогает порою душа, пресытившись счастьем, Ибо не так-то легко меру в довольстве хранить. Словно огонь, в горенье своем растративший силы, Изнемогая, лежит, скрывшись под пеплом седым, Но поднеси ему серы – и новым он пламенем вспыхнет, И засияет опять ярко, как прежде сиял, — Так и душа замирает порой в нетревожимой лени: Острым кресалом ударь, чтоб разгорелась любовь! Пусть изведает страх, пусть теплая станет горячей. Пусть побледнеет в лице, мнимой измены страшась! О, четырежды счастливы, о, неисчетно блаженны Те, чья обида могла милую деву задеть, Чтобы она, об измене твоей услыхав боязливо, Бедная, пала без чувств, бледная, пала без слов! Мне бы такую любовь, чтоб, ревнуя, меня не жалела, Чтобы ногтями рвалась и к волосам, и к щекам, Чтобы взглянула – и в плач, чтоб яростным взором сверкала, Чтоб ни со мной не могла, ни без меня не могла! Спросишь, а долго ли ей о тебе стенать и метаться? Нет: подолгу томясь, слишком накопится гнев. Ты ее пожалей, обвей ее белую шею, Пусть она, плача, к твоей жаркой приникнет груди; Слезы уйми поцелуем, уйми Венериной лаской — Так, и только так, миром закончится брань. Вволю побуйствовать дай, дай ненависть вылить воочью И укроти ее пыл миром на ложе утех. Там – согласия храм, там распря слагает оружье, Там для блага людей в мир рождена доброта. Так, побранясь, голубок и голубка сольются устами И заворкуют вдвоем, нежную ласку суля.

 

Изначальный хаос в мире

В первоначальные дни все смешано было в природе: Звезды, море, земля – все это было одно. Время, однако, пришло, и хаос разъялся бесплодный: Небо взошло над землей, сушу вода облегла, Лес населило зверье, воздух принял летучую птицу, Стаи чешуйчатых рыб скрылись в текучей воде. Род человечий тогда бродил по степям одиноким, Грубым телом могуч, полон нетраченых сил: Лес ему – дом, трава ему – корм, листва ему – ложе; И человека не мог, встретясь, узнать человек. Но, говорят, укротила любовь их дикие души — Там, где друг с другом сошлись женский и мужеский род. Что они делали, в том ненадобен был им наставник: И без науки любовь сладкий вершила их труд. Птица с птицей в любви; меж рыб, в пучинах живущих, Для обоюдных услад самка находит самца; Лань за оленем идет; змея пленяется змеем; Даже собаку и пса вяжет любовная связь; Рада барану овца; быком наслаждается телка; Для плосконосой козы сладок нечистый козел; И за своим жеребцом кобылица, беснуясь, несется Через просторы полей и преграждающих рек. Будь же смелей! Чтобы боль укротить красавицы гневной, Из всевозможных лекарств лучшее есть при тебе. Это лекарство сильней Махаоновых зелий целебных, Чем прогневил госпожу, тем же прощенье добудь.

 

Речь Аполлона

Так я пел мою песнь; вдруг вижу я лик Аполлона, Вижу, касается он лиры своей золотой; Лавры в простертой руке, и лавром увенчан священный Лоб: певец и пророк взорам моим предстоит. И возвещает он так: «Шаловливый наставник влюбленных! Путь питомцев своих к храму направь моему, К храму, где письмена, по всему знаменитые миру, Всем приходящим гласят: всяк да познает себя [78] ! Только познавший себя умеет любить умудренно, Только ему и дано вымерить труд по плечу. Кто от природы красив, пускай красотой щеголяет, В ком благородный загар – плечи умей показать, Кто хорошо говорит, тот не будь молчаливым в собранье, Петь ли умеешь – так пой, пить ли умеешь – так пей! Только оратор пускай не вставляет речей в разговоры И полоумный поэт не произносит стихов». Так заповедует Феб – покорствуйте Фебовой воле! Только правдивая речь льется из божеских уст.

 

Бедствия любви

Я же продолжу свой путь – чтобы ты, умудренный любовник, Нашу науку познав, с верной добычей ушел. Нам не всегда борозда возвращает посевы сторицей, И не всегда кораблям веет попутный Зефир: Радостей мало дано, а горестей много влюбленным — Будь же готов претерпеть все, что тебе предстоит! Сколько над Гиблою [79] пчел, сколько зайцев на горном Афоне, Сколько синих маслин древо Минервы [80] дарит, Сколько на взморье песка, столько муки в любовной заботе — Желчью напоены жала, язвящие нас. Вот тебе говорят: «Ее нет», – а ты ее видел. Что же, не верь глазам и восвояси ступай. Вот, обещав тебе ночь, заперла она дверь перед носом — Так у порога в грязи целую ночь и лежи. Лгунья рабыня и та, оглядев тебя взглядом надменным, Спросит: «Кто там залег, дом наш в осаде держа?» Что ж, к косякам и к красавице злой обращай свои просьбы И, расплетя свой венок, розы рассыпь на порог. Скажет: «Приди», – ты придешь, а скажет: «Уйди», – уберешься. Ты ведь не грубый мужик, чтоб докучать ни за что! Разве приятно тебе услыхать: «Какой ты несносный!»? Нет, уж лучше терпеть: жди и дождись своего. А до поры не считай за позор ни брань, ни побои, И, перед милой склонясь, нежные ножки целуй.

 

Нужно терпеть соперника

Хватит с меня мелочей! Великого сердце взыскует. Высшую песнь завожу: люди, внимайте певцу! Пусть непомерен мой труд – в непомерном рождается подвиг! Только великих трудов хочет наука моя. Видишь соперника – будь терпелив: и победа твоею Станет, и ты, победив, справишь победный триумф. Это не смертный тебе говорит, а додонское древо [81] : Верь, из уроков моих это главнейший урок. Милой приятен соперник? Терпи. Он ей пишет? Пусть пишет. Пусть, куда хочет, идет; пусть, когда хочет, придет. Так и законный супруг угождает законной супруге, И помогает ему, нежно присутствуя, сон. Сам я, увы, признаюсь, в искусстве таком неискусен, Сам в науке моей тут я плохой ученик. Как? У меня на глазах соперник кивает подруге, Я же терпи и не смей выразить праведный гнев? Поцеловал ее друг, а я от этого в ярость, — Ах, какой я подчас варвар бываю в любви! Дорого, дорого мне обходилось мое неуменье — Право, умней самому друга к подруге ввести! Ну, а лучше всего не знать ничего и не ведать, Чтоб не пришлось ей скрывать вымыслом краску стыда. Нет, не спешите подруг выводить на чистую воду: Пусть грешат и, греша, верят, что скрыты грехи. Крепнет любовь у изловленных: те, что застигнуты вместе, Рады и дальше делить общую участь свою.

 

Мифологический пример: Марс и Венера

Всем на Олимпе знаком рассказ о том, как когда-то Марс и Венера вдвоем пали в Вулканову сеть. Марс-отец, обуянный к Венере безумной любовью, Из рокового бойца нежным любовником стал. И не отвергла его, не была жестокой и грубой К богу, ведущему в бой, та, что нежней всех богинь. Ах, как часто она, говорят, потешалась над мужем, Над загрубелой рукой и над хромою стопой! Сколько раз перед Марсом она представляла Вулкана! Это ей было к лицу: прелесть мила в красоте. Но поначалу они умели скрывать свои ласки И в осторожном стыде прятали сладость вины. Солнце о них донесло – возможно ли скрыться от Солнца? Стала измена жены ведома богу огня. Солнце, Солнце! зачем подавать дурные примеры? Есть и молчанью цена – рада Венера платить. Мульцибер [82] тайную сеть, никакому не зримую оку, Петля за петлей сплетя, вскинул на ложе богов. К Лемносу вымышлен путь; любовники мчатся к объятью И в захлестнувшем силке оба, нагие, лежат. Муж скликает богов; позорищем пленные стали; Трудно богине любви слезы в глазах удержать. Ни заслонить им глаза от стыда, ни скромную руку Не поднести на беду к самым нескромным местам. Кто-то, смеясь, говорит: «Любезный Марс-воеватель, Если в цепях тяжело, то поменяйся со мной!» Еле-еле Вулкан разомкнул их по просьбе Нептуна; Мчится Венера на Кипр; мчится во Фракию Марс [83] . С этих-то пор что творилось в тиши, то творится открыто: Ты, Вулкан, виноват в том, что не стало стыда! Ты ведь и сам уж не раз признавался в своем неразумье, Горько жалея, что так был и умен, и хитер. Помните этот запрет! Запретила влюбленным Диона Против других расставлять сети, знакомые ей! Не замышляйте ж и вы на соперника хитростей тайных И не вскрывайте письмен, писанных скрытной рукой. Пусть вступившие в брак, освященный огнем и водою [84] , Пусть их ловят мужья, ежели сами хотят!

 

Искусство любви не для замужних женщин. Стыдливость любви

Я же повторно клянусь, что пишу лишь о том, что законно, И что замужней жене шутка моя не указ. Кто невегласам раскрыть посмеет святыни Цереры Или таимый обряд самофракийских жрецов? Невелика заслуга молчать о том, что запретно, Но велика вина этот нарушить запрет. Ах, поделом, поделом нескромный терзается Тантал Жаждой в текучей воде меж неприступных плодов! Пуще всего Киферея велит хранить свои тайны: Кто от природы болтлив, тот да не близится к ней! Не в заповедных ларцах [85] Кипридины таинства скрыты, В буйном они не гремят звоне о полую медь, — Нет, между нами они, где сошлись человек с человеком, Но между нами они не для показа живут. Даже Венера сама, совлекши последние ткани, Стан наклоняет, спеша стыд свой ладонью затмить. Только скотина скотину у всех на глазах покрывает, Но и от этой игры дева отводит глаза. Нашей украдке людской запертые пристали покои, Наши срамные места скрыты под тканью одежд; Нам соблазнителен мрак и сумрак отраден туманный — Слишком ярок для нас солнцем сверкающий день. Даже и в те времена, когда от дождя и от зноя Крыши не знал человек, ел под дубами и спал, — Даже тогда сопрягались тела не под солнечным небом: В рощах и гротах искал тайны пещерный народ. Только теперь мы в трубы трубим про ночные победы, Дорого платим за то, чтоб заслужить похвальбу. Всякий и всюду готов обсудить любую красотку, Чтобы сказать под конец: «Я ведь и с ней ночевал!» Чтоб на любую ты мог нескромным показывать пальцем, Слух пустить о любой, срамом любую покрыть, Всякий выдумать рад такое, что впору отречься: Если поверить ему – всех перепробовал он! Если рукой не достать – достанут нечистою речью, Если не тронули тел – рады пятнать имена. Вот и попробуй теперь ненавистный влюбленным ревнивец, Деву держать взаперти, на сто затворов замкнув! Это тебя не спасет: растлевается самое имя, И неудача сама рада удачей прослыть. Нет, и в счастливой любви да будет язык ваш безмолвен, Да почивает на вас тайны священный покров.

 

Изъяны внешности подруги

Больше всего берегись некрасивость заметить в подруге! Если, заметив, смолчишь, – это тебе в похвалу. Так Андромеду свою никогда ведь не звал темнокожей Тот, у кого на стопах два трепетали крыла; Так Андромаха иным полновата казалась не в меру — Гектор меж всеми один стройной ее находил. Что неприятно, к тому привыкай: в привычке – спасенье! Лишь поначалу любовь чувствует всякий укол. Свежую ветку привей на сук под зеленую кожу — Стоит подуть ветерку, будет она на земле; Но погоди – и окрепнет она, и выдержит ветер, И без надлома снесет бремя заемных плодов. Что ни день, то и меньше в красавице видно ущерба: Где и казался изъян, глядь, а его уж и нет. Для непривычных ноздрей отвратительны шкуры воловьи, А как привыкнет чутье – сколько угодно дыши. Скрасить изъян помогут слова. Каштановой станет Та, что чернее была, чем иллирийская смоль; Если косит, то Венерой зови; светлоглаза – Минервой; А исхудала вконец – значит, легка и стройна; Хрупкой назвать не ленись коротышку, а полной – толстушку, И недостаток одень в смежную с ним красоту. Сколько ей лет, при каких рождена она консулах, – это Строгий должен считать цензор [86] , а вовсе не ты; И уж особенно – если она далеко не в расцвете И вырывает порой по волоску седину.

 

Зрелый возраст. Сладострастье для обоих

Но и такою порой и порой еще более поздней Вы не гнушайтесь, юнцы: щедры и эти поля! Будет срок – подкрадется и к вам сутулая старость; Так не жалейте трудов в силе своей молодой! Или суда по морям, или плуги ведите по пашням, Или воинственный меч вскиньте к жестоким боям, Или же мышцы, заботу и труд сберегите для женщин: Это ведь тоже война, надобны силы и здесь. Женщина к поздним годам становится много искусней: Опыт учит ее, опыт, наставник искусств. Что отнимают года, то она возмещает стараньем; Так она держит себя, что и не скажешь: стара. Лишь захоти, и такие она ухищренья предложит, Что ни в одной из картин столько тебе не найти. Чтоб наслажденья достичь, не надобно ей подогрева: Здесь в сладострастье равны женский удел и мужской. Я ненавижу, когда один лишь доволен в постели (Вот почему для меня мальчик-любовник не мил), Я ненавижу, когда отдается мне женщина с виду, А на уме у нее недопряденная шерсть; Сласть не в сласть для меня, из чувства даримая долга, — Ни от какой из девиц долга не надобно мне! Любо мне слышать слова, звучащие радостью ласки, Слышать, как стонет она: «Ах, подожди, подожди!» Любо смотреть в отдающийся взор, ловить, как подруга, Изнемогая, томясь, шепчет: «Не трогай меня!» Этого им не дает природа в цветущие годы, К этому нужно прийти, семь пятилетий прожив. Пусть к молодому вину поспешает юнец торопливый — Мне драгоценнее то, что из старинных амфор. Нужно платану дозреть, чтобы стал он защитой от солнца, И молодая трава колет больнее ступню. Ты неужели бы мог предпочесть Гермиону Елене, И неужели была Горга [87] красивей, чем мать? Нет: кто захочет познать утехи поздней Венеры, Тот за усилье свое будет стократ награжден.

 

Прикосновения

Но наконец-то вдвоем на желанном любовники ложе: Муза, остановись перед порогом Любви! И без тебя у них потекут торопливые речи, И для ласкающих рук дело найдется легко. Легкие пальцы отыщут пути к потаенному месту, Где сокровенный Амур точит стрелу за стрелой. Эти пути умел осязать в своей Андромахе Гектор, ибо силен был он не только в бою; Эти пути могучий Ахилл осязал в Брисеиде В час, как от ратных трудов шел он на ложе любви. Ты позволяла себя ласкать, Лирнессийская дева, Пальцам, покрытым еще кровью фригийских бойцов; Или, быть может, тебе, сладострастная, это и льстило — Чувствовать телом своим мощь победительных рук? Но не спеши! Торопить не годится Венерину сладость: Жди, чтоб она, не спеша, вышла на вкрадчивый зов. Есть такие места, где приятны касания женам; Ты, ощутив их, ласкай; стыд – не помеха в любви, Сам поглядишь, как глаза осветятся трепетным блеском, Словно в прозрачной воде зыблется солнечный свет, Нежный послышится стон, сладострастный послышится ропот, Милые жалобы жен, лепет любезных забав!

 

Соитие

Но не спеши распускать паруса, чтоб отстала подруга, И не отстань от нее сам, поспешая за ней: Вместе коснитесь черты! Нет выше того наслажденья, Что простирает без сил двух на едином одре! Вот тебе путь, по которому плыть, если час безопасен, Если тревожащий страх не побуждает: «Кончай!» А пред угрозой такой – наляг, чтобы выгнулись весла, И, отпустив удила, шпорой коня торопи.

 

Величие победы

Труд мой подходит к концу. Вручите мне, юные, пальму, И для душистых кудрей миртовый свейте венок! Был Подалирий велик врачевством меж давних данаев, Мощною дланью – Ахилл, Нестор – советным умом, Чтеньем в грядущем – Калхант, мечом и щитом – Теламонид, Автомедонт – при конях, я же – в Венере велик. Юные, ваш я поэт! Прославьте меня похвалою, Пусть по целой земле имя мое прогремит! Вам я оружие дал, как Вулкан хромоногий – Ахиллу: Как победил им Ахилл, так побеждайте и вы. Но не забудь, победитель, повергнув под меч амазонку, В надписи гордой сказать: «Был мне наставник Назон». Но за мужами вослед о науке взывают и девы. Вам я, девы, несу дар моих будущих строк.

 

Книга III

 

Женская добродетель

Дал я данайцам разить амазонок, теперь амазонкам, Пентесилея [88] , твоим должен я вверить мечи. Равными будьте в борьбе, а победу укажет Диона И легкокрылый Амур, в миг облетающий мир. Несправедливо идти с оружием на безоружных, И недостойны мужчин лавры подобных побед. Может быть, скажут: «Зачем волчицу вести на овчарню И ядовитой змее новый указывать яд?» Это не так; не спешите же многих винить за немногих, Каждой женщине будь честь по заслугам ее. Да, и младший Атрид, и старший Атрид, без сомненья, Могут Елену винить и Клитемнестру винить; Да, Оиклид [89] по вине Эрифилы, рожденной Талаем, Сам живой, на живых к мертвым спустился конях; Но Пенелопа ждала, далекому верная мужу, Десять битвенных лет, десять скитальческих лет; Но Филакиду жена попутчицей стала в кончине И за супругом вослед в юных угасла годах; Но в пагасейском дому спасла Феретова сына [90] И заменила жена мужа на смертном одре; Но: «Не покинь, Капаней! Прах с прахом смешаем!» – сказала Так Ифиада [91] , всходя на погребальный костер. Слово само «добродетель» есть женского рода и вида — Так мудрено ль, что она женскому роду близка? Впрочем, подобным сердцам не надобна наша наука, И не настолько велик парус на нашем челне: Лишь о нетрудной любви говорится в моих наставленьях — Женщинам это урок, как сохранить им любовь. Женщине лук не с руки, не жжет она факелом ярым: Женские стрелы с трудом ранят мужские сердца. Част в мужчинах обман, но редок в юных подругах — Как ни старайся, тебе не за что их упрекнуть. Это Ясон обманул детей своих мать, Фасианку, Ибо в объятья свои новую принял жену! Из-за тебя, Тесей, Ариадна лежала, страдая, Там, на пустом берегу, снедью для чаек морских! Спросишь про Девять путей, откуда такое названье? Скажут: Филлиду любя, рощи рыдали о ней! Гость, который в молве слывет образцом благочестья, Меч Элиссе вручив, сам ее бросил на меч!

 

Женщины не знают науки любви

В чем причина всех бед? Науки любить вы не знали! Вы не учились, а страсть только наукой крепка. Быть бы в неведенье вам и досель, – но вот Киферея, Вдруг предо мною представ, мне заповедала так: «Чем виноваты, скажи, злополучные девы и жены, Что безоружный их сонм предан оружью мужчин? Были наукой мужчин две тобой сочиненные книги — Ныне наука твоя женщинам помощью будь. Помнишь, как древний певец [92] , позором ославив Елену, Вскоре пропел ей хвалу, пущую славу стяжав? Ты уж давно мне знаком – так избавь от страданий красавиц! И благодарностью их счастлив ты будешь вовек». Эти промолвив слова, богиня, венчанная миртом, Мне, певцу, подала семя и лист из венка. Благоговейно их взяв, я восчувствовал божию силу: Светом эфир просиял, бремя упало с души.

 

Главный урок: время бежит

Дар мой – дар божества! Поспешайте же, девы, к уроку, Ежели вам не в запрет званья, законы и стыд. Не забывайте, что вас ожидает грядущая старость — Дорого время любви, даром не тратьте ни дня. Радуйтесь жизни, пока в цвету весенние годы: Время быстрее бежит, чем торопливый поток. Ни миновавшей волны не воротит речное теченье, Ни миновавшего дня времени бег не вернет. Пользуйся, годы не ждут, скользя в легкокрылом полете: Радости ранней поры поздней порой не придут. Эти седые кусты я видел в фиалковом цвете. С этих колючих шипов рвал я цветы для венка. Ты, что нынче строга к влюбленным поклонникам, вспомни: Горько старухою стыть на одиноком одре! Не затрещит твоя дверь под напором ночного гуляки, Не соберешь поутру россыпи роз под окном. Ах, как легко, как легко морщины ложатся на кожу, Как выцветает у нас нежный румянец лица! Прядь, о которой клялась ты: «Была она с детства седою!» — Скоро по всей голове густо пойдет сединой. Змеи старость свою оставляют в сброшенной коже, Вместе с рогами олень ношу снимает годов; Только нам облегчения нет в непрерывных утратах — Рвите же розы, пока в прах не опали они! Да и рождая детей, становится молодость старше: Жатву за жатвой даря, изнемогают поля. Разве стыдится Луна латмийского Эндимиона? Разве позорен Кефал розовоперстой Заре? Та, от кого рождены Эней и Гармония миру, Разве досель не грустит об Адонисе-ловце?

 

От вольного поведения ничего не убудет

Смертные жены, для вас пример указуют богини: Не отвечайте же «нет» жадным желаньям мужским! Страшно обмана? Зачем? Все ваше останется с вами: Не убывает оно, сколько его ни бери. Сточится сталь сошника, обкатаются камни о камни, Но не иссякнет одно – то, чем дается любовь. Разве кто запретит огню от огня зажигаться Или возьмет под замок воду в пучинах морей? Так почему же твердит красавица другу: «Не надо»? Надо ли воду жалеть, ежели вдоволь воды? Я не к тому ведь зову, чтобы всем уступать без разбора, Я лишь твержу: не скупись! Твой безубыточен дар. В дальнем пути мой корабль ожидает неслабого ветра, А для начала пути в пользу и легкий Зефир.

 

Уход за собой. Современная цивилизация

Это начало – уход за собой. На ухоженной пашне Всюду щедрее зерно, в грозди ухоженной – хмель. Божий дар – красота; и если прикинуть без лести, То ведь придется признать: дар этот есть не у всех. Нужен уход красоте, без него красота погибает, Даже если лицом схожа с Венерой самой. Если красавицы давних времен за собой не следили, Были причиной тому грубые вкусы мужей. Ежели толстый хитон случалось надеть Андромахе, Что из того? У нее муж был суровый боец. Разве могла бы жена, разубравшись, предстать пред Аяксом, Перед Аяксом, чей щит семь покрывали быков? Век простоты миновал. В золотом обитаем мы Риме, Сжавшем в мощной руке все изобилье земли. На Капитолий взгляни; подумай, чем был он, чем стал он: Право, как будто над ним новый Юпитер царит! Курия стала впервые достойной такого сената, — А когда Татий царил, хижиной утлой была; Фебу и нашим вождям засверкали дворцы Палатина [93] Там, где прежде поля пахотных ждали волов. Пусть другие поют старину, я счастлив родиться Ныне, и мне по душе время, в котором живу! Не потому, что земля щедрей на ленивое злато, Не потому, что моря пурпуром пышным дарят, Не потому, что мраморы гор поддаются железу, Не потому, что из волн крепкий возвысился мол, — А потому, что народ обходительным стал и негрубым, И потому, что ему ведом уход за собой.

 

Вкус

Так не вдевайте же в уши себе драгоценные камни, Те, что в зеленой воде черный находит индус; Не расшивайте одежд золотыми тяжелыми швами — Роскошь такая мужчин не привлечет, а спугнет. Нет, в красоте милей простота. Следи за прической — Здесь ведь решает одно прикосновенье руки! — И не забудь, что не все и не всех одинаково красит: Выбери то, что к лицу, в зеркало глядя, проверь. К длинным лицам идет пробор, проложенный ровно: У Лаодамии так волос лежал без прикрас. Волосы в малом пучке надо лбом и открытые уши — Эта прическа под стать круглому будет лицу. Можно на оба плеча раскинуть далекие кудри, Как их раскидывал Феб, лиру певучую взяв; Можно связать их узлом на затылке, как дева Диана, Что, подпоясав хитон, гонит лесное зверье; Этой к лицу высокий начес, чем пышнее, тем лучше, Та – волосок к волоску пряди уложит плотней; Этой будет хорош черепаховый гребень Киллены [94] , Той – широкий поток вольных волнистых волос. Но как нельзя на ветвистом дубу желудей перечислить, Пчел на Гиблейских лугах, зверя в Альпийских горах, Так нельзя перечесть, какие бывают прически — С каждым новым мы днем новые видим вокруг! А для иных хороша и небрежность; чтоб ты причесалась Утром сегодня – но пусть кажется, будто вчера! Так безыскусно искусство. Такою увидел Иолу И произнес Геркулес: «Вот оно, счастье мое!» Вакх такою тебя вознес на свою колесницу, Дева Кносской земли, в кликах сатиров своих.

 

Женщина может украшать себя и в старости

О, как природа щедра к красоте и девичьей, и женской, Сколько дает она средств всякий урон возместить! Этого нам не дано, мужчинам, и жадная старость Нам обнажает чело, словно деревья Борей. Ну, а у женщины есть для седин германские травы, Соком которых она станет темней, чем была; Женщина может купить накладные густейшие кудри И по доступной цене сделать чужое своим; В этом не видят они никакого стыда, и торговля Бойко идет на глазах у Геркулеса и Муз [95] .

 

Одежда

Нужно ли мне говорить и о платье? И здесь бесполезно И золотое шитье, и финикийский багрец. Право, безумно таскать на себе все свое состоянье, Ежели столько вокруг красок дешевле ценой! Вот тебе цвет прозрачных небес в безоблачный полдень, В час, когда солнечный Австр не угрожает дождем; Вот тебе цвет святого руна, на котором когда-то Фрикс и Гелла спаслись от раздраженной Ино; Вот тебе ткань, чей цвет – как волна [96] , чье имя – морское, — Верю, одеты в нее нимфы в пучинах зыбей; В этой сияет шафран (не таким ли сияет шафраном Росной Авроры восход на светоносных конях?); В этой – пафосские мирты [97] , а в той – белоснежные розы, Та – аметистом цветет, та – журавлиным пером; Не позабыт ни миндаль, ни твой, Амариллида, желудь, Воск пчелиный – и тот ткани название дал. Сколько рождает цветов весною земля молодая, Сонную зиму прогнав, каждой лозою цветя, — Столько и больше того есть красок на женских одеждах, Только умей распознать, что кому больше к лицу. Белой коже – черная ткань: такова Брисеида — В черной одежде ее быстрый похитил Ахилл. Темной коже – белая ткань: прекрасная в белом, Так на скалистый Сериф вышла Кефеева дочь [98] …

 

Уход за телом, косметика

Я уж хотел продолжать, чтобы по́том не пахли подмышки, И чтобы грубый не рос волос на крепких ногах, — Но ведь уроки мои не для женщин Кавказских ущелий И не для тех, чьи поля поит мизийский Каик [99] ! Право, тогда почему не добавить бы: чистите зубы И умывайте лицо каждое утро водой? Сами умеете вы румянец припудривать мелом, Сами свою белизну красите в розовый цвет. Ваше искусство заполнит просвет меж бровью и бровью, И оттенит небольшой мушкою кожу щеки. Нет ничего дурного и в том, чтоб подкрашивать веки В нежный пепельный цвет или в киднийский шафран [100] . Есть у меня о таких предметах особая книга [101] , — Хоть небольшая, она стоила многих трудов; Там вы найдете совет и о том, как поправить осанку — Верьте, в науке моей не позабыто ничто.

 

При этом нужно выглядеть естественно

Но красота милей без прикрас – поэтому лучше, Чтобы не видели вас за туалетным столом. Не мудрено оробеть, увидя, как винное сусло, Вымазав деве лицо, каплет на теплую грудь! Как отвратительно пахнет тот сок, который в Афинах Выжат из грязных кусков жирной овечьей шерсти! Я на глазах у мужчин не сосал бы косточки ланьей, Я у мужчин на глазах чистить не стал бы зубов, — То, что дает красоту, само по себе некрасиво: То, что в работе, – претит, то, что сработано, – нет. Это литье, на котором красуется подпись Мирона, Прежде являло собой медный бесформенный ком; Это кольцо, чтобы стать кольцом, побывало в расплаве; Ткань, что надета на вас, грязною шерстью была; Мрамора грубый кусок Венерою стал знаменитой, Чья отжимает рука влагу из пенных волос, — Так же и ты выходи напоказ лишь во всем совершенстве: Скрой свой утренний труд, спящей для нас притворись. Надо ли мне понимать, отчего так лицо твое бело? Нет, запри свою дверь, труд незаконченный спрячь. Что не готово, того не показывай взгляду мужскому — Многих на свете вещей лучше им вовсе не знать. Весь в золотых скульптурах театр – но вглядись, и увидишь, Как деревянный чурбан тоненьким золотом крыт. К ним не дают подходить, покуда они не готовы — Так, вдалеке от мужчин, строй и свою красоту.

 

Уход за волосами

Волосы – дело другое. Расчесывай их беззапретно И перед всеми раскинь их напоказ по плечам. Только спокойною будь, сдержись, коли станешь сердиться, Не заставляй без конца их расплетать и сплетать! Пусть служанка твоя от тебя не боится расправы: Щек ей ногтями не рви, рук ей иглой не коли, — Нам неприятно смотреть, как рабыня, в слезах и в уколах, Кудри должна завивать над ненавистным лицом. Если же мало красы в волосах твоих – дверь на запоры, Будь твоя тайна святей тайн Благодатных Богинь [102] ! Помню, подруге моей обо мне доложили внезапно — Вышла красотка, парик задом надев наперед. Злейшим лишь нашим врагам пожелаю подобного срама, Пусть на парфянских девиц этот позор упадет! Стыдно быку без рогов и стыдно земле без колосьев, Стыдно кусту без листвы, а голове без волос.

 

Как скрывать телесные недостатки

Вы не мои ученицы, увы, Семела и Леда, Мнимый Сидонянку [103] бык по морю вез не ко мне; Не о Елене пекусь, которую так домогались Умный супруг – воротить, умный Парис – сохранить; Нет, меж моих учениц есть получше лицом, есть похуже, — Тех, что похуже лицом, больше бывает всегда. Те, что собой хороши, моей не прельстятся наукой: Данная им красота и без науки сильна. Ежели на море тишь – моряк беззаботно отважен, Ежели вздулись валы – помощь нужна моряку. Редко встречаешь лицо без изъяна. Скрывайте изъяны В теле своем и лице, если под силу их скрыть! Если твой рост невелик и сидящей ты кажешься, стоя, Вправду побольше сиди или побольше лежи; А чтобы, лежа, не дать измерять себя взорам нескромным, Ты и на ложе своем тканями ноги прикрой. Если ты слишком худа, надевай потолще одежду И посвободней раскинь складки, повисшие с плеч; Если бледна, то себя украшай лоскутами багрянца, Если смугла – для тебя рыбка на Фаросе [104] есть. Ножку нескладного вида обуй в башмачок белоснежный; Голень, что слишком худа, всю ремешками обвей. Слишком высокие плечи осаживай тонкой тесьмою; Талию перетянув, выпуклей сделаешь грудь. Меньше старайся движеньями рук помогать разговору, Ежели пальцы толсты или же ноготь кривой. Не говори натощак, если дух изо рта нехороший, И постарайся держать дальше лицо от лица. А у которой неровные, темные, крупные зубы, Та на улыбку и смех вечный положит запрет.

 

Как улыбаться и смеяться

Трудно поверить, но так: смеяться – тоже наука, И для красавицы в ней польза немалая есть. Рот раскрывай не во всю ширину, пусть будут прикрыты Зубы губами, и пусть ямочкой ляжет щека. Не сотрясай без конца утробу натужливым смехом — Женственно должен звучать и легкомысленно смех. А ведь иная, смеясь, неумело коверкает губы, А у иной, на беду, смех на рыданье похож, А у иной получается смех завыванием грубым, Словно ослица ревет, жернов тяжелый взвалив. Что не подвластно науке? И смех подвластен, и слезы — Каждая знает для слез время, и меру, и вид.

 

Речь

Ну, а что уж о том говорить, как нарочно картавят И по заказу язык нужный коверкает звук? Этот невнятный лепечущий выговор – тоже ведь мода; Нужно учиться болтать хуже, чем можешь болтать. Все, что на пользу вам может пойти, на заметку берите: Нужно бывает подчас даже учиться ходить.

 

Поступь, обнажение рук

Женская поступь – немалая доля всей прелести женской, Женскою поступью нас можно привлечь и спугнуть. Вот выступает одна, развеваются складки туники, Важно заносит ступню, ловким бедром шевелит; Вот другая бредет, как румяная умбрская баба [105] , И отмеряет шаги, ноги расставив дугой; Эта – слишком груба, а эта – изнежена слишком: Что ж, как во всем, так и здесь верная мера нужна. Но непременно сумей обнажить свою левую руку — Локоть открой напоказ, ниже плеча и плечо. Это я вам говорю, у которых белая кожа: Каждый к такому плечу рад поцелуем припасть.

 

Пение, музыка и чтение вслух

В дальних когда-то морях чудовища жили сирены И завлекали суда пением звонким своим. Отпрыск Сизифа Улисс меж замкнувшими уши единый Путы едва не порвал, их услыхав голоса. Славная пение вещь: учитесь пению, девы! Голосом часто берет та, что лицом не берет. Пробуйте голос на песнях, которые петы в театрах, Или которые к нам с нильских пришли берегов [106] . Правой рукою – за плектр, а левой рукой – за кифару, Женщина, взяться умей: вот пожеланье мое! Скалы и диких зверей чаровала Орфеева лира, И Ахеронтову зыбь, и трехголового пса; Сын, отомстивший за мать [107] , твоей оживленные песней Камни послушные шли в кладку фиванской стены; Рыбу немую и ту, если давнему верить рассказу, Пеньем и лирной игрой славный пленил Арион, — Так научись же и ты на струны игривые наблы [108] Быстрые руки бросать: набла – подруга забав. Знай и косского строки певца [109] , и стихи Каллимаха, Знай и хмельные слова музы теосских пиров, Знай сочиненья Сафо (что может быть их сладострастней?), И как хитрец продувной Гета дурачит отца; С пользою можно читать и тебя, наш нежный Проперций, Или же ваши стихи, Галл и любезный Тибулл, Или Варронов рассказ о том, как руно золотое, Фрикс, на го́ре твоей послано было сестре, Или о том, как скитался Эней, зачиная высокий Рим, – знаменитей поэм не было в Риме и нет. Может быть, к их именам и мое вы добавите имя, Может быть, строки мои минут летейскую топь, Может быть, кто-нибудь скажет и так: «Не забудь и поэта, Что наставленья свои дал и для нас, и для них, Три его книги [110] возьми, любовных собрание песен, Выбрав, что можно из них голосом нежным прочесть, Или сумей выразительно спеть одно из посланий Тех, которые он первым из римлян сложил». Пусть это сбудется! Сделайте так, дорогие Камены, Феб-покровитель, и ты, рогом украшенный Вакх!

 

Танец

Далее, как не сказать, что надо уметь от застолья В пляске пройтись, щегольнув ловким движением рук? Гибкий плясун на подмостках всегда привлекает вниманье — Так хороша быстрота и поворотливость тел!

 

Азартные игры

О мелочах говорить не хочу – что надо и в бабках Толк понимать, и в игре в кости последней не быть: Надобно знать, то ли трижды метнуть, то ли крепко подумать, Что принимать на себя, в чем, подчинясь, уступить. Если играешь в «разбойников», будь осмотрительна тоже: Пешка, встретясь с двумя, сразу уходит с доски, Воин без пары своей и стесненный борьбу продолжает, Вновь повторяя и вновь соревновательный ход. Гладкие шарики пусть насыплют в открытую сетку — По одному вынимай, не шевеля остальных. Есть и такая игра, где столько прочерчено линий, Сколько месяцев есть в быстробегущем году; Есть и такая, где каждый выводит по трое шашек, А побеждает, кто смог в линию выстроить их. Много есть игр, и надо их знать красавице умной, Надо играть: за игрой часто родится любовь. Но недостаточно быть знатоком бросков и расчетов — Нужно собою владеть, это трудней и важней. Мы за игрой забываем себя, раскрываемся в страсти, Как на ладони, встает все, что у нас на душе: Гнев безобразный встает, и корыстолюбье бушует, И начинают кипеть ссоры, обиды и брань; Счет на упреки идет, оглашается криками воздух, Каждый обиду свою гневным вверяет богам. Запись забыта, все рвутся, божась, к своему и к чужому, Слезы текут по щекам, – сам я свидетель тому. О, всевышний Юпитер, храни от такого позора Женщин, которые ждут случая вызвать любовь. Эти забавы природа оставила женскому полу, А для мужчин у нее дар оказался щедрей. Им развлеченье – и меч, и диск, и дрот, и оружье, И о короткой узде конная рысь по кругам.

 

Прогулки

Вам же, красавицы, нет ни Марсова поля, ни Тибра, Ни леденящей воды, льющейся с девственных гор [111] . Вместо этого вам – гулять под Помпеевой тенью В дни, когда солнцем горит Девы небесной чело; Не позабудьте взойти к лавроносному Фебову храму, В память о том, как в зыбях сгинул египетский флот, Или туда, где сестра, и жена, и зять полководца В честь корабельных побед вывели строй колоннад [112] ; У алтарей побывайте, где ладан дымится Исиде; В трех театрах [113] места ждут вас на самом виду; Теплая кровь пятнает песок ради вашего взгляда, И огибает столбы бег раскаленных колес. Кто неприметен – безвестен; а разве безвестное любят? Много ли пользы в красе, если она не видна? Можешь в лирной игре превзойти Амебея с Фамирой [114] — Если не слышат тебя, пользы от этого нет. Если б Венеру свою Апеллес [115] не выставил людям — Все бы скрывалась она в пенной морской глубине.

 

Известность поэтов

Мы, воспеватели тайн, к чему мы стремимся, поэты? Слава, только она – наша заветная цель. В давние дни о поэтах пеклись владыки и боги, Песнями хоры гремя, много стяжали наград; Было священно величье певцов, и было почтенно Имя певцов, и к певцам грудой богатства текли. Энний, рожденный в горах Калабрийских, нашел себе право Рядом с тобой, Сципион, место в гробнице обресть. Нынче не то: поэтический плющ нигде не в почете, Праздностью люди зовут труд для ученых Камен. Но и теперь забываем мы сон, труждаясь для славы! Скрой «Илиаду» – и где вся твоя слава, Гомер? Скрой Данаю от глаз, чтобы дряхлою стала старухой В башне своей, и скажи, где вся ее красота?

 

Появление в людных местах

Вам, красавицы, вам нужны многолюдные толпы, Нужно чаще ходить там, где теснится народ! К целому стаду овец идет за овцою волчица, В целой стае птиц ищет добычи орел. Так и свою вы должны красоту показывать всюду, Чтобы из многих один вашим поклонником стал. Всюду старайся бывать, где есть кому приглянуться, Не позабудь ничего, чтобы пленительной быть. Случай – великое дело: держи наготове приманку, И на незримый крючок клюнет, где вовсе не ждешь. Часто ловцы по лесам понапрасну с собаками рыщут — Вдруг неожиданно сам в сети несется олень. Разве могла Андромеда питать хоть какую надежду, Что обольстится Персей видом заплаканных глаз? Волосы в роспуск и слезы в глазах пленяют нередко — Плача о муже, подчас нового мужа найдешь.

 

Нужно беречься обманщиков

Но избегайте мужчин, что следят за своей красотою, Тех, у которых в кудрях лег волосок к волоску! Что они вам говорят, то другим говорили без счета: Вечно изменчива в них и непоседлива страсть, Как постоянными женщинам быть, если сами мужчины Непостояннее их, сами к любовникам льнут? Трудно поверить, но верьте. Когда бы поверила Троя Речи Кассандры своей – Трое стоять бы вовек. Есть и такие, которым любовь – лишь покров для обмана, Чтобы на этом пути прибылей стыдных искать. Даже если у них ароматами кудри сияют, Даже если башмак тонким глядит язычком, Даже если на них тончайшая тога, и даже Если на пальцах у них перстень на перстень надет, — Все равно, меж такими, быть может, и самый учтивый — Вор, которого жжет страсть по плащу твоему. «Это – мое!» – лишась своего, взывают девицы; «Это – мое!» – в ответ грянет им рыночный гул. Мирно, Венера, глядишь из-под крытого золотом храма В сонме своих Аппиад ты на такие дела. Много по Риму имен дурною запятнаны славой — С кем поведешься, за тех будешь страдать и сама. Пусть чужая беда в своей вам послужит уроком: Не открывайте дверей мужу, в чьем сердце – обман! Пусть клянется Тесей, не внимайте ему, кекропиды, — Боги, свидетели клятв, к клятвам привыкли таким. Ты, Демофонт, подражая отцу, позабыл о Филлиде — Как же теперь, Демофонт, верить обетам твоим? За обещанья мужчин обещаньями, жены, платите; Ласкою – только за дар: вот ваш устав и закон. Женщина может украсть святыни Исидина храма, Может у Весты огонь на очаге угасить, Может мужчине подать аконит с растертой цикутой, Если, подарки приняв, может в любви отказать!

 

Не сразу нужно давать ответ

Ближе к делу зовет меня дух. Натяни свои вожжи, Муза, не то на скаку кони тебя сокрушат! Есть для того, чтоб нащупывать брод, восковые таблички: Их для тебя передаст верной служанки рука. Перечитай не раз и не два, по словам догадайся, То ли притворна любовь, то ли от сердца она. Прежде, чем дать свой ответ, помедли, однако недолго: От промедленья любовь в любящем станет острей. А отвечая юнцу, не спеши уступать, соглашаясь, Но не спеши и давать сразу отказ наотрез. Страх внуши и надежду внуши, и при каждой отсрочке Пусть в нем надежда растет и убавляется страх. Каждое слово твое пусть будет изящно без вычур — Неизощренная речь больший имеет успех. Часто бывало, робевшая страсть от письма оживала, — Часто неловкий язык ловкой мешал красоте.

 

Переписка

Так как, кроме того, и у вас, незамужние жены, Часто бывает нужда строгий надзор обмануть, — Пусть у вас будет для писем надежный слуга иль служанка — Неискушенным рабам не доверяйте любовь! Мне приходилось видать, как из страха, что выдадут слуги, Долго-предолго несли женщины рабский удел. Письма, залог любви, если их сохранит вероломный, Могут грозить и разить, словно этнейский перун [116] . Так почему бы в ответ на обман не прибегнуть к обману, Если дано от меча нам защищаться мечом? Пусть навострится рука менять по желанию почерк (Сгинуть бы тем, кто довел нас до советов таких!), Пусть для ответа сперва расчистится воск на табличках, Чтоб из-под вашей строки не было видно чужой; А о любовнике надо писать, как о женщине пишут, Чтобы казалось, что он – вовсе не он, а она.

 

Приветливость

Если от малых забот перейти к делам поважнее, Если продолжить наш путь, круче раздув паруса, То постарайтесь о том, чтоб смотрели приветливей лица — Кротость людям к лицу, гнев подобает зверям. В гневе вспухают уста, темной кровью вздуваются жилы, Яростней взоры блестят огненных взоров Горгон. Видя Паллада [117] в воде лицо свое, дувшее в дудку, «Прочь! – воскликнула. – Прочь! Слишком цена дорога!» Точно так же и вы глядитесь-ка в зеркало в гневе, И убедитесь, что вам в гневе себя не узнать. Пагубно в женском лице и надменное высокомерье — Скромно и нежно смотри, в этом – приманка любви. Верьте моим словам: горделивая спесь раздражает, Вечно молчащим лицом сея к себе неприязнь. Взглядом на взгляд отвечай, улыбайся в ответ на улыбку, Ежели кто-то кивнет – не поленись и кивнуть. Это разминка Амура: на этом испробовав силы, Он наконец с тетивы острую спустит стрелу. Нехорошо и грустить. Оставим Текмессу [118] Аянту — Нас, веселых юнцов, светлые лица влекут. Ни, Андромаха, с тобой, ни с тобою, Текмесса, не мог бы Я говорить о любви, выбрав в подруги тебя: Знаю, что вы рожали детей, – но трудно поверить, Будто с мужьями и вы ложе умели делить. Разве могла погруженная в скорбь Текмесса Аянту «Радость моя!» – лепетать и остальные слова?

 

Как использовать любовников

Но почему бы не взять для сравненья дела поважнее? Женщин не должен страшить военачальственный долг. Долг этот в том, чтоб иным доверять отряды пехоты, Этим – конную рать, этим – охрану знамен; Точно так же и вы присмотритесь, к чему кто пригоден, Каждому в нашей толпе место умейте найти. Дорог подарком богач, советом – сведущий в праве, Красноречивый – тебе будет полезен в суде; Мы же, песен творцы, не сулим ничего, кроме песен, Но и за песни свои все мы достойны любви. Славу вашей красы мы разносим по целому свету: Кинфия нами славна и Немесида славна, И от восточных до западных стран гремит Ликорида, И о Коринне [119] моей люди пытают людей. Мало того: святые певцы не знают коварства, — Песни творят певцов по своему образцу; Ни честолюбие нас не гнетет, ни жажда корысти — Тайное ложе для нас площади людной милей. Все мы рвемся к любви, всех жжет любовное пламя, Все мы в страсти верны, даже чрезмерно верны; В каждом природный дар умягчается нежной наукой, И развивается нрав нашему рвению вслед. Девы! Будьте к певцам аонийским всегда благосклонны: Сила высокая в нас, с нами любовь Пиэрид, Бог обитает в душе, нам открыты небесные тропы, И от эфирных высот к нам вдохновенье летит. Грех от ученых певцов ожидать приносимых подарков, — Только из женщин никто в этом не видит греха. Что ж! Хоть умейте тогда притвориться для первого раза, Чтобы от хищных силков не отшатнулся ваш друг.

 

Как удержать мужчину

Но как наездник коню-новичку и коню-ветерану Разным движеньем руки будет давать повода, — Так и тебе для зеленых юнцов и для опытных взрослых, Чтоб удержать их любовь, разные средства нужны. Юноша, в первый раз представший на службу Амура, Свежей добычей попав в опочивальню твою, Должен знать тебя лишь одну, при тебе неотлучно, — Этим любовным плодам нужен высокий забор. Ты победишь, если будешь одна, избежавши соперниц: Знать не хотят дележей царская власть и любовь! Старый боец не таков – любить он умеет разумно, Многое может снести, что не снесет новичок; В двери ломиться не будет, пожаром грозиться не будет. Ногти в лицо не вонзит нежной своей госпоже, Ни на себе, ни на ней не станет терзать он рубашку, В кудри не вцепится ей так, чтобы слезы из глаз, — Это мальчишкам под стать да юнцам, воспаленным любовью: Опытный воин привык молча удары терпеть. Медленно жжет его страсть – так горит увлажненное сено Или в нагорном лесу только что срубленный ствол. В этом прочнее любовь, а в том сильней и щедрее, — Падают быстро плоды, рви их проворной рукой! Крепость открыта врагу, ворота распахнуты настежь — Я в вероломстве моем верен себе до конца! Помните: все, что дается легко, то мило недолго, — Изредка между забав нужен и ловкий отказ. Пусть он лежит у порога, кляня жестокие двери, Пусть расточает мольбы, пусть не жалеет угроз — Может корабль утонуть и в порыве попутного ветра, Многая сладость претит – горечью вкус оживи! Вот потому-то мужьям законные жены постылы: Слишком легко обладать теми, кто рядом всегда. Пусть перед мужем закроется дверь, и объявит привратник: «Нет тебе входу!» – и вновь он покорится любви. Стало быть, прочь тупые мечи, и острыми бейтесь, Хоть я и первый приму раны от собственных стрел! Первое время любовник пускай наслаждается мыслью, Что для него одного спальня открыта твоя; Но, подождав, ты дай ему знать, что есть и соперник: Если не сделаешь так – быстро увянет любовь. Мчится быстрее скакун, едва отворится решетка, Видя, скольких других нужно, догнав, обогнать. Даже угасшая страсть оживает, почуяв обиду: Знаю я по себе, нет без обиды любви. Впрочем, повод для мук не должен быть слишком заметным: Меньше узнав, человек больше питает тревог. Можно придумать, что друг ревниво тебя опекает, Или что сумрачный раб строго тебя сторожит; Там, где опасности нет, всегда наслажденье ленивей: Будь ты Лаисы вольней, а притворись, что в плену. Дверь запри на замок, а любовник пусть лезет в окошко; Встреть его, трепетный страх изобразив на лице; Умной служанке вели вбежать и вскричать: «Мы погибли!», Чтобы любовник, дрожа, прятался где ни пришлось. Все же совсем его не лишай безопасной отрады, Чтоб не казалось ему: слишком цена дорога.

 

Как обмануть мужа

Как обмануть недоброго мужа и зоркого стража, — Надо ли мне отвечать вам и на этот вопрос? Пусть охраны такой боятся законные жены: Это обычай велит, Цезарь, законы и стыд. Ну, а тебя, что только на днях получила свободу, Кто же запрет под замок? С богом, обману учись! Сколько у Аргуса глаз, столько будь сторожей над тобою, — Всех без труда обойдешь хитростью, только решись! Как, например, он тебе помешает писать твои письма? Ты, умываясь, одна, – в этот свой час и пиши. А соучастница это письмо под широкой повязкой Спрячет на теплой груди, и пронесет, и отдаст, Или подложит его под ремень, обвивающий ногу, Или под самой пятой в обуви скроет листок; Если же враг начеку, то спина заменит бумагу, И пронесет она весть прямо на коже своей. Можно писать молоком, и листок покажется белым, А лишь посыпешь золой – выступят буквы на нем; Можно писать острием льняного сочного стебля — И на табличке твоей тайный останется след. Как ни старался замкнуть на замок Акрисий Данаю — Грех совершился, и стал дедом суровый отец. Так неужели теперь ревнивец удержит подругу, Если театры кипят, если пленяют бега, Если желает она послушать Исидины систры И, несмотря на запрет, ходит сюда и туда, Если от взглядов мужчин идет она к Доброй Богине, Чтоб от немилых уйти, а кого надо – найти, Если, покуда приставленный раб сторожит ее платье, В дальней купальне ее тайные радости ждут, Если умеет она, коли надо, сказаться больною, Чтобы на ложе своем полной хозяйкою быть, Если недаром отмычка у нас называется «сводней», Если, кроме дверей, есть и иные пути? Бдительный Аргус легко задремлет под бременем Вакха, Даже если вино – из иберийской лозы [120] ; Есть и особые средства к тому, чтобы вызвать дремоту И навести на глаза оцепеняющий сон; Да и служанка твоя отвлечет ненавистного стража, Если поманит к себе, и поманежит, и даст. Но для чего рассуждать о таких хитроумных уловках, Там, где любых сторожей можно подарком купить? Верь: и людей, и богов подкупает хороший подарок, Даже Юпитер – и тот не отвергает даров. Будь ты мудрец или будь ты простец, а подарок приятен, И, получив, что дано, Аргус останется нем. Но постарайся о том, чтоб купить его разом надолго: Тот, кто раз получил, рад и другой получить.

 

Не следует доверять подругам

Помнится, я говорил, что друзьям доверяться опасно, — Что ж, как друг твой друзей, ты опасайся подруг. Если доверишься им – они перехватят добычу, И не тебе, а другим выпадет радость твоя. Та, что тебе для любви уступает и дом свой, и ложе, Знай, не раз и не два их разделяла со мной. Да и служанка твоя не слишком должна быть красива: Часто рабыня со мной вместо хозяйки спала. Ах, куда я несусь? Зачем с открытою грудью, Сам обличая себя, мчусь я на копья врагов? Птица птичьей беде не станет учить птицелова, Лань не учит гоньбе лютую стаю собак. Пользе своей вопреки, продолжу я то, что я начал, Женам лемносским точа меч на себя самого.

 

Как изобразить любовь

Сделайте так, чтобы вашей любви поверил влюбленный! Это нетрудно ничуть: рады мы верить мечте. Нежно взглянуть да протяжно вздохнуть, увидевши друга, «Милый, – сказать, – почему ты все не шел и не шел?» Брызнуть горячей слезой, притворною ревностью вспыхнуть, Ногтем изранить лицо, – много ли надо еще? Вот он и верит тебе, вот и сам тебя первый жалеет, Вот он и думает: «Ах, как она рвется ко мне!» Если притом он одет хорошо и следит за собою, — Как не поверить, что он влюбит в себя и богинь!

 

Судьба Прокриды

Ты же, наоборот, не терзайся напрасной обидой, Не выходи из себя, слыша: «Соперница есть». Верить не торопись: как пагубна быстрая вера, Этому горький пример – милой Прокриды судьба. Есть невдали от Гиметтских холмов, цветущих багрянцем, Ключ, посвященный богам; мягкая зелень вокруг, Роща сплела невысокий навес, блестит земляничник, Дышат лавр, розмарин и темнолиственный мирт; Хрупкий растет тамариск и букс под густою листвою, Скромный ракитник растет или лесная сосна; Нежно веет Зефир дуновеньем целительно свежим, И пробегает волной трепет в листве и в траве. Здесь – Кефала приют. Один, без собак и без ловчих, Часто усталый сидит здесь на зеленой земле, Часто, взывая, поет: «Приди к томимому жаром, Ах, прилети и на грудь, легкая, ляг мне, струя!» Кто-то подслушал такие слова, не к добру их запомнил И поспешил передать робкому слуху жены. В слове «струя» угадав коварной соперницы имя, Пала Прокрида без чувств, скорбные смолкли уста, Стала бледна, как бывают бледны запоздалые листья На опустелой лозе при наступленье зимы, Иль как айвовый плод, уже нагибающий ветви, Или незрелый кизил, кислый еще на язык. А как очнулась она – стала рвать на груди покрывало, Стала ногтями терзать нежные щеки свои; И, разметав волоса по плечам, как под Вакховым тирсом, Буйная, мчится она, не разбирая дорог. Роща близка; оставив друзей в недалекой лощине, Тихой Прокрида стопой входит в дубравную сень. Ах, Прокрида, Прокрида, зачем неразумно таиться? Что за палящий огонь в бьющемся сердце горит? Ты ожидала увидеть струю, не зная, какую, Ты ожидала застичь мужа в позорящий миг; Хочешь узнать и рада не знать, то вперед ты стремишься, То порываешься вспять: к разному клонит любовь. Как ей не верить, коль названо место и названо имя? В то, что пугает, душа верить готова всегда. Вот она видит следы на траве от лежащего тела, Сердце неровно стучит, трепетно зыблется грудь, — А между тем уже солнце в пути от востока к закату Стало на верхний предел, коротко тени лежат. Вот и Кефал, Киллениев [121] сын, возвращается в рощу, В жаркое плещет лицо хладом воды ключевой; Ты замираешь, Прокрида, а он, на траве простираясь, Молвит: «Повей мне, повей, свежего ветра струя!» Бледной Прокриде ясна причина счастливой ошибки, Вновь она в чувство пришла, порозовела лицом, Встала и вот, колебля листву на пути торопливом, Радостно рвется жена к мужу в объятия пасть. Мнится Кефалу в кустах движение дикого зверя, Быстро хватает он лук, стрелы блеснули в руке. Спрячь, несчастный, стрелу! Что ты делаешь? Это не хищник! — Горе! Пронзает стрела тело Прокриды твоей. «Ах! – восклицает она. – Сразил ты влюбленное сердце, Сердце, в котором давно точится рана твоя. Я молодою умру, но счастливой, не зная соперниц, И оттого надо мной легкою будет земля. Вздох мой смешав со струей, о которой уже не волнуюсь, Я умираю; закрой веки мне милой рукой!» Сжал в объятьях Кефал помертвевшее тело супруги И омывает слезой рану на нежной груди. Смерть подступает, и вздох, скользящий из уст неразумной, Принял устами, любя, скорбно склонившийся муж.

 

Застолье

Полно, за дело! Без всяких прикрас довершу я, что начал, К ближним ведя берегам путь утомленной ладьи. Нетерпеливо ты ждешь попасть на пиры и в застолья, Хочешь узнать от меня и для застолий совет? Слушай! Заставь себя ждать: ожидание – лучшая сводня; Вам промедленье к лицу – дай загореться огням! Будь ты красива собой или нет, а станешь красива, Скравши ночной темнотой всякий досадный изъян. В кончики пальцев кусочки бери, чтоб изящнее кушать, И неопрятной рукой не утирай себе губ. [122] Не объедайся ни здесь, на пиру, ни заранее, дома: Вовремя встань от еды, меньше, чем хочется, съев. Если бы жадно взялась за еду при Парисе Елена, Он бы, поморщась, сказал: «Глупо ее похищать!» Меньше есть, больше пить – для женщин гораздо пристойней: Вакх и Венерин сынок издавна в дружбе живут. Только и тут следи за собой, чтобы нога не дрожала, Ясной была голова и не двоилось в глазах. Женщине стыдно лежать, одурманенной влажным Лиэем, — Пусть бы такую ее первый попавшийся взял! Небезопасно и сном забываться на пиршестве пьяном — Можно во сне претерпеть много срамящих обид.

 

Позы

Стыд мне мешал продолжать; но так возвестила Диона: «Где начинается стыд, там же и царство мое». Женщины, знайте себя! И не всякая поза годится — Позу сумейте найти телосложенью под стать. Та, что лицом хороша, ложись, раскинувшись навзничь; Та, что красива спиной, спину подставь напоказ. Миланионовых плеч Аталанта [123] касалась ногами — Вы, чьи ноги стройны, можете брать с них пример. Всадницей быть – невеличке к лицу, а рослой – нисколько: Гектор не был конем для Андромахи своей. Если приятно для глаз очертание плавного бока — Встань на колени в постель и запрокинься лицом. Если мальчишески бедра легки и грудь безупречна — Ляг на постель поперек, друга поставь над собой, Кудри разбрось вокруг головы, как филлейская матерь [124] , Вскинься, стыд позабудь, дай им упасть на лицо. Если легли у тебя на живот морщины Луцины — Бейся, как парфский стрелок, вспять обращая коня. Тысяча есть у Венеры забав; но легче и проще, Выгнувшись, полулежать телом на правом боку. Истинно так! И ни Феб, над пифийским треножником вея, Ни рогоносный Аммон [125] вас не научит верней! Ежели вера жива меж людей, то верьте науке: Долгого опыта плод, песня Камены не лжет. Пусть до мозга костей разымающий трепет Венеры Женское тело пронзит и отзовется в мужском; Пусть не смолкают ни сладостный стон, ни ласкающий ропот: Нежным и грубым словам – равное место в любви. Даже если тебе в сладострастном отказано чувстве — Стоном своим обмани, мнимую вырази сласть. Ах, как жаль мне, как жаль, у кого нечувствительно к неге То, что на радость дано и для мужчин, и для жен! Но и в обмане своем себя постарайся не выдать — Пусть об отраде твердят и содроганье, и взор, И вылетающий вздох, и лепет, свидетель о счастье, — У наслаждения есть тайных немало примет. После таких Венериных нег просить о подарке — Значит, себя же лишать прав на подарок такой. В опочивальне твоей да будут прикрытыми ставни — Ведь на неполном свету женское тело милей. Кончено время забав – пора сойти с колесницы, На лебединых крылах [126] долгий проделавшей путь. Пусть же юношам вслед напишут и нежные жены На приношеньях любви: «Был нам наставник Назон»!

 

Лекарство от любви

 

Лекарство от любви

В этой книге моей прочитавши заглавную надпись, «Вижу, – молвил Амур, – вижу, грозят мне войной!» Нет, Купидон, подожди укорять за измену поэта, Столько ходившего раз в битву во имя твое! Я ведь не тот Диомед, от которого, раной измучась, Мать твоя в светлый эфир Марсовых мчала коней. Юноши – часто, а я – постоянно пылаю любовью; «Что с тобой?» – спросишь меня. – Тотчас отвечу: «Влюблен!» Разве не я дорогу к тебе расчистил наукой И неразумный порыв разуму отдал во власть? Не предавал я, малыш, ни тебя, ни нашу науку; Выткавши, Муза моя не распускала тканье. Если кому от любви хорошо – пускай на здоровье Любит, пускай по волнам мчится на всех парусах. А вот когда еле жив человек от нестоящей девки, Тут-то ему и должна наша наука помочь. Разве это годится, когда, захлестнув себе шею, Виснет влюбленный в тоске с подпотолочных стропил? Разве это годится – клинком пронзать себе сердце? Сколько смертей за тобой, миролюбивый Амур! Тот, кому гибель грозит, коли он от любви не отстанет, Пусть отстает от любви: ты его зря не губи. Ты ведь дитя, а детской душе подобают забавы — Будь же в годы свои добрым владыкой забав. Ты бы смертельными мог преследовать стрелами смертных, Но не желаешь пятнать гибельной кровью стрелу. Пусть твой приемный отец и мечами, и пиками бьется И, обагренный резней, мчится с победных полей; Ты же искусство свое от матери принял в наследство, И от него ни одна мать не теряла сынов. Пусть в полуночной борьбе трещат под ударами двери, Пусть многоцветный венок перевивает косяк, Пусть молодые мужчины и женщины ищут друг друга И от ревнивцев своих хитрый скрывают обман, Пусть не допущенный в дом певуче стенает любовник И запертому замку лесть расточает и брань, — Радуйся этим слезам, а смерти преступной не требуй: Слишком твой факел хорош для погребальных костров! Так я Амуру сказал; и, раскинув блестящие крылья, Молвил Амур золотой: «Что ж! Предприняв – доверши». Все, кого мучит обман, к моим поспешайте урокам: Юноши, вам говорю – вас ли не мучит любовь? Я научил вас любви, и я же несу вам целенье, Ибо в единой руке – раны и помощь от ран. Почва одна у целебной травы и травы ядовитой — Часто крапива в земле с розою рядом растет. Был пелионским копьем поражен Геркулесов потомок [127] — И в пелионском копье он исцеленье нашел. То, что юношам впрок, – и женщинам будет на пользу: Я справедливо дарю средство и тем, и другим. Если же, девушки, вам несподручно какое оружье, — Что ж, посторонний пример – тоже хороший урок. Как хорошо уметь угашать жестокое пламя, Как хорошо не бывать низкого чувства рабом! Будь я учитель Филлиды – доселе жила бы Филлида, Девятикратный свой путь вновь повторяя и вновь; С башни Дидона своей не глядела бы в муке последней Вслед дарданийским ладьям, парус направившим вдаль; Меч на родных сыновей не вручила бы матери мука, Чтобы супругу отмстить общей их крови ценой; Сколько бы ни был Терей влюблен в красоту Филомелы, Я бы ему помешал грешною птицею стать. Ты приведи Пасифаю ко мне – и быка она бросит; Федру ко мне приведи – Федра забудет любовь; Дай мне Париса – и в дом Менелай воротится с Еленой, И от данайских мечей не сокрушится Пергам; Если бы эти стихи прочитала изменница Сцилла — Пурпур бы цвел до конца, Нис, на твоей голове. Слушайтесь, люди, меня, укротите опасные страсти, И по прямому пути вашу пущу я ладью. Был вашей книгой Назон, когда вы любить обучались, — Ныне опять и опять будь вашей книгой Назон. Я прихожу возвестить угнетенному сердцу свободу — Вольноотпущенник, встань, волю приветствуй свою! Пусть же меня при начале трудов осенят твои лавры, Феб, подаривший людей песней и зельем от мук! Будь мне подмогой певцу, и целителю будь мне подмогой, Ибо и это, и то вверено власти твоей. Помните прежде всего: пока малое в сердце волненье, Можно стопу удержать перед порогом любви; Вытоптать в сердце сумей запавшее семя недуга — И остановится конь тут же, на первом кругу. Время силу дает, время соком лозу наливает, Время недавний росток жатвенным колосом гнет. Дуб, под широкую тень зовущий усталых прохожих, В пору посадки своей прутиком маленьким был, Каждый выдернуть мог бы его из земли неглубокой — Ныне же как он велик в силе и мощи своей! Быстрым движеньем ума окинь предмет своей страсти, Чтоб ниспровергнуть ярмо, тяжкий сулящее гнет! В самом начале болезнь пресеки – напрасны лекарства, Если успеет она вызреть в упущенный срок. Поторопись, и решенье со дня не откладывай на день: То, что под силу сейчас, завтра уж будет невмочь. Хитростью ищет любовь благотворного ей промедленья; Нет для спасения дня лучше, чем нынешний день! Только немногие реки родятся из мощных истоков — Лишь постепенно ручьи полнятся многой водой. Если бы меру греха могла ты предвидеть заране — Век бы лица твоего, Мирра, не скрыла кора. Видел я, видел не раз, как легко излечимая рана, Не получая лекарств, больше и глубже росла. Но не хотим мы терять плодов благосклонной Венеры И повторяем себе: «Завтра успею порвать»; А между тем глубоко вжигается тихое пламя, И на глубоком корню пышно взрастает беда. Если, однако, для спешных вмешательств упущено время И застарелая страсть пленное сердце теснит, — Больше леченье доставит забот, но это не значит, Что безнадежен больной для запоздалых врачей. Долго и тяжко страдал герой, рожденный Пеантом [128] , Прежде чем точный разрез отнял страдающий член; Но, как промчались года и настала пора исцеленью, Встал он и меткой рукой браням конец положил. Я торопился лечить болезнь, не вошедшую в силу, — Но для запущенных ран медленный нужен уход. Чтобы пожар потушить, заливай его в самом начале Или когда уже он сам задохнется в дыму. Если же буйство растет и растет – не стой на дороге; Там, где напор не иссяк, труден бывает подход. Наискось можно легко переплыть по течению реку — Только неумный пловец борется против струи. Нетерпеливой душе противно разумное слово, Самым разумным речам не поддается она; Лучше тогда подойти, когда можно притронуться к ране И открывается слух для убедительных слов. Кто запретит, чтобы мать рыдала над прахом сыновним? Над погребальным костром ей поученья не в прок. Пусть изольется в слезах, пусть насытит болящую душу, И уж тогда призови сдерживать горькую скорбь. Время – царь врачеванья. Вино ли подносишь больному — Вовремя дав, исцелишь, если же нет – повредишь. Хуже можно разжечь и злей возбудить нездоровье, Если леченье начнешь в непредназначенный час. Стало быть, вот мой совет: чтоб лечиться моею наукой, Прежде всего позабудь празднолюбивую лень! Праздность рождает любовь и, родив, бережет и лелеет; Праздность – почва и корм для вожделенного зла. Если избудешь ты лень – посрамишь Купидоновы стрелы, И угасающий свой факел уронит любовь. Словно платан – виноградной лозе, словно тополь – потоку, Словно высокий тростник илу болотному рад, Так и богиня любви безделью и праздности рада: Делом займись – и тотчас делу уступит любовь. Томная лень, неумеренный сон, пока не проснешься, Кости для праздной игры, хмель, разымающий лоб, Вот что из нашей души умеет высасывать силу, Чтоб беззащитную грудь ранил коварный Амур. Этот мальчишка не любит забот, а ловит лентяев — Дай же заботу уму, чтоб устоять перед ним! Есть для тебя и суд, и закон, и друг подзащитный — Выйди же в блещущий стан тогу носящих бойцов! Если же хочешь – служи меж юных кровавому Марсу, И обольщенья любви в страхе развеются прочь. Беглый парфянский стрелок, что явится Риму в триумфе, Вот уж в просторах своих Цезаря видит войска, — Так отрази же и стрелы парфян, и стрелы Амура, И двуединый трофей отчим богам посвяти! Знаем: Венера, приняв от копья этолийского рану, Прочь удалилась от войн, Марсу отдав их в удел. Хочешь узнать, почему Эгисф обольстил Клитемнестру? Проще простого ответ: он от безделья скучал! Все остальные надолго ушли к Илионской твердыне, За морем сила страны в медленной билась войне; Не с кем было ему воевать – соперники скрылись, Некого было судить – тяжбы умолкли в судах. Что оставалось ему, чтоб не стынуть без дела? Влюбиться! Так прилетает Амур, чтобы уже не уйти. Есть еще сельская жизнь, и манят заботы хозяйства: Нет важнее трудов, чем земледельческий труд! Распорядись послушных волов поставить под иго, Чтобы кривым сошником жесткое поле взрезать; В борозды взрытые сей горстями Церерино семя, Чтобы оно проросло, дав многократный прирост; Сад осмотри, где под грузом плодов выгибаются ветви, Ибо не в силах нести дерево ношу свою; Бег осмотри ручейков, пленяющих звонким журчаньем, Луг осмотри, где овца сочную щиплет траву; Козы твои взбираются ввысь по утесистым кручам, Чтобы козлятам своим полное вымя принесть; Пастырь выводит нехитрый напев на неровных тростинках, И окружает его стая усердных собак; Со стороны лесистых холмов домчится мычанье — Это теленок мычит, ищущий милую мать; А от разложенных дымных костров вздымаются пчелы И оставляют ножу соты в плетеном гнезде. Осень приносит плоды; прекрасно жатвами лето; Блещет цветами весна; в радость зима при огне. Время придет – и гроздья с лозы оберет виноградарь, И под босою ногой сок потечет из топчил; Время придет – и он скосит траву, и повяжет в охапки, Граблями перечесав стриженой темя земли. Можешь своею рукой сажать над ручьями деревья, Можешь своею рукой воду в каналы вести, А прививальной порой приискивать ветку для ветки, Чтобы заемной листвой крепкий окутался ствол. Если такие желанья скользнут тебе радостью в душу — Вмиг на бессильных крылах тщетный исчезнет Амур. Или возьмись за охоту: нередко случалось Венере Путь со стыдом уступать Фебовой быстрой сестре. Хочешь – чуткого пса поведи за несущимся зайцем, Хочешь – в ущельной листве ловчие сети расставь, Или же всяческий страх нагоняй на пугливых оленей, Или свали кабана, крепким пронзив острием. Ночью придет к усталому сон, а не мысль о красотке, И благодатный покой к телу целебно прильнет. Есть и другая забота, полегче, но все же забота: Прут наводить и силок на незадачливых птиц; Или же медный крючок скрывать под съедобной приманкой, Не обещая добра жадному рыбьему рту. Можно и тем, и другим, и третьим обманывать душу, И позабудет она прежний любовный урок. Так отправляйся же в путь, какие бы крепкие узы Ни оковали тебя: дальней дорогой ступай! Горькие слезы прольешь и далекую вспомнишь подругу, Дважды и трижды прервешь шаг посредине пути; Будь только тверд: чем противнее путь, тем упорнее воля — Шаг непокорной ноги к быстрой ходьбе приохоть. И не надейся на дождь, и не мешкай еврейской субботой Или в запретный для дел Аллии пагубный день, Не измышляй предлогов к тому, чтоб остаться поближе, Меряй не пройденный путь, а остающийся путь, Дней и часов не считай, и на Рим не гляди восвояси: В бегстве спасенье твое, как у парфянских стрелков. Скажут: мои предписанья суровы. Согласен, суровы — Но чтоб здоровье вернуть, всякую вынесешь боль. Часто, когда я болел, случалось мне горькие соки Пить, и на просьбы мои мне не давали еды. Тела здоровье блюдя, ты снесешь и огонь, и железо, И отстранишь от питья мучимый жаждою рот, — А чтоб душа ожила, ужель пострадать не захочешь? Право же, как посравнить, тела дороже душа. Впрочем, в науке моей всего тяжелее – при входе, Трудно только одно – первое время стерпеть; Так молодому бычку тяжело под ярмом непривычным, Так упирается конь в новой подпруге своей. Тяжко бывает уйти далеко от родимых пенатов: Даже ушедший нет-нет, да и воротится вспять. Это не отчий пенат, это страсть к незабытой подруге Ищет пристойный предлог для виноватой души! Нет, покинувши Рим, ищи утешения горю В спутниках, в видах полей, в дальней дороге самой. Мало суметь уйти – сумей, уйдя, не вернуться, Чтоб обессилевший жар выпал холодной золой. Если вернешься назад, не успев укрепить свою душу, — Новою встанет войной грозный мятежник Амур, Прежний голод тебя истерзает и прежняя жажда, И обернется тебе даже отлучка во вред. Если кому по душе гемонийские страшные травы И волхвованья обряд, – что ж, это дело его. Предкам оставь колдовство – а нашей священною песней Феб указует тебе чистый к спасению путь. Я не заставлю тебя изводить из могилы усопших, Не разомкнется земля, слыша заклятья старух, Не побледнеет лицо скользящего по небу солнца, С нивы на ниву от чар не перейдет урожай, Будет по-прежнему Тибр катиться к морскому простору, Взъедут по-прежнему в ночь белые кони Луны, — Ибо не выгонят страсть из сердец никакие заклятья, Ибо любовной тоски серным куреньем не взять. Разве, Медея, тебе помогли бы фасийские злаки, Если бы ты собралась в отчем остаться дому? Разве на пользу тебе материнские травы, Цирцея, В час, как повеял Зефир вслед неритийским судам [129] ? Все ты сделала, все, чтоб остался лукавый пришелец; Он же напряг паруса прочь от твоих берегов. Все ты сделала, все, чтоб не жгло тебя дикое пламя; Но в непокорной груди длился любовный пожар. В тысячу образов ты изменяла людские обличья, Но не могла изменить страстного сердца устав. В час расставанья не ты ль подходила к вождю дулихийцев [130] И говорила ему полные боли слова: «Я отреклась от надежд, которыми тешилась прежде, Я не молю небеса дать мне супруга в тебе, Хоть и надеялась быть женою, достойной героя, Хоть и богиней зовусь, Солнца великого дочь; Нынче прошу об одном: не спеши, подари меня часом, — Можно ли в доле моей меньшего дара желать? Видишь: море бушует; ужели не чувствуешь страха? А подожди – и к тебе ветер попутный слетит. Ради чего ты бежишь? Здесь не встанет новая Троя, Новый не вызовет Рес ей на подмогу бойцов; Здесь лишь мир и любовь (нет мира лишь в сердце влюбленном), Здесь простерлась земля, ждущая власти твоей». Так говорила она, но Улисс поднимал уже сходни — Вслед парусам уносил праздные ветер слова. Жаром палима любви, бросается к чарам Цирцея, Но и от чар колдовства все не слабеет любовь. Вот потому-то и я говорю: если хочешь спасенья — Наша наука велит зелья и клятвы забыть. Если никак для тебя невозможно уехать из Рима — Вот тебе новый совет, как себя в Риме держать. Лучше всего свободы достичь, порвав свои путы И бременящую боль сбросивши раз навсегда. Ежели кто на такое способен, дивлюсь ему первый: Вот уж кому не нужны все наставленья мои! Тем наставленья нужны, кто влюблен и упорствует в этом, И не умеет отстать, хоть и желает отстать. Стало быть, вот мой совет: приводи себе чаще на память Все, что девица твоя сделала злого тебе. «Я ей давал и давал, а ей все мало да мало, — Дом мой продан с торгов, а ненасытной смешно; Так-то она мне клялась, а так-то потом обманула; Столько я тщетных ночей спал у нее под дверьми! Всех она рада любить, а меня ни за что не желает: Мне своей ночи не даст, а коробейнику даст». Это тверди про себя – и озлобятся все твои чувства, Это тверди – и взрастет в сердце твоем неприязнь. Тем скорее себя убедишь, чем речистее будешь — А красноречью тебя выучит мука твоя. Было со мною и так: не умел разлюбить я красотку, Хоть понимал хорошо пагубу этой любви. Как Подалирий больной, себе подбирал я лекарства, Ибо, стыдно сказать, врач исцелиться не мог. Тут-то меня и спасло исчисленье ее недостатков — Средство такое не раз было полезней всего. Я говорил: «У подруги моей некрасивые ноги!»

 

Если же правду сказать, были они хороши

Я говорил: «У подруги моей неизящные руки!» (Если же правду сказать, были и руки стройны.) «Ростом она коротка!» (А была она славного роста.) «Слишком до денег жадна!» (Тут-то любви и конец!) Всюду хорошее смежно с худым, а от этого часто И безупречная вещь может упреки навлечь. Женские – можешь достоинства ты обратить в недостатки И осудить, покривив самую малость душой. Полную женщину толстой зови, а смуглую – черной, Если стройна – попрекни лишней ее худобой, Если она не тупица, назвать ее можно нахалкой, Если пряма и проста – можно тупицей назвать. Больше того: коли ей отказала в каком-то уменье Матерь-природа, – проси это уменье явить. Пусть она песню споет, коли нет у ней голоса в горле. Пусть она в пляску пойдет, если не гнется рука; Выговор слыша дурной, говори с нею чаще и чаще; Коль не в ладу со струной – лиру ей в руки подай; Если походка плоха – пускай тебя тешит ходьбою; Если сосок во всю грудь – грудь посоветуй открыть; Ежели зубы торчат – болтай о смешном и веселом, Если краснеют глаза – скорбное ей расскажи. Очень бывает полезно застичь владычицу сердца В ранний утренний час, до наведенья красы. Что нас пленяет? Убор и наряд, позолота, каменья; Женщина в зрелище их – самая малая часть. Впору бывает спросить, а что ты, собственно, любишь? Так нам отводит глаза видом богатства Амур. Вот и приди, не сказавшись: застигнешь ее безоружной, Все некрасивое в ней разом всплывет напоказ. Впрочем, этот совет надлежит применять с осмотреньем: Часто краса без прикрас даже бывает милей. Не пропусти и часов, когда она вся в притираньях: Смело пред ней появись, стыд и стесненье забыв. Сколько кувшинчиков тут, и горшочков, и пестрых вещичек, Сколько тут жира с лица каплет на теплую грудь! Запахом это добро подобно финеевой снеди [131] : Мне от такого подчас трудно сдержать тошноту. Дальше я должен сказать, как и в лучшую пору Венеры Может быть обращен в бегство опасный Амур. Многое стыд не велит говорить; но ты, мой читатель, Тонким уловишь умом больше, чем скажут слова. Нынче ведь строгие судьи нашлись на мои сочиненья, Слишком проказлива им кажется Муза моя. Пусть, однако, они бранят и одно, и другое — Лишь бы читались стихи, лишь бы их пели везде! Зависть умела хулить и великого гений Гомера — Чем, как не этим, себя некий прославил Зоил [132] ? Да и твою святотатный язык порочил поэму, Ты, кто из Трои привел к нам побежденных богов. Вихри по высям летят, бьют молнии в вышние горы — Так и хулитель хуле ищет высокую цель. Ты же, кому не по вкусу пришлось легкомыслие наше, Кто бы ты ни был, прошу: мерку по вещи бери. Битвам великой войны хороши меонийские стопы, Но для любовных затей место найдется ли в них? Звучен трагедии гром: для страсти потребны котурны [133] , А заурядным вещам впору комический сокк [134] . Чтоб нападать на врага, хороши воспаленные ямбы С ровно бегущей стопой или хромые [135] в конце. А элегический лад поет про Амуровы стрелы, Чтобы подруга забав молвила «да» или «нет». Мерой стихов Каллимаха нельзя славословить Ахилла, Но и Кидиппу нельзя слогом Гомеровых уст. Как нестерпима Таида [136] , ведущая роль Андромахи, Так Андромаха дурна, взявши Таидину роль. Я о Таиде пишу, и к лицу мне вольная резвость: Нет здесь чинных матрон, я о Таиде пишу. Если шутливая Муза под стать такому предмету, То и победа за мной: суд оправдает меня. Зависть грызущая, прочь! Стяжал я великую славу, Будет и больше она, если продолжу мой путь. Ты чересчур поспешила; дай срок, тебе хуже придется: Много прекрасных стихов зреет в уме у меня. Слава тешит меня и ведет и венчает почетом — Твой же выдохся конь в самом низу крутизны. Столько заслуг признала за мной элегия наша, Сколько в высоком стихе знал их Вергилий Марон. Вот мой ответ на хулу! А теперь натяни свои вожжи И колесницу, поэт, правь по своей колее. Если обещана ночь, и близится час для объятий, И молодая спешит к милому сила труду, — То, чтобы всей полнотой не принять от подруги отраду, Ты в ожиданье того с первой попавшейся ляг. С первой попавшейся ляг, угаси ею первую похоть: После закуски такой трапеза будет не в сласть. Лишь долгожданная радость мила: питье после жажды, Свежесть после жары, солнце за холодом вслед. Стыдно сказать, но скажу: выбирай такие объятья, Чтобы сильнее всего женский коверкали вид. Это нетрудная вещь – редко женщины истину видят, А в самомненье своем думают: все им к лицу. Далее, ставни раскрой навстречу свободному свету, Ибо срамное в телах вдвое срамней на свету. А уж потом, когда, за чертой сладострастных исканий, В изнеможении тел, в пересыщении душ, Кажется, будто вовек уж не сможешь ты женщины тронуть И что к тебе самому не прикоснется никто, — Зоркий взгляд обрати на все, что претит в ее теле, И заприметив, уже не выпускай из ума. Может быть, кто назовет пустяками такие заботы? Нет: что порознь пустяк, то сообща не пустяк. Тучный рушится бык, ужаленный маленькой змейкой, И погибает кабан от невеликих собак. Нужно уметь и числом воевать: сложи все советы Вместе – увидишь, из них груда большая встает. Но разнородны людские умы, как и лица людские: И не для всех и не все годно в советах моих. Может быть, то, что мимо тебя пройдет, не затронув, В ком-то другом возмутит душу до самого дна. В этом застынет любовь оттого, что случайно он взглянет На непристойную часть в теле, открытом очам; В этом – после того, как любовница, вставши с постели, Взгляду откроет на ней знаки нечистых утех; Вам, чья любовь легковесна, довольно и этих смущений: Слабым пламенем страсть теплится в ваших сердцах. Если же мальчик-стрелок тетиву напрягает сильнее И пожелаете вы более действенных средств, — Что, коли взять и тайком подсмотреть все женские нужды, Коим обычай велит скрытыми быть от людей? Боги, избавьте меня подавать такие советы! Польза от них велика, но исполнять их грешно. Кроме того, хорошо иметь двух возлюбленных сразу; Ежели можно троих, это надежней всего. Часто, когда разбегается дух по разным дорогам, Силы теряя свои, гаснет любовь от любви. Так убывает большая река, расходясь по каналам, Так погасает костер, если раскинуть дрова. Для навощенных судов два якоря надобны в море, Плот на текучей реке два закрепляют крюка. Кто позаботился впрок о двойном для себя утешенье, Тот заранее взял в битве победный венок. Если же ты неразумно одной лишь владычице предан — Сердцу найди своему спешно вторую любовь. Страсть к Пасифае Минос погасил, влюбившись в Прокриду [137] , И отступила она перед идейской женой. А чтобы брат Амфилоха не вечно страдал по Фетиде [138] , Он Каллирою к себе принял на ложе любви. Из Эбалийской земли Парис разлучницу вывез, Чтобы с Эноной не быть всю свою долгую жизнь. Был эдонийский тиран [139] пленен красотою супруги, Но запертая сестра краше казалась ему. Надо ли мне умножать докуку обильных примеров? Новая будет любовь смертью для прежней любви. Мать, из многих сынов одного потерявши, тоскует Меньше, чем та, что кричит: «Был ты один у меня!» Ты не подумай, что я говорю тебе новое что-то, Хоть и совсем я не прочь здесь открывателем слыть, — Это увидел Атрид, – чего он только не видел, Если под властью своей всю он Элладу держал? Был победитель влюблен в Хрисеиду, добычу сраженья; Тщетно глупый отец слезы о дочери лил. Что ты рыдаешь, постылый старик? Хорошо им друг с другом! Ты в своей праздной любви мучишь родное дитя. Но по указу Калханта, Ахилловой сильного силой, Отдан приказ воротить пленницу в отческий дом. Что же Атрид? Объявляет он так: «Есть женщина в стане, Именем, видом, лицом схожая с милой моей; Если разумен Ахилл – пусть сам эту пленницу выдаст, Если же нет, то мою скоро почувствует власть. Кто недоволен из вас, ахейцы, такими словами, Тот убедится, что я скипетр недаром держу! Если на царское ложе со мной Брисеида не ляжет — Всю мою царскую власть тотчас же примет – Терсит!» Так он сказал и обрел утеху отраднее прежней: Новая страсть из души выгнала старую страсть. Будь же примером тебе Агамемнона новое пламя, Чтоб на распутье любви страсть разделить пополам! Где это пламя зажечь? Перечти мои прежние книги, И поплывешь по волнам с полным набором подруг. Если не праздны мои наставления, если на пользу Вещие губы мои людям разверз Аполлон, То постарайся о том, чтоб как лед показаться холодным, Даже когда у тебя Этна бушует в груди. Ты притворись, что уже исцелен, мученья не выдай, Слезы, в которых живешь, бодрой улыбкою скрой. Не пресекай, пожалуйста, страсть в ее самом разгаре: Я не настолько жесток, чтобы такое сказать; Просто сумей притвориться, что пыл твой давно уже хладен, А притворившись таким, скоро и станешь таков. Часто бывало, я сам на пиру, чтоб не пить через силу, Делая вид, что дремлю, вправду дремать начинал. Помнишь, как я потешался над тем, кто влюблялся притворно И, как неловкий ловец, в свой же силок попадал? Как привыкают в любви, так можно в любви и отвыкнуть: Ты притворись, что здоров, – будешь и вправду здоров. Скажет она: «Приходи»; придешь ты назначенной ночью, Глядь, а дверь на замке; пусть на замке, потерпи. Не расточай дверным косякам ни лести, ни брани, Боком под дверь не ложись на угловатый порог. А как засветится день – не скажи нехорошего слова; И ни единой чертой не обнаружь своих мук. Видя томленье твое, быть может, она и смягчится, И от науки моей лишний пожнешь ты успех. Сам постарайся забыть, что с любовью ты хочешь покончить: Часто претит жеребцу слишком тугая узда. Цель свою скрой глубоко, что не служит ей – выставь наружу: Птица и та не летит в слишком открытую сеть. Гордость подруга забудет, тебя презирать перестанет, Видя, как крепок твой дух, собственный дух укротит. Двери открыты, зовут, а ты ступай себе мимо: Ночь обещают, а ты прежде подумай, чем брать. Право, терпенье – не в труд; а если терпенья не хватит — То ведь на каждом углу есть с кем унять свою страсть. Сам теперь видишь, совсем мои не суровы советы; Даже наоборот, все я стараюсь смягчить. Сколько есть нравов людских, столько есть и путей их целенья: Там, где тысяча зол, тысяча есть и лекарств. Если тела недоступны секущему лезвию стали, Часто умеет помочь сок из лекарственных трав. Если душою ты слаб, и не можешь порвать свои узы, И попирает тебя грозной стопою Амур, — Тщетно ты с ним не борись, а доверь паруса твои ветру И по теченью плыви, легким веслом шевеля. Кто погибает от жажды, пускай себе пьет без запрета, Вволю воды зачерпнув с самой средины реки. Мало того: пусть больше он пьет, чем требует сердце, Чтобы обратно пошла влага из полного рта! Пользуйся девкой своей до отвалу, никто не мешает, Трать свои ночи и дни, не отходя от нее! Даже когда захочется прочь, оставайся на месте, — И в пресыщенье найдешь путь к избавленью от зол. Так преизбыток любви, накопясь, совладает с любовью, И опостылевший дом бросишь ты с легкой душой. Дольше продержится страсть, если в сердце царит недоверье: Чтоб пересилить любовь, страх за любовь пересиль. Кто постоянно боится, не свел ли подругу соперник, Вряд ли поможет тому даже и сам Махаон. Так ведь из двух сыновей любезнее матери дальний, Тот, что ушел на войну и за кого ей страшней. Есть у Коллинских ворот святилище [140] , чтимое миром, Имя носит оно от Эрицинской горы. Там обитает Летейский Амур [141] , целитель влюбленных, Тот, что на пламя любви брызжет холодной водой. Юноши там у него забвения жертвами молят, Женщины просят помочь от нестерпимых друзей. Он-то мне и сказал, во сне ли представ или въяве (Думаю все же, что он сонным видением был): «Ты, что приводишь, и ты, что уводишь любовные муки, Ты к наставленьям своим вот что, Назон, припиши: Чтобы забыть о любви, вспоминай про любое несчастье — Ведь без несчастий никто здесь на земле не живет. Тот, кто в долгах, пусть считает в уме урочные числа, Лавок страшится менял, кресла страшится судьи; Тот, у кого есть строгий отец, для общего блага Пусть всегда и везде строгого помнит отца; Если невмочь бедняку с женою-приданницей спеться, Пусть представляет бедняк рядом с собою жену; Если обильный налив сулят виноградные лозы — Засухи жгучей страшись, чтоб не погиб виноград; Тот, кто ждет корабля – пусть смотрит на бурное море И на прибрежном песке гибнущий видит товар; Сын на войне, на выданье дочь, и о всех беспокойся — Разве не каждый из нас сотней томится тревог? Даже Парис отвернулся бы прочь от любимой Елены, Если бы братьев своих смертный предвидел удел». Больше хотел он сказать, но скрылся божественный отрок, Скрылся из милого сна (сон это был или явь?) — Кормчий покинул ладью Палинур [142] среди бурного моря; Мне предстоит одному плыть по безвестным путям. Только не будь одинок: одиночество вредно влюбленным! Не убегай от людей – с ними спасенье твое. Так как в укромных местах безумнее буйствуют страсти, Прочь из укромных мест в людные толпы ступай. Кто одинок, в том дух омрачен, у того пред глазами Образ его госпожи видится, словно живой; Именно этим дневная пора безопаснее ночи — Днем твой дружеский круг может развеять тоску. Не запирай же дверей, не молчи в ответ на расспросы, Не укрывай в темноту свой исстрадавшийся вид! Нужен бывает Пилад, чтобы ум воротился к Оресту, — Это немалая часть пользы от дружбы людской. Что погубило Филлиду в пустынных фракийских дубравах? То, что бродила она без провожатых, одна: Словно справляя трехлетний помин по эдонскому Вакху, Кудри раскинув до плеч, мчалась она по лесам, То простирала свой взгляд в морские открытые дали, То упадала без сил на побережный песок, «Ты изменил, Демофонт!» – крича в безответные волны И прерывая слова стоном рыдающих уст. Узкий вал полосой тянулся под облачной тенью, Девять раз по нему к морю несчастная шла; Выйдя в последний свой раз, вскричавши: «Пускай же он видит!» — Меряет взглядом, бледна, пояс девический свой, Смотрит на сучья, боится сама того, что решила, Вновь трепещет и вновь пальцы на горло кладет. Если бы ты не одна, дочь Ситона, стояла на взморье, — Верь, над тобою скорбя, лес не терял бы листвы. Вам, кого мучат мужчины, и вам, кого женщины мучат, В этом примере урок: вам одиночество – смерть. Ежели этот завет посилен влюбленному будет — Значит, у цели ладья, пристань спасенья близка. Но берегись и вновь не влюбись, со влюбленными знаясь: Спрятавший стрелы в колчан может их вынуть Амур. Кто избегает любви, избегай подобной заразы — Даже скотине и той это бывает во вред. Глядя на язвы любви, глаза уязвляются сами, Прикосновеньями тел передается болезнь; Так и в сухие места проникает под почвою влага, Из недалекой реки капля по капле сочась; Не отстранись – и любовь проникнет в тебя от соседа — Все мы, хитрый народ, предрасположены к ней. Не долечась до конца, вновь иной заболеет от встречи: Трудно спокойно снести близость былой госпожи. Незатвердевший рубец раскрывается в старую рану — Видно, остались не в прок все поученья мои. Как свой дом уберечь от горящего рядом пожара? Верно, полезней всего скрыться из огненных мест. Общих забот избегай, чтоб не встретиться с бывшей подругой, Дальше от гульбищ держись тех, где бывает она. Надо ли снова огонь приближать к неостывшему сердцу? Право, лучше уйти прочь, в отдаленнейший край: Трудно с голодным желудком сидеть над сытною пищей, Трудно жажду сдержать над переплеском волны, Редкий сладит с быком, завидевшим милую телку, Пылкий ржет жеребец, слыша кобылу свою. Но и осиливши этот зарок, и суши достигнув, Помни, много забот подстерегает тебя — Мать госпожи, и сестра госпожи, и кормилица даже: Всех, кто с ней и при ней, пуще всего сторонись! Чтобы ни раб от нее, ни рабыня в слезах не являлась, И от лица госпожи не лепетала привет. Где она, с кем она, что с ней, об этом узнать не пытайся, Молча терпи свой удел – в пользу молчанье тебе. Ты, что на каждом шагу кричишь о причинах разрыва, Все исчисляя грехи бывшей подруги твоей, Эти стенанья оставь: безмолвие – лучшее средство, Чтоб из влюбленной души образ желанный стереть. Право, вернее молчать, чем болтать, что любовь миновала: Кто неуемно твердит: «Я не влюблен», – тот влюблен. Лучше любовный огонь гасить постепенно, чем сразу: Бесповоротней уход, если уйти не спеша. Мчится поток дождевой быстрей, чем спокойная речка, Но иссякает поток, речке же течь без конца. Шаг за шагом иди, осторожно и мягко ступая, Чтоб испустившая дух ветром развеялась страсть. Ту, кого только что нежно любил, грешно ненавидеть. Ненависть – годный исход только для дикой души. Нужен душевный покой, а ненависть – это лишь признак, Что не иссякла любовь, что неизбывна беда. Стыдно мужчине и женщине стать из супругов врагами: Аппия строго глядит сверху на эту вражду. Часто враждуют, любя, и судятся, скованы страстью; Если же нету вражды – вольно гуляет любовь. Друг мой однажды в суде говорил ужасные речи; В крытых носилках ждала женщина, жертва речей. Время идти; он сказал: «Пусть выйдет она из носилок!» Вышла; и он онемел, видя былую любовь. Руки упали, из рук упали двойные дощечки, Ахнув: «Победа твоя!» – пал он в объятия к ней. Лучше всего и пристойней всего разойтись полюбовно, С ложа любви не спеша в сутолку тяжб и судов. Все ей оставь, что она от тебя получила в подарок, — Часто немногий ущерб многое благо сулит. Если же вам доведется нечаянно где-то столкнуться, Тут-то и вспомни, герой, все наставленья мои! Бейся, отважный, в упор, оружье твое под рукою — Метким своим острием Пентесилею срази. Вот тебе жесткий порог, и вот тебе наглый соперник, Вот тебе клятвы любви, праздная шутка богов! Мимо нее проходя, не поправь ненароком прическу, Не выставляй напоказ тоги изгиб щегольской: Женщина стала чужой, одной из бесчисленно многих, Так не заботься о том, как бы понравиться ей. Что же, однако, мешает успеху всех наших стараний? Это увидит легко всяк на примере своем. Трудно отстать от любви потому, что в своем самомненье Думает каждый из нас: «Как же меня не любить?» Ты же не верь ни словам (что обманчивей праздного слова?), Ни призыванью богов с их вековечных высот, — Не позволяй себя тронуть слезам и рыданиям женским — Это у них ремесло, плод упражнений для глаз: Много уловок встает войной на влюбленное сердце, Так отовсюду валы бьют о приморский утес. Не открывай же причин, по которым ты хочешь разрыва, Не изливай свою боль, молча ее схорони, Не излагай, почему она пред тобой виновата, — Всюду найдется ответ, хуже придется тебе ж. Неодолим, кто молчит, а кто принимается спорить — Тот приготовься принять полный ответ на словах. Я не хочу похищать, как Улисс, разящие стрелы [143] , Я не посмею гасить факел в холодной воде, Из-за меня не ослабнет струна священного лука, Не укоротится взмах крыльев, одетых в багрец. Что моя песня? Разумный совет. Внимайте совету! Будь ко мне милостив, Феб, как и доселе бывал! Феб предо мной, звенит его лук, звенит его лира, В знаменье видится бог: истинно, Феб предо мной. Я говорю, амиклейскую шерсть [144] из красильного чана С пурпуром тирским сравни – сам устыдишься, сравнив. Так и свою с остальными поставь красавицу рядом — И устыдишься, что мог выбрать такую из всех. Двое богинь во всей красоте предстали Парису, Но при Венере втроем выцвела их красота. Сравнивай вид и сравнивай нрав и все их уменье, Лишь бы здраво судить не помешала любовь. Мелочь добавить хочу, однако подобная мелочь Часто полезна была многим и мне самому. Не перечитывай писем, где почерк любезной подруги! Старое тронет письмо самый незыблемый дух. Все их сложи – против воли сложи! – в горящее пламя: «Вот погребальный костер страсти несчастной моей!» Фестия дочь [145] головнею сожгла далекого сына — Ты ль поколеблешься сжечь строки солгавшей любви? Если возможно, сожги заодно восковые таблички: Истинной гибелью воск для Лаодамии был. Часто наводят тоску места, где вы были, где спали; Этих свидетельских мест тоже избегнуть умей. «Здесь мы были вдвоем, здесь легли на желанное ложе, Здесь подарила она самую сладкую ночь». Воспоминаньем любовь бередит незажившие раны, А обессилевших гнет самая малая боль. Полупогаснувший прах оживает, почувствовав серу, И неприметный огонь ярким встает языком, — Так, если прежнюю страсть обновить неумелым намеком, Вновь запылает пожар там, где не тлело ничто. Счастлив аргивский моряк обойти Кафарейские скалы [146] , Где в разожженных кострах кроется старцева месть; Рад в осторожном пути не встретить Нисову Сциллу — Не возвращайся и ты к месту минувших отрад. В них для тебя – и сиртская мель, и эпирские рифы, В них поглощенную зыбь крутит Харибдина пасть. Есть облегченье и в том, к чему не понудишь советом, Но коли выйдет судьба – сам же окажешься рад. Если бы Федра жила в нищете, не пришлось бы Нептуну Слать против внука быка, робких пугая коней: Кноссянка [147] , роскошь забыв, забыла бы грешные страсти — Лишь на приволье богатств любит гнездиться любовь. Кто захотел бы Гекалу и кто бы польстился на Ира? [148] Бедная с нищим, они впрямь никому не нужны. Нет у бедности средств питать любовную похоть — Только решишься ли ты ради того обеднеть? Ну, так решись не тешить себя хотя бы театром, Если из сердца избыть дочиста хочешь любовь! Истаивает душа от кифары, от флейты, от лиры, От голосов и от рук, плещущих в мерном ладу; Там представляет плясун любовников древних сказаний И мановеньем своим радость внушает и страх. Даже – больно сказать! – не трогай любовных поэтов!

 

Притиранья для лица

Женщины! Вот вам урок: учитесь, как можно заботой Сделать прекрасней лицо и сохранить красоту. Только уход, изведя ежевичник колючий, заставил Почву бесплодных полей злаки Цереры дарить; Только уход избавляет плоды от горького сока, Яблоне усыновить чуждый велит урожай. То, что ухожено, всем по душе. Раззолочены кровли, Мрамором штучных полов черная скрыта земля, Индия шлет для утех слоновую кость вырезную, Лучше становится шерсть, выйдя из тирских котлов [150] . Может, при Татии [151] встарь и любили сабинянки больше Не за собою ходить, а за отцовской землей. Радостно было сидеть на высокой скамье краснолицым Женам и толстую нить грубой рукою сучить, Вечером в хлев запирать ягнят, которых пригнала